# Элкинс Аарон сборник

Аарон Элкинс

Элкинс Аарон

Элкинс Аарон сборник

Origin: http://samlib.ru/a/aristah_w_s/elkinsaaron-2.shtml

Создан: 02/06/2023, изменен: 02/06/2023, 9727k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Элкинс А. Даггери из черепа 516k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Где есть воля 549k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Неестественный отбор 543k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Танец скелета 499k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Двадцать синих дьяволов 520k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Темное место 461k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Старые счеты 493k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Старые кости 484k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Убийство в руках королевы 456k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Не ломай голову 469k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Маленькие крошечные зубки 553k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Ледяные тиски 536k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Хорошая кровь 558k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Братство страха 474k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Сердца мертвецов 549k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Проклятия! 437k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Обманчивая ясность 503k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Умирающий На Лозе 549k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Мерцающий свет 529k "Роман" Детектив, Приключения

Даггери из черепа

Аарон Элкинс

Teotitlan del Valle,

Oaxaca, Mexico

Не зря Флавиано Сандовал был начальником деревенской полиции вот уже почти шесть месяцев. Во-первых, он научился распознавать неприятности, когда видел их. И этот человек, сидящий через стол от него, о, он был проблемой, все верно. Определенно не местный - Сандовал знал всех, кто жил в Теотитлане (все знали всех, кто жил в Теотитлане) - и уж точно не туриста, приехавшего за ткаными изделиями или погостить на гасиенде Энкантада выше по холму. Так кем же еще он мог быть? Только неприятности.

А неприятности были тем, к чему Флавиано Сандовал испытывал отвращение по характеру и конституции. Если когда-либо и был человек, не созданный для того, чтобы быть шефом полиции, то это был Флавиано Сандовал. Маленький, мягкотелый и с резкими чертами лица (некоторые могли бы сказать, что у него было лицо грызуна), он не обладал особыми способностями и не имел большого желания демонстрировать командное присутствие. Он был раздражительным, легко запугиваемым и склонным к нервным расстройствам желудка. Его целью никогда не было стать начальником полиции. У него никогда не было желания быть начальником полиции. Его желанием было однажды стать мэром Теотитлана. Но традиции были традициями, и прежде чем кто-то мог быть претендуя на этот уважаемый пост, нужно было доказать свои гражданские заслуги в давно сложившейся последовательности служебных должностей. В течение двух лет он был председателем школьного совета, за год до этого - администратором муниципального рынка. Еще через шесть месяцев, с Божьей помощью, он закончил бы это изнурительное, изматывающее нервы пребывание на посту начальника полиции с целым умом и телом и перешел бы к исполнению обязанностей главы деревенского совета. И через год после этого - опять же, с Божьей помощью - он был бы избран алькальдом, от которого шаг к мэру был практически обеспечен.

Но сейчас он все еще был начальником полиции, и неприятности были последним, чего он хотел. Мужчину заметили час назад, около пяти часов вечера, когда он с трудом поднимался по крутой, мощеной булыжником улице в сторону курорта, и его внешность вызвала тревогу: лицо тюремной птицы с тяжелым подбородком и сонными глазами, с обвисшими усами Эмилиано Сапаты и грязным седеющим хвостом, свисающим сзади из-под потрепанной шляпы campesino, и с кожистой, рябой кожей, такой же смятой и обвисшей, как старый саквояж, который тоже стоит на крыше автобуса много раз. Сине-зеленые татуировки -ящерицы? змеи?- его шея скрутилась по бокам от грязного воротника джинсовой куртки. Помпео, старший из двух полицейских Сандовала, остановил его, чтобы поговорить с ним. Когда он обнаружил, что у мужчины не было документов, при нем было всего шесть песо и у него была история, которая не сходилась, он привел его к начальнику полиции.

Это тут же испортило день шефу. Помпео был хорошим сержантом. В отличие от Сандовала, он был рожден, чтобы быть полицейским. Ему нравилась эта работа, и он был достаточно крупным и свирепым на вид, чтобы устрашать так, как Сандовалу никогда не удавалось. (По правде говоря, Сандовал и сам его немного побаивался.) Помпео проработал там десять лет, так что он знал все тонкости, и он был главной причиной, по которой Сандовал думал, что он вообще сможет справиться с должностью шефа. Если Помпео занимался уличными ситуациями - дорожными столкновениями, случайными драками в нетрезвом виде, то Сандовал, который прошел месячные заочные курсы государственного управления, в конце концов, наверняка мог бы справиться с административными вопросами. Кроме того, Сандовал неплохо владел английским языком, что было очень полезно начальнику местной полиции в летние выходные, когда здесь было полно туристов.

Единственной ложкой дегтя в бочке меда было то, что Помпео иногда - сейчас, например - слишком серьезно относился к своей работе. Почему он остановил этого человека в первую очередь? Причинял ли он кому-нибудь боль, угрожал ли кому-нибудь? Нет, он просто мирно поднимался на холм, и что было законом против этого? Вероятно, он направлялся мимо гасиенды Энкантада и совсем уехал из города. Грунтовая дорога вилась через сухие холмы до самого Сан-Лукас-Тепитипака. Вероятно, именно туда он и направлялся. Если бы Помпео просто позволил ему продолжать свой путь, он не был бы проблемой. Или, по крайней мере, он был бы чьей-то проблемой, что было бы ничуть не хуже.

Но вот этот человек был, сидел прямо перед ним. Помпео, добросовестный, как всегда, составил свой официальный отчет о задержании, и если шеф не хотел порвать его и стереть из журнала, он застрял с этим. Но Сандовал бы так не поступил. Несмотря на его многочисленные и разнообразные самооценочные недостатки, он был человеком, который был верен правилам и своим обязанностям, как он их понимал.

Кроме того, что, если Помпео узнал?

Пока что незнакомец сказал Сандовалю, что его зовут Мануэль Гарсия (вероятная история; если бы в Мексике существовало более распространенное, менее прослеживаемое имя, Сандовалю хотелось бы знать, какое именно), что он из деревни Сантьяго-Мататлан и что он направлялся в Оахаку в поисках работы, но автобус второго класса, который, как он думал, доставит его в город, все-таки туда не ходил, и высадил его в Теотитлане, чтобы пересесть на автобус, который ходил.

Помпео был прав. Ничего из этого не сходилось. Сандовалю не понравилась история этого человека, и ему определенно не нравился этот человек. Не то чтобы этот Гарсия был совсем уж воинственным, но его также нельзя было назвать склонным к сотрудничеству, и в нем чувствовалась неопределимая аура сонной угрозы. Сандовал чувствовал себя неловко, находясь с ним в одной комнате. Задайте вопрос, и Гарсия ответит, но на досуге, с усталой, опущенной линией губ, а иногда даже со вздохом, как будто он проходил через это сто раз раньше, и его терпение подвергалось серьезному испытанию, и не могли бы вы продолжить это, чтобы он мог идти своей дорогой, поскольку вы просто выполняли движения, и вы ничего не могли ему сделать. Угрюмый, вот кем он был. Презрительно. Он уже имел дело с полицией раньше, Сандовал в этом не сомневался. Вероятно, он был в тюрьме - это лицо, эти татуировки - может быть, даже в Соединенных Штатах.

“Ты когда-нибудь был к северу от границы?” Спросил Сандовал.

“Нет”. Таким было большинство его ответов. Одно или два слова, максимум три.

“Когда-нибудь был в тюрьме?”

“Нет, не я.” Он зевнул и указал подбородком на кофейник на плите. “Как насчет чашечки того кофе, шеф?”

“Угощайтесь сами”, - сказал Сандовал. “Чашки на раковине”. Он наблюдал, как Гарсия встал, чтобы налить себе полную чашку. Он не был особенно крупным мужчиной, но у него была бычья шея и толстая грудь, и он держал руки немного на расстоянии от себя в той эффектной манере, которая свойственна серьезным тяжелоатлетам. Еще одно свидетельство тюремного заключения в США, подумал Сандовал. Это была одна из действительно сумасшедших вещей в тюрьмах Янки: комнаты для поднятия тяжестей. С какой стати ты хочешь накачать своих плохих парней мускулами побольше?

Гарсия сел за стол со своим кофе, который уже восемь часов стоял на плите. (Приготовление кофе было обязанностью младшего офицера Пепе, которого невозможно было отговорить от идеи, внушенной ему матерью, что чем дольше кофе настаивается, тем вкуснее и укрепляюще получается напиток. Это было все, что Сандовал мог сделать, чтобы заставить его не кипятить его в течение пяти минут.) Гарсия сделал глоток смолистой настойки и скорчил гримасу, но все равно сделал еще глоток. Однако двоих было достаточно даже для такого крутого парня, как он. Он поставил чашку на стол и откинулся назад с еще одним вздохом, слышимым, покорным вздохом, чтобы посмотреть, каким будет следующий бессмысленный вопрос Сандовала. Он вяло почесал подбородок. Прошло четыре или пять дней с тех пор, как он брился, и жесткая серебристая щетина блестела на его подбородке.

Было ясно, что мужчина думал, что имеет дело не с настоящим полицейским. Что ж, это было достаточно правдиво. Сандовал слишком хорошо знал, что он не был настоящим полицейским. Тем не менее, он не был без ресурсов. Деревня отправила его в Мехико на недельную тренировочную программу. И как часть этой программы, он прошел инструктаж на целый день, дополненный ролевыми играми, по методам допроса. Он узнал там несколько вещей. Он усвоил, что нельзя выкладывать все свои карты на стол сразу, о нет. Один заманивает в ловушку, а затем мягко, изощренно помогает допрашиваемому попасть в нее.

Он сцепил пальцы домиком у подбородка и улыбнулся дружелюбно, расслабленно, хотя его сердце бешено колотилось. “Я так понимаю, - сказал он небрежно, - что водитель автобуса высадил вас здесь и сказал, что вы можете сесть на автобус до Оахаки утром?” Это верно?”

“Это верно”.

“Что ж, это очень интересно. Это правда, что отсюда есть автобус до Оахаки, но, если я правильно помню, автобус из Сантьяго-Мататлана также следует до 190 до Оахаки. Почему тогда он позволил тебе выйти здесь?”

“Я просто рассказываю тебе то, что он сказал мне. Может быть, он хотел, чтобы я вышел из автобуса. Не думаю, что я ему понравился ”.

Эта часть, безусловно, выдерживала критику, подумал Сандовал. Вот и вся эта ловушка, но ему предстояло поработать не только с ней. “Я понимаю. Но вы знаете, теперь, когда я думаю об этом, если я не ошибаюсь, он вообще больше не останавливается в Теотитлане. Так как же...”

“Я не говорил, что это прекратилось в Теотитлане”, - сказал Гарсия даже без секундной паузы. “Он высадил меня на перекрестке, где дорога ведет в деревню. Я вошел оттуда”. Сандовал должен был отдать ему должное. Очень крутой, очень уверенный в себе.

“Понятно”, - сказал он еще раз, нахмурившись. “Чтобы сесть на утренний автобус до Оахаки, тот, что отправляется с рыночной площади”.

“Это верно, если только здесь нет другой автобусной остановки”.

“Нет, это единственный. Тогда что именно ты делал по дороге к Гасиенде Энкантада?”

“Я ничего не знаю ни о какой Гасиенде Энкантада. Я собирался подняться в горы, найти место для ночлега, где меня никто не побеспокоит ”.

Сандовал к этому моменту был полностью выбит из колеи. Он не был хорош в такого рода вещах; зачем он вообще это делал? Он не поверил ни единому слову из истории Гарсии, но он не видел, что он мог с этим поделать. Этот человек был слишком опытен для него; он распознал мошенничество, когда увидел его. Сандовал знал одно: чем скорее Гарсия уберется из Теотитлана, тем лучше, но с этим ничего нельзя было поделать до утра. Все, что он мог сейчас сделать, это проследить, чтобы сегодня вечером он не доставил никаких проблем.

“Что ж, мой друг, ” сказал он, “ мы предоставим тебе хорошее место для сна. И я не думаю, что кто-нибудь побеспокоит тебя ”.

“Ты сажаешь меня в тюрьму?”

“Только на ночь”, - сказал Сандовал, сначала бросив взгляд в приемную, чтобы убедиться, что Помпео там, на случай, если Гарсия собирается все усложнить. Но Гарсия просто пожал плечами.

“Получу ли я от этого удовольствие?”

“Если только у тебя нет возражений против тако из козлятины”.

Еще одно пожатие плечами. “Ладно. И что происходит утром?”

“Посмотрим утром”.

Он подал знак через дверной проем Помпео, который повел Гарсию в женскую камеру. (В муниципальном здании было две камеры, одна для мужчин и одна для женщин, но мужскую в настоящее время занимали братья Эррера, которые выпили слишком много мескаля на свадьбе своей сестры, из-за чего осталась только женская камера.) Гарсия ушел, не сказав ни слова, напрягая мощные мышцы плеч; культурист, демонстрирующий свое мастерство.

Сандовал всем сердцем надеялся, что утром ничего не случится, что он просто отправит Гарсию восвояси и покончит с этим, но, конечно, были обязательства, связанные с его работой. Насколько он знал, Гарсия был опасным беглецом. Если позже выяснится, что Сандовал не проверял его, это вполне может привлечь нежелательное внимание генеральной прокуратуры и полиции штата, министерства полиции. Поговорим о проблемах.

Он загрузил на свой компьютер фотографию Гарсии, сделанную Пепе, как обычную процедуру. Это он прикрепил к запросу по электронной почте в муниципальную полицию Сантьяго-Мататлана, спрашивая, что они могут рассказать ему об этом человеке. Он сделал это с легкой улыбкой удовлетворения. Гарсия, без сомнения, был бы удивлен, узнав, что даже здесь, в этой захолустной деревушке, в распоряжении полиции были определенные высокотехнологичные методы. Сантьяго-Мататлан, примерно в двадцати километрах к югу, был деревней, производившей мескаль, даже меньшей, чем Теотитлан; возможно, шестьсот душ. Полиция знала бы все, что там происходило. И у них тоже был компьютер.

Он вздохнул и возвел глаза к потолку. “Только пусть это не потребует, чтобы я имел какие-либо дела с полицией штата”, - безмолвно молился он. Из общения с министерской полицией никогда не выходило ничего хорошего, как он узнал на собственном горьком опыте.

Когда он только стал вождем, было всего несколько деревенских старейшин, которые помнили, что в Теотитлане в последний раз кого-то убивали, и они сами этого не помнили, помня только, что их родители говорили об этом, когда они были детьми: женщина проломила голову своему заблудшему мужу каменным мано. Это случилось более пятидесяти лет назад, еще до того, как в Теотитлане появился начальник полиции. Ни один из предшественников Сандовала никогда не сталкивался с убийством.

И что же произошло? Имея за плечами всего две жалкие недели на работе, он столкнулся с одним из них. Это был ужасный опыт, худший опыт, который у него когда-либо был. Без сомнения, это отняло у него годы жизни, и было чудом, что у него не развились язвы.

Группа канадцев, которые остановились в отеле типа "постель и завтрак" в Теотитлане, совершала пеший поход по сухим холмам недалеко от деревни. Один из них, проваливаясь в шахту давно заброшенного серебряного рудника, обнаружил тело - на самом деле скелет - молодой девушки. Он сообщил об этом Сандовалю, который привел старого доктора Бустаменте, судебно-медицинский работник округа (или врач форенсе, как он стал называть себя с тех пор, как CSI начал появляться на мексиканском телевидении), который заявил, что она была убита: серия жестоких ударов по голове, вывод, который вскоре был подтвержден судебно-медицинской службой штата Оахака.

Итак, пришли чванливые служители полиции, бандитские и устрашающие, чтобы взять на себя ответственность, отдавать команды, выдвигать угрозы и обвинения, пугать стариков и женщин, допрашивать респектабельных людей с ужасными сексуальными вопросами, о чем люди в Теотитлане раньше даже не думали. Хуже всего было то, что целый месяц министерство полиции работало над этим, терроризируя всю деревню, и в конце концов они так и не раскрыли это дело. И вот кости бедного ребенка теперь лежат в коробке на каком-то жутком полицейском складе где-то в Оахаке, вместо того, чтобы лежать в христианской могиле на кладбище Теотитлан, где Сандовал и старейшины хотели их похоронить.

И поэтому от одной мысли о возможности того, что ему снова придется иметь дело с этими высокомерными, властными хулиганами в их зловещей черной униформе прямо из какого-то старого фильма о гестапо (и это было очень кстати), у него скрутило живот.

Но, к счастью, оказалось, что этому не суждено было сбыться. Ответ от начальника полиции Сантьяго Мататлана ждал его, когда он пришел на следующее утро:

Этот человек, Мануэль Гарсия, не является жителем Сантьяго Мататлана. Он появился здесь два дня назад, не в состоянии назвать удовлетворительную причину своего прибытия. Он не совершил никакого преступления, о котором мне известно, но его внешность и манеры не являются здоровыми. Я отправил его восвояси, и я предлагаю вам сделать то же самое.

Ничто не могло бы больше подойти Сандовалю. В 8:10 утра он стоял с Гарсией на парковке между церковью и крытым рынком, предварительно накормив его тюремным завтраком из тортилий с маслом, пережаренных бобов и какао. В 8: 15 автобус, направляющийся в Оахаку, прибыл с предсказуемым опозданием на пятнадцать минут. Сандовал вручил Гарсии банкноту в пятьдесят песо, которую он выписал из казначейства - стоимость проезда составляла десять песо - и сказал ему оставить сдачу себе.

“Спасибо”.

Он наблюдал, как Гарсия поднимается по ступенькам в автобус. “Будет лучше, если ты не вернешься сюда”, - крикнул он ему вслед, не без злобы.

Гарсия повернулся и рассмеялся. “Вернулся сюда? Ни за что. Ты не увидишь меня снова, не в этой жизни ”.

“С божьей помощью”, - пробормотал Сандовал одними губами, с облегчением наблюдая, как автобус с шумом тронулся в пыльный путь.

ДВА

Шесть месяцев спустя.

Пролив Хуан-де-Фука, на борту парома Кижуч

“Ребята, если вы посмотрите в иллюминаторы, вы увидите стаю косаток всего в ста ярдах по левому борту, примерно в одиннадцать часов”.

Услышав объявление, большинство пассажиров правого борта массово поднялись, чтобы направиться к окнам на другой стороне. Обычно Джули Оливер была бы среди первых, но на этот раз она просто сидела, ее глаза были прикованы к ноутбуку на столе перед ней. Они с Гидеоном возвращались с одной из своих периодических “городских поездок” на выходные - концерта или оперы в Королевском театре, прогулки в садах, одного-двух хороших ресторанов - в Виктории, Британская Колумбия, на сорок миль ближе к их дому в Порт-Анджелесе, штат Вашингтон, чем Сиэтл. Как и подобает просвещенной в киберпространстве паре двадцать первого века, которой они были, их носы были уткнуты в свои ноутбуки с тех пор, как MV Cohoo покинул Внутреннюю гавань Виктории, отель "Императрица" - этот величественный, старый, увитый плющом "вдовствующий" - исчез за мысом, а паром нырнул в бледный, нитевидный зимний туман пролива Хуан-де-Фука.

“Джули”, - сказал Гидеон, - “ты слышала? На другой стороне есть косатки.”

“Могу я задать тебе вопрос?” сказала она вместо ответа, а затем не стала дожидаться его ответа. “Можете ли вы сказать мне, что, черт возьми, заставило меня подумать, что эта история с Гасиендой на следующей неделе была хорошей идеей?”

“Конечно. Ты сказал, что было бы здорово поехать куда-нибудь в теплое и солнечное место на неделю. Ты сказал, что это будет легкий, бесплатный отпуск; ты сказал, что там будет хорошая еда, интересное окружение и экзотические руины. Ты сказал, что это не потребовало почти никакой работы для тебя и вообще никакой для меня.”

“Неужели?” - мрачно спросила она, все еще глядя на электронное письмо. “Похоже, я, возможно, неправильно выразился”.

“Это”, о котором они говорили, было результатом телефонного звонка двоюродной сестры Джули Энни, которая управляла Hacienda Encantada, небольшим, деревенским / роскошным ранчо и курортом, в основном, под патронажем американцев и канадцев, расположенным на холмах над мирной деревушкой ткачей Теотитлан-дель-Валье в Оахаке, Мексика. Энни, похоже, пришлось вернуться в Уинстон-Сейлем в середине декабря, чтобы уладить последние детали запутанного развода, и не могла бы Джули заменить ее на неделю или около того? Это было неспешное время года, так что управлять особо было нечем. Джули жила бы прямо там, на Гасиенде, в лучшей комнате в этом месте, так что о жилье и еде позаботились бы. И Гидеону были более чем рады присоединиться, если он хотел. Одна только еда, заверила его Джули, стоила того, чтобы прийти сюда. У них был замечательный шеф-повар из Оахакана, который ему бы понравился. Стряпня Доротеи была знаменитой. Ее рецепты были опубликованы в журналах Sunset и Gourmet.

Это означало, что Джули придется взять отпуск со своего поста смотрителя национального парка Олимпик, но декабрь на Олимпийских играх был неспешным временем года - не так много заблудших туристов, которых нужно было спасать, - так что это ее вполне устраивало. В качестве глазури на торте Гасиенда оплатила бы авиабилет туда и обратно - для них обоих.

Джули не составило труда убедить Гидеона присоединиться к ней. Это не только звучало потрясающе, но и середина декабря была во время его зимних каникул в Университете Вашингтона в Порт-Анджелесе, и поэтому Джули перезвонила Энни на следующий день, чтобы сообщить ей, что сделка состоялась.

Это было не такое уж диковинное предложение, как казалось на первый взгляд. Гасиенда Энкантада принадлежала человеку по имени Тони Галлахер, дяде Энни, американцу, долгое время проживавшему за границей, который управлял этим местом практически как семейным делом, а управленческий персонал состоял из коллег-Галлахеров-экспатриантов и одного или двух родственников мужа. Одним из родственников со стороны мужа был любимый дядя Джули, Карл Тендлер - отец Энни, - который жил и работал там главным спорщиком и скотоводом более тридцати лет, с тех пор как ранчо существовало как действующее ранчо. Он впервые пришел как двадцатидвухлетний парень, в 1972 году устроился на летнюю работу, влюбился в сестру Тони Галлахера, женился на ней в 1975 году и остепенился. Энни появилась несколько лет спустя и прожила там свою раннюю жизнь, посещая американскую школу-интернат в городе Оахака. Но в 1997 году, в девятнадцать лет, она влюбилась в шулера по имени Билли Николсон, яркого, симпатичного инструктора по йоге из Северной Каролины, который проводил семинар на Гасиенде, и последовала за ним обратно в Северную Каролину и вышла за него замуж, вопреки предупреждениям своего отца. Когда они расстались пять лет спустя, она вернулась на курорт, полная раскаяния, чтобы с благодарностью занять должность менеджера-резидента.

Что касается Джули, она провела свои школьные каникулы, помогая на Гасиенде, и нашла жизнь такой экзотической, такой гламурной - не говоря уже о том, что была влюблена в своего красивого, молчаливого дядю Карла, похожего на Гэри Купера, - что, вопреки совету своих родителей, она поступила в общественный колледж изучать гостиничный менеджмент с целью в конечном итоге работать полный рабочий день на курорте. Хотя год в программе и немного больше зрелости заставили ее прийти к выводу, что индустрия гостеприимства, возможно, не по ее части, у нее были, по крайней мере, базовые знания в этой области.

Таким образом, взять управление на неделю - или около того, как она сказала во время телефонного звонка-было проще простого. Правда, она не была там с тех пор, как ей исполнилось девятнадцать, но все, что ей нужно было сделать, это согласовать питание для гостей, организовать для них транспорт из аэропорта, спланировать развлекательные мероприятия, позаботиться о приеме, если появятся новые гости, и одна или две административные мелочи, которые могли потребовать или не потребовать ее участия… другими словами, проще простого. У нас было бы достаточно времени, чтобы заняться делами с Гидеоном. Она ожидала, что ее вторая половина дня и вечера будут практически свободны.

А потом пришло это новое электронное письмо от Энни. Брат Тони, Джейми Галлахер, который был их бухгалтером, через пару дней уедет в Миннесоту, так как в клинике Майо открылось долгожданное место для артроскопической операции на колене. Не будет ли Джули возражать и против того, чтобы присматривать за его частью бизнеса?

“Итак, ” сказала она, “ теперь мне нужно будет занести расходы в бухгалтерскую книгу, записать доход, убедиться, что конверсии песо в доллары сбалансированы, в общем, полностью разобраться с потоками доходов и расходов, на самом деле. Я надеюсь, что Гасиенда выживет ”.

“Я помогу”, - храбро сказал Гидеон, хотя и не понимал, как.

Она ответила нежной улыбкой. “Спасибо, дорогая, но я не вижу, как. У тебя много замечательных достоинств, но ведение счетов расходов не входит в их число.”

Она выразилась красиво. Он был безнадежен с деньгами. До того, как Джули вошла в его жизнь, он перестал даже пытаться свести баланс в своей чековой книжке. Что бы банк ни сказал ему, что на его счете было в конце месяца (и это часто было большой неожиданностью), это то, что он послушно разместил.

“Я мог бы быть твоим силовиком”, - предложил он. “Ты знаешь, парень с сильной рукой, если они не хотят платить?”

“Я, конечно, буду иметь это в виду”, - сказала она с улыбкой. “О, черт возьми, это будет не так уж плохо. Место будет практически пустым. Забронировано всего несколько номеров. Честно говоря, я больше беспокоюсь о тебе ”.

“Обо мне? О чем беспокоиться?”

“Ну, если у меня будет меньше свободного времени, что ты собираешься делать? Вы не можете тратить все свое время на посещение археологических памятников.”

“Я не собираюсь ничего делать. Я собираюсь прозябать. В этом весь смысл ”.

“Это ты так говоришь, но я еще не видел, как ты это делаешь. Ты вообще не берешь с собой никакой работы?”

“Нет. Моя подготовка к следующей четверти закончена, работа по биомеханике опорно-двигательного аппарата неандертальцев уже отправлена на эволюционную биологию, и у меня нет нерешенных судебных дел. Ничего.”

Она закрыла крышку ноутбука. “Ну, я не знаю, почему я должен беспокоиться. Тебе подвернется какой-нибудь старый скелет; так всегда бывает ”.

“Ни за что, не в этот раз. Я не возьму с собой никаких инструментов; ни штангенциркулей, ничего. Никто даже не будет знать, как меня найти, так что может случиться?”

“Что-то произойдет”, - заявила она. “Давай, посмотрим, сможем ли мы все еще увидеть косаток”.

Он встал, чтобы пойти с ней. “Что могло случиться?” он повторил со всей искренностью.

ТРИ

Даже в лучшие времена доктор Бустаменте, с его лысой костлявой головой, тощей шеей и узкими, сгорбленными плечами, обладал замечательным (и часто отмечаемым) сходством со стервятником. Но никогда так сильно, как в этот момент, подумал Флавиано Сандовал. Старый канюк склонился над кожистой тушей в течение двадцати минут, прощупывая, ощупывая, изучая, его клювовидный хоботок почти погрузился в высохшую полость, которая когда-то содержала полный набор внутренних органов.

Не то чтобы то, что лежало на столе, представляло интерес для кого-либо, кроме самых голодных стервятников; больше нет. Он долго-очень долго - находился на солнце и был найден накануне старым Начо Лопесом, когда он был в горах, собирая хворост для костра в паре километров от деревни. Находок было мало, поэтому со своим осликом он отклонился от обычных путей, путей, которыми пользовались тысячу лет и более, со времен Древних. Он видел эту штуку издалека, лежащую в русле реки, которая проходила вдоль основание линии низких утесов, и он думал, что наткнулся на золото: сучковатый ствол мадроны, подумал он, что-то, что смыло водой из лесистых районов выше во время последнего сезона дождей. Мадрона была лучшим из всех дров, ее редко можно было найти, и ее было трудно колоть, но как она горела! Не только это, но это был большой ствол, толщиной с человека. Это сэкономило бы ему дополнительные четыре километра, в основном в гору, туда, где начинались деревья, и его ноги были уже не теми, что раньше. Он поспешил к нему, таща за собой ревущего, все более упрямого ослика. Но глаза Начо тоже были не те, что когда-то, и он был почти готов к этому, прежде чем понял его настоящую природу. Он был настолько потрясен, что его глаза закатились, и он упал на месте в глубоком обмороке.

Не то чтобы старик никогда раньше не видел мумий. Любой, кто проводил какое-то время в этих выжженных холмах и долинах, сталкивался с ними: сморщенными, почерневшими от солнца мышами, кроликами, птицами, даже случайной козой, которая отбилась от своего стада и заблудилась. Но мужчина? Иссохшая, ухмыляющаяся пародия на человека, все еще одетого в несколько клочьев человеческой одежды? Это была работа дьявола, достаточная, чтобы заставить любого упасть в обморок.

Когда он пришел в себя, он трясущимися руками поспешно отвязал два старых холщовых мешка для корма от спины ослика и отвез животное домой, чтобы рассказать об этом своей жене, которая послала его рассказать священнику, который рассказал начальству.

Это было вчера поздно днем, слишком поздно, чтобы что-то предпринять до наступления темноты. Но этим утром Сандовал, старина Начо и ослик отправились в горы, чтобы забрать тело. Они нашли его там, где и сказал Начо, в русле у подножия скалы, не более чем в ста метрах от того места, где ранее был найден скелет маленькой девочки (плохое предзнаменование, подумал Сандовал в то время). Пепе, младший из двух полицейских Сандовала, пришел, чтобы помочь с подъемом, который был бы необходим. Но в конце концов Сандовалю пришлось самому втащить его на ослика. Юный Пепе, хотя и предложил помочь, выглядел таким бледным и малодушным, что у Сандовала не хватило духу спросить его. Что касается Начо, как только он указал на эту штуку, он перекрестился и отступил, отказываясь подходить к ней ближе, чем на десять метров. Сандовал и сам чувствовал себя не самым храбрым, но останки были такими легкими и такими твердыми, что у него не составило труда погрузить их на животное без посторонней помощи.

Он испытал большое облегчение от того, что запах (почти отсутствующий) и ощущение (как пергамент) от этой штуки оказались не такими плохими, как он ожидал. На это было страшно смотреть, все верно, но тогда ему не нужно было смотреть очень внимательно, чтобы водрузить его на спину ослика и быстро накрыть брезентом, во время чего он много щурился и отводил глаза. Тем не менее, к тому времени, как он завязал брезент, он почувствовал, что у него сводит живот.

Как только он убедился, что то, что Начо видел накануне, действительно было телом, он воспользовался своим мобильным телефоном, чтобы предупредить старого Бустаменте, окружного судебно-медицинского работника. Бустаменте немедленно приехал из Тлаколулы и теперь нетерпеливо ждал - почти жадно, недоброжелательно подумал Сандовал, - на кладбище, у дверей двухкомнатного здания из бетонных блоков, одна комната которого служила муниципальным хранилищем инструментов и инвентаря, а другая - сельским моргом. Как только тело оказалось в комнате морга без окон и на древнем столе для бальзамирования из эмалированного железа, Бустаменте взял на себя заботу о нем, ответственность, от которой Сандовал был слишком счастлив отказаться.

Он планировал остаться там с доктором, собравшись с духом, чтобы выполнить то, что он считал своим долгом. И действительно, ему удалось продержаться, пока он разрезал изодранную одежду и даже осторожно помогал. Но его решимость начала угасать, когда ботинки были сняты, обнажив не похожую на кожу ткань, которая покрывала остальную часть тела, а ужасные, жирные ступни скелета: изъеденные кости, скрепленные гниющими связками. Тем не менее, Сандовал стоял на своем, несмотря на звуки, исходящие из его живота.

Однако ненадолго. Когда жесткая кожа оказалась слишком жесткой для скальпелей Бустаменте, доктор, ворча, отправился в кладовку и появился оттуда с парой тяжелых секаторов. “Ха, это должно сработать”, - сказал он, складывая их вместе и приближаясь к трупу. Это было слишком для Сандовала, который сбежал.

Он воспользовался возможностью пройти несколько кварталов до своего офиса в муниципальном здании, чтобы проглотить пару ложек пепто-Бисмола и тихо посидеть с опущенными шторами в течение двадцати минут, чтобы успокоить желудок. Это не сильно помогло. Помимо даже отвратительных физических аспектов, которые беспокоили его, у него просто не было хорошего предчувствия по поводу этого бизнеса. Может быть, у самого трупа и не было неприятного запаха, но все в нем имело неприятный запах.

Он оставался в офисе столько, сколько мог, достаточно долго, чтобы проглотить еще одну дозу Пепто-Бисмола. Второй действительно немного успокоил бушевавшее у него внутри волнение, но это мало повлияло на его душевное состояние. Он вернулся в морг с упавшим сердцем и волочащимся шагом, когда Бустаменте как раз поднимался с тела, с которого была снята вся передняя стенка, так что оно было широко открыто, как на картинке в медицинской книге. На лице Бустаменте было выражение сдержанного удовлетворения, которое вселило ужас в сердце Сандовала. Помоги ему Бог, он знал, что это будет проблемой.

“Ну?” - сказал он хрипло.

“Этот человек был убит”, - произнес Бустаменте, смакуя каждое слово и говоря так, как будто он был на свидетельском месте, мрачно обращаясь к суду в качестве свидетеля-эксперта. Это было то, что старику не часто удавалось сказать за все время его долгого пребывания в должности.

“Убит”, - глухо повторил Сандовал из глубины своей груди. Это было именно то, о чем он молился, чтобы не слышать. Что он сделал, чтобы заслужить это? Как это могло случиться с ним снова? Это было невероятно: всего два убийства за последние полвека, и оба они за год пребывания на посту Флавиано Сандовала, у которого в животе все сжалось при мысли о том, чтобы взглянуть на труп. Это было невероятно, несправедливо, невыносимо.

Тем не менее, он еще раз собрался с духом, чтобы встретиться с этим вопросом лицом к лицу, как того требовала ответственность его положения. “Что заставляет вас думать, что он был убит?” Он едва мог выдавить из себя слова.

Бустаменте обуздан. “Я не думаю, я знаю”. Он погрозил костлявым пальцем начальнику полиции. “Иди сюда”, - скомандовал он и повел его к раковине. “Посмотри на это”. Когда Сандовал понял, что смотрит на мужскую грудь, просто лежащую в раковине, как кусок сырой кожи, его внутренности снова начали булькать.

Не говоря ни слова, Бустаменте сунул палец в темное отверстие недалеко от середины плиты. “Ты видишь?”

“От пули?” Спросил Сандовал. Если бы он сомкнул веки, оставив только щелочку, он мог бы видеть это, не видя по-настоящему.

“Без вопросов”. Он убрал свой палец. “Вы видите, как границы перфорации кажутся размытыми или изъеденными? Чтобы дыра была ‘изрыта кратерами’, как мы могли бы сказать?”

“Да”, - сказал Сандовал с тошнотой, хотя все, что он мог разглядеть сквозь прищур, была округлая дыра с почерневшими краями. Однако нельзя было отрицать, что отверстие было подходящего размера для пулевого отверстия. Он подстрелил достаточно кроликов, чтобы знать это.

“Эта эродированная область - это то, что мы называем "абразивным воротником", - продолжил Бустаменте в манере учителя, разговаривающего с не слишком способным учеником. “Это результат царапин от вращательного движения пули, когда она проникает в кожу. Будучи уникальным для огнестрельных ранений, оно не оставляет сомнений в источнике проникновения. Судя по размеру отверстия, я бы предположил, что пуля была 32-го калибра, но я оставляю это экспертам ”.

“Я понимаю. И это убило бы его?”

Бустаменте издал каркающий, недоверчивый смешок. “Конечно, это убило бы его. Представьте, если бы это случилось с вами ”. Чтобы проиллюстрировать, он ткнул костлявым указательным пальцем в грудь Сандовала примерно в том же месте. “Это взорвало бы твое сердце, опустошило его”.

“Ах”, - сказал Сандовал, чье сердце, на самом деле, чувствовало себя более чем немного опустошенным. Убийство. Беспорядки. Неудобство. Государственная прокуратура юстиции захватывает его офис, захватывает все муниципальное здание, все четыре его комнаты. Служители полиции, отдающие ему приказы, ясно демонстрирующие свое презрение к нему, чванливые и запугивающие свой путь через деревню. Детективы… судьи…

Это было только то, чего он ожидал, подумал он со смиренным вздохом. "Ожидай худшего", - не раз советовал ему его суровый, безрадостный отец, - и ты получишь то, чего ожидаешь. Только будет хуже. Сандовал процитировал это одному или двум людям, и они рассмеялись. Но его отец не имел в виду это как шутку, и послание дошло до него.

“И если бы чудом этого было недостаточно, ” продолжил Бустаменте, “ падение завершило бы работу”.

“Он тоже упал?”

“Длинный. Много сломанных ребер. Возможно, его нашли у подножия утеса или горы, на какой-нибудь высоте?”

“Да”.

Бустаменте был доволен. “Ты видишь?”

Сандовал горестно вздохнул. “Это означает, что мне придется сообщить о случившемся министерству полиции, не так ли?” - мрачно сказал он, уже зная ответ.

“Я бы сказал, чем скорее, тем лучше. Я бы не стал тратить время. Они не любят задержек ”.

“И что происходит с телом? Ты забираешь это с собой?”

“Только не я!” - воскликнул Бустаменте. “”Я представляю свой собственный отчет. На этом моя ответственность заканчивается ”.

“Так что мне с ним делать? Мы не можем просто оставить его здесь ”.

“Я полагаю, что это именно то, что вы делаете. Надежно заприте это место и ждите внимания полиции, которая не заставит себя долго ждать, я обещаю вам ”.

Сандовал серьезно кивнул. Если бы только старина Начо оставался на обычных дорожках, как все остальные. Или, если бы ему пришлось когда-нибудь сбиться с пути, разве он не мог подождать еще несколько жалких недель? Сандовал к тому времени уже не был бы начальником полиции; он был бы безопасно, приятно, восхитительно занят управлением делами деревенского совета, не отвечая за трупы или убийства или “У вас проблема на ваших руках, шеф Сандовал”, - заметил Бустаменте.

“Это ты мне говоришь”.

“Нет, я имею в виду дополнительную проблему. Я не нашел никакой пули. Я тщательно обыскал грудную полость. Его там нет ”.

Сандовал нахмурился. “Но почему вы должны ожидать найти пулю? Это может быть где угодно. Вы рассчитываете найти пулю, когда стреляете в кролика или оленя? Пули продолжают свой путь -”

Бустаменте покачал головой. Проблема была, по его словам, в том, что не было выходного отверстия. Мумифицированная кожа на спине и боках тела была неповрежденной. Следовательно, пуля так и не вышла. Но он тщательно обыскал грудную полость, и его нигде не было найдено.

“Я не понимаю. Как это может быть?”

Бустаменте покрутил своей тощей шеей, прорабатывая изгибы. “Может, нам сейчас выйти на улицу? Я хочу немного свежего воздуха ”.

Они подошли к каменной мемориальной скамье на кладбище, где неловко сели бок о бок. Сам Сандовал чувствовал себя там немного лучше; воздух был свежим, и он был среди семьи. Иногда казалось, что половина населения Теотитлана была либо сандовальцами, либо состояла в родстве через брак с сандовальцами. Бустаменте предложил ему сигариллу, получил отказ и закурил одну для себя.

“Так где же тогда она, эта пуля?” Спросил Сандовал. “Если не внутри тела, то где?”

“Есть только один возможный ответ”. Бустаменте раскурил сигариллу, погасил спичку и выпустил из ноздрей две струйки голубого дыма. “Он мог выпасть обратно только через отверстие, через которое он вошел”.

Сандовалу это показалось неправильным. “Но может ли пуля сделать это? Выходит через собственную рану?”

“Не понимаю, почему бы и нет. Это необычно, это так, но ...”

“И ты сказал, что это было проблемой для меня. Почему для меня это проблема, если вы не нашли пулю?”

Бустаменте бросил едва выкуренную сигариллу на бетонную площадку, на которой стояла скамейка, и раздавил ее подошвой.

Он выгнул свои редкие брови. “Хотите ли вы подать рапорт в прокуратуру юстиции, в котором вы сообщаете, что не смогли найти пулю, которая, вероятно, лежит в метре от того места, где был обнаружен труп? Вы бы предпочли, чтобы министерство полиции нашло это для вас?”

“Я бы не стал”, - сказал Сандовал мягко, но с чувством.

Бустаменте издал короткий смешок. “Я должен думать, что нет. Тебе лучше вернуться туда, где его нашли, и определить его местонахождение. И если вы не найдете его там, вы должны обыскать каждый миллиметр земли на обратном пути. Это мой обдуманный совет. Это вполне могло выйти, когда тело было на ослике ”.

Сандовал надул щеки и выдохнул. Что за работа это должна была быть. “Мне лучше начать прямо сейчас”. Они оба встали. “Есть что-нибудь еще, что ты должен мне сказать?”

“Ничего, что могло бы вас заинтересовать”, - коротко ответил Бустаменте. “На следующей неделе у меня будет собственный отчет для полиции. А теперь, если ты меня извинишь...”

Флавиано Сандовал был по натуре мягким, даже робким человеком, склонным к неуверенности в себе и примирению, в отличие от вспышек гнева, но на этот раз он ощетинился. “Я из полиции”, - сказал он решительно. “Если у вас есть дополнительная информация, я хотел бы ее знать”.

Но доктор Бустаменте был не из тех, кого можно запугать, и меньше всего Флавиано Сандоваля. “Я имел в виду настоящую полицию”, - сухо сказал он, но удержаться от демонстрации своего опыта было выше его сил. “Однако, если вы хотите знать, я могу сказать вам, что, по моему мнению, чтобы настолько высохнуть, он должен был пролежать на открытом воздухе по меньшей мере восемь месяцев, скорее всего, десять”.

“И я бы сказал, не более шести месяцев”, - сказал Сандовал, все еще ощетинившись.

Бустаменте уставился на него. “Шеф Сандовал, у меня двадцатидвухлетний опыт в этих делах. У меня есть сертификаты по судебной медицине, клинической патологии, челюстно-лицевой патологии ...”

Сандовал позволил ему болтать дальше. Это была вина Бустаменте, что он попал в эту переделку - ну, в некотором смысле так оно и было, - и он должен был отомстить назойливому, самодовольному старику.

“Шесть месяцев”, - повторил Сандовал, когда Бустаменте сделал паузу, чтобы перевести дух. “Хватит”.

Бустаменте улыбнулся безгубой улыбкой. “Ах, да? И, возможно, вы потрудитесь сказать мне, на какой предпосылке вы основываете это ученое заключение?”

“На том факте, что я знаю, кто этот человек, и он, несомненно, был жив шесть месяцев назад”.

Это очень удовлетворительно выбило ветер из парусов Бустаменте. “Ты знаешь… ты видел… ну, кто это - было это?”

“Он утверждал, что его зовут Мануэль Гарсия. Бродяга. Я продержал его в тюрьме одну ночь в мае. Затем я отправил его восвояси. Я сам посадил его в автобус до Оахаки. Я смотрел, как отъезжает автобус.”

Бустаменте откинулся назад, прищурив глаза, переоценивая себя. “И почему ты не потрудился сказать мне об этом раньше?”

“Потому что ты не потрудился спросить меня”, - злобно сказал Сандовал, но мгновение спустя он почувствовал укол вины - ну, укол вины - отчасти потому, что он знал, что был мелочным, но в основном потому, что он знал, что это неправда.

Почему тогда он держал это при себе? Потому что он надеялся, что Бустаменте придет к выводу, что в смерти этого человека не было ничего зловещего, что это было результатом облучения, или простого падения, или сердечного приступа, или, что лучше всего, что причину было невозможно определить. Тогда Сандовал тихо похоронил бы Гарсию в безымянной могиле в дальнем углу кладбища, безымянная смерть без каких-либо последующих действий. Указать его имя означало бы только усложнить ситуацию и ни к чему хорошему не привести. Так далеко он был готов зайти, чтобы сохранить спокойствие свое и деревни. Но отдел убийств? Убийство? Нет, долг требовал иного, а для Сандовала долг был превыше всего.

Кроме того, Помпео был уверен, что узнает.

“И что еще ты знаешь о нем, о чем ты забыл рассказать мне?” Холодно спросил Бустаменте.

“Совсем ничего”.

Ничего, кроме того, что он знал в течение десяти секунд после того, как увидел его: у Мануэля Гарсии будут проблемы. ВСЮ оставшуюся часть того дня Сандовал, Пепе и Помпео усердно искали, дважды пройдя два километра, по которым ослик нес тело, а затем обратно; всего четыре раза. Спина шефа сомкнулась со слышимым щелчком после двух часов наклонов, так что он был вынужден тыкать палкой в предметы на дороге. Вскоре после этого юный Пепе начал жаловаться на боли в шее и колене, и даже на гранитном лице несокрушимого Помпео к тому времени, как они закончили, появилось страдальческое выражение. В общей сложности они извлекли шестьдесят пять песо мелкими монетами, пять дробинок (собранные на всякий случай) и бельгийскую пятицентовую монету евро. Но из чего-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающего пулю 32-го калибра? Ни знака, ни намека. ДВА или три раза в неделю - количество оставлялось на его усмотрение - Сандовал ужинал в Hacienda, семейном привилегированном заведении, которое дополнялось тем, что он был братом их отмеченной наградами поварихи Доротеи; по его мнению, это было восхитительное мероприятие . Он ужинал там предыдущим вечером, и, добросовестно полагаясь на вежливость Галлахеров, он обычно избегал ужинать там дважды подряд. Но после того дня, который у него был, он остро нуждался в восстанавливающей силе стряпни Доротеи. Было сделано исключение.

Он припарковал свою машину на стоянке у сторожки и направился, несколько более чопорно, чем обычно, к фуршетному столу в столовой. Иногда он ужинал с гостями, чтобы поддержать свои знания английского языка - это было необходимо, потому что в летние выходные деревня была переполнена американскими туристами - и потому что мистеру Галлахеру нравилось демонстрировать свои отношения с начальником полиции. Но Тонио Галлахера на этой неделе не было дома, а Сандовал был не в настроении оттачивать свой английский. Вместо этого он отнес свою еду в отдельный уголок в задней части столовой, который предназначался для различных Галлахеров. Он медленно и осторожно сел, издав нечто среднее между стоном и вздохом. Как всегда, запах густого, однородного соуса из кротов, приготовленного Доротеей, во многом способствовал поднятию его настроения.

Через некоторое время к нему присоединились старая Джозефа Гальегос, которая руководила обслуживающим персоналом, и Энни Тендлер, секретарша в приемной. Джозефа была мексиканкой, а Энни - американкой, но обе, как он знал, были каким-то образом связаны с мистером Галлахером, как и все остальные на руководящих должностях в Гасиенде. С самого начала это было семейным делом.

Как обычно, Джозефе было мало что сказать. Пожилая и все более глухая, она хрюкнула "буэнас тардес" и немедленно принялась за свои энчиладас де полло с молом поблано. Энни, также как обычно, была более разговорчивой.

“Вы не выглядите как обычно жизнерадостным, шеф”, - сказала она на своем идеальном идиоматическом испанском.

Сандовалю всегда было легко разговаривать с Энни - у нее всегда была улыбка в уголках рта, вот у этой; она никогда не была сварливой или неразговорчивой, была и хорошим собеседником, и хорошим слушателем одновременно - и прежде, чем они добрались до кофе и флана, он рассказал ей всю историю.

“Мы смотрели и мы смотрели. Его нигде нельзя найти, Анита. Ты не представляешь, как я ненавижу сдавать свой отчет, не найдя его. Министерство полиции найдет это, я знаю, что найдут - в их распоряжении так много ресурсов - и мы будем выглядеть неуклюжими некомпетентными людьми. Я буду выглядеть как неуклюжий некомпетентный ”.

“Ты уверен, что это все еще не где-то в теле?”

“Да. Ну, не уверен, нет, но это то, что говорит доктор Бустаменте. И я боюсь сам копаться в этой штуке. Я бы не знал, как это сделать. Я не хочу этого делать.” Он вздрогнул. “И вдобавок ко всему, есть отчет, который я должен подать в министерство полиции. Как мне это сделать, что мне написать? Я ничего не знаю о таких вещах. В прошлый раз, когда это случилось, все, что я делал, было неправильно, но они сказали мне, как сделать это правильно? Они этого не сделали ”.

“Не мог бы доктор Бустаменте помочь вам с этим?”

“Бустаменте”, - презрительно сказал он и выпрямился. “Я отказываюсь доставлять ему такое удовлетворение”.

“Шеф Сандовал, ” медленно произнесла Энни, “ у меня есть идея”.

Он посмотрел на нее со скромным всплеском надежды. Идея была на одну идею больше, чем у него было. “Да?”

“Ты знаешь, что я собираюсь в Соединенные Штаты через пару дней. Ну, моя кузина Джули приезжает завтра, чтобы занять мое место, и ее муж едет с ней в отпуск. Я никогда с ним не встречался, но он судебный эксперт, который постоянно работает над подобными вещами. Он мог бы помочь вам, осмотреть тело, возможно, найти пулю или, по крайней мере, дать вам какой-нибудь совет. Может быть, он мог бы помочь тебе с твоим отчетом. Я уверен, что он знал бы о таких вещах ”.

Сандовал задумался. “Но захочет ли он это сделать? Видный мужчина, в отпуске, в конце концов...”

“Из того, что Джули рассказывает мне о нем, он не хотел бы ничего лучшего”.

“Он не видел эту штуку”, - пробормотал Сандовал.

“Что ты теряешь, спрашивая его?”

“Действительно, ничего”, - задумчиво сказал Сандовал.

“Предполагается, что он очень знаменит, ты знаешь. Они называют его детективом-скелетом ”.

“Детектив-скелет”. Сандовал издал короткий смешок, вгрызаясь во флан, затем произнес то, что было для него редкостью: шутку. “Я полагаю, вы случайно не знаете каких-нибудь детективов по мумиям?”

“Во флане недостаточно чили”, - пробормотала Джозефа на своем английском с сильным акцентом, возможно, обращаясь к ним, возможно, к самому флану. “Предполагается, что она такой замечательный повар, как же так получилось, что она не знает, как положить достаточно перца чили во флан?”

ЧЕТЫРЕ

Это был вид древнего города, которого никогда не было у самих строителей, и они никогда не представляли, что кто-либо, даже великие птицы в воздухе, когда-либо мог иметь.

Джули подтолкнула его из дремоты, чтобы он посмотрел на это.

“Мы там? Уже?” Гидеон пробормотал, его глаза еще не совсем открылись.

“Нет. Почти. Но посмотри туда, вниз. Я не уверен, что это ацтеки, или майя, или что-то еще, но я знал, что ты не захочешь ...”

“Если это недалеко от Оахаки, ” сказал он, зевая, “ то это должен быть микстек или сапотек. Где именно... ” Его глаза распахнулись полностью, а затем еще немного. “Вау, это Монте-Альбан! Я не знал, что мы увидим это с воздуха. Что за зрелище.”

На высоте двенадцати тысяч футов реактивный самолет "Мексикана" опустил крылья, чтобы пассажирам было лучше видно, и он жадно впитывал это. Он бывал в Монте-Альбане раньше, но никогда не видел его сверху, а отсюда, возвышаясь над сельской местностью с маленькими прямоугольными фермами, расположенными на вершинах гор, это был поистине потрясающий город, второй по величине во всей древней Мезоамерике (только Теотиуакан, на окраине Мехико, был крупнее). Его создание было результатом невообразимых усилий. Гора не всегда имела столешницу. Совершив один из величайших подвигов древности, сапатеки сравняли его с землей примерно в 500 году до н.э., а затем начали строить свои монументальные террасы и площади, ступенчатые пирамиды и гробницы. Это был тысячелетний проект.

“Вот, это Гранд Плаза”, - прошептал он, - “а это, конечно, площадка для игры в мяч, а это Обсерватория, хотя никто не знает, действительно ли это то, для чего она использовалась. И...”

“Он гигантский”, - сказала Джули. “Сколько людей там жило? Их, должно быть, были тысячи ”.

“Нет, никто. Насколько нам известно, она никогда не использовалась в качестве жилого центра. Во-первых, здесь нет источника воды, если только вы не спуститесь с горы, а высота горы значительно превышает тысячу футов.”

“Так это был церемониал? И все это?” Они оба вытягивали шеи, когда площадка исчезала за крылом самолета.

“Это лучший выбор. Оно находится в прекрасном месте для военных целей - вы должны иметь возможность видеть на пятьдесят миль во всех направлениях, - но нет никаких свидетельств того, что его когда-либо использовали таким образом. Конечно, есть много теорий, но та, которую я принимаю, и это действительно интересно ...”

Как это бывает со многими людьми, сильные стороны Гидеона были также и его недостатками. Живой, остроумный лектор, всегда входивший в число самых популярных профессоров университета, он иногда переигрывал. Одной из его самых милых, самых раздражающих черт - вытекающих из оптимистической предпосылки, что все, несомненно, должны быть так же очарованы, как и он сам, археологией и антропологией - было отношение к миру как к своей классной комнате. “Запускаю режим лекции”, - предупреждающе шептала ему Джули, когда он увлекался среди друзей, или даже просто “режим лекции.” На самом деле, просто пробормотанного краем рта “запуск” обычно было достаточно, чтобы добиться успеха к настоящему моменту. В тот момент, когда он осознал, что начал, он прекратил, обычно с некоторым смущением. Он знал достаточно бубнящих старых педантов, чтобы жить в страхе превратиться в одного из них. Но когда они были только вдвоем, Джули, какой бы она ни была молодчиной, не была склонна останавливать поток.

Он все еще был за этим двадцать минут спустя, кипя энтузиазмом, после того, как самолет приземлился в международном аэропорту Ксоксокотлан (обычно, по понятным причинам, называемом аэропортом Оахака), маленьком здании с одним терминалом и парой взлетно-посадочных полос, вырезанных в ландшафте сухих коричневых полей.

“Но подумайте о том, как трудно было его создавать. Сбрить вершину горы было только началом ”, - сказал он, доставая их сумки с багажной полки. “Все те огромные камни, которые они использовали для его постройки, пришлось перетаскивать со дна долины почти на полторы тысячи футов ниже - на сто пятьдесят этажей. Подумай об этом. Это были маленькие люди; мужчины были всего пяти футов ростом или около того. Как они это сделали? Они еще не придумали, как использовать колесо для транспортировки. А как насчет придания формы камню? У них не было металлических инструментов. Как они это сделали? Почему они это сделали?”

“Карл”, - сказала она.

“И как они... что?”

“Человек, идущий к нам, - ковбой. Это мой дядя Карл. Он здесь, чтобы забрать нас.” Она покачала головой, улыбаясь. “Боже, он никогда не стареет. Он выглядит так же, как и пятнадцать лет назад. Более пятнадцати лет назад.”

Джули радостно обняла своего дядю, затем представила их друг другу. Он сразу понравился Гидеону. Долговязый мужчина с широкими конечностями, возможно, на дюйм ниже роста Гидеона шесть футов два дюйма, он был в джинсах и поношенных ботинках и держал в руке шляпу; не вездесущее соломенное кампесино-сомбреро, которое было почти на каждой мужской голове в сельской Мексике, а настоящую ковбойскую стетсон объемом десять галлонов (хотя Гидеон где-то читал, что десятигаллоновая шляпа вмещает всего три галлона воды), убедительно покрытую пятнами пота и заломленную.

Гидеон сразу понял, почему он напомнил Джули Гэри Купера. Он был привлекательным в той же худощавой, костлявой манере, изящный и неуклюжий одновременно, с обветренным, мудрым, добрым / строгим лицом и сдержанностью, которая каким-то образом умудрялась передавать и застенчивость, и безмятежную уверенность в себе. У него даже был ленивый западный выговор, чтобы соответствовать всему этому; Монтана, подумал Гидеон, или Дакоты. Единственной неувязкой был резко очерченный участок кожи цвета рыбьего брюшка от чуть выше бровей до редеющей вдовьей макушки. Очевидно, что шляпа, которую он держал в руке, редко снималась с его головы на улице.

Его дочь Энни, которую Джули должна была заменить, ждала у тротуара снаружи, рядом с пыльным красным внедорожником Ford Explorer с логотипом Hacienda, увеличенным фотографическим изображением мужчины и женщины на лошадях сбоку. Энни, как и Джули в свои тридцать с небольшим, была пухленькой и хорошенькой (с беличьим личиком) и такой же говорливой и дерзкой, в то время как ее отец был сильным и молчаливым. Ее приветственное объятие Джули включало в себя выразительные двусторонние воздушные поцелуи "щека к щеке", во время которых она непрерывно болтала, не упуская ни слова.

“Доротея готовит для тебя поздний завтрак”, - щебетала она, когда они садились в фургон. “ Кесадильяс-де-кесо"; она готовит их с эпазотом и зеленым перцем чили… пальчики оближешь! Я не собирался присоединяться к вам - я уже позавтракал, но я заставляю себя проголодаться. Может быть, у меня будет только один ... ”

Гидеон сел впереди с Карлом, чтобы Джули и Энни было легче догнать, и две женщины весело болтали о людях, которых он никогда не встречал, с именами, либо неизвестными ему, либо лишь смутно знакомыми. Ему снова захотелось спать - было чуть больше восьми часов утра; они прилетели из Мехико вместо того, чтобы остаться на ночь в отеле при аэропорту, - поэтому он был доволен тем, что спокойно сидел и наблюдал за проплывающей мимо сельской местностью, усеянной кустарником, которая так разительно отличалась от зеленой, прохладной атмосферы Олимпийского полуострова. И Карл был из тех людей, которые были так же счастливы, или, возможно, даже больше, посидеть в дружеской тишине, как и поддержать разговор.

Аэропорт находился в южной части города, по пути в Теотитлан, так что не более чем через десять минут они оказались вдали от городской суеты и нацарапанных политических граффити и оказались в широкой плоской долине, усеянной такими же маленькими прямоугольными фермами, которые он видел с воздуха. Большинство из них принадлежали общине, как он читал, в результате масштабных реформ Бенито Хуареса в девятнадцатом веке. Здесь, в Оахаке, на родине Хуареса, были разрушены практически все старые гасиенды и крупные ранчо. Там были участки люцерны, кукурузы, гарбанзо, магуи (для приготовления мескаля), зерновых культур на корм животным… не то чтобы он мог отличить одно от другого, конечно, но так он читал и так он верил.

На склонах отдаленных холмов сероватого цвета с обеих сторон были небольшие поселения, но зданий в центре долины, вдоль шоссе, было мало. Изредка попадался придорожный туристический магазин - ткацкие изделия, мескаль, поделки - но никаких предприятий, ориентированных на местных. И те несколько разбросанных жилищ, которые существовали недалеко от шоссе, были небольшими семейными поселениями, окруженными высокими побеленными стенами, хотя время от времени одно из них, окрашенное в ярко-мандариново-оранжевый, или канареечно-желтый, или шартрезно-зеленый цвета, внезапно приводило его в чувство.

Когда через некоторое время он пришел в себя настолько, чтобы прислушаться к разговору у себя за спиной, Энни рассказывала Джули о последних событиях на Гасиенде. Ее дядя Джейми, бухгалтер курортного отеля, действительно уехал в Миннесоту несколько дней назад, чтобы сделать операцию на колене. Энни останется до конца сегодняшнего дня, чтобы сориентировать Джули во всем, но на следующее утро она отправится в Уинстон-Сейлем, чтобы завершить последние дела по разводу. Тони Галлахер в тот момент был дома, в Мехико: “О, мне очень жаль”, - сказала Джули. “Я бы хотел увидеть дядю Тони.” Тони, будучи шурином Карла, на самом деле не был дядей Джули, но она привыкла называть его так, когда работала на Гасиенде. Она чувствовала себя странно, называя его “мистер”, как она однажды объяснила Гидеону, и она была слишком застенчива, чтобы называть его “Тони”, так что это был “дядя Тони”. По какой-то причине - возможно, из-за того, что он был моложе - брат Тони Джейми, у которого были точно такие же отношения к ней, что и у Тони, был просто Джейми. Интересно, что Энни, которая приходилась племянницей им обоим, не называла ни одного из них “дядей”.

“Ты увидишь Тони”, - сказала Энни. “Он планирует приехать через пару дней”.

“Ты хочешь сказать, что Тони здесь не живет?” Спросил Гидеон. “Он живет в Мехико?”

“На окраине”, - сказала Энни. “В Койоакане. В этом сказочном закрытом сообществе, окруженном другими богатыми янки, различными взвинченными рок-звездами и время от времени колумбийскими наркобаронами. Он приезжает сюда всего раз в месяц или около того на несколько дней.”

“Так кто управляет Гасиендой? Я имею в виду, кто главный?”

“Никто здесь не главный”, - сказала Джули. “Это семейное дело. На самом деле, никакого босса. Верно, дядя Карл?”

“Ну, да, я думаю, это правда”, - сказал Карл. “Мы просто вроде как ладим, справляемся, понимаешь? Джейми следит за тем, чтобы мы оплачивали счета, а Энни вроде как присматривает за всем в заведении, держит нас всех в узде. Не так уж много в этом, на самом деле.”

“это говоришь ты!” Сказала Энни, а затем преданно добавила: “И ты тоже много делаешь, пап. Это место даже не существовало бы без тебя ”.

“О, черт, я просто присматриваю за лошадьми”, - тихо сказал Карл.

“Но Тони действительно владеет им?” Спросил Гидеон.

“О, он принадлежит Тони, все верно”, - сказал Карл, кивнув. “Ты все правильно понял”.

“Ладно, просветите меня немного, не могли бы вы, ребята? Тони Галлахер - американец, не так ли? Как он стал владельцем гасиенды Энкантада?”

“Ну, да, он американский гражданин, все верно, ” сказала Энни, “ потому что он там родился, но вырос на Гасиенде, хотя тогда это была не Гасиенда. Видишь ли, его отец - мой дедушка - Джули, ты когда-нибудь рассказывала своему мужу все это?”

“Конечно, я сделал. Он просто не обращал внимания, хотя и разыгрывал довольно неплохое представление ”.

Джули и Гидеон оба рассмеялись, и она потянулась вперед, чтобы нежно сжать его плечо, лишь слегка порочно изогнув его в конце. Дело было в том, что это было именно то, в чем он всегда обвинял ее, когда она не могла зафиксировать в памяти какое-нибудь его интересное замечание о морфологии скелета или передвижении протогоминид.

И оправдание, которое он дал сейчас, было почти таким же неубедительным, как и ее обычно. “Думаю, в то время это не относилось ни к чему конкретному. Теперь, когда я здесь, это стало в высшей степени актуальным ”.

“Принадлежащий”, - сказал Карл, оценивающе перекатывая слово во рту, пробуя его на языке. “В высшей степени уместно. Вау. Он все время так говорит, милая?”

“Я предупреждала тебя”, - сказала Джули. “Он профессор”.

“Верно”, - сказал Гидеон. “Это то, чем я занимаюсь. Эй, я даже знаю несколько слов получше этого. Подожди, пока не узнаешь меня получше. Но давай, расскажи мне о Тони ”.

“Ты скажи ему, пап”, - сказала Энни. “Папа знает всю историю лучше, чем кто-либо”.

“Ну, ладно, конечно”, - протянул Карл. “Думаю, мне лучше начать с самого места ...”

Сто пятьдесят лет назад Гасиенда Энкантада была настоящей гасиендой, настоящим работающим сизалевым ранчо, включая небольшую фабрику, где из сизаля делали веревки. Но к 1940-м годам собственность, тогда представлявшая собой эксцентричный комплекс ветхих зданий девятнадцатого века, окруженный почти восьмьюдесятью акрами насаждений магуи, из которых был изготовлен сизаль, простояла, неиспользуемая и плесневеющая, в течение двадцати лет. Он был куплен в 1947 году дедушкой Энни, Винсом Галлахером, раненым ветераном армии, который объединил свои военные выплаты со своими сбережениями, чтобы прожить свою мечтает о ранчо в каком-нибудь солнечном, теплом месте, как можно дальше от своего дома в Интернэшнл Фоллс, штат Миннесота (официально самый холодный город континентальной части Соединенных Штатов). Мало что зная ни о скотоводстве, ни о фермерстве - до войны он работал паровозом - он нанял “консультанта по сельскому хозяйству”, по совету которого он вырвал истощенные старые магуи, заменив их табаком и кофейными деревьями, и вложил значительные средства в поголовье боевых быков и прекрасных арабских верховых лошадей.

Однако все вышло не так, как надеялись. Консультант оказался мошенником, коррида оказалась незаконной в Оахаке (кто знал?), а посевам пришлось нелегко в измученных дождями холмах. Только лошади, несмотря ни на что, имели успех, но лишь скромный. Хуже всего то, что его новая жена-мексиканка, красавица с горящими глазами Беатрис, решила после своей первой поездки в Соединенные Штаты, что Международный водопад ей нравится больше, чем Теотитлан, и начала проводить там все больше и больше времени с "Миннесотскими Галлахерами", которые были рады принять ее, не только имея она мне искренне понравилась, но я наслаждаюсь возможностью наказать Винса за то, что он вообще решил уйти. И благодаря медицинскому обслуживанию, намного превосходящему то, что было доступно в Мексике, она позаботилась о том, чтобы присутствовать в Миннесоте при рождении каждого из своих троих детей. В конце концов, она провела там больше полугода, почти всегда беря с собой их детей.

Это привело к одинокой жизни Винса, который, несмотря на его романтическую внешность экспатрианта, в глубине души был семьянином. Тем не менее, ему удавалось поддерживать существование заведения - с трудом - разводя и продавая своих лошадей, а позже взяв их на абордаж и работая с туристическим агентством в Оахаке, которое специализировалось на походах по пересеченной местности. В 1975 году он пригласил Карла, сына армейского приятеля, выросшего на ранчо в Монтане, для ведения этой части бизнеса, и с тех пор Карл оставался там.

В 1978 году Винс, человек, употреблявший две упаковки в день (три пачки в день в возрасте двадцати с небольшим лет), умер от осложнений эмфиземы, которая мучила его в течение десяти лет, и Тони Галлахер, которому тогда было около двадцати пяти, на год старше Карла, принял управление ранчо.

“Тони был старшим из его детей?” Спросил Гидеон.

Энни ответила за Карла. “Это верно. Старшим был Тони, затем моя мать - ее звали Блейз - и затем Джейми. На самом деле моя бабушка умерла, рожая его, я имею на это право, пап? ”

“Ну, вскоре после этого. В любом случае, вернемся к тому, что было после смерти Винса, и Тони занял… Фух, поговорим о новой метле ...”

Карл остановился, чтобы полностью сосредоточиться на том, чтобы свернуть с шоссе налево. Как и во всем остальном, он был сосредоточенным, обдуманным, неторопливым водителем - он не торопился, терпеливо ожидая добрых двадцать секунд, пока с другой стороны подъедет пикап-колымага, чтобы безопасно проехать мимо. (“Уходи, уже”, - беззвучно произнесла Энни одними губами, закатывая глаза.) Наконец, когда шоссе было свободно, насколько хватало глаз, он свернул на узкую, изрытую выбоинами, без обочин, совершенно пустынную, но более или менее асфальтированную дорогу. Ржаво-зеленый знак гласил: "2 КМ до ТЕОТИТЛАНА". Перед ними дорога взбиралась на невысокий холм, затем исчезала в сухих, слегка волнистых зарослях кустарника, усеянных маленькими фермами, а вдалеке виднелись суровые коричневые холмы. Карл снова взялся за рассказ, когда они начали спускаться.

Тони Галлахер, каким бы молодым он ни был, хорошо разбирался в бизнесе и, кроме того, был прирожденным продавцом. Была пара шахтерских компаний Мехико, которые пытались получить права на добычу полезных ископаемых на земле - концессии на золото и серебро, - но Винс отказывал им в надежде заставить их повысить свои предложения. Тони выбрал другой, более жесткий подход: они хотели получить права на добычу полезных ископаемых? Прекрасно, но единственный способ, которым они собирались их заполучить, это купить саму землю. Он втянул их в торговую войну и в конечном итоге продал почти все первоначальное ранчо, семьдесят пять из восьмидесяти акров, почти за 500 000 долларов - это было в 1980 году, сохранив только сам комплекс гасиенд.

Добыча полезных ископаемых провалилась, но Тони вел себя как бандит. Он использовал деньги, чтобы отреставрировать здания гасиенды и превратить их в элитное ранчо / ретрит / курорт, и в течение трех лет Гасиенда Энкантада была в плюсе. После этого он заработал много денег на рынках. Он построил свой основной дом в Койоакане с 1995 года, и сейчас живет там со своей четвертой женой, занявшей второе место в номинации "Мисс Чиуауа 1992". Но время от времени ему нравилось проводить несколько дней на Гасиенде, чтобы посмотреть, как идут дела, сделать какой-нибудь несложный ремонт - он любил работать своими руками “Ха!” - воскликнула Энни . “Работать его руками - это правильно! Он приезжает сюда, чтобы сбежать от своей чокнутой жены Кончиты и устроить себе милое маленькое любовное гнездышко с той, кем является его нынешняя местная милашка. Ремонтные работы - это его прикрытие с Кончитой ”.

“Энни, ” сказал Карл, - это не те вещи, которые мне хотелось бы слышать из твоих уст”.

“Я думала, что была великодушна”, - сказала Энни. “Вы, ребята, познакомитесь с ней, не волнуйтесь; он любит ими хвастаться. Кто это теперь, пап? Это все та же Прециоза Претенциозная? Должно быть, прошел уже год. Разве он не готов к новому?”

“Да ладно тебе, Энни, ” сказал Карл, “ так нельзя говорить о твоем дяде”.

“Эй, я что, стучу по нему? Больше власти ему, я говорю. Я просто хотел бы, чтобы у него был лучший вкус ”.

“Энни...”

“Вам двоим понравится Пресиоза, у нее лебединая шея”, - сказала Энни. “Я думаю, она что-то вроде международного консультанта по управлению отелем. Тони встретил ее на конференции в Мехико, где она была спикером. Каждый раз, когда она появляется здесь, у нее есть какой-нибудь новый безрассудный план, который он заставляет нас попробовать ”.

“Энни, ” сказал Карл, “ тебе не кажется, что ты немного строга к ней?”

“Что, плавание с Рыбами не было безрассудством?”

“Что ж, ” сказал Карл, “ для начала это была неплохая идея. Это просто не сработало ”.

Энни издала звук, похожий на смешок. “Я скажу! видите, ” сказала она Джули и Гидеону, “ она была так увлечена идеей устроить что-то вроде аттракциона "Плавание с дельфинами"?-как у них на Гавайях?-в почти высохшем пруду, который у нас на заднем дворе, поэтому мы залили все это бетоном - это обошлось в копеечку, - но, конечно, дельфины здесь не водятся, поэтому она пошла на работу, чтобы найти местную рыбу, которая могла бы, и которая не возражала бы, если бы куча людей барахталась рядом с ней. К сожалению, у того, кого она придумала, карпа кабесона, было английское имя, которое, казалось, по какой-то причине отталкивало американцев. Не спрашивай меня почему, но плавание с большеголовым карпом просто никогда не прижилось ”.

Даже Карл присоединился к смеху с мягким, горловым смешком.

“Но ты знаешь, - сказала Энни, “ мы бы вложили в это кучу денег ...”

“ Тони вложил много денег”, - поправил Карл.

“ - о регулировании расхода воды, технологии дренажа и так далее, так что в следующем году у Preciosa будет еще лучшее представление о том, как окупить затраты. ‘Я знаю, давайте превратим пруд в лечебную грязевую ванну!", что мы и сделали. Ну, проблема там была в том, что люди, которые его положили, были людьми из пула. Они действительно не знали, как правильно осушать грязевую ванну или содержать ее в чистоте, так что через пару месяцев вы не хотели подходить к ней ближе чем на двести ярдов.” Она скорчила гримасу. “О, это было отвратительно”.

Карлу пришлось согласиться. “Да, это было довольно мерзко”.

“С другой стороны, ” сказала Энни, “ Preciosa - это чертовски лучшее решение по сравнению с предыдущим. Рози была действительно ...”

“Ладно, теперь достаточно”, - резко сказал Карл. “Дела Тони - это...” - поправил он себя. “Личная жизнь Тони тебя не касается. И не мой тоже.”

“Да, пап”, - кротко сказала Энни.

Гидеон подумал, что небольшая смена темы была бы уместна. Он повернулся к задней части. “А твоя мать, Энни, она ...”

“Мы потеряли ее”, - коротко сказал Карл, завершая разговор так, как закрывается железная дверь в коридоре.

Итак, во что я вляпался? Гидеон задумался.

ПЯТЬ

Прошло некоторое время, прежде чем он узнал. Остальная часть поездки прошла без дальнейших разговоров, если не считать рабочего диалога между Джули и Энни, и когда они добрались до Гасиенды, им пришлось столкнуться с некоторыми трудностями. Во-первых, в их комнате произошла небольшая суматоха. Казалось, что Джозефа, которая руководила обслуживающим персоналом, все перепутала. (“Я в шоке. Потрясен”, - услышал Гидеон бормотание Энни.) Джозефа следовала инструкциям привести в порядок их комнату, но она ошибочно думала, что они приедут только на следующий день. Таким образом, комната в настоящее время была в середине приведения в порядок, ее пол был усеян чистящими средствами, подкрашиваемой краской, а постельное белье было свежим и не очень. Пройдет некоторое время, прежде чем его можно будет использовать.

Кроме того, две американки, приехавшие на семинар, который должен был состояться на Гасиенде, в течение двадцати минут, попивая кофе, нетерпеливые и злые, ждали, когда появится кто-нибудь, говорящий на приличном английском, чтобы зарегистрировать их и вручить ключи от их комнаты.

“О, мы здесь не пользуемся ключами”, - любезно сказала Энни, “если они вам действительно не нужны. Мне так жаль, что вас заставили ждать, дамы. Если ты пройдешь со мной в офис, я сразу тебя устрою. Я надеюсь, ты позволишь мне предложить тебе бутылку вина за ужином сегодня вечером, чтобы компенсировать неудобства?”

И она отправилась со значительно успокоившейся парой регистрировать их. Подергивание головы привело Джули тоже, предположительно, для некоторого практического обучения. “Увидимся через несколько минут”, - крикнула Энни в ответ Гидеону. “Попроси Доротею приготовить и мне кесадилью, хорошо?”

Карл, все еще замкнутый и сосредоточенный внутри себя, пробормотал что-то насчет ухода за лошадьми и удалился в загон и конюшню, которые находились немного ниже по склону холма от зданий курорта по пыльной дороге. Гидеон был предоставлен самому себе за столиком на широкой, выложенной плитняком террасе главного здания, Casa Principal. Его это устраивало. Утренний воздух был сухим, свежим и приятно теплым - для шестидесятых - и терраса с видом на деревню была в целом приятным местом для еще сонного человека. Он счастливо развалился в удобном плетеном кресле, вытянув ноги и подставив лицо декабрьскому солнцу. Доротея молча поставила дымящуюся кружку рядом с ним, и удивительно ароматный мексиканский кофе с ароматом корицы и шоколада заскользил по его пищеводу, как мед.

Асьенда Энкантада, расположенная на вершине собственного холма, доминировала над Теотитлан-дель-Валье почти так же, как баронский замок во Франции доминирует над своими феодальными землями; почти так же (это потребовало немного больше воображения), как гораздо более величественный Монте-Альбан доминировал над его низменными окрестностями. С того места, где сидел Гидеон, тихая маленькая деревушка выглядела как сцена на старой почтовой открытке: две главные улицы, крытый рынок и в центре церковь восемнадцатого века с двумя богато украшенными колокольнями, увенчанная башенками. Крыши из красной черепицы. Оштукатуренные стены. За исключением припаркованного желтого школьного автобуса и нескольких такси на площадях перед рынком - водители развалились неподалеку, куря и болтая в тени дерева - не было ничего, что напоминало бы о том, что на дворе 2008, а не 1908 год, и не так уж много, что напоминало бы о том, что на дворе не 1808 год.

Сообщество было достаточно близко, чтобы звуки деревенской жизни доносились до того места, где он сидел. Очевидно, был в разгаре утренний рынок; он мог слышать звуки женских голосов и детского смеха, а также случайный собачий лай и кудахтанье домашней птицы. Где-то тоже играли по радио - мексиканская поп-музыка - и что-то похожее на репетицию духового оркестра. И, петляя по узким улочкам, грузовик с громкоговорителем, установленным на кабине, медленно ехал вперед, выкрикивая свое сообщение, слишком далеко, чтобы он мог его разобрать. Джули сказала ему, что из-за отсутствия местной газеты город таким образом узнавал новости своего сообщества. На выжженных коричневых холмах позади гасиенды козы издавали какой-то собственный рев. Интересно, сонно подумал он, так много разных звуков витает в воздухе, и все же такое общее ощущение тишины, отдаленности. Он мог понять, почему Джули так нравилось это место.

Тем не менее, он мог чувствовать первые признаки беспокойства, которые уже подтачивали его удовлетворенность. Что он собирался делать в течение следующих нескольких дней? Сидеть здесь, купаясь в лучах теплого солнца в середине декабря, было потрясающе ... около часа. И пара конных прогулок в горы были заманчивыми. И он действительно хотел посетить пару близлежащих руин сапотеков. Сложите все эти вещи вместе, и они составят сколько, восемь часов? Может быть, двенадцать, если он не будет торопиться? Что потом? Как обычно, Джули была права: ему следовало захватить с собой какую-нибудь работу. О чем он думал? Почему он не сказал хотя бы “Мило, не правда ли?” Сказала Джули, опускаясь на стул рядом с ним и кладя на стол папку из плотной бумаги.

“Я могу понять, почему тебе это нравится”. Он выпрямился в своем кресле, улыбаясь. “Ты выглядишь симпатично. Ты разобрался с раздраженными дамами?”

“О, я так думаю. Они часть группы из десяти человек. Ваши товарищи по оружию; коллеги-профессора, пришли на семинар.”

Его интерес возрос. Может быть, все было не так уж плохо. “Неужели? На каком поле?”

“Разные, я полагаю. Мастерская называется...” Она сверилась с картотекой из папки. “... Преодоление гендерной политики и фаллоцентрических норм в кампусе: формирование феминистской повестки дня, чтобы бросить вызов гетеронормативности на академическом рабочем месте”.

Он снова опустился на свой стул. “Вау, я думаю, мне лучше держаться в тени”.

“Я сказал им, что ты председатель своего отдела и что я знаю, что ты был бы рад присоединиться к ним на сеанс или два, если они захотят”.

“Хорошо, что я знаю, что ты шутишь… Э-э, ты шутишь?”

“Я шучу. Твой секрет в безопасности со мной. Что...” Она посмотрела на карточку. “... в любом случае, гетеронормативность?”

“Насколько я понимаю, это феминистский термин, обозначающий ‘ошибочное’ убеждение, что существует два - и только два - пола, мужской и женский, что приводит к маргинализации и преследованию ...”

“Неважно. Я не думаю, что хочу туда идти ”.

Ты и я оба, подумал Гидеон.

Она подняла глаза, улыбаясь, и вскочила со своего стула. “Доротея, я так рада тебя видеть!” - воскликнула она по-испански. Испанский Джули был лучше, чем адекватный, но ограниченный уровень Гидеона. она научилась этому во время летних каникул подросткового возраста на Гасиенде и два года занималась этим в средней школе и еще один в колледже в те дни, когда планировала там работать. Доротея, которая принесла для нее еще одну кружку кофе, казалась скорее раздраженной, чем обрадованной ее появлению.

“Они не говорили мне, что ты приедешь, до сегодняшнего утра”, - проворчала она по-английски. “И они, конечно же, не сказали мне, что ты его приведешь” . Она с отвращением вытерла красные руки о фартук. “Если он захочет поужинать, я должен послать Феликса вниз за другим цыпленком”.

“Я подозреваю, что он захочет поужинать”, - любезно сказала Джули.

“Я поняла”, - сказала Доротея, топая обратно на кухню.

“Это что-то обо мне?” Спросил Гидеон, глядя ей вслед: “Или она всегда такая?”

“Почти всегда”, - сказала Джули.

“Кажется, я помню, ты говорил мне, что она бы мне понравилась”.

“Я сказал, что тебе понравится, как она готовит. Это две разные вещи ”.

“Я скажу. Все равно, если ты не возражаешь, я думаю, ты попробуешь мою еду, прежде чем я ее попробую.”

“О, ты к ней привыкнешь. Такая уж она есть.” Она откинулась на спинку стула и вдохнула пар из кружки. “Мм, разве этот кофе не замечательный? Я и забыл, насколько это было вкусно. Доротея рассказала мне, как она это делает, но, конечно, дома у нее совсем другой вкус ”. Она улыбнулась про себя и сделала пару больших глотков, закрыв глаза. “Ты заметил, что Карл немного расстроился там, в машине?”

“Это было трудно не заметить. Что я сказал не так, ты знаешь?”

“Ты не сказал ничего плохого. Это моя вина, что я не сказал тебе, что мать Энни - щекотливая тема ”.

“Ты здесь просто проявляешь милосердие? Это не просто еще один случай недостаточного внимания?”

“Я просто проявляю милосердие”, - согласилась Джули.

Гидеон улыбнулся. “Итак, скажи мне еще раз, и я обещаю быть внимательным. Была ли она ‘потеряна’ в смысле "умерла" или ‘потеряна’ в смысле ‘разведена”?"

“Ни то, ни другое. ‘Потерялся’, как в ‘убежал и никогда не возвращался ”.

“От ее мужа и ее маленького ребенка? Ой.”

“Ой, это верно. Она сбежала с одним из рук, бросив бедную маленькую Энни и оставив Карла заботиться о ней. Энни даже не уверена, что у нее сохранились какие-то реальные воспоминания о ней ”.

“Вероятно, нет”, - сказал Гидеон. “Возможно, она просто вспоминает истории, которые слышала”. Он покачал головой. “Это жестко”.

“Ну, из того, что я могу сказать, она справляется с этим просто отлично. Но, по-видимому, Карл так и не смог смириться с этим, забыть Блейза. Прошло почти тридцать лет, но Энни думает, что он все еще любит ее. О, более того, они ушли с кучей сбережений; ее парень Маноло ограбил платежную ведомость ранчо, и они сбежали с этим. ”

“Ограбил платежную ведомость ранчо?” Он засмеялся, но Джули даже не улыбнулась. “Ты серьезно? Это начинает звучать как Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид ”.

“Ну, ты должен помнить, это было до того, как это место стало курортом. Это было честное конное ранчо, и рабочим платили наличными. И Джейми каждый месяц ездил в банк в Тлаколуле - тогда в Теотитлане такого еще не было - чтобы получить платежную ведомость и привезти ее обратно. И... ну, Маноло ограбил его. В дороге. Под дулом пистолета. Шестнадцать тысяч долларов. В 1979 году это были большие деньги, особенно здесь, внизу ”.

“Ты не просто насвистываешь Дикси, детка”, - вставила Энни, присоединившись к ним, также вооруженная кружкой кофе. Она уселась поудобнее. “Рассказываю Гидеону о семейных скелетах, да?”

Джули была смущена. “Я только что объяснял Гидеону, почему твой отец внезапно замолчал в машине”.

“Да, без проблем. Это печально, не так ли? Почти тридцать лет, и я думаю, что он все еще влюблен в нее ”.

Она смотрела вниз на деревню, держа кружку перед лицом обеими руками. “Я был совсем маленьким, так что на самом деле я этого не помню. Кроме того, они не стали бы говорить об этом при мне; Я имею в виду, Блейз была моей матерью, верно?-но я знал, что произошло что-то не кошерное, и позже я узнал об этом все. Джейми сам был всего лишь ребенком, пятнадцати лет, поэтому потеря всех тех денег, за которые он был ответственен, практически убила его. Ты знаешь, какой Джейми, в любом случае - ну, ты знаешь, Джули, - так что можешь себе представить ”. И Гидеону, в качестве объяснения: “Джейми вроде… серьезный, понимаешь? Он принимает все близко к сердцу ”.

“Джейми самый беспокойный в семье”, - сказала Джули, улыбаясь.

“Тоже хорошая вещь. Этой семье не помешал бы человек, который беспокоится ”.

Энни сделала паузу, чтобы попробовать свой кофе, нашла его слишком горячим и подула на него. Прошло много времени с тех пор, как Гидеон видел, как это делают взрослые, но почему-то это казалось подходящим для Энни. “В любом случае, из-за этого и некоторых других вещей, я полагаю, ранчо было на грани банкротства, пока Тони не обманом заставил людей с минералами купить большую часть его, а то, что осталось, превратил в ...” Она развела руки и указала ладонями вверх на комплекс зданий, внутренних двориков и террас вокруг них. “Та-дааа. А остальное уже история ”. Она вздохнула, откинулась на спинку стула, подула еще немного на свой кофе и задумчиво отхлебнула.

“Ну, я могу понять, почему твой отец не любит говорить об этом”, - сказал Гидеон. “Извини, я открыл банку с червями”.

“Не беспокойся об этом”, - сказала Энни. “Это просто то, о чем мы не упоминаем при нем. Я даже не уверен, что папа знает, что я знаю эту историю. Что они сказали мне в то время, так это то, что моей матери пришлось отправиться в больницу, а потом они просто оставили эту тему. Сам Поп просто никогда не смог бы снова поднять эту тему, а я знал, что лучше не задавать вопросов. Он даже убрал свои фотографии с ней. Я нашел их, когда мне было около десяти, в ящике рядом с тем местом, где он держит корм для лошадей. Она была такой красивой. Я сохранил фотографию, на которой она стоит с Папой, со мной на руках, и положил остальные обратно. Я не думаю, что он открывал этот ящик хотя бы раз ”.

“Очень жаль, что он так и не женился повторно”, - сказала Джули.

“Снова женился? Черт возьми, у него даже никогда не было девушки. Ну, пару раз в год он уезжает на неделю или около того по делам с лошадьми, так что, кто знает, может быть, там есть какая-нибудь старая страсть, но я могу сказать вам, что он никогда не приводил ее домой. Или целовался с кем-нибудь из гостей, либо. И ты бы видел, как некоторые из гостей женского пола пристают к нему. Они, конечно, не знают, что я его дочь, поэтому они говорят о нем при мне.” Она поморщилась. “Это отвратительно”.

Она наклонилась вперед. “Позволь мне рассказать тебе кое-что о моем отце. Он самый верный, честный, порядочный человек, которого вы когда-либо встречали. То, на что он похож, - это именно то, на что он похож. После того, как мама ушла, он решил, что его работа - воспитывать меня, и это именно то, что он сделал ”. Она сделала паузу для кривой улыбки. “Но я унаследовала гены своей матери, я полагаю - во всем, кроме внешности, черт возьми, - потому что в девятнадцать лет я сбежала с этим жалким ублюдком Билли Николсоном, идиотом, каким я и была. Почему? Потому что он был похож на Роберта Редфорда. А потом, когда я приполз обратно сюда с поджатым хвостом? Папа принял меня без единого слова упрека и устроил на эту работу, за что я ему бесконечно благодарен. Это было восемь лет назад, и до сих пор не прозвучало ни слова упрека, ни единого слова. Даже "Я тебе этого не говорил", на что он имел полное право. Этот человек - нечто другое, позволь мне сказать тебе. Мой герой”.

Несколько неловкое молчание, последовавшее за этим обнажением души, было нарушено Доротеей, которая громко крикнула с порога по-испански, что их завтрак на шведском столе, и они подали.

“Если это ‘поздняя закуска к завтраку”, - сказал Гидеон, - то мне не терпится увидеть, как выглядит настоящий завтрак”.

На столе перед ними были обещанные кесадильи - их было семь, а не три, как ожидалось, - свежеприготовленные тортильи, покрытые сыром и чили, свернутые в виде полумесяцев и расположенные полукругом. Но там были также нарезанные кубиками дыня и папайя, миска йогурта, печенье, джем, кувшин розового пенистого сока, который, по запросу, оказался соком гибискуса с имбирем - и, конечно, еще немного замечательного кофе. Они втроем принялись за еду (“Ну, раз есть дополнительные кесадильи, думаю, я все-таки возьму парочку”, - сказала Энни. “Не хотел бы, чтобы они пропали даром.”) и вынесли свою еду обратно на террасу. К этому времени солнце поднялось выше, и хотя было не так уж и жарко, Гидеон раскрыл зонтик, чтобы хоть как-то защитить их от яркого света.

Гидеон и Джули, которые ничего не ели со вчерашнего ужина, были голодны, а еда была изумительной, и в течение нескольких минут их единственный разговор касался того, как это было замечательно, большая часть которого выражалась в одобрительном хрюканье и односложном бормотании. Энни по-хозяйски гордилась мастерством Доротеи, объясняя, что такими исключительными тортильи сделало не только то, что они были приготовлены этим утром из свежей масы - кукурузной муки ручного помола, - но и то, что в них “горстями" добавлялся настоящий старомодный жир.” Это никак не уменьшило их аппетиты, и все кесадильи были эффективно уничтожены, три из них Гидеоном.

Когда они вернулись к кофе и принялись за печенье с джемом, Энни внезапно хлопнула в ладоши. “Черт, чуть не забыл! Эй, Гидеон, ты заинтересован в том, чтобы помочь нашему шефу полиции и взглянуть на этот скелет, который они нашли?”

“Скелет?” Мир Гидеона внезапно наполнился светом.

“Я имею в виду, мумию. Я имею в виду, этот мертвый парень, которого они нашли, убитый парень, они не смогли найти пулю ...”

Это заняло минуту или две, но в конце концов она выложила историю, и сияющий Гидеон сказал, что был бы рад помочь, если сможет. Или даже если бы он не смог.

“Хорошо, позвольте мне позвонить шефу Сандовалю прямо сейчас”. Она встала, чтобы пойти в офис, который находился в отдельном здании. “Тело находится в этой маленькой комнате на кладбище. Как ты думаешь, когда ты сможешь на это взглянуть?”

“Как насчет сейчас?”

“Сейчас?” Джули воскликнула. “Гидеон, ты был в самолете всю ночь. Когда я вышел сюда пятнадцать минут назад, ты засыпал.”

“Ну, теперь я окончательно проснулся”. Он выбил татуировку на столе, чтобы доказать это.

Джули покачала головой. “Я знала, что скелеты могли сделать это с ним”, - сказала она Энни. “Теперь я знаю, что мумии тоже могут”.

“О, твоя комната готова”, - сказала Энни, которая поймала сигнал Джозефы во дворе позади них. “Почему бы тебе не пойти и не распаковать вещи там, пока я звоню?”

Гасиенда Энкантада состояла из пяти прекрасно отреставрированных зданий девятнадцатого века, расположенных вокруг прохладного, затененного деревьями кирпичного внутреннего двора с гамаками и креслами-качалками в различных приятных нишах. На стенах висели сомбреро и бинокли, которыми могли пользоваться гости.

Кроме Дома директора с его столовой, кухней и террасой, здесь был старый склад фабрики по производству сизаля, самое большое строение, с четырнадцатью комнатами для гостей; старая часовня, теперь превращенная в офис ложи и зал для совещаний; само старое здание фабрики, Дом Макинас, переоборудованный в пять высококлассных комнат для гостей, одна из которых принадлежала Гидеону и Джули (лучшая, по словам Джули); и дом Майордома, красивый старый дом с портиком с колоннами, когда-то служивший домом управляющего поместьем, теперь разделенный на две части. на пять люксов для Галлахеров и их родственников: один для Джейми, один для Энни, один для Карла, самый маленький для Джозефы и самый большой, который остался в наличии для Тони.

“Нравится?” Спросила Джули, когда Гидеон открыл тяжелую, обитую дубом дверь их комнаты. “Прошло пятнадцать лет, и, насколько я могу судить, все место выглядит лучше, чем когда-либо”.

Он бы в любом случае сказал, что ему это понравилось, потому что Джули явно хотела, чтобы он остался доволен, но на самом деле ему это очень понравилось. Как и было обещано, не было ни телевизора, ни телефона, ни будильника.

Это было единственное большое помещение с потолочными балками высотой восемнадцать футов и гладким, выкрашенным в красный цвет бетонным полом. За дверью была выложенная плиткой ванная. Мебель - кровать королевских размеров, прикроватные тумбочки, лампы, круглый стол и стулья, шкаф, бюро - была вырезана вручную в деревенском, квадратном, приятно простом стиле mission. Все очень немноголюдно и открыто. Геометрические узоры, тонкой работы и, вероятно, местного производства, были на полу по обе стороны от кровати и перед шкафом. В одном углу висел гамак.

“Это здорово. В целом место великолепное ”.

Раздался двойной стук в дверь. “Хорошо”, - сказала Энни, входя внутрь. “Шеф Сандовал уже в пути. Это всего в двух минутах езды от деревни. Он расскажет тебе все об этом на обратном пути вниз. Вы обнаружите, что его английский довольно хорош - ну, сносно.”

“Это хорошо. Я не думаю, что мой испанский вполне соответствует ‘сносному ”.

Джули посмеивалась. “Я говорила ему, что подвернется что-то вроде этого”, - сказала она Энни. “Это никогда не подводит”.

Гидеон ссутулил плечи. “Что я могу сказать? Помнишь, что сказал тот экстрасенс на Гавайях? Она сказала, что это была моя аура. скелеты меня очень привлекают ”.

“И наоборот”, - сказала Джули.

ШЕСТЬ

Что касается мумифицированных останков, то они были не так уж плохи.

Тело находилось там достаточно долго, и в среде, которая была достаточно жаркой и сухой, так что не было ничего, что можно было бы назвать зловонием - просто землистый, затхлый запах, как от гниющей коры на лесной подстилке. И он высох настолько, что кожа - на данный момент на нее больше походила шкура - больше не блестела от выделившегося жира или других неприятных выделений. Он превратился в жесткий коричневый предмет, похожий на пергамент, внешний вид которого имел больше общего с мумией Рамзеса II, чем с кем-либо, кто ходил на двух ногах шестью месяцами ранее.

Все это стало долгожданным облегчением для Гидеона. Как и любой судебный антрополог, он получал удовлетворение от работы со скелетами, реконструируя, по крайней мере частично, живого человека - пол, возраст, привычки, внешность, род занятий, всю историю жизни и часто природу его смерти - по груде костей. Но свежие, или, скорее, не совсем свежие, трупы - совсем другое дело. В отличие от большинства своих коллег-криминалистов, он никогда не привык к неприятным фазам, через которые проходят тела на пути от плоти и крови к голым костям - “разложению”, как это называлось в профессии. По его мнению, бессмертным словам коронера-манчкина из страны Оз, он предпочитал свои трупы “не только действительно мертвым, но и действительно самым искренним образом мертвым”, чем старше, тем лучше. Обычно можно было безошибочно сделать ставку на десятилетие, а еще лучше - на тысячелетие. Одним словом, он был брезглив.

Но тогда он никогда не собирался становиться судебным антропологом, не так ли? Тихая научная карьера профессора физической антропологии была больше тем, что он имел в виду. Его докторская диссертация была посвящена передвижению гоминидов в раннем плестоцене, и он предполагал, что его последующее преподавание и исследования позволят ему погрузиться в изучение бедренных костей, таза и берцовых костей того периода, примерно миллион лет назад. Действительно, его академическая жизнь привела именно к этому. Но профессора физической антропологии обязательно были экспертами в “чтении костей”, и, как и другие в этой области, он был призван применить этот опыт в более современных целях. И, по правде говоря, эта научная детективная работа оказалась увлекательной, хотя иногда и вызывала тошноту. В настоящее время, к его собственному удивлению, он чувствовал себя немного не в своей тарелке, если не был вовлечен в то или иное судебное дело.

И, как предположила Джули, прошло совсем немного времени, прежде чем кто-то пришел и нашел его. Даже в Теотитлан-дель-Валье, Оахака, Мексика.

Сандовал, маленький, мягкий, нервный, измученный человечек, который сильно напоминал Гидеону кого-то - он не мог вспомнить, кого именно, - рассказал ему о находке тела и о выводах доктора Бустаменте относительно этого. Теперь, заложив руки в перчатках за спину - ему была предоставлена пара одноразовых перчаток, - Гидеон стоял, глядя на это с расстояния трех или четырех футов, шеф беспокойно ерзал рядом с ним. Земные останки Мануэля Гарсии, если это действительно было его имя, лежали в основном на правом боку на выщербленной эмалированной столешнице - типе стола для бальзамирования, который был современным сто лет назад. Одно колено было подтянуто, другое вытянуто. Левая рука, вывернутая так, что ладонь была обращена вверх, была жестко вытянута вдоль левого бока и вниз к подтянутому колену, правая рука была спрятана под туловищем.

Ниже талии левая сторона - самая верхняя сторона - местами сгнила, позволяя увидеть костную основу - острый край безымянного черепа, узловатые, желтые, боковые мыщелки бедренной и большеберцовой костей. На пару дюймов выше колена кость когда-то была сломана, возможно, когда он был ребенком. Рана зажила давным-давно, но была плохо вправлена или, что более вероятно, вообще не вправлялась, так что в кости был излом, угол, которому там не место.

“Зажил поперечный перелом, дистальная треть правой бедренной кости”, - автоматически пробормотал он, делая мысленные пометки для своего отчета. “Полностью реконструирован, но плохо вправлен, со смещением дистального сегмента медиально и к краниалу”.

“Что?” Сказал Сандовал, встревоженный.

“Это не имеет никакого отношения к его смерти”, - сказал Гидеон. “Я просто думал вслух”.

Правая сторона, казалось, была цела. Лицо тоже было неповрежденным, но сильно сморщенным, так что усы выглядели диковинно большими - усы братьев Марио, усы Граучо Маркса - а крепкие, кривые, коричневые зубы были обнажены в чем-то похожем на оскал. Глазницы, конечно, были пусты. жесткие белесые волосы топорщились вокруг рта. Ступни были ничем иным, как костями и связками, совсем без кожи на них.

Он придвинулся немного ближе, все еще держа руки за спиной (он понял, что у него получается лучше, когда он подходит к такого рода вещам постепенно). Затхлый запах стал более заметным, в основном, как он думал, потому, что внутренняя часть грудной клетки была открыта для воздуха. Доктор Бустаменте не использовал Y-образный разрез, типичный для вскрытий, при котором Y-образные дужки начинаются на боковых концах ключиц и сходятся у грудины, а хвост проходит оттуда вниз по центру живота, вплоть до лобка, обычно с аккуратным маленьким загибом, чтобы пощадить пупок. Полученные лоскуты затем можно отогнуть, чтобы обнажить внутренности. Вместо этого Бустаменте просто вырезал грубый овал по всему периметру грудной клетки и верхней части живота и оторвал всю переднюю стенку тела. Он использовал ножницы, сказал ему все еще потрясенный Сандовал. Ножницы! Как будто он отрезал кусок воловьей кожи для седла!

Гидеон знал, что с мумифицированными останками такая процедура не была чем-то необычным. На теле, подобном телу Гарсии, шкура была достаточно толстой и твердой, чтобы одним взмахом снять острие скальпеля, а лоскуты было почти невозможно отогнуть от грудины. Удаление всей грудной клетки одним куском с помощью крепких ножниц было самым простым способом, и Бустаменте пошел по нему.

Он сделал последний шаг, необходимый, чтобы добраться до стола, и склонился над останками. Не было видно никаких идентифицируемых внутренних органов; ни сердца, ни легких, ни печени, ни надпочечников, ни почек, только несколько сухих, почерневших, безымянных комочков ткани, прилипших к ребрам и внутренней стенке шкуры тут и там. Это был этап С4 классификации мумифицированных останков Гэллоуэя с картинками: “Мумификация тканей с внутренними органами, утраченными в результате аутолиза или деятельности насекомых”.

Грудная клетка, казалось, была целой, хотя она получила множество переломов. Большая часть ребер была сломана, некоторые в нескольких местах. Гидеон знал, что для нанесения такого ущерба требовалось огромное количество силы. Грудная клетка была самым гибким костным соединением в теле (если бы это было не так, дышать было бы немного сложнее). Большая часть его сделана из высокоэластичного хряща, он поддался, прежде чем согнулся, и он согнулся, прежде чем треснул, и он треснул, прежде чем сломался.

“Утес, у подножия которого его нашли; какой высоты он был?”

Сандовал пожал плечами. “Не так уж и высоко, возможно, метров пятнадцать”.

Пятнадцать метров. Пять этажей, более или менее. Этого было более чем достаточно, чтобы нанести такой урон. Бустаменте, вероятно, был прав насчет того, что он упал с вершины или, во всяком случае, с какой-то значительной высоты. Либо это, либо, как тот невезучий парень из мультфильмов "субботнее утро", он проходил под окном верхнего этажа как раз в тот момент, когда из него выпал сейф.

“Я так понимаю, его нашли на левом боку?” Гидеон сказал.

Вопрос напугал нервного, озабоченного Сандовала, заставил его подпрыгнуть. “Дай мне подумать ... Да, с левой стороны. Как ты узнал?”

“Ну, потому что эта сторона не так мумифицировалась; она больше изъедена. Это потому, что насекомые, которые выполняют эту работу, были более защищены от обезвоживания на солнце ”.

“Я понимаю. Да.”

Гидеон все еще не двигался. “Во что он был одет, шеф?”

“Носить?” Сандовал был нетерпелив. Он хотел от Гидеона помощи, а не дополнительных вопросов. “Я не знаю… Одежда… Какая разница, что это значит?”

“Было бы неплохо посмотреть, нет ли в них пулевых отверстий, возможно, даже крови. Министерству полиции они тоже понадобятся. Они все еще у тебя?”

Пораженный взгляд Сандовала был достаточным ответом. “Доктор Бустаменте, он не сказал… Так что я просто… Я просто… На самом деле, там мало что осталось, всего несколько клочков...”

“Что у него было на ногах, ты помнишь?”

“На ногах? Я не знаю, сандалии, как у всех остальных. Было тепло ”.

“Ты уверен? Не обувь? Может быть, сапоги?”

“Нет, я не уверен”, - ворчливо сказал Сандовал. “Какая это имеет значение? Кого это волнует ...” Его бровь нахмурилась, затем разгладилась. “Да, ты прав. Ботинки -кожаные ботинки, длиной до щиколоток. Я помог доктору Бустаменте снять их. Но откуда ты это знаешь?”

“Те же рассуждения, ничего загадочного. Ступни почти полностью скелетонизированы. Видишь, тяжелая кожа действует как своего рода зонтик от солнца. Ткани остаются влажными, и личинки и жуки могут поработать над ними на досуге. Тела, которые плотно одеты, не мумифицируются. С другой стороны, конечно, вы вряд ли найдете тела в тяжелой одежде в условиях, которые в первую очередь способствуют мумификации, так что ...

Но он потерял Сандовала, который с каждым мгновением все больше ерзал и корчил такие рожи, которые сопровождаются растущей болью в животе. Очевидно, шеф хотел, чтобы он прекратил болтать и продолжил с этим.

Сжалившись над ним, Гидеон переключил передачу. Его более общий осмотр может подождать на потом. “Bueno, vamos a ver sobre esa bala, si?” он сказал, чтобы Сандовалю было немного удобнее и, возможно, чтобы он немного блеснул своим испанским. Что ж, давайте посмотрим на эту пулю, не так ли?

По-видимому, он понял это правильно, потому что Сандовал ответил энергичным кивком. “Si, senor, por favor.”

“Bien, donde esta la comoda?” he asked. Ладно, где сундук? Он хотел начать с осмотра входного отверстия, которое обнаружил доктор.

“La comoda?” Сандовал безучастно повторил, очевидно, не понимая. “Donde esta la comoda…?”

Гидеон вздохнул. Это была та реакция, которую он часто получал, когда чересчур хвастался своим испанским. Или его немецкий. Или по-французски. Или итальянский. Как будто они изо всех сил старались не понимать свой собственный язык. Он решил, как обычно, что дела пойдут лучше, если он будет придерживаться английского. “Его грудь”, - сказал он, похлопывая себя для ясности.

“Ах, его грудь”, - сказал Сандовал. “Ага-ха, да, конечно, я понимаю. Ну, это вон там.” Он указал на раковину вдоль задней стены: чугунная, покрытая белой эмалью, примерно того же старинного вида, что и стол для бальзамирования. В нем лежала эта штука внешней стороной вверх. Гидеон, конечно, знал, чего ожидать, и все же он был неожиданно тронут - на самом деле, смущен - обнаружив, что смотрит вниз на что-то такое ... такое личное, интимное, такое странно обнаженное; грудь, человеческая грудь, лежащая там, на выщербленном, обесцвеченном эмалированном дне старой раковины, в десяти футах от тела к которому, по всем правилам приличия, его все еще следовало прикрепить. Пара сосков, несколько редких седеющих волос на груди, пупок, старый шрам от аппендицита, который он проглотил и заставил себя сосредоточиться на ране, дырке в форме запятой в паре дюймов слева от центра, чуть ниже левого соска. В самом широком месте рана была шириной в полдюйма и окружена неправильным кольцом темной, истертой плоти. Отверстие было достаточно большим, чтобы он мог вставить мизинец в перчатке, но недостаточно большим для безымянного пальца. Размеры входного отверстия могли сильно варьироваться, но это было как раз то, что нужно для а. Пуля 32-го калибра, как предположил Бустаменте, или, возможно, 9-миллиметровая. На долю этих двоих пуль такого размера приходилось большинство убийств с применением огнестрельного оружия в Соединенных Штатах и, вероятно, также в Мексике.

И пуля, проникающая сюда - прямо сюда; он прижал большой палец к тому же месту на собственной груди, чтобы почувствовать, что находится под ним, - скорее всего, войдет в пятое межреберье примерно в дюйме слева от края грудины, возможно, задев одно из двух граничащих ребер, пятое или шестое. В любом случае, затем пуля обязательно вошла бы либо в левый желудочек сердца, либо в ту часть правого желудочка, которая простирается слева от грудины. В любом случае, это не было бы хорошей новостью для сердца. Или для Гарсии. Смерть в течение нескольких секунд.

Но было что-то в ране, в ребрах, что-то, что заставило его задуматься… интересно…

“Давайте вернемся к столу”, - пробормотал он, возвращаясь туда с Сандовалем, следовавшим за ним. Быстрый осмотр внешнего вида тела подтвердил наблюдение Бустаменте об отсутствии выходного отверстия в задней стенке грудной клетки или по бокам. Как сказал Бустаменте, если пуля и вошла в тело Гарсии, она никогда не выходила.

Если.

Сандовал прочел что-то на лице Гидеона: сомнение, неуверенность… Его собственное обеспокоенное выражение лица немного прояснилось. “Что? Что это? Есть ли что-нибудь ...”

Гидеон успокоил его движением руки. “Дай мне всего секунду. Мне нужно...”

Слова оборвались, когда его внимание сосредоточилось на раздробленной грудной клетке, в частности на сломанных, расщепленных пятом и шестом ребрах. Затем он выпрямился и вернулся к раковине, где несколько долгих мгновений стоял, глядя на сухой коричневый кусок шкуры; на дыру в форме запятой.

Сандовал последовал за ним. “Что это?” он надавил. “Что ты нашел? О чем ты думаешь?”

“О чем я думаю”, - медленно произнес Гидеон после молчания, которое практически заставило Сандовала взорваться, - “так это о том, что доктор Бустаменте, возможно, ошибался”.

Сандовал моргнул. Дрожь надежды пробежала по его лицу. “Неправильно? Ты имеешь в виду… его не убили?”

“Нет, я еще не готов зайти так далеко, но, видите ли, дело в том, что пули не выходят из отверстий, через которые они проходят”.

“Но доктор Бустаменте, он сказал ...”

“Нет, они просто не знают. Они не могут, если, во-первых, они не совсем проникли под кожу. Но эта дыра проходит насквозь, вы видите?”

Причина, по которой они не могли выйти, заключалась в том, что, хотя само входное отверстие могло оставаться открытым, след, который пуля оставила в нижележащих мягких тканях, закрылся после прохождения пули. Конечно, гипотетически возможно, предположил Гидеон, что в случае, подобном этому, когда все внутренние органы практически исчезли, так что пуля, возможно, гремела вокруг пустого туловища, что она нашла свой путь обратно через входное отверстие, пока тело подпрыгивало на ослике. Но он никогда не слышал о подобном, и возможность казалась слишком отдаленной, чтобы рассматривать ее всерьез.

Кроме того, у него была гипотеза получше.

Это было слишком для Сандовала, чтобы справиться. “Так ... так ... что это значит? Где пуля? Если оно вошло через это отверстие здесь, и нет другого отверстия, через которое оно вышло, и оно не вышло через то же самое отверстие, тогда ... тогда ...?”

“Тогда нам нужно другое объяснение, и мое заключается в том, что это вообще не входное отверстие, а выходное”.

“Но этот, этот потертый воротник...” Он указал на истертую область вокруг отверстия. “Доктор Бустаменте, он сказал, что ошейник для истирания ...”

“И он был прав. Ссадинный воротник обычно обозначает входное отверстие. Вращение пули - ”

“Да, да, я знаю”, - сказал Сандовал, ускоряя события быстрым вращательным движением руки. “Доктор Бустаменте объяснил очень подробно. Очень тщательно.”

“Ладно, хорошо, но, видите ли, есть ситуация, в которой на выходном отверстии может быть видно ссадинное кольцо, очень похожее на то, что вокруг входного отверстия, и это когда кожа прижимается к чему-то - полу, стене, спинке стула, даже одежде, чему-то вроде ремня, - когда пуля выходит. Давление удерживает рану от широкого разрыва, как это было бы при типичном выходном отверстии, и ссадина возникает не от самой пули, а от того, что кожа до крови содрана тем, с чем она соприкасается ”.

“И это то, что это такое?”

“Я думаю, да”. Это называлось закрытым выходным отверстием, “закрытым” в том смысле, что то, к чему прижимается кожа, укрепляется и поддерживает края отверстия.

“И если это так, ” продолжил он, “ мы должны спросить ...”

Но уныние Сандовала взяло верх над ним. “Входное ранение, выходное ранение, какая разница, в какую сторону летела пуля? Убитый есть убитый ”. Он сделал безнадежный, измученный жест обеими руками, и Гидеон внезапно понял, кого он ему напоминает. С его круглым, но заостренным подбородком, подвижным лицом и блестящими глазами навыкате, он был похож на мексиканца Питера Лорре; Питера Лорре в "Касабланке", в его лучшем образе белки, охваченной страхом.

“О, но это имеет большое значение”, - сказал Гидеон. “Просто потерпи меня сейчас, шеф. Подумай об этом минутку. Если это выходное отверстие, то где входное отверстие?”

Сандовал нахмурился. “Если... что?”

“Нигде на туловище или животе нет другого отверстия любого размера. Это единственный. Как это может быть? Очевидно, что у вас может быть входное отверстие без выходного отверстия, но как может быть выходное отверстие без входного отверстия? ”

Сандовал в отчаянии дернул головой. “Пожалуйста, профессор, сжальтесь ... Не могли бы вы просто...?”

“Шеф Сандовал”, - тихо сказал Гидеон, радуясь возможности сказать шефу то, что он так отчаянно хотел услышать. “Я вообще не думаю, что это пулевое ранение”.

Глаза Сандовала снова загорелись, но на этот раз настороженно. Однажды у него уже были надежды, только для того, чтобы они быстро рухнули. “Но что тогда это было бы? Вы сами сказали, что входного отверстия нет. Как объект может выйти из тела, если он никогда в него не входил?”

“Он может это сделать, если все это время был внутри”.

“Если это ...” Сандовал сделал классический двойной ход. “Если...”

“Давай, ” сказал Гидеон, “ я хочу кое-что попробовать”.

Он наклонился, чтобы поднять кусок кожи, который был слишком похож на человеческую, поколебался, когда мурашки отвращения пробежали по его позвоночнику, затем решительно схватил его за края и вернулся с ним к столу для бальзамирования, совершенно сбитый с толку Сандовал тащился в паре футов позади него. Оказавшись там, Гидеон прикрепил его к передней части тела примерно на его естественном месте, хотя деформация и перекручивание, сопровождавшие мумификацию, не позволили сделать это точно. Затем, схватившись другой рукой за заднюю часть сломанного шестого ребра, он потянул его на четверть дюйма вверх, что привело к тому, что его передний конец оказался прямо на одной линии с отверстием в грудной клетке. Небольшое легкое давление на грудную клетку, небольшой поворот, и зазубренный, сломанный конец ребра протолкнулся через отверстие с такой плотной посадкой, настолько близкой к идеальной, что, когда он отпустил и грудную клетку, и ребро, они остались сцепленными вместе, неподвижными.

Сандовал уставился на него, открыв рот. “Ребро?” Его пухлое лицо сморщилось от счастья. Он начал смеяться. “Ребро проделало эту дыру? Его собственное ребро? Изнутри?”

Гидеон смеялся вместе с ним, довольный за Сандовала. Это была форма раны, которая заставила работать шестеренки его разума: что-то среднее между круглой и овальной, но с торчащим из нее маленьким хвостиком. “В форме запятой” - так он описал это для себя, и этот термин вызвал у него ассоциации. “В форме запятой” был также сокращенным термином, который он использовал, описывая своим студентам форму грудных ребер в поперечном сечении. Отверстие в форме запятой, костный стержень в форме запятой… Могло ли это быть ...? он задавался вопросом.

Это могло быть, и это было.

“Должно быть, он ударился в левый бок”, - сказал он теперь. “Таким образом, когда сломанное ребро пробивалось насквозь, эта сторона была прижата вплотную к камню или к земле, что привело бы к образованию кольца для истирания”.

“Значит, нет причин полагать, что он был убит?” Радостно сказал Сандовал. Он получил результат, которого хотел, но на который едва смел надеяться. “Простое падение, не более того!” Затем, решив, что ситуация требует больше приличий, он серьезно добавил: “Ужасное, неудачное, фатальное падение, бедняга”.

“О, это было бы смертельно, все верно, достаточно, чтобы убить его дважды”. Он снял грудную пластину с ребра и отложил ее в сторону, пока они разговаривали, и снова заглядывал в грудную полость, когда тело все еще лежало на боку.

“Что ты сейчас ищешь?” Сандовал спросил немного нервно.

“Ничего особенного”, - честно ответил Гидеон. “Но я едва взглянул на него. Пока я здесь, я должен посмотреть, что еще я мог бы придумать. Никогда не знаешь наверняка.”

“О, я не думаю, что есть что-то еще, что необходимо, не так ли? Может быть, вы позволите мне сейчас угостить вас чашечкой кофе? У нас здесь отличная кофейня, да, прямо здесь, в Теотитлане, американские туристы постоянно просили ее, понимаете, и теперь я сам пристрастился к капучино, ха-ха...” Он бормотал, выгибаясь всем телом назад, пытаясь проявить достаточно психической силы, чтобы оттащить Гидеона от стола. Ему не понравилась идея о том, что Гидеон продолжит копаться и придумает Бог знает что.

Психическая сила Сандовала никак не повлияла на Гидеона. “Ну...” Он осторожно прощупывал пальцами шейные позвонки, или, скорее, высушенные связки и межпозвоночный фиброзно-хрящевой материал, который удерживал их вместе. “В большинстве случаев люди погибают при падениях - падениях с высоты - умирают из-за того, что они ломают позвоночник вот здесь, на шее, что разрывает их аорты, поэтому я просто хотел посмотреть, действительно ли ... Ах, действительно, это то, что мы имеем здесь. Первый шейный позвонок - атлант - был полностью отделен от второго, оси. Связки и фиброзно-хрящевая ткань разорваны насквозь. В отсутствие чего-либо еще, это довольно веская причина смерти прямо здесь ”.

“Значит, вот и все”, - радостно сказал Сандовал. “Хорошо проделанная работа! Мучисимас грасиас, профессор, я так благодарен ...”

“Теперь держись”, - пробормотал Гидеон, в основном самому себе. “Что у нас здесь?”

Что-то привлекло его внимание в задней части грудной клетки; он стер немного засохшего смолисто-черного вещества, которое невозможно идентифицировать (обычно использовался технический термин "грязь"), прилипшего к внутренней поверхности одного из ребер, и наклонился, чтобы рассмотреть поближе. “Я боюсь, что у нас, возможно, есть что-то, чем стоит заняться в конце концов”, - тихо сказал он.

Плечи Сандовала поникли. Слабейший, печальнейший из вздохов сорвался с его губ. Он знал, что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. “Что?” - спросил он мрачным монотонным голосом, полным обреченности.

“Ну, я не совсем уверен”, - сказал Гидеон. “Это выглядит как… это почти похоже на ... ”

То, на что это почти походило - на что это было очень похоже - было пулевое отверстие. В брюшной поверхности - внутренней поверхности - седьмого ребра с правой стороны. Как и многие другие ребра, это сломалось примерно наполовину назад, передняя часть все еще соединена реберными хрящами с грудиной, задняя часть все еще прикреплена связками к позвоночному столбу. Отверстие находилось в заднем сегменте, примерно в трех дюймах от позвоночного столба, так что оно было обращено по диагонали вперед. Намного меньше, чем рана в груди Гарсии, почти идеально круглая, даже если смотреть на нее с расстояния в несколько дюймов, и проходящая только наполовину через тело ребра, она могла бы послужить иллюстрацией из учебника о нередкой ситуации, в которой пуля, израсходовав почти всю свою энергию на прохождение большей части тела, имела в запасе ровно столько энергии, чтобы пробить поверхность ребра, но недостаточно, чтобы пройти насквозь.

Теперь Гидеон был озадачен. Если это было пулевое отверстие, то где было первоначальное входное отверстие? Существовала только одна возможность: рана в груди, которую Гидеон так уверенно, так учтиво объявил выходной раной, и при этом даже не баллистической. Могла ли пуля войти туда, под левый сосок, по траектории, которая прошла по диагонали через грудную клетку, пронзив левое легкое, сердце и правое легкое, прежде чем врезаться в брюшную поверхность седьмого ребра с другой стороны? короткий ответ: да, это возможно. Значит, он ошибался насчет сломанного ребра, пробившего грудную клетку и оставившего рану в форме запятой? Учитывая, что ребро подходило к ране, это казалось практически невозможным. Ну, очень-очень-очень маловероятно. Но если он был прав насчет того, что входного отверстия не было, тогда откуда взялось это пулевое отверстие в седьмом ребре? Как пуля попала в тело?

Опять же, если.

“Это почти похоже на что?” Сандовал нажал. “Скажи мне”.

“Послушай, возможно, я сегодня уже один раз поторопился. Если ты не против, позволь мне осмотреть его немного более тщательно, прежде чем я сделаю это снова ”.

Чего он хотел сейчас, так это хорошенько рассмотреть седьмое ребро, но комната была плохо освещена для осмотра скелета; без окон и только с парой обесцвеченных флуоресцентных ламп на потолке, которые отбрасывали ровный, неразличающий свет на тело. Ему нужен был косой свет, что-то, что придавало бы резкий рельеф неровностям, щелям и углублениям, которые были сутью его работы.

“Шеф, не могли бы вы, возможно, достать мне какой-нибудь фонарик?”

“Но я хочу знать ...”

“Пожалуйста”.

Сандовал, не имея особого выбора, безжалостно сдался. “У них есть несколько рабочих ламп в другой комнате”, - неохотно сказал он.

“Нет, я хочу что-нибудь маленькое, что-нибудь, что я мог бы перемещать внутри туловища. Чем меньше, тем лучше. И если вы сможете найти увеличительное стекло, это тоже было бы полезно ”.

“Ладно, ладно”, - отрезал он. Он развернулся на каблуках, протопал в соседнюю комнату с оборудованием и вернулся через несколько секунд. “Это достаточно маленькое?”

“Идеально”, - сказал Гидеон. Это был крошечный, но пронзительно яркий одноэлементный фонарик Maglite, из тех, что были сделаны для ношения на кольце для ключей. “Я бы сам не смог выбрать ничего лучше”. Сандовал также принес увеличительное стекло, старомодное круглое стекло в металлической оправе и с деревянной ручкой.

Он включил свет, повернул рифленую головку, чтобы сфокусировать изображение в узкий луч, взял увеличительное стекло и приступил к работе.

“Ах”, - пробормотал он. “Мм. Сонофаган.”

“Что? Что это?” - взмолился Сандовал.

Но до Гидеона в разгар осмотра скелета было нелегко добраться. “Ого”, - сказал он. “Итак”. И поднял глаза к потолку, размышляя.

В этот момент шеф Сандовал подошел к концу своей привязи. “Что это?” он плакал сдавленным голосом. “Что ты нашел? Был он убит или не был?”

“Дай мне просто посмотреть, не ...”

“Прошу прощения, сеньор - си или нет?”

Гидеон вздохнул. С точки зрения Сандовала, это был, конечно, критический вопрос. Вполне естественно, что копы часто задавали ему этот вопрос, и это был тот, на который он, по правде говоря, не мог ответить окончательно; тогда, или сейчас, или когда-либо. Он был физическим антропологом. Что он знал, так это кости. Конечно, он часто мог с уверенностью сказать, что рана на скелете была нанесена (или не была нанесена) пулей, ножом или дубинкой, но отсутствие таких ран на скелете вряд ли было доказательством отсутствия убийства. Грудная клетка сделана больше из воздуха, чем из кости. Между ребрами достаточно места для лезвий или пуль, чтобы добраться до жизненно важных органов.

С другой стороны медали, ни одна рана на скелете, которую он обнаружил, не была безусловным доказательством убийства. Сами по себе сломанные кости не убивают людей. Конечно, раздробленный пулями череп был довольно хорошим признаком того, что у вас на руках убийство, но даже тогда непосредственной причиной смерти было повреждение не черепа, а мозга - или, как выразились судебные патологоанатомы в одном из своих самых очаровательных выражений, было “несовместимо с жизнью”. Сломанные кости, даже если вы переломаете все двести шесть из них, не являются хорошей вещью, но они не “несовместимы с жизнью.”Не совсем.

Но не было смысла вдаваться во все это с Сандовалем. Он ответил так правдиво и просто, как только мог: “Я думаю, что да. Да.”

Из Сандовала вышел воздух. “Я понимаю”, - сказал он несчастным голосом. Затем, как апатичная запоздалая мысль: “Как же тогда он был убит?”

“Мне нужно еще немного поработать над телом”, - сказал Гидеон вместо ответа. “Как думаешь, ты не мог бы найти мне отвертку по соседству?”

Сандовал уставился на него. “Что?”

“А...” Гидеон нащупал испанское слово. “Ун... ун дезармадор”, - сказал он, удивляя самого себя тем, что вытащил это из какого-то темного нейронного закоулка, в котором оно пряталось, терпеливо ожидая, когда его призовут, вероятно, впервые с тех пор, как он узнал это десятилетия назад. Удивительная вещь - человеческий разум.

“Un DESARMADOR?” - заблеял Сандовал, не менее сбитый с толку.

Через пару секунд разочарования Гидеон понял, что на этот раз дело было не в непонимании Сандовала, а в том, что он не верил в то, что слышал. Сначала ножницы, теперь отвертка; что дальше, молоток и гвозди?

Гидеон не смог сдержать улыбки. “Хорошо, ты можешь достать мне один? Не с плоским лезвием, а с головой Филипса. Пипец, ” поправил он, придавая написанию свое лучшее испанское произношение.

“Пипец”, - повторил Сандовал как робот. “Си. Un desarmador de cruz.” Он повернулся к двери.

“И кусок дерева”.

“И кусок дерева”, - сказал Сандовал, теперь уже вне себя от изумления. “Конечно. Что за дерево? Насколько большой?”

“Это не имеет значения. Любой старый кусок обрезков древесины. Доска.”

Его действия, когда Сандовал вернулся и передал ему предметы, доказали, что Сандовал, в конце концов, не был вне себя от изумления. Отвертка и доска, кусок размером два на четыре фута в длину, что в метрическом эквиваленте соответствовало размеру два на четыре, были отнесены к раковине, где доска была положена на прочную стойку рядом с раковиной. Гидеон взял отвертку, поднял ее над головой и с силой вонзил в доску. Во второй раз. Третий. Сандовал наблюдал, открыв рот.

Гидеон поднял доску, чтобы рассмотреть ее. “Мм”, - сказал он загадочно. “Теперь давайте вернемся к телу”.

Он стоял, снова глядя сверху вниз на Мануэля Гарсию. Он уже убедился, что других видимых отверстий в шкуре не было; только рана в груди. Но левая рука, жестко вытянутая вниз и немного вперед вдоль левой стороны, частично закрывала ему вид на подмышечную впадину и область чуть ниже нее, и это была область, которую Гидеон особенно хотел сейчас увидеть. Положив одну руку на левый плечевой сустав Гарсии, чтобы удержать тело, он использовал другую, чтобы схватить левую руку чуть выше локтя и начал осторожно тянуть.

Ничего не произошло. Почти ничего не дает вообще. Воловья кожа - твердая воловья кожа - на самом деле была очень похожа на тело на ощупь. Он снова принял стойку, расставил ноги, крепче ухватился за руку Сандовала, вздрогнул и побледнел. “Я думаю, мне нужно на несколько минут заехать в полицейский участок”, - пробормотал он, торопливо подбирая слова. “Есть вещи, на которые необходимо обратить внимание. Это было бы нормально?” Он уже направлялся к двери. “Я буду всего на пару минут”, - крикнул он через плечо и исчез.

“Не торопись”, - сказал Гидеон, завидуя ему. Он бы тоже был не прочь уйти ради этой роли. Кости в мумифицированных останках, как известно, хрустели, когда вы пытались пошевелить конечностями, и он был готов вздрогнуть сам - он уже мысленно вздрагивал, - если это произойдет. Он сделал вдох, задержал его и потянул сильнее, равномерно и медленно надавливая на плечевой сустав. Что-то - слава Богу, не кость - подалось, и рука сдвинулась на дюйм, на два дюйма. Хватит. Он остался в том положении, в которое он его придвинул. Плечевая кость не сломалась и не выскочила из суставной впадины.

Он перевел дыхание, вытер блестящий пот, выступивший бисеринками на его лбу, и наклонился, чтобы заглянуть под руку. Кожа там сложилась сама по себе в процессе разрыхления и мумификации, и ему потребовалось добрых десять минут, чтобы пальцами раздвинуть складку, чтобы он мог увидеть, что могло быть скрыто внутри. Он как раз выпрямлялся, когда услышал, как машина Сандовала подъехала к зданию. Шеф, которого не было около двадцати минут, вошел, сопровождаемый винтерзеленым порывом Пепто-Бисмола. Он принес два картонных стаканчика с еще дымящимся капучино, один из которых он протянул Гидеону, который с благодарностью выпил половину. Кафе "Священные бобы" было логотипом сбоку.

“Довольно неплохо, да?” Сказал Сандовал с разумным подобием радости.

“Это точно. Спасибо.”

“Видишь, разве я тебе не говорил?” Перерыв и Пепто-Бисмол пошли ему на пользу. Хотя вряд ли его устраивало то, как шли дела, он, похоже, примирился со своей судьбой.

Некоторое время они стояли у стола, по-дружески попивая кофе.

“Итак, профессор, он был убит? Это все?”

И снова Гидеон дал ему короткий ответ. “Я верю в это. Кто-то сделал все возможное, это точно. Но не из пистолета.”

“Но как? Если не от пули, то от чего? Покажи мне.”

Гидеон догадался, что за просьбой скрывалось мало подлинного интереса, что Сандовал просто играл роль, которую, по его мнению, от него ожидали как от начальника полиции. Но тогда Гидеон не был человеком, которого нужно было долго уговаривать, когда дело доходило до назидания скелета. Просить означало получать.

“Конечно, я тебе покажу. Взгляни на это.” Он ухватился за задний сегмент седьмого ребра и слегка потянул его вперед. “Что ты видишь?”

Сандовал изучил его. “Дыра”, - разумно ответил он.

“Но не до конца”.

“Нет, не до конца”.

“Но почти насквозь”. Гидеон включил фонарик и поднес его к ребру. “Видишь? Посмотри в дыру. Вы можете видеть, что сквозь него проникает немного света ”.

“Да-а”, - медленно произнес Сандовал, пристально вглядываясь. Возможно, подумал Гидеон, он действительно заинтересовался или, по крайней мере, полюбопытствовал. “Я вижу маленькую светлую точку, где кость едва пробита насквозь”.

“Это не просто точная точка, шеф. Используй увеличительное стекло.” Гидеон держал фонарик ровно за ребром. “На что это похоже по форме?”

Сандовал всмотрелся сквозь стекло. Его глаза расширились. “А, понятно. Это… Я не знаю… это как, как крошечная звезда ... Нет, как маленький эквис ”.

Равный. Испанское слово, обозначающее букву X.

“Да, это один из способов описать это”, - сказал Гидеон. “Или ты мог бы назвать это крестом?”

“Да, я полагаю, что так”.

“И когда я попросил у вас крестообразную отвертку некоторое время назад, вы назвали это un desarmador de ...?”

“Де Круз”. Глаза Сандовала расширились. Он выпрямился. “Крест! Крестообразная отвертка!” Он наклонился, чтобы снова посмотреть в объектив. “Значит, отвертка проделала это отверстие?”

В качестве ответа Гидеон поднял доску, чтобы он увидел углубления, сделанные отверткой. Каждый удар оставлял аккуратную маленькую вмятину в форме буквы X в древесине, все они были идентичны друг другу и почти точно такие же, как в ребре. Вывод был неизбежен. Гарсию ударили ножом, по крайней мере, один раз, крестообразной отверткой, которая вошла в переднюю часть ребра, ее кончик пробил заднюю часть ровно настолько, чтобы оставить X-образную перфорацию. Первоначальная Х-образная перфорация спереди, конечно, была уничтожена круглым стержнем по мере продолжения удара.

Сандовал выпрямился, наморщив лоб. “Зарезан отверткой ...” Он нахмурился. “Но подождите - на коже нет раны, нет входного отверстия. Как можно...?”

“Ах, но там есть входное отверстие”, - сказал Гидеон. “На самом деле, их трое”.

Он показал Сандовалю то, что нашел под мышкой: скопление трех крошечных черных дырочек в подмышечной впадине.

“Они такие маленькие”, - сказал Сандовал.

“Вначале они были достаточно маленькими, поэтому смогли немного сократиться и сомкнуться позже”, - сказал Гидеон. Кто бы ни проделал дыру в ребре, он, вероятно, прошел через легкие и сердце и, таким образом, убил его. Даже если бы это было не так, он вполне мог истечь кровью и умереть.

Сандовал все еще выглядел озадаченным. “Но быть заколотым в, в...” Он искал английское слово и потерпел неудачу. “En el sobaco.” Он указал на свою собственную подмышку. “ Три раза! Почему бы… как бы...”

“Это не такая уж редкость”, - сказал Гидеон. “Кто-то пытается ударить тебя ножом, ты вскидываешь руку, чтобы защититься”, - продемонстрировал он. “И, ой, вот где ты в конечном итоге получаешь это”.

“Я понимаю. Да, все это очень интересно ”. Он на мгновение задумался. “Profesor-”

“Пожалуйста, зовите меня Гидеон”.

Сандовал ответил осторожной улыбкой. “Флавиано”. Застенчиво, очень официально они пожали друг другу руки. “Ты знаешь… Гидеон… Я должен подать отчет по этому поводу. То, что ты мне сказал - ребра, входные и выходные раны - я не знаю, смогу ли я объяснить ...”

“О, не беспокойся об этом. Я напишу все это, чтобы вы включили в свой отчет. Правда, это должно быть на английском. Мой испанский недостаточно хорош для такого материала ”.

“Спасибо тебе. Как ты думаешь, когда ты сможешь это сделать?”

“Я могу сделать это прямо сейчас, если хочешь”.

“А, хорошо. Министерство полиции, они не будут рады, если я буду ждать слишком долго ”. Он тихо вздохнул.

Упоминание о министерской полиции положило конец его относительному хорошему настроению, которое все равно угасало в последние несколько минут.

“Что ж, посмотри на светлую сторону”, - сказал Гидеон, взяв страницу из сборника пьес Джули.

“Да? В чем светлая сторона?”

“Вы испытываете удовлетворение, зная, что выводы доктора Бустаменте абсолютно неверны”.

Это вызвало блеск в глазах и легкую ухмылку. “Что ж, ” сказал Сандовал, по крайней мере, немного приободрившись, “ давайте теперь вернемся в полицейский участок. Ты можешь воспользоваться компьютером там. Но сначала пообедаем.”

СЕМЬ

В деревне было всего два ресторана, оба на главной улице, Авенида Хуарес, и Сандовал повел Гидеона в ресторан el Descanso, меньший и более простой из двух, чистое, незатейливое заведение - в Соединенных Штатах его можно было бы назвать гастрономом-пекарней, - где Сандовал заказал гамбургер, а Гидеон миску сливочного гаспачо по-оахакански, приготовленного с яйцами и сметаной и украшенного чипсами из тортильи, покрытыми хикамой и тмином. Когда его спросили, он сказал, достаточно правдиво, что это было восхитительно. Сандовал устроил шоу, настаивая на том, чтобы оплатить счет, но если какие-то деньги переходили из рук в руки, Гидеон этого никогда не видел.

Оттуда они прошли два квартала до Дворца Гобьерно, оштукатуренного одноэтажного здания, в котором размещалось полицейское управление, состоящее из двух в настоящее время пустующих тюремных камер, коридора с двумя столами, придвинутыми вплотную к стене, и “личного” кабинета шефа (без дверей). На одном из столов в коридоре стоял довольно новый компьютер Dell, и Гидеон сидел за ним, чтобы написать свой отчет. Полицейский с детским лицом предложил ему чашку кофе из кофеварки, но Сандовал, стоявший позади него, приготовил тряска головой, режущие горло движения предупреждали его об обратном, и он вежливо отказался и приступил к работе. Час спустя Гидеон закончил. Большая часть времени была потрачена впустую на попытки составить что-то близкое к его обычному заключению судебно-медицинской экспертизы, охватывающее все типичные основания: возраст, пол, состояние тела, старый перелом ноги и так далее, Но все это в итоге было удалено. Во-первых, его не просили сделать, и он не сделал, ничего, приближающегося к тщательному обследованию. Во втором случае полиция штата, министерство полиции, была уверена, что проведет это более тщательно самостоятельно, со своими экспертами. В-третьих, и это самое важное, они не просили его о помощи и не ожидали ее. Гидеон, чувствительный из-за долгого опыта к вопросам влияния, решил, что было бы не совсем тактично неожиданно сваливать им на колени формальный, перегруженный жаргоном отчет по делу, написанный любопытным, назойливым Янки. Сандовал, несомненно, принял бы удар на себя за это, и Сандовал уже достаточно волновался.

Не без оснований, подумал Гидеон. Из того, что он слышал и читал о них, полиция штата Оахакан была, или предполагалось, что была, воинственной бандой головорезов с репутацией людей, которых легко раздражать и которые быстро впадают в гнев. В конце концов, он свел все к одному неприкрашенному абзацу с минимумом выводов:

14 декабря 2008 года Флавиано Сандовал, начальник полиции Теотитлана дель Валье, попросил меня осмотреть мумифицированное тело, найденное в близлежащей сельской местности. Это краткое обследование было проведено после более раннего частичного вскрытия доктором Игнасио Бустаменте, судебно-медицинской службы округа Тлаколула. По моему мнению, покойному нанесли по меньшей мере три ножевых ранения крестообразной отверткой (un desarmador de cruz), входные отверстия расположены в левой подмышечной впадине. Один из таких ударов оставил диагностическую Х-образную перфорацию в позвоночной части левого седьмого ребра. Покойный также получил массивную травму грудной клетки в виде сильного сдавливания грудной клетки, что привело к многочисленным повреждениям, одним из которых был сложный перелом, проколовший стенку грудной клетки ниже и медиальнее левого соска.

С уважением подчиняюсь,

Гидеон Оливер, профессор

Кафедра антропологии

Вашингтонский университет

Если я могу быть чем-то еще полезен, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне через шефа Сандовала. Я останусь в Теотитлане на следующие несколько дней.

Он откинулся на спинку стула, перечитал это, подумывал удалить последние два предложения - если им нужна его помощь, они могут его найти, так зачем настаивать?-но в конце концов решил оставить их в покое и нажал кнопку печати. ЭННИ запрокинула голову и рассмеялась. “Ты спросил его, где находится comoda этого парня, и он не понял, о чем ты говорил?”

“Это верно”, - сказал все еще озадаченный Гидеон. “Разве это не означает ‘грудь’?”

“Да, это означает ”сундук" - только как в ‘комоде с выдвижными ящиками’. Ты знаешь, комода... комод?”

“Это правда?” Сказал Гидеон, тоже смеясь. “Так какая у меня грудь? Я имею в виду...”

“Печо’, - с улыбкой подсказал Карл.

“А, печо”, - сказал Гидеон своим обычным неэффективным щелчком пальцев. “Конечно. Как ‘грудная клетка ’. ”

С Джули они пили напитки перед ужином в столовой, за столом в задней части, который предназначался для клана Галлахер и был отделен от остальных книжным шкафом на уровне пояса. Был прекрасный поздний вечер, и Гидеон изначально хотел выпить на террасе, но два из четырех близко расположенных столиков на террасе были заняты группой профессоров-феминисток, которая была в разгаре чрезвычайно жарких дискуссий, от которых Гидеон счел разумным держаться на безопасном расстоянии. Он был храбр во многих вещах, но он не был храбр в этом, и он подумал, что было бы неплохо выбрать благоразумный курс и зайти внутрь. Карл поддержал ходатайство, выслушав кое-что из того, что они говорили. “Для меня это звучит как боевые слова”, - сказал он.

За острыми, но удивительно освежающими микеладами - бутылками пива Текате, приправленного лаймом и соусом чили, - Гидеон рассказывал им о событиях дня, и они слушали с интересом.

Энни только начала задавать вопрос, когда ее телефон заиграл первые такты ”La Cucaracha". Она достала его из своей сумки, открыла. “Алло?” Она расплылась в улыбке. “Ты что, правда?… Вы оба?… Что ж, это здорово, все будут довольны… Да, они прибыли сюда вчера… Нет, меня здесь не будет, но я должен вернуться через несколько дней… Конечно, ты тоже.” Она захлопнула телефон.

“Угадай что? Тони приедет пораньше. Он будет здесь завтра ”.

“Аллилуйя”, - сказал Карл абсолютно без выражения. Не совсем крик радости, подумал Гидеон. Интересно, о чем это.

Джули была значительно более оживленной. “Неужели?” сказала она, ухмыляясь. “О, будет здорово увидеть его. Я боялся, что мы можем его упустить ”.

“И у меня для тебя новости получше, чем эта”, - сказала ей Энни. “Джейми спускается вместе с ним. С коленом все лучше, чем ожидалось, так что утром он вылетает в Мехико и приедет туда вместе с Тони. Ему не терпится вернуться к работе ”.

От этой новости Джули действительно загорелась. “Джейми будет здесь завтра? Я могу оставить бухгалтерию на него? Мне не нужно заниматься этой ужасной кучей кредиторской задолженности, и банковскими выверками, и Бог знает чем еще? Я до смерти боялся к ним прикасаться, я ничего не знаю о QuickBooks или ...”

“Больше не бойся”, - сказала Энни. “Ты сорвался с крючка. Оставь все это мужчине. Джейми преуспевает в этом. Эй, смотрите, кто здесь. Приветствую, шеф.”

Шеф Сандовал, который только что вошел, несколько неуверенно приближался к ним. После серии приветствий и знакомства с Джули, он стоял там, выглядя нерешительным.

“Присаживайся”, - сказал Карл, выдвигая для него стул. “Гидеон только что рассказывал нам о твоей мумии”.

Сандовал остался стоять, нервно переминаясь с ноги на другую. “Ну, это то, ради чего я пришел. Я отправил по электронной почте свой отчет - также твой отчет, Гидеон - в полицию Оахаки, и они хотят, чтобы я приехал, чтобы поговорить с ними. ”Отчаянный вздох. “Завтра утром я должен пойти в офис ... я не знаю, как это сказать по-английски ... Прокуратуры правосудия ...”

“Это как генеральный прокурор штата”, - добавила Энни и, обращаясь к Гидеону: “Здешняя полиция отчитывается перед ними”.

“Да, генеральный прокурор”, - сказал Сандовал. Я должен встретиться с сержантом Навой. Я помню его по прошлому, по маленькой девочке. С таким человеком не так-то легко ладить ”. Он перевел умоляющий, извиняющийся взгляд на Гидеона. “Я хотел спросить, если… Я хотел спросить ...” Он сделал ободряющую паузу, как будто желая, чтобы Гидеон закончил предложение за него. “Интересно, если ...”

“Да?” Гидеон был в полной растерянности. “Интересно, если?”

“Интересно, если ...”

“О, ради бога, ” вырвалось у Энни, - он спрашивает, не пойдешь ли ты с ним”.

“Поговорить с полицией?”

“Да”. Сандовал разразился потоком взволнованных слов: “Боюсь, если он меня о чем-то спросит, как я отвечу? Я знаю о дорожно-транспортных происшествиях, о людях, которые пьют слишком много мескаля и ввязываются в драки. Что я знаю о костях, о ранах? Что, если они захотят узнать больше? Что, если они захотят узнать, как ...”

“Конечно, ” сказал Гидеон, “ я пойду с тобой”.

“Спасибо!” Сандовал, практически обмякший от облегчения, опустился в кресло, которое выдвинул для него Карл.

“Возьмите себе микеладу, шеф”, - сказала Энни. “Ты выглядишь так, будто тебе не помешал бы один. Почему бы тебе не остаться на ужин?”

“Но я уже прихожу сюда три раза на этой неделе. Мне не нравится ...”

“О, наруши правило хоть раз, это пойдет тебе на пользу. Давай, мы бы хотели тебя заполучить ”.

Сандовал ухмыльнулся и немного расслабился. “Ну, ладно, может быть, в этот раз”. Сделав глоток, он с любопытством посмотрел на Джули и погрозил ей пальцем. “Эй, подожди минутку, я тебя знаю. Разве я раньше не видел тебя ...”

Джули улыбнулась. “У вас хорошая память, шеф. Раньше ты видел меня прямо здесь. Тогда я была Джули Тендлер, племянницей Карла, просто подростком, помогающим летом ”.

“О, да, я помню”. Он нежно улыбнулся ей. “А я был Мемо Сандовалем, тупым старшим братом Доротеи, все еще думающим, что я должен быть ткачом, только от меня от этого воняло”.

“Ну, я уверен, что вы хороший начальник полиции”.

“Судя по тому, что я видел, так и есть”, - галантно сказал Гидеон.

Сандовал ответил скромным пожатием плеч и сменил тему. По пути внутрь он прошел мимо женской группы на террасе. “Знаешь, может быть, для меня было бы лучше присоединиться к твоим гостям снаружи?”

“Ну, теперь, я не уверен, что я бы ...” начал Карл.

Но Сандовал уже направлялся к террасе. “Тонио, ему нравится, что я это делаю. Особенно дамы, они всегда впечатлены знакомством с шефом полиции. Встреча со мной, ” самодовольно сказал он, “ позволяет им чувствовать себя защищенными. Я отвечаю на вопросы.”

“Вы бы так не подумали, глядя на него”, - сказала Энни, глядя, как он уходит, “но у нашего робкого маленького вождя неплохой глаз на дам. Кажется, он тоже с ними ладит ”.

“Хотя я не знаю об этих конкретных дамах”, - сказала Джули, видя, как женщины как одна поворачиваются к одинокому, невинно приближающемуся мужчине. “Хм, интересно, почему на ум приходит фраза ‘ягненок львам’.”

Гидеон согласился. “Они съедят его живьем”.

Двадцать минут спустя, когда они приступили к ужину, шеф вернулся, контуженный и вытаращивший глаза.

“Мадре де Диос”, - пробормотал он, усаживаясь со своим подносом. “Эти дамы”.

К счастью, остальные воздержались от продолжения темы.

ВОСЕМЬ

Офисы Генеральной прокуратуры юстиции располагались значительно южнее центра Оахаки, недалеко от аэропорта, в некогда роскошном здании девятнадцатого века, которое, к сожалению, пришло в упадок. Снаружи все еще можно было заметить элементы элегантности - декоративные решетки на окнах верхнего этажа, остатки прекрасной лепнины тут и там, панели из мрамора с прожилками, пара фонтанов по бокам величественной каменной входной лестницы, ряд искусно выкованных металлических скамеек - но все было обветшалым. Штукатурка отслаивалась, проржавевшие фонтаны больше не текли, а скамейки так много раз красили и так нуждались в еще одном покрытии, что они были в черно-белых пятнах, невозможно было сказать, откололось ли черное, открывая белое, или наоборот. В некоторых местах - на руках или декоративной розетке, которая венчала их спины, последовательные слои краски были стерты вплоть до голого серого металла. На одной розетке Гидеон смог разобрать единственное смелое слово, выведенное рельефным шрифтом: Libertad.

Само здание, окрашенное в два одинаково отталкивающих оттенка зеленого, также серьезно нуждалось в новой покраске (хотелось бы надеяться, в другие цвета). Только аккуратная линия цветущих кустарников вдоль фундамента демонстрировала признаки любви или, по крайней мере, кропотливой заботы.

Все это Гидеону пришлось воспринять на лету, пока он и сильно вспотевший Сандовал быстро шли - в случае Сандовала поменьше, бежали рысью - по вымощенной кирпичом площади перед домом и поднимались по двум пролетам широких изогнутых каменных ступеней ко входу. С точки зрения Сандовала, день начался катастрофически. Он выделил то, что, по его мнению, было более чем достаточным временем для поездки из Теотитлана, но он где-то свернул не туда, и ему было ужасно трудно найти это место. Таким образом, вместо того, чтобы прийти на его встречу в два часа на пятнадцать минут раньше, они опоздали на десять минут. Они опоздали бы всего на пять минут, если бы ситуация не усугубилась, когда, не имея убедительных документов для предъявления, ему было отказано во въезде на парковку для официальных лиц и ему пришлось припарковаться на боковой улице в двух кварталах от отеля. В результате шеф Сандовал, который с самого начала был на взводе, к тому времени, как они добрались туда, практически превратился в движущуюся лужу.

Пройдя через вход, они оказались в простом вестибюле, в котором пахло дезинфицирующим средством, без каких-либо украшений, если не считать потрепанных стопок документов официального вида, свисающих на шнурах со стен. Люди входили и выходили из коридоров, расходящихся от вестибюля, бюрократов и государственных служащих (уверенных, решительных, сосредоточенных) легко отличить от обычных граждан (встревоженных, неуверенных, деморализованных).

На одной стене висел строительный справочник, из которого Гидеон прочитал вслух: “Директор министерской полиции, планта Сотано”. Подвал".

“Подземелье”, - поправил Сандовал напряженным голосом.

У подножия лестницы путь им преградил неповоротливый гигант с внушительными черными усами. Он был по крайней мере на пару дюймов выше, чем рост Гидеона шесть футов два дюйма, и намного шире, одет в черную военную форму и армейские ботинки, из-за пояса у него торчала тупая квадратная черная рукоятка чего-то, похожего на 9-миллиметровую "Беретту".

Он оскорбительно оглядел их с ног до головы. “Ты не в том месте”, - пренебрежительно сказал он по-испански. “Это полицейское управление”. Движением подбородка он показал им, чтобы они убирались к черту обратно наверх.

Сандовал немедленно начал что-то бормотать, заикаясь и извиняясь за их присутствие, но это ни к чему не привело, пока Гидеон не перебил.

“У нас назначена встреча с сержантом Навой”, - сказал он по-испански.

До сих пор полицейский сосредоточивал свое внимание в основном на Сандовале. Теперь он обратил это на Гидеона и подошел на шаг ближе; на два шага. Что бы он ни ел на завтрак, оно было сильно сдобрено тмином и чесноком. “Ты не мексиканец”.

“Нет. Американец.”

“Американец”. Презрительный, скептичный. “Чем ты занимаешься здесь, в Оахаке?”

Гидеон быстро понял, почему полиция Оахаки и, в меньшей степени, полиция Мексики имели такую репутацию, какую они имели. И это были не просто размеры и поведение мужчины, которые пугали, это был тот пистолет, который был так по-бандитски заткнут у него за пояс. Это должно было быть устрашающим (что так и было)? Что, они не могли позволить себе кобуры?

“Я уже сказал тебе, почему мы здесь”, - резко сказал он, отвечая невежливостью на невежливость. “Теперь, где мы можем найти сержанта Наву, пожалуйста?”

Коп сузил глаза, впился в него взглядом и открыл рот, чтобы заговорить, и в этот момент Сандовал снова начал, ухмыляясь, заискивая и говоря в два раза быстрее, чем раньше. “Офицер... сэр… Я, понимаете, шеф полиции - из, из Теотитлан-дель-Валье? У меня есть… там было… Сержант Нава, он сказал, чтобы… он знает меня, он сказал мне ...”

Его прервал усталый рев из конца коридора. “Донардо, ради Христа, ты можешь положить конец этому проклятому рэкету и вернуть их сюда?” Испанский Гидеона не позволял уловить каждое слово, но уловить суть было достаточно легко.

“Да, сержант”, - пробормотал Донардо, закатив глаза. Бросив на них молчаливый взгляд, который ясно давал понять, что они с ним не подружились и было бы разумно больше не попадаться ему на пути, он повернулся и повел их по коридору с покрытым линолеумом полом, окаймленному вереницей ветхих офисных кабинок, построенных из перегородок из строительной фанеры высотой по плечо, которые были прибиты друг к другу гвоздями и покрыты полинявшей белой краской, многочисленные выбоины, заплаты и стыки все еще были отчетливо видны.

Каморка сержанта Навы ничем не отличалась от тех, что они видели мельком по пути: тесное помещение со старым металлическим столом и стулом, компьютером, картотекой, двумя бесподобными металлическими стульями для посетителей и бумагами и папками, разбросанными по всем доступным поверхностям. В нем не было ничего, что не было бы в высшей степени утилитарным; ни фотографии, ни кофейной чашки, ни пепельницы. Сам сержант был скроен в стиле Донардо, плотного телосложения, с черными усами, в черной униформе и с пистолетом, заткнутым за пояс. Однако он был немного вежливее своего подчиненного - не настолько вежлив, чтобы улыбнуться, поздороваться или встать со своего стула, но достаточно, чтобы взмахом пальцев указать, что им тоже следует занять стулья, в которые они с некоторым трудом втиснулись, Гидеон. Спинка стула была придвинута вплотную к стене, чтобы освободить немного места, его колени все еще были прижаты к столу.

Нава молча наблюдала, как они набивают себя бутербродами. Затем, с усталым вздохом, он откинулся назад - у него было больше места, чем у них - и обратился к Сандовалю.

“Итак. Снова ты. На этот раз мумия ”.

Сандовал захихикал. “Да, сержант, боюсь, это снова я. Извините, что беспокою вас этим, но я знал, что в подобном случае правильным действием было бы немедленно проинформировать вас, поэтому после того, как доктор Бустаменте любезно ...

“Эта ваша маленькая счастливая деревня - она становится довольно опасным местом, не так ли? Так же плохо, как в Мехико ”.

“Ну, это произошло не в деревне, сержант. Как и другая, маленькая девочка. Они оба были найдены -”

Нава заставил его замолчать резким движением руки. “Хорошо, просто расскажи мне об этом. И говори помедленнее, ради бога. У меня уже болит голова ”. Он рывком поднял манжету своей рубашки, зажал циферблат своих часов между большим и указательным пальцами и изучил его, посылая четкое сообщение: я занятой человек. Мое время чрезвычайно ценно. Я поделюсь с вами кое-чем из этого, но поторопитесь.

Тем не менее, он слушал то, что Сандовал хотел сказать, или, по крайней мере, он позволил Сандовалю говорить, не перебивая его, за исключением случайного “Да, да”, помахивающего пальцем, чтобы поторопить его - почти пять минут. Но он не скрывал, что его мысли были где-то в другом месте. Он не задавал вопросов и сделал лишь пару кратких заметок.

Очевидно, он не был особо заинтересован в этом деле, за что Гидеон не мог его винить: бродяга, его тело подвергалось разграблению в пустыне в течение полугода, прежде чем его нашли, без видимых зацепок относительно того, кто его убил или почему - полиция мало что могла с этим поделать, или, честно говоря, у них был большой стимул попытаться. Нава делал в значительной степени то, что сделал бы на его месте сержант американской полиции: делал все для протокола. Но большинство американских сержантов, по крайней мере, так надеялся Гидеон, сделали бы это немного более вежливо.

Сандовал тоже быстро заметил отсутствие интереса, и это заметно приободрило его. Его мысли текли по его подвижному лицу так ясно, как будто он произносил их вслух: может быть, все будет не так плохо, как он боялся, может быть, они просто скажут ему идти дальше и похоронить тело, и они займутся этим, когда смогут когда-нибудь, может быть, Нава рассеянно листала тонкую папку, которую предоставил Сандовал, и его первый вопрос, прервавший Сандовала на полуслове, был адресован Гидеону. Он показал отчет о трупе Гарсии.

“Вы профессор Оливер? Ты написал это?”

“Да”.

“Это на английском”.

“Да”.

“Но, очевидно, ты говоришь по-испански”.

“Говори, да - немного. Но я не пишу это достаточно хорошо для полицейского отчета. Я предполагал, что у вас здесь есть кто-нибудь, кто мог бы перевести. Я буду рад помочь ”.

“Мм”. Губы Навы, едва заметные под усами, были поджаты. Сандовал придержал язык, будучи только рад, что внимание сержанта было направлено на Гидеона, а не на него. Однако, когда Нава заговорила снова, это было обращено к Сандовалю. Мотнув головой в сторону Гидеона, он сказал: “Если ты думаешь, что мы платим за его отчет, ты ошибаешься. Это было разрешено без моего разрешения. Видит Бог, мы потратили достаточно на твое последнее дело. Если у вас нет бюджета на это, ему придется уйти без своего гонорара ”.

“За мои услуги не взимается плата”, - сказал Гидеон более резко, чем намеревался, но продолжающаяся грубость со стороны Навы и охранника вывела его из себя. В большинстве вопросов он не отличался вспыльчивостью, но некоторые вещи могли быстро вывести его из себя, и беспричинная грубость со стороны людей, занимающих руководящие посты, была одной из них. Особенно когда они были парнями с оружием и шеями, которые были толще их голов. Издевательства были тем, чем они были, простыми. Тем не менее, он слишком хорошо понимал, что находится в чужой культуре, с нравами, к которым он не привык. Его готовность обижаться на подобное обращение в подобных ситуациях не раз приводила его к трудностям раньше. Он решил лучше держать себя в руках, хотя бы по одной другой причине, чтобы не втягивать Сандовала в неприятности.

К счастью, Нава даже не заметила его резкости. Он думал, его пальцы барабанили по столу. Он поднял голову и позвал: “Круз! Кто здесь знает английский?”

Ответ пришел из-за перегородки из соседней кабинки. “Полковник очень хорошо говорит по-английски, сержант”.

“Возможно, но я не беспокою его этим. Чем меньше он знает о том, что происходит, тем я счастливее. Здесь больше никого нет?”

Минута задумчивого молчания. “Я почти уверен, что его адъютант тоже кое-что знает. Капрал Вела.”

“Так будет лучше. Хорошо, у меня есть кое-что для тебя, чтобы ты передал ему для перевода.”

“Сейчас?”

“Нет, в следующем месяце. Конечно, сейчас.”

Еще одно усатое, похожее на плиту лицо маячило над перегородкой высотой по плечо, хотя у Круза оно доходило только до середины груди. Где они берут этих монстров? физический антрополог из Гидеона задавался вопросом. В Мексике, особенно так далеко на юге, вы не ожидаете встретить слишком много мужчин старше пяти футов семи дюймов или пяти футов восьми дюймов. Но ему еще предстояло увидеть члена министерства полиции, который не был бы ростом шесть футов два дюйма и сложен как грузовик UPS в придачу.

Поскольку кабинки были такими компактными, как они были, Крузу не нужно было подходить за отчетом, он просто протянул за ним мускулистую, одетую в черное руку.

“Теперь убедись, что сначала спроси полковника, не возражает ли он, если мы позаимствуем Велу на несколько минут”, - предупредил Сандовал, передавая ее ему. “Мы не хотим попасть с ним в беду”. Гидеону показалось, что он увидел, как правая рука Навы сотворила зарождающееся крестное знамение, отгоняющее беду. “Ты знаешь, каким он может быть”.

“Я знаю, я знаю”.

Нава начал заканчивать их интервью, но Круз вернулся раньше, чем прошла минута. “Полковник хочет его видеть”, - сказал он Наве.

“Он делает?”

Сандовал побледнел. “Матерь Божья, ” сказал он по-английски, - я не хочу видеть никакого полковника”. Он тщетно огляделся вокруг в поисках помощи.

“Не ты. Он.” Круз указал на Гидеона. Сандовал закрыл глаза и с облегчением обмяк.

“Он?” Нава была озадачена. Он посмотрел на Гидеона, посмотрел на Сандовала и снова посмотрел на папку, переоценивая. Было ли в этом нечто большее, чем он осознавал, какой-то смысл, которого он не уловил, что-то, в чем ему лучше убедиться, что он на высоте?

“Хорошо, Круз, если профессор не возражает ...” Вопросительная пауза, новая вежливая манера, на которую Гидеон ответил кивком, чтобы показать, что нет, он не возражает. “... отведите его туда, пожалуйста”. Затем он повернулся к Сандовалю с возросшим интересом и почтительным жестом. “Возможно, шеф Сандовал, если вы будете достаточно любезны, чтобы обсудить это немного подробнее ...”

Следуя за Крузом, Гидеон, удивляясь самому себе, почему полковник - очень высокий чин в мексиканской полицейской системе - заинтересовался чем-то подобным, прошел по коридору мимо еще полудюжины кабинок, где коридор расширялся, создавая что-то вроде приемной перед деревянной дверью, настоящей дверью, которая открывалась и закрывалась, первой, которую он увидел здесь. Рядом с ним был стол, за которым за компьютером сидел еще один коп шести с лишним футов в черном. Капрал Вела, предположил Гидеон, и оказался прав, когда поднял телефонную трубку, нажал на кнопку и сказал: “Он здесь, полковник. Да, сэр.”

Он встал, подошел к двери, открыл ее и вежливым жестом пригласил Гидеона войти. “Пожалуйста”, - сказал он по-английски.

Гидеон втянул в себя воздух, выпрямился, пообещал себе не терять самообладания и вошел в комнату, которая была похожа на важные офисы в здании, должно быть, в славные дни, до того, как это место было разделено на кабинеты: блестящий шиферный пол (вместо старого потертого линолеума); высокий оштукатуренный потолок (вместо низко нависающего потолка из акустической плитки), обрамленный декоративными цветочными карнизами; высокие, со средниками, готические арочные окна с двух сторон; тяжелая, черная, старинная мебель в каком-то испано-викторианском стиле, смазанный маслом и блестящий. Все это очень внушительно и неприступно, как будто предназначено для того, чтобы проситель или негодяй почувствовали себя незначительными, уязвимыми и ничтожными. Добавьте несколько потемневших от времени испанских картин пятнадцатого века, изображающих распятия и мученичества, подумал Гидеон, и из этого получился бы прекрасный кабинет для заместителя великого инквизитора. На стенах действительно были потемневшие от времени картины, но это были портреты чиновников и бюрократов девятнадцатого века с высокими воротничками.

Точно в центре этой комнаты, под грубо сколоченной железной люстрой, в которой когда-то были масляные лампы, но теперь были электрические лампочки в декоративных креплениях типа ураганных фонарей, стоял массивный резной письменный стол. На нем был сам внушающий страх полковник, при данных обстоятельствах являвший собой удивительное зрелище. Казавшийся карликом рядом с огромным письменным столом и резным креслом, похожим на трон, и смотревший прямо на Гидеона, он едва ли походил на представителя того же вида, что и гориллы, с которыми Гидеон сталкивался до сих пор; скорее на мартышку, и при этом добродушную, мудрую старую мартышку. Он также не был одет в мрачный матово-черный цвет, но был одет в юкатеканскую гуаяберу, вышитую белую рубашку с открытым воротом и явно неформальную белую рубашку, надеваемую поверх брюк. На его морщинистом, чисто выбритом лице с кожей цвета красного дерева и блестящими глазами была совершенно довольная улыбка.

“Привет, мой друг”, - сказал он на английском с элегантным акцентом. “Как дела? А как поживает твоя прекрасная жена, очаровательная и одаренная Джули?”

Пораженный, даже потерявший дар речи на пару секунд, Гидеон уставился на него. “...Я не верю в это… Javier?”

“Никто иной”, - сказал полковник Хавьер Мармолехо, выходя из-за стола (и не поднимаясь намного выше, чем он был, когда сидел в большом кресле). Они тепло пожали друг другу руки и даже попробовали короткое, осторожное абразо, хотя разница в размерах делала это неловким, и в любом случае ни один из них не увлекался подобными вещами.

Они отошли друг от друга, чтобы оглядеть друг друга. “Ну, ты стал немного старше, Гидеон. Это я вижу немного седины в твоих волосах?”

“Да, немного”, - сказал Гидеон. “Должен сказать, ты выглядишь точно так же”. Это была небольшая ложь. при ближайшем рассмотрении Мармолехо стал еще более сморщенным, чем был раньше; он начинал походить не столько на обезьяну, сколько на мумию обезьяны. Но нельзя было ошибиться в остроумии и сообразительности, которые все еще светились в его глазах. “Кроме того, где вездесущая сигара?” Спросил Гидеон. “Не думаю, что я когда-либо видел тебя без него раньше”.

“О, я бросил курить сигары. В моем возрасте нужно заботиться о своем здоровье ”.

Гидеон не смог удержаться от смеха. “Ты имеешь в виду, что держишь сигару”, - сказал он. У Мармолехо, которого он помнил, всегда была сигара, все верно, но это была строго бутафорская сигара. Гидеон не мог припомнить, чтобы когда-либо видел, как он его зажигал.

Счастливо посмеиваясь, Мармолехо отвел его за руку к группе красивых кожаных кресел и низкому столику в углу комнаты возле окон. “Мой старый друг, я был поражен - взволнован, как вы можете себе представить, но все же поражен - увидев ваше имя в отчете. Что вообще привело тебя в Оахаку?”

“Я здесь в отпуске, Хавьер. Джули замещает свою двоюродную сестру на курорте в Теотитлане, и я присоединяюсь к поездке. Но я все еще не ...”

Мармолехо рассмеялся и поднял отчет Гидеона. “И вот как ты проводишь свой отпуск? Проводите судебно-медицинские анализы трупов? Что ж, не могу сказать, что я удивлен ”.

“Ну ... это только что пришло. Я имею в виду, я просто случайно оказался… Эй, не думай обо мне. Что ты здесь делаешь? Когда я видел тебя в последний раз...”

Последний раз он видел его в Мериде, на полуострове Юкатан, где тот был инспектором судебной полиции штата Юкатан. Гидеон в своей жизни встречал много интересных и необычных полицейских, но Хавьер Альфонсо Мармолехо взял торт, настоящий, единственный в своем роде. Наполовину индеец майя, родившийся в деревне своей матери-майя Цаколь, скопище полуразрушенных лачуг недалеко от границы с Кинтана-Роо (Гидеон был там однажды; что он в основном помнил, так это свиней, греющихся на солнышке посреди единственной грязной улицы), Мармолехо не изучал испанский, пока ему не исполнилось семь, когда его отец перевез семью в Мериду. В десять лет он был одним из армии негодяев, которые ни к чему не стремились, продавая снеки навынос из нарезанных кокосовых орехов, грейпфрутов и апельсиновых долек с самодельных тележек на главной рыночной площади. Несмотря ни на что, он закончил школу и скопил достаточно, чтобы купить себе место в полицейском управлении Юкатана, тогда кишевшем взяточничеством. Радикальная чистка, проведенная несколько лет спустя, привела к увольнению половины полицейских сил, но честность и способности Мармолехо были признаны, и его оставили. Несколько лет спустя он окончил национальную полицейскую академию в Мехико-Сити - один из немногих провинциальных полицейских, сделавших это, и, вероятно, первый индеец майя - и, когда ему было за сорок, получил степень магистра государственного управления в Автономном университете Юкатана. Он изучал английский и немецкий, он стал образованным человеком, и теперь, в свои пятьдесят с небольшим, он был полноправным “...полноправным полковником!” Гидеон сказал. “В Оахаке, в пятистах милях от Мериды. Как это произошло?”

“На самом деле, тысяча”, - сказал Мармолехо. “И хотя я действительно полноценный полковник, как вы достаточно великодушны, чтобы указать, я не полковник полиции Оахакана, а в ПРМ, Федеральной превентивной полиции, в которую я подал заявление три года назад и в которую меня впоследствии приняли. Мое назначение в Оахаку является временным ”. Он посмотрел на Гидеона, склонив голову набок. “Почему ты улыбаешься?”

Гидеон улыбался, потому что вспомнил комментарий, который однажды сделал их общий друг о поразительном несоответствии между скрытной, хитрой внешностью Мармолехо и его зачастую элегантным английским: “Вы смотрите на этого человека и ожидаете, что "Я не собираюсь показывать вам никакой стальной задницы’. Вместо этого вы получаете Рикардо Монтальбана ”. И он улыбался, потому что все еще думал об отсутствующей сигаре, вспоминая сверхъестественную способность Мармолехо постоянно держать незажженную сигару во рту в течение всего дня, не превращая ее в липкую, илистую кашицу. В отличие от большинства любителей незажженных сигар, он не жевал их больше, чем курил на самом деле. На Юкатане по этому поводу ходила шутка: как вы думаете, у него действительно больше одной сигары, или это одна и та же, которую он носит с собой каждый день?

“Я улыбаюсь, потому что я просто чертовски рад видеть тебя снова”, - сказал Гидеон, что само по себе тоже было достаточно правдиво. “Но продолжай. Если ты с федералами, что ты делаешь за письменным столом в Оахаке?”

Его обязанности в ПРМ, объяснил Мармолехо, включали в себя приведение в порядок местных полицейских сил с далеко не блестящей репутацией, в собрании, в котором министр полиции Оахакана был - или, во всяком случае, был - главным членом. Первоначальный толчок для отправки его сюда появился в 2006 году, когда федеральной полиции более или менее пришлось взять город под контроль во время череды жестоких антиполицейских протестов, с которыми местная полиция не смогла справиться. После этого федералы пришли к выводу, что необходима общая уборка в доме, а Мармолехо был одним из трех опытных федеральных копов временно назначен на руководящие должности в Оахаке. Он действовал как номинальный руководитель отдела по расследованию убийств, но его главной обязанностью было провести тщательный обзор прошлых дел. Полиция Оахаки, погрязшая во взяточничестве, халатности и просто старом головотяпстве, имела печальную историю закрытия сомнительных дел и нераскрытых расследований, и работой Мармолехо было выявить худшие из них и исправить то, что можно было исправить. Он не только мог возобновить старые расследования; ему были даны все полномочия понижать в должности, предъявлять обвинения или просто вышвыривать нечестных, препятствующих и некомпетентных копов. На самом деле, он поступил точно так же со своим предшественником на этом прекрасном посту, печально известным, коррумпированным и люто ненавидимым полковником Сальвадором Арчулетой, в то время вторым по влиятельности полицейским в Оахаке.

Неудивительно, что сержант Нава хотел сохранить свою хорошую сторону.

“Довольно интересно, ” сказал ему Мармолехо, - что одно из этих ‘нераскрытых дел’, как вы их называете, и к тому же относительно недавнее, связано с той же деревней Теотитлан и тем же вашим вождем Сандовалем. Я смотрел на это только сегодня утром ”.

“Да, он рассказывал мне об этом”. Гидеон колебался. “Я не могу сказать, что он был слишком доволен тем, как полиция тогда управляла делами. Он окаменел при мысли о том, чтобы пройти через это снова ”.

Мармолехо кивнул. “Я обдумывал это, и я тоже не могу сказать, что я слишком доволен этим. И, как вы можете догадаться, это случай, который меня глубоко беспокоит ”.

“Это так? Почему?”

Мармолехо нахмурился. Вопрос удивил его. “Почему? Молодая девушка, невинная, едва достигшая подросткового возраста, убита после того, как Бог знает, что с ней сделали, ее тело бессердечно сбросили в шахту и оставили червям? Расследование закончилось через месяц, личность ребенка так и не установлена, никому не предъявлено обвинение, не названы заслуживающие доверия подозреваемые? Как меня можно не беспокоить?”

“Я понимаю. Я не знал, что она была так молода ”.

“Да, всего тринадцать или четырнадцать. По крайней мере, так заключил судебно-медицинский отчет. Видите ли, останки пролежали там некоторое время. Они были скелетонизированы ”.

“Это был скелет?” Гидеон снова заколебался, не желая обидеть. Но будучи Гидеоном, он был заинтересован. “Эм, ты уверен, что это была девушка? Я имею в виду, когда имеешь дело с кем-то таким молодым, определить пол по скелету может быть непросто ”.

“Может ли это?” Спросил Мармолехо. “Я не осознавал”.

“На самом деле, это более чем сложно. Видите ли, если вторичные половые признаки - те, что снаружи - еще не полностью развились, то и скелетные показатели не так уж надежны. На самом деле, пока тебе не исполнится восемнадцать или около того, ты ходишь по довольно тонкому льду, когда дело доходит до секса. Я имею в виду, компетентный антрополог может быть уверен на шестьдесят или семьдесят процентов, но этого недостаточно, чтобы быть полезным в расследовании, и уж точно недостаточно, чтобы обращаться с этим в суд.”

“Ты так не думаешь? Если бы у всех моих версий был шестидесятипроцентный или семидесятипроцентный шанс оказаться точными, я был бы счастливым человеком. И гораздо более успешный полицейский ”.

“Не тогда, когда дело доходит до определения пола скелета. Посмотри на это с другой стороны. шестьдесят процентов правоты означает сорок процентов неправоты. Но начнем с того, что существует только два пола, так что ты можешь с тем же успехом подбрасывать монетку, и это требует намного меньше усилий ”.

“Да, я понимаю вашу точку зрения”. Мармолехо задумался. “Это меня интересует. Не могли бы вы сами ознакомиться с отчетом?”

“Если ты думаешь, что я мог бы помочь, конечно”. Или даже если нет.

“Хорошо”. Мармолехо направился к двери. “Алехандро, не мог бы ты отложить в сторону то, что ты делаешь, и перевести кое-что для профессора Оливера, пожалуйста? Заключение судебно-медицинской экспертизы по неопознанному ребенку из Теотитлан-дель-Валье. И принеси мне все досье ”.

Когда он вернулся, Гидеон снова был поражен тем, каким по-настоящему крошечным человеком был Мармолехо. Ростом не более пяти футов двух дюймов в своих смехотворно маленьких, ухоженных оксфордах, одетый в гуаяберу и аккуратно отглаженные светло-синие брюки, он казался таким же невероятным полицейским, как Сандовал. Но Гидеон знал лучше. Мармолехо был сообразительным, проницательным и основательным, с завидной интуицией, своего рода нестандартным шестым чувством, которое, как Гидеону нравилось думать, имело какое-то отношение к мистическим учениям его наследия майя - или, скорее, так бы он думал, не будь он доскональным рациональным эмпириком, которым он, конечно же, был.

“Новое дело, которое вы привели, тоже интересно”, - сказал Мармолехо, садясь. Его пальцы ног - но не пятки - касались пола. “Отвертка с крестообразной головкой? Необычное оружие, вы не находите?”

“Впервые я сам с этим сталкиваюсь. Но не так давно в одном из журналов был отчет о чем-то подобном. В противном случае, я не уверен, что понял бы, на что я смотрел ”.

“И какие вы из этого делаете выводы?”

“Исходя из того факта, что это была крестообразная отвертка? Ничего. Ну, нет, не совсем ничего. Я думаю, мы можем предположить, что это было непреднамеренное преступление, совершенное в состоянии аффекта, под влиянием момента ”.

“На том основании, что убийца, планирующий убийство, вряд ли взял бы с собой отвертку в качестве своего любимого оружия?”

“Верно. Слушай, Хавьер, как ты думаешь, может быть связь между двумя убийствами? Я имею в виду, два мертвых тела, найденных в течение года недалеко от города, в котором пятьдесят лет не было убийств ...”

“О, нет, я не должен так думать. Я понимаю, что этот человек, Гарсия, был убит всего шесть месяцев назад. Маленькую девочку нашли год назад, и было подсчитано, что ее тело пролежало там пять лет.”

“Ах, я тоже этого не знал”.

Капрал Вела вернулся с переведенным отчетом и вручил его Гидеону. “Прости, это было нелегко для меня. С английского на испанский, я могу это сделать. Перевод с испанского на английский - не очень хорошо. Кроме того, там было несколько слов, научных слов, которые я не знал, как перевести. Я оставляю их на испанском ”.

“Я уверен, что все будет хорошо; намного лучше, чем я мог бы сделать”, - сказал Гидеон. Это был синтаксис оригинала, а не техническая лексика, которая, вероятно, доставила бы Веле неприятности. Научные термины, поскольку они были в основном латинскими или произошли от латыни, были довольно взаимозаменяемы от языка к языку. Пока Мармолехо просматривал материалы дела, он вернулся к чтению. Там было всего три четверти страницы, ненамного больше, чем он написал о Гарсии.

Исследование останков скелета, дело № 08-Teo dVl, проведенное 23 мая 2008 года доктором Херардо Пуэнте Ориуэлой, судебным врачом, министерская полиция Оахаки. Эти останки были ранее исследованы доктором Бустаменте, судебно-медицинской службой округа Тлаколула. Останки очень частичные и были слишком сильно пережеваны животными.

Кости присутствуют:

Череп и нижняя челюсть, правая ключица, правая тазовая кость, кости левой ноги, многочисленные кости рук или стоп и некоторые зубы.

Время с момента смерти:

По моим оценкам, эти кости были обнажены пять лет назад.

Condiciones patologicas:

Нет

Травма:

Череп сильно разбит на куски. Лобная кость, зигоматоз, верхнечелюстная кость - все сломаны. Я делаю вывод, что эти повреждения были нанесены fuerza despuntada в момент смерти и что они непосредственно вызвали смерть или способствовали ей.

Гидеон поднял глаза. “Fuerza despuntada - это, должно быть, ‘грубая сила”?"

“Тупая сила”, - согласился Мармолехо.

Гидеон кивнул. Невозможно было сказать, не имея более подробной информации или не увидев кости своими глазами, было ли заключение врача точным. Предположительно, повреждение могло произойти в результате какого-то несчастного случая после смерти или могло быть вызвано добычей пищи плотоядными животными. Но, на первый взгляд, предсмертная травма тупым предметом в качестве причины смерти - другими словами, убийство - определенно казалась хорошей ставкой, если принять во внимание контекст (тело, предположительно, сброшенное в шахту). До сих пор у него не было разногласий с доктором Ориуэлой.

Годы:

Определялось по состоянию закрытия эпифиза, а также по прорезыванию зубов. Второй муэлас присутствовал, но третьего не было, что указывает на возраст более двенадцати лет.

“ Muelas?” Спросил Гидеон. “Коренные зубы?”

“Коренные зубы, да”, - сказал Мармолехо.

“Мм”. Гидеон вернулся к чтению.

Определенный эпифиз костей начал соединяться, но еще не завершен. Другие завершены. Это состояние указывает на наличие более двенадцати лет, но не более шестнадцати. Следовательно, по моим оценкам, этому отдельному человеку было от тринадцати до пятнадцати лет.

От тринадцати до пятнадцати лет, возможно, казалось немного чрезмерно специфичным для человека, не обученного физической антропологии, но также было очевидно, что у доктора были некоторые знания в области остеологии развития и зубочелюстной системы, так что, вероятно, можно было предположить, что он был, по крайней мере, примерно на высоте. Но следующая запись, последняя, заставила его задуматься.

Genero:

Скелет - женский. Это видно по форме таза и некоторым другим факторам.

“Вот тут у меня действительно есть проблема”, - сказал он вслух. “Секс”.

“Действительно, проблема для всех нас”, - пробормотал Мармолехо, не поднимая глаз.

“Определение пола”, - поправил Гидеон с улыбкой.

Теперь Мармолехо поднял взгляд, нахмурившись. “Ошибка? Это не женщина?”

Гидеон был доволен тем, что полковник с готовностью принял его суждение; там, на Юкатане, потребовалось некоторое время, чтобы расположить его к себе. Тем не менее, потребовалось немного отступить. “Нет, я бы не зашел так далеко. Просто доктор Ориуэла не сообщила никаких подробностей. ‘Форма таза и некоторые другие факторы’ - ну да, конечно, таз был бы вашим лучшим выбором, но он полон форм; есть всевозможные изгибы, углы и размеры. Некоторые из них надежны, другие - нет. Что он имел в виду? Он использовал больше одного? В любом случае, что бы он ни использовал, трудно понять, как он мог быть настолько уверен в себе; не с тринадцатилетним-пятнадцатилетним. Теперь, если бы он сказал: "Этот скелет, по-видимому, принадлежит женщине’, хорошо. Или ‘по моему мнению, скелет, вероятно, принадлежит женщине’. Или ‘большинство половых признаков указывают на женский пол’. Но просто откровенное ‘скелет женского пола’? Извините, у меня должны быть свои сомнения ”.

Мармолехо погладил уголки своих губ. “Так это может быть скелет мальчика, а не девочки?”

Гидеон понимал, почему это вызывало беспокойство. Если бы полиция исходила из предположения, что останки принадлежали женщине, а на самом деле это были останки мужчины, они искали бы не в тех местах. Все расследование было бы сбито с толку.

“Мне не нравится сомневаться в вашем патологоанатоме, - сказал он, - но… что ж, позвольте мне просто сказать, что я не могу не удивляться тому, что он так категорично относится к этому. Да, иногда кости детей действительно дифференцируются по половому признаку в раннем возрасте - в конце концов, мы имеем дело с количественными критериями, с непрерывными переменными, варьирующимися от отсутствия видимого развития вообще до полного развития, так что некоторые дети будут опережать других детей, впереди толпы, так же, как они в росте, или весе, или умственном развитии. Я сам видел детей, почти таких же маленьких, с достаточной половой дифференциацией скелета, чтобы окончательно определить, мальчики они или девочки… но я видел их не очень часто, и это то, что меня беспокоит. Возможно, конечно, что это просто один из них, но...”

Он замолчал, задумавшись. “Знаешь, есть еще одна возможность, Хавьер”, - сказал он через мгновение. “Теперь, когда я думаю об этом, это, вероятно, более вероятно - и это то, что он ошибся в возрасте. Определить возраст намного сложнее, чем определить пол.”

“Конечно. В сексе у человека есть два возможных варианта. С возрастом их становится много.”

“Да, это часть проблемы, но также и то, что критерии более сложные. Вы должны знать намного больше о развитии скелета, чтобы прочитать эти эпифизарные соединения, чем вы делаете, чтобы оценить половые показатели ”.

“Итак, теперь вы предполагаете, что мы, возможно, все-таки имеем дело с женщиной, но взрослой женщиной?”

“Верно. Если бы она была взрослой, не было бы особых проблем с правильным определением пола. Конечно, если это правда, то полиция все равно пошла бы совершенно не в том направлении. Они бы расследовали убийство ребенка, когда на самом деле это был взрослый человек ”.

Мармолехо вздохнул, но сделал это с улыбкой. “Гидеон, я уже начинаю жалеть, что втянул тебя в это. Раньше мы сталкивались с попытками опознать ребенка женского пола. Теперь, когда вы вникли в это, кажется, что мы, возможно, пытаемся идентифицировать ребенка женского пола, или ребенка мужского пола, или взрослую женщину. Как так получается, - задумчиво произнес он, вероятно, думая о деле на Юкатане, в котором он ранее участвовал вместе с Гидеоном, - что чем больше информации предоставляет ваш опыт, тем меньше информации у нас, похоже, есть?”

“Довольно интересно, - сказал Гидеон, смеясь, - что ты не первый, кто делает это замечание. Что ж, посмотри на это с другой стороны: по крайней мере, я исключил единственную оставшуюся возможность соотношения возраста и пола. Предполагая, что Ориуэла имел какое-либо представление о том, что он делал, что кажется вероятным, вы можете забыть о категории взрослого мужчины. Вам не придется тратить время на изучение этого конкретного направления ”.

“Нет”, - сухо сказал Мармолехо. “Только остальные три”.

“Что я могу сказать?” Гидеон сказал. “Я, конечно, хотел бы сам увидеть эти кости”.

Мармолехо издал мягкое заинтересованное “А?”

Гидеону показалось, что у полковника что-то припрятано в рукаве. “В файле не было бы никаких фотографий, не так ли?” с надеждой спросил он. “Возможно, я смогу кое-что отличить от них”.

“К сожалению, их нет”.

Гидеон развел руками. “Ну, тогда я не знаю, что еще ...”

“Нет, увы, никаких фотографий сделано не было. Все, что у нас есть, - это сами кости ”.

Гидеон моргнул. “Они все еще у тебя?”

“Согласно этому файлу, у нас есть”. Он постучал пальцем по странице в нем. “До этого момента я сам об этом не подозревал”.

“И я мог бы их видеть?”

Мармолехо улыбнулся. “Я подозреваю, что смогу это устроить. Когда бы ты хотел это сделать?”

“Как насчет сейчас? Кто знает, может быть, я смогу придумать что-нибудь еще ”. Он на три четверти оторвался от своего кресла.

“Нет, мой друг, не так быстро. Их здесь нет. Согласно этому, они находятся на правительственном складе в Сочимилько, к северу от города. Я могу распорядиться, чтобы их привезли сюда во время завтрашней утренней пробежки, которая обычно начинается во второй половине дня. Был бы ты тогда свободен? Скажем, в два часа, на всякий случай? Я не сомневаюсь, что вы продолжите удивлять и ставить в тупик меня еще большим количеством замечательных остеологических кроликов, которых вы с такой кажущейся легкостью вытаскиваете из своей шляпы ”.

“Я не знаю насчет кроликов-остеологов”, - сказал Гидеон с улыбкой, - “но да, завтра днем все в порядке. Хавьер, почему дело было закрыто всего через месяц? Это довольно короткое слово для отказа от расследования убийства, вы не находите?”

“Я бы так и сделал”. Он беззвучно хлопнул своими маленькими чистыми ладошками. “Давайте выясним, не так ли?”

Он подошел к двери и открыл ее. “Алехандро, спросишь сержанта Наву и шефа Сандовала, не будут ли они так любезны присоединиться к нам?" Скажите им, что я хотел бы поговорить о скелете молодой девушки, который был обнаружен в прошлом году недалеко от Теотитлана. О, и кофе для всех, если можно. Я думаю, эспрессо.” Гидеону он сказал: “Вы простите меня, если я говорю по-испански. Нава не знает английского.”

“Я уверен, что смогу следить за большей частью этого”.

Когда эти двое вошли несколько мгновений спустя, было трудно сказать, кто был больше напуган, Нава или Сандовал. Оба казались удивленными, когда им указали на зону с креслами, а не на стулья для посетителей за столом. У Навы больше не было пистолета, заткнутого за пояс. Сандовал не садился, пока его специально не попросили, и когда принесли кофе, он не мог заставить себя поверить, что он предназначен для него, пока Мармолехо лично не налил его и не придвинул к нему чашку с блюдцем из демитасса.

“Шеф Сандовал”, - сказал улыбающийся Мармолехо, когда Сандовал, дрожа, поднес чашку к губам, - “Я просматривал досье, касающееся дела, в котором вы участвовали в прошлом году. Возможно, вы могли бы рассказать нам немного больше об обстоятельствах, при которых были найдены останки девочки. Ты бы знал об этом больше, чем кто-либо другой ”.

С видимым усилием Сандовалю удалось поставить чашку обратно на блюдце с минимальным стуком. “Ну, тут особо нечего рассказывать, сэр. Они были обнаружены, когда канадский турист провалился в старую шахту в горах примерно в трех километрах к востоку от моей деревни ”.

“И что это был за тип мины? Медь? Серебро? Золото?”

“Это был старый серебряный рудник, полковник. Говорят, ему тысяча лет ”. Он сделал паузу. “La Mina de los Muertos.”

“Шахта мертвых?” Мармолехо повторил по-испански. “И почему это так назвали, ты случайно не знаешь?” Гидеон мог видеть, что он пытался успокоить Сандовала, задавая вопросы, на которые, как он думал, этот человек мог ответить.

“О, это не настоящее его название”, - сказал Сандовал, который, действительно, казалось, становился все более уверенным в этой линии допроса. “Я не думаю, что у этого есть название. Люди начали называть это место так лет десять назад, когда кто-то нашел в нем старый скелет, в другом проходе.”

Брови Мармолехо сошлись на переносице. “Ты имеешь в виду еще один человеческий скелет?”

“О да, но один из Древних, Очень Старый, понимаешь? Ему тысяча лет, может, больше.”

“А”, - сказал Мармолехо с легкой сдержанной улыбкой. “И теперь мы имеем дело с новым, да? Молодой. Что ж, спасибо вам, шеф. Теперь, сержант Нава, пожалуйста, расскажите мне, как получилось, что вам стало известно об этих останках?”

Двое мужчин постепенно расслабились еще больше, когда Мармолехо задавал свои безобидные вопросы, мягко и без намека на придирки или обвинения, по крайней мере, до тех пор, пока он не перешел к решающему вопросу.

“Сержант Нава, не могли бы вы просветить меня относительно того, почему дело было закрыто через месяц?”

Даже до этого огромная рука Навы с толстыми пальцами испытывала трудности при обращении с крошечной чашкой и блюдцем; наблюдать за ним было все равно, что наблюдать за дрессированным медведем, пытающимся проделать какой-то тонкий трюк, который был слишком мал для его лапы. Теперь он осторожно, неуклюже положил их, гремя, на стол. “Он не был закрыт, полковник”, - сказал он, снова выглядя нервным. “Это было приостановлено”.

“Ах, отстранен. Я понимаю. И можете ли вы сказать мне, почему это было приостановлено после одного месяца?”

“Не было места, куда с этим можно было пойти, сэр. Мы не смогли выяснить, кто был жертвой. Мы просмотрели записи трехлетней давности, пяти лет назад, восьми лет назад, чтобы попытаться найти пропавшую девочку того же возраста. Во всей Оахаке мы не нашли никого, кто мог бы это быть. И не было никаких улик - ни убийцы, ни мотива - ничего. И дело, оно было таким старым...” Мармолехо сделал едва заметный жест рукой, лишь слабую тень жеста шиканья, но этого было достаточно, чтобы немедленно остановить Наву.

“Что, если бы это был мальчик, а не девочка?” спросил полковник. “Это что-то изменило бы?”

“Если бы это было...” На лбу Навы выступил потный блеск. “Но в отчете судебно-медицинской экспертизы сказано ...”

“Я понимаю”, - добродушно сказал Мармолехо. “Но теперь кажется, что отчет, возможно, был ошибочным. Профессор Оливер собирается разобраться в этом. Предвидите ли вы какие-либо проблемы с повторным открытием дела, если на то будет причина; назначив для этого кого-нибудь из ваших лучших людей?”

“Нет, сэр, абсолютно нет. С вашего разрешения, я хотел бы поработать над этим сам ”.

“Очень хорошо. Я дам тебе знать. Когда мы продолжим обсуждать эти вопросы, я надеюсь, вы окажете шефу Сандовалу и профессору Оливеру всяческую любезность ”.

“Конечно. Они были чрезвычайно полезны, в высшей степени любезны. Нам очень повезло, что у нас есть их экспертный совет, доступный для нас ”.

“Спасибо, сержант”.

Нава, настроенный на понимание увольнения, когда он его услышал, встал, поклонился и ушел, все еще вспотевший, но выглядевший довольным, что выбрался оттуда целым и невредимым. Выражение его лица говорило само за себя: Мадре де Диос, все могло быть намного хуже.

“А теперь, шеф Сандовал, ” добродушно сказал Мармолехо, “ не хотите ли еще немного этого превосходного кофе?”

“Ну да, полковник, думаю, я бы так и сделал”, - сказал Сандовал, широко улыбаясь и протягивая свою чашку. “На этот раз, может быть, с небольшим количеством сахара. Но только если это не доставит слишком много хлопот, конечно.”

ДЕВЯТЬ

“На самом деле, намного лучше, чем я ожидал”, - сказал Гидеон в ответ на вопрос Джулии о том, как прошла сессия в Генеральной прокуратуре юстиции. “Поначалу было немного неспокойно - эти копы из Оахаки - страшная компания, - но как только их полковник взялся за дело, все уладилось. Сандовал практически влюбился в этого парня ”. Он улыбнулся. “Знаешь, по дороге туда все, о чем он мог говорить, это о том, какие они все головорезы, мошенники и скоты. Но вы бы слышали, как он бредил на обратном пути: ‘Прекрасный человек, полковник, настоящий джентльмен. Я вижу, что теперь все действительно будет по-другому.’Внезапно он становится поклонником номер один министерства полиции ”.

Он удобно растянулся в деревянном садовом кресле. Они потягивали белое вино во внутреннем дворике гасиенды, вымощенном кирпичом, защищенном от послеполуденного солнца тонкой, но достаточной тенью того, что, как сообщила ему Джули, было деревом казуарина. “А как насчет твоего дня?”

“О, дядя Тони появился с Джейми пару часов назад; это было большое событие дня. Это удивительно, дядя Тони почти не изменился - ну, немного поседел, немного отяжелел - намного отяжелел, - но внутри все тот же парень, только еще сильнее: самоуверенный, громкий, властный, эгоцентричный, иногда довольно противный ...”

“Настоящая очаровашка, да? Я не могу дождаться ”.

“Ну, это правда, с ним бывает немного трудно смириться, но он тоже забавный. И щедрый, по-своему ”.

“‘По-своему’. Теперь есть фраза, которую я никогда не понимал. ‘Он любил ее по-своему’. ‘Он был по-своему благодарен’. Что это значит?”

“О, он тебе понравится, вот увидишь. С Тони никогда не бывает скучно. Он неизменно занимательный. По-своему, конечно.”

“Я понимаю. А что насчет Джейми? Как он тебя ударил?”

“Джейми? Он стал больше, чем когда-либо, похож на Джейми - мышиный, суетливый, придирчивый ...”

“Ну, он бухгалтер”.

“Гидеон, ты меня удивляешь!” Она плакала, но она смеялась. “Это вряд ли то избитое, стереотипное замечание, которого я ожидаю от респектабельного профессора антропологии”.

Он униженно склонил голову. “Ты прав. Я не знаю, что на меня нашло. Вычеркни это из протокола ”.

“Считай, что это сделано. Но Джейми - я заставляю его звучать хуже, чем он есть. Он действительно милый, очень симпатичный. Ну, они все такие, на самом деле. Ты увидишь...” Она задумчиво потягивала вино.

“Но?”

“Но - я не знаю, я так сильно им всем завидовал, живя этой романтической, экзотической жизнью в Мексике. Теперь я ловлю себя на том, что мне немного жаль их всех. Какое странное существование они ведут здесь, внизу, если подумать об этом. Карл, Энни, Джейми-Тони, если уж на то пошло, - они прожили здесь всю или большую часть своей жизни, но они не мексиканцы и никогда не будут мексиканцами. Они тоже больше не настоящие американцы, если уж на то пошло, за исключением технического характера. Они иностранцы, где бы они ни были ”.

“Это правда. Как Человек в железной маске. Должно быть, это тяжело. Те, с кем я встречался до сих пор, Энни и Карл, я заметил, что теперь они оба говорят с легким акцентом, что-то вроде мексиканской напевности. И я предполагаю, что мексиканцы считают свой испанский не совсем правильным. Это почти так, как если бы у них не было родного языка ”.

“И все же они кажутся достаточно счастливыми, когда смотришь на них. Или, по крайней мере, не несчастный ”.

“Ну, у разных людей разные реакции. Я, я такой, какой ты есть. Мне было бы трудно жить между двумя культурами, подобными этой.” Он встал со стула и подошел к ближайшему гамаку, висящему между двумя столбами. “Думаю, я собираюсь попробовать эту штуку”.

Это было легче сказать, чем сделать, особенно когда он держал бокал с вином, но в конце концов ему удалось безопасно засунуть все свои придатки внутрь, пролив при этом не более пары капель. “Мм, удобно”, - сказал он. “Итак, расскажи мне о том, на что похожа эта работа. Надеюсь, не слишком ошеломляющий ”.

“Ничего не могло быть проще. Один отъезд - милая, тихая немецкая семья, которая пробыла здесь неделю, - и ни одного приезда, так что все, о чем мне нужно беспокоиться, - это профессора-феминистки. Так что в основном я просто ‘руководил’. И теперь, когда Джейми здесь, я могу перестать беспокоиться о квитанциях, или корешках чеков, или сверке банковской выписки, постучите по дереву. Эти профессора, что бы еще вы о них ни говорили, очень покладистые гости, в них нет ничего особенного в обслуживании. Никаких особых пожеланий, никаких жалоб. В основном они держатся особняком, но они подписались на несколько походов и конных прогулок, которые возглавляет Карл.

Когда я вижу их рядом с Карлом, они не кажутся такими человеконенавистниками, как вы могли подумать ”.

Гидеон рассмеялся. “Я думаю, Карл соответствует требованиям альфа-самца. Я понимаю, что они делают скидку на альфа-самцов. Слушай, если не так уж много нужно сделать, как думаешь, сможешь ли ты взять выходной и поехать посмотреть со мной на Оахаку? И, может быть, один или два археологических объекта? Не мог бы Джейми прикрыть тебя на один день?”

“О, я думаю, что смогу, через день или два. Одного места археологических раскопок для меня будет достаточно, спасибо, но часть Оахаки звучит неплохо. Я бы хотел посмотреть город ”. Она на мгновение задумалась. “Может быть, даже завтра, во второй половине дня?”

“Ах, нет, не завтра. Я сказал полковнику, что посмотрю для него другой скелет. Но, может быть, послезавтра?”

“ Еще один скелет. Я в шоке. в шоке.”

“Ну, он спросил меня. Кстати, у меня есть для тебя еще один шок, или сюрприз, в любом случае. Тот полковник, о котором я говорил - как ты думаешь, кем он оказался? Угадай с трех раз.”

“Мм, давай посмотрим...” Джули потягивала вино и сосредоточилась, глядя на бледно-зеленые, мягко шевелящиеся ветви дерева. “Хавьер Мармолехо”, - сказала она.

Гидеон чуть не подавился вином. “Как, черт возьми, ты до этого додумался?”

“Это было не сложно. Я просто мысленно пробежался по своему списку всех мексиканских полицейских, которых я знаю, и всего был один, и этим одним был Хавьер. Итак, я сделал дикое предположение. Но как он стал полковником в Оахаке?”

На объяснение ушло пять минут, к тому времени они допили вино. “Еще один?” Спросил Гидеон, пытаясь сесть в мягком, подвижном гамаке. “Предполагая, что я действительно смогу выбраться из этой штуки”.

Джули взглянула на свои часы. “Нет, уже почти шесть. Мы все ужинаем в квартире дяди Тони. Он любит есть со всеми, когда он здесь. Он, кстати, все о тебе прочитал, и ему действительно не терпится с тобой познакомиться. На самом деле, я думаю, он тебе понравится ”.

“О, я уверен, что так и сделаю. Дерзкий, громкий, властный, эгоцентричный, противный… Что здесь может не понравиться?”

ДЕСЯТЬ

“Квартира” Тони находилась в Каса дель Майордомо, доме бывшего управляющего плантацией, теперь разделенном на комнаты для Карла, Энни, самого Тони, Джейми и Джозефы Гальегос, управляющей хозяйством, которая, как сказала ему Джули, занималась скорее благотворительностью, чем наемным работником; она была тетей Тони по браку, овдовевшей женой брата его матери Беатрис.

Кроме ванной и спальни наверху, квартира Тони состояла из одного большого простого помещения с побеленными стенами, увешанными мексиканскими примитивными картинами. Комната была оборудована как гостиная-столовая - кухня в форме бухты была втиснута в один угол - с мебелью в мексиканском колониальном стиле, включая музейный, искусно раскрашенный обеденный стол с сервировкой - тарелка, ложка, вилка (но без ножа) - нарисованы прямо на нем.

Джули и Гидеон прибыли последними. Когда они добрались туда, остальные столпились у одного конца стола, где их ждали бутылки с мескалем, вином и пивом (Гидеон заметил, что окрашенная поверхность была покрыта толстым слоем пластика или полиуретана для защиты от разливов) и где закуски подавали две племянницы-подростки Доротеи, которые были ее помощницами на кухне.

Как и предполагала Джули, Тони провел серьезную подготовку по Гидеону, а также по судебной антропологии. К тому времени, как они добрались туда, он, по-видимому, успел немного выпить, он быстро поймал Гидеона и практически присвоил его для обсуждения остеологических вопросов.

Джули сказала, что, несмотря на несколько неприятных черт характера, он был симпатичным, и он был таким: большой, шумный, приветливый парень с голосом, который звучал как грохот экспресса на Восьмой авеню, доносящийся через решетку в тротуаре. Физически он не был привлекательным мужчиной. У него была трехдневная щетина, модная, если верить рекламе модной одежды, но, как обычно у мужчин, у которых слишком много подбородков и недостаточно шеи, он выглядел скорее неряшливо, чем мачо. Он был, как и сказала Джули, значительно полноват, с выпуклым, пуговичным взглядом, который появляется из-за того, что он недавно набрал много фунтов, которые еще не поняли, куда они в конечном итоге придут. Его покрасневшая, желтоватая кожа и нитевидный пурпурный узор лопнувших капилляров, которые проступали из щетины и ползли по щекам к носу, говорили о преданном пьянчуге. Но если он и был пьяницей, то он был добродушным пьяницей, по крайней мере, в эту ночь, и Гидеон ему явно понравился.

“Эй, что ты пьешь?” он сказал в самом начале. “Это вино? Не, положи это дерьмо на место, ты должен попробовать это. Ты любишь мескаль?”

Гидеон не знал. “Я никогда этого не пробовал”.

“Никогда не пробовал это?” Тони был поражен. “Где ты был всю свою жизнь?” Он подвел Гидеона к столику с напитками и поднял одну из нескольких темно-фиолетовых бутылок с этикетками Hacienda Encantada. “Так вот, этот материал особенный. Это делают из магуи прямо на территории отеля, из тех же растений, из которых в старину делали сизаль. Я разливаю его по бутылкам на винокурне в Тлаколуле. У них всего несколько случаев в год. Хорошо, теперь делай, как я ”.

Гидеон сделал, как было сказано. Мескаль был налит в цилиндрический бокал небольшого размера и помещен на блюдце с четырьмя дольками лайма и ложкой соли цвета корицы, смешанной с молотым перцем чили. В смесь с солью макали дольку лайма, посасывали, а затем запивали глотком мескаля. Четыре дольки, четыре глотка. Затем переходим к следующему блюдцу. Поскольку Гидеон знал, что текилу также производят в магуэе, а он никогда не испытывал пристрастия к текиле, он не ожидал, что она ему понравится, но у мескаля оказался насыщенный, дымный вкус, больше похожий на скотч, чем на текилу.

“Это вкусно”, - честно сказал он, но отклонил предложение о третьем. Тони пожал плечами и налил себе еще. “А теперь, ” сказал он, раскладывая соль и дольки лайма по своему вкусу, “ я хочу с тобой поговорить” - Долька лайма, глоток мескаля. “- о, типа, расовых различиях в, типа, форме черепа...”

Десять минут спустя, когда Тони все еще монополизировал Гидеона, группа села ужинать. “Этот парень”, - заявил Тони всем и каждому, дружески положив руку на плечо Гидеона, - “этот парень знаменит. Я погуглил его; он есть по всей Сети. Доктор-скелет.” Затылок Гидеона был весело, хотя и немного слишком энергично, сжат. “Верно, Гид?”

“На самом деле, ” пробормотал Гидеон, “ не то чтобы это имело значение ...”

“Доктор-скелет. У них даже было телешоу о нем. На усилителе E.”

“Ну, не на мне. Я был лишь небольшой частью этого. Это было...”

“И о нем была целая статья в журнале Discover”.

Это было правдой, но Гидеону становилось не по себе. Тони сидел во главе стола, Гидеон слева от него, а Джули справа. Остальные, за исключением Джейми, который покусывал губу и о чем-то размышлял, улыбались ему, или, по крайней мере, в его направлении, с явным интересом. Но он был профессором с большим стажем, он был опытным специалистом в распознавании остекленевшего, чрезмерно яркого взгляда и стеклянной улыбки захваченной аудитории. Тони Галлахера в "Full throttle" было трудно игнорировать или прерывать; без сомнения, еще труднее, когда он также оказался el patron.

В конце концов, это был сам Тони, который пришел на помощь Гидеону, прервав себя на середине предложения. “Эй, Джейми, почему у тебя такое вытянутое лицо, как сказал бармен, когда лошадь вошла в бар?" Ты выглядишь так, словно только что потерял своего лучшего друга ”.

“О, прости, Тони. Это ерунда. Я просто подумал ...”

Джейми был во многом таким, каким его описала Джули, тощим, узкоплечим мужчиной в очках Вуди Аллена и таким же грустным, постоянно обеспокоенным, под стать поведению Вуди Аллена. Гидеон не мог сдержать улыбки, думая о удивительно подходящем слове на идише, которое его старый наставник, Эйб Голдштейн, использовал бы, чтобы описать его: nebbish. К спинке его стула была прикреплена алюминиевая трость, и было очевидно, что он все еще испытывал некоторый дискомфорт после операции на колене.

“Давай, братишка, выкладывай”, - дружелюбно сказал Тони.

Джейми ссутулил плечи. “Ну, просто я думал о том, о чем ты рассказывал мне по дороге вниз, о твоей новой... установке. Я собрал несколько рабочих цифр, и, честно говоря, я не вижу, как мы можем заставить это работать. Я имею в виду, я не критикую ...”

“О да”, - воскликнул Тони, - “Я собирался заняться этим”. Он убрал руку с плеча Гидеона и поудобнее устроился в кресле. “Все послушайте это сейчас”, - сказал он, стуча кулаком по столу с новым энтузиазмом. “Джейми думает, что я не в своем уме, но тебе это понравится. Вообще-то, это идея Прециозы, и я думаю, на этот раз у нее действительно что-то получилось ”. Он с гордостью посмотрел в конец стола, где сидела, улыбаясь, Прециоза, его “нынешняя милая подружка”.

Только “sweet patootie” и близко не подошел к тому, чтобы передать внешность Пресиозы. Высокая, томная женщина за сорок, экзотичная в своем длинноносом, с высокими скулами, чрезмерно накрашенная и украшенная драгоценностями (на шести ее длинных, тонких пальцах были кольца, три из обработанного серебра и три с аметистами, которые идеально сочетались с ее фиолетовой помадой и тенями для век), она напомнила Гидеону одну из тех больших болотных птиц, цаплю или ибиса, преувеличенно медлительных и нарочито грациозных. И, подобно цапле, наделена необычайно длинной и извилистой шеей, так что ее узкая голова создавала впечатление слегка покачивающейся на своей тонкой подставке. Как физический тип, она отличалась от Тони настолько, насколько могут отличаться два человека. Тони был одним из тех людей, которые, казалось, занимали больше места, чем им полагалось, и были сделаны из чего-то более плотного и тяжелого, чем обычная плоть. Казалось, что гибкая, ломкая Preciosa может поместиться в любом доступном пространстве, как желе, как дым.

Гидеон мог видеть, что идентификация ее как автора будущей идеи никак не способствовала повышению восприимчивости Карла, или Джозефы, или Джейми; вместо этого последовал шквал обмененных настороженных взглядов и даже несколько закатившихся глаз. Чувства Энни по поводу ее “безрассудных планов”, как оказалось, широко разделялись. Однако, как и Тони, Preciosa, казалось, не обратила внимания на прием, отвечая на дань уважения Тони медленным, изысканным кивком. У Гидеона сложилось впечатление, что она, возможно, достаточно владеет английским, чтобы уловить суть сказанного, но не более того.

В этот момент племянницы Доротеи принесли нарезанные салаты из авокадо, кукурузы, помидоров и джикамы, а также миски с заправкой с ароматом тмина. Тони подождал, пока они закончат их раскладывать, затем сделал свое объявление. “Мы - приготовьтесь к этому - собираемся добавить темаскаль” . Он огляделся с выжидающей ухмылкой, но единственный ответ пришел от Карла, и это было не то, на что надеялся Тони.

“Что?”

Плечи Тони поникли. Он с отвращением посмотрел на Карла. “О, Карл - это темаскаль, ради всего святого. Это что-то вроде ... трудно представить ... это восходит к ацтекам, это ... ты скажи им, Гид, что ты антрополог ”.

Гидеон положил на вилку кусочек салата - первый, который был на пути к его рту. “По правде говоря, это не то, с чем я так хорошо знаком, Тони, но я знаю, что это нечто, что было найдено во многих доиспанских культурах - ацтекской, майянской, сапотекской, миштекской - своего рода ритуальная парилка, что-то вроде того, что вы все еще видите у некоторых групп коренных американцев. Вероятно, им пользовались прямо здесь, в долине Оахака. Кажется, я помню, что были задействованы травы, и что ритуалы были в основном связаны с исцелением. Это то, о чем ты говоришь?”

“Это именно то, о чем я говорю”, - воскликнул Тони, к нему вернулось воодушевление.

“Нет, любовь моя, это не совсем то, что я имел в виду”, - сказал Пресиоза, чей английский был просто прекрасен - лучше, чем прекрасен: плавный, холодно-формальный и с элегантным акцентом. “Да, конечно, у нас будут традиционные элементы огня, воды и целебных растений”, - сказала она, безжизненно взмахнув пальцами, - “и люди будут сидеть обнаженными на плетеных ковриках из петушиных нитей, пить травяные чаи и медитировать. Но также будет сделан более современный акцент на целебных свойствах кристаллов и ароматерапии, которые, я мог бы добавить, обеспечат желанный путь к продажам многих высокодоходных товаров ”.

Она откинулась назад, царственная и улыбающаяся, как оперная звезда, окруженная обожающими поклонниками.

“Э-э... ты сказал ‘голый”?" Спросил Карл.

“Да”, сказал Пресиоза, “это традиционный способ, но” - снисходительное пожатие плечами - “если некоторые люди слишком ограничены для этого, они могут носить купальники, если захотят. И не выгляди таким обеспокоенным, Карлос, мой дорогой, никаких оргий не будет. Это совсем не так ”.

“Как скажешь”. Карл выглядел далеко не убежденным.

“Но сколько это будет стоить?” С тревогой спросил Джейми. “Приняли ли вы во внимание, какого рода оборудование для этого потребуется? Вы говорите не просто о каком-то простом кубе из бетонных блоков. Особые требования к водопроводу, вентиляция...”

Тони наставил на него палец. “В новом учреждении не будет необходимости, дружище. Ты знаешь пустую комнату в конце склада, которую мы ни для чего не используем - ну, для моющих средств и прочего? Что ж, Preciosa проверила это и говорит, что это было бы идеально: никаких окон, сплошные каменные стены и каменный пол, а остальная часть здания уже оборудована водопроводом, так сколько может стоить прокладка труб к нему? ”

“А вентиляция?”

“Вентиляция? Мы пробиваем пару щелей в стенах, высоко.”

“ Щели в стенах? Санитарные инспекторы никогда бы ...”

Он был прерван презрительным смехом Тони. “Эй, я могу позаботиться об инспекторах здравоохранения, поверь мне. Послушайте, дело в том, что, по словам Пресиозы, эти штуки возвращаются повсюду, но не здесь, в Долине, пока нет. Я проверил это на себе, и она права, такого нет; это было бы самым первым. Это будет адская достопримечательность, адский источник дохода. Ты хоть представляешь, сколько эти чудаки платят за это дерьмо с ароматерапией? И получить его почти ничего не стоит. Итак, что вы все об этом думаете?”

По-видимому, не очень. Вопрос Тони не получил ответа вообще в течение добрых пяти секунд, пока Карл не заговорил.

“Это твои деньги”, - сказал он с дружелюбной покорностью. “Пока ты не ожидаешь, что я сниму одежду и влезу в это сам, меня это устраивает. Однако, один вопрос - кто будет управлять этой штукой? Я имею в виду, вы не можете просто заставлять голых людей бегать туда-сюда и сидеть вокруг, медитируя вместе ”. Он нахмурился. “Или ты можешь?”

“Ах, в этом-то и прелесть”, - сказал Тони. “Пресиоза знает этого целителя, или учителя, или курандеро, или как там вы его, черт возьми, называете - они действительно сертифицированы, - который проведет для нас сеансы за половину того, что мы берем, что составляет сто двадцать баксов за штуку. Его зовут Вальдерано.”

“Валериано, моя гордость”, - поправил Пресиоза.

“Неважно. Суть в том, что нам не нужно беспокоиться об этом, мы просто загребаем деньги ”. Он потер руки друг о друга. “Итак, у кого-нибудь еще есть что сказать - что-нибудь положительное?”

“Кто должен содержать его в чистоте?” - был невнятный комментарий Джозефы. “Тебе понадобится дополнительная помощь, если ты думаешь, что это буду я”. Джозефа, невысокая, с квадратным лицом, квадратным телосложением и хмурая (Гидеону, похоже, помешанному на животных метафорах, он напомнил медлительного, сварливого старого бульдога), была женщиной лет шестидесяти с манерой говорить, которая, казалось, не была адресована какому-то конкретному человеку и редко в ответ на какой-то конкретный комментарий. Она была как радио, которое включалось и выключалось само по себе.

“Ой, да ладно вам, ребята”, - взмолился Тони, раскинув руки ладонями вверх, “как насчет небольшого энтузиазма? Джейми, я показал тебе цифры. Это выполнимо, не так ли?”

“У меня серьезные сомнения по поводу этих цифр, Тони. Это заведение не в том финансовом состоянии, в котором было два года назад, ты знаешь. Обменный курс доллара, деньги, которые мы спускаем на ветер за плавание с рыбами...”

“Вы бы не потеряли деньги, если бы сделали все так, как я сказал”, - горячо сказал Пресиоза.

“А потом плохая реклама, которую мы получили из-за фиаско с грязевыми ваннами; это не помогло. Мы все еще возмещаем ущерб по этому делу ”.

Прециоза пронзил его свирепым взглядом. “Не было бы никакого фиаско, если бы ты просто послушал ...”

“Прекратите это, вы двое”, - вмешался Тони. “Как насчет того, чтобы позволить мне беспокоиться обо всем этом дерьме, а?”

“У меня сложилось впечатление, что беспокоиться обо ‘всем этом дерьме’ - это то, за что вы мне платите”, - храбро сказал Джейми.

“И ты делаешь адскую работу, братан, адскую работу”, - сказал Тони, но ему явно наскучила эта тема.

Джейми не интересовали комплименты. “Я должен сказать тебе, Тони”, - сказал он, раздраженно, хмуро покачав головой. “Мы не в хорошей форме, больше нет. У меня есть сомнения по этому поводу. У меня есть серьезные сомнения ”.

Тони ответил фырканьем смеха. “Ты должен извинить Джейми”, - сказал он Гидеону, бросив нежный взгляд на его брата. “Он ничего не может с этим поделать, просто он такой, какой есть. Он таким родился, это в его генах. Помнишь того парня в старых комиксах о Супермене? Мистер Mxtlplx или что-то в этомроде? С маленьким черным дождевым облаком, нависающим над его головой, куда бы он ни пошел? Это мой младший брат до конца. За следующим углом всегда катастрофа”.

“Ты мог бы… тебе самому могло бы пригодиться еще несколько таких генов, Тони, ” рискнул Джейми.

“Я уверен, что мог бы!” Радостно сказал Тони.

“В любом случае, о чем мы все спорим?” Спросил Карл. “Ты босс, Тони. Если ты этого хочешь, я полагаю, мы могли бы также привыкнуть жить с этим ”.

Еще больше благодарных гудков от Тони. “Чертовски верно. Теперь вы понимаете картину.”

Очевидно, он привык к тому, что на его парадах лился дождь, и, возможно, это даже забавляло его. Также было ясно, что ни одно из их мнений о темаскале не было и никогда не было фактором при принятии решения. Дело было улажено, было улажено еще до того, как он поднял этот вопрос. На Гасиенде Энкантада был бы первый темаскаль в долине Оахака, или, точнее, первый темаскаль за тысячу лет или около того. Он предпочел бы, чтобы им понравилась идея, но если бы им не понравилась, у него не было бы проблем с тем, чтобы жить с фактом.

Он с интересом посмотрел, как Доротея сама повела своих племянниц за добавкой еды. “Эй, а вот и основное блюдо”, - сказал он, беря в руки нож и вилку. “Ого, ты только посмотри на это! Ты издеваешься надо мной? Это кагеса? Мое любимое блюдо во всем чертовом мире! Доротея, ты снова превзошла саму себя.”

Доротея ответила нелюбезным пожатием плеч и сказала что-то по-испански; “Тебе всегда нравилась крестьянская еда”, - подумал Гидеон. Это была не та женщина, которая из кожи вон лезла, чтобы умаслить своего босса. Или кто-либо другой, насколько он мог видеть. Предположительно, ей это сошло с рук благодаря ее знаменитой стряпне.

Действительно, кагуэса оказалась острым и вкусным рагу из курицы, помидоров и поджаренной кукурузы, прекрасно приправленным чесноком и подаваемым с тающими во рту свежими кукурузными лепешками и рисом. Как только несколько ложек были съедены, индивидуальные беседы возобновились. Пока Тони и Джули вспоминали о семейных делах и незнакомых ему членах, он попытался поговорить с Джозефой, которая сидела слева от него. (“Я так понимаю, Тони - ваш племянник?” “Ты родом из Теотитлана?” “Ты всегда жил здесь?”) Но она была полностью сосредоточена, сначала на чистке столового серебра ногтями и салфеткой, затем на поедании своей еды, и даже когда он попытался задать вопросы по-испански, единственное, что он добился от нее, кроме "да" и "нет", был непрошеный комментарий о Preciosa:

“Держу пари, что в следующем году она не вернется”, - удовлетворенно сказала она, кивая головой в направлении этой дамы. “Она стареет. Посмотри на эти руки, на все эти вены, на все эти шишки. Ей делают все подтяжки лица, которые она хочет, она все еще старая леди. Всегда можно определить по рукам”. Как и прежде, замечания были сделаны не совсем Гидеону, но какому-то невидимому человеку, который то находился в нескольких футах позади него, то прямо перед ним, иногда в нескольких футах над ним. Он подумал, может быть, она не осознает, что высказывает свои мысли вслух.

В любом случае, он должен был признать (самому себе), что в ее словах был смысл. Покрытые прожилками, изуродованные артритом руки Прециозы были на добрых двадцать лет старше ее лица. Это была та вещь, которую он должен был заметить, или он так думал, но почему-то он никогда этого не делал. Он увеличил ее возраст до пятидесяти, возможно, до конца пятидесятых. Что ж, ему всегда было трудно определить возраст женщины, по крайней мере, когда у нее еще была плоть на костях.

Он отказался от разговора с Джозефой и снова настроился на разговор между Джули и Тони. “Раньше я вам всем так сильно завидовала”, - говорила Джули. “Я бы все отдал, чтобы вырасти здесь, на Гасиенде, как вы с Джейми”.

Тони, который упорно поглощал, но казался не пьянее, чем раньше (и ничуть не меньше), прекратил запихивать тушеное мясо в рот и издал низкий, хриплый смешок. “Как Джейми, может быть, но не как я”.

“Почему? Что ты имеешь в виду?”

Тони выглядел озадаченным. “Ты хочешь сказать, что не знаешь историю? О моей нерастраченной юности? Конечно, ты хочешь.”

“Нет, она этого не делает, Тони”, - сказал Карл, который сидел по другую сторону от Джули. “Разве ты не помнишь? Она была просто наивным ребенком, когда работала здесь летом. Мы все решили, что не было смысла грузить на нее весь этот багаж. Ты тоже. Так что нет, она не знает, и, насколько я понимаю, в этом все равно нет смысла ”.

“Да, ты прав”. Разочарованный, Тони вернулся к еде.

“Теперь, подождите минутку, вы двое”, - сказала Джули, откладывая вилку. “Просто подожди одну минуту сбора хлопка. Я больше не наивный ребенок, и я, конечно, не невинен. Я светская, опытная, замужняя женщина. Ты должен услышать кое-что из того, о чем Гидеон говорит со мной. Если есть что-то об этой семье, о чем я не знаю, я хочу это услышать ”.

“О, Джули...” Начал Карл, и Гидеон мог видеть по ее внезапно застывшему выражению лица, что она пинает себя, внезапно осознав, что это может быть связано с Блейз, темой, которая, как она теперь знала, была такой болезненной для Карла. Но этого не произошло, как ясно дал понять Тони.

“Ты абсолютно прав”, - сказал он, оживляясь. “Пора тебе узнать, каким буйнопомешанным был твой дядя Тони. Это напомнило мне, что ты уже достаточно взрослый, чтобы бросить это дерьмо про "Дядю" - эй, прости, прости за мой язык. В любом случае, это заставляет меня чувствовать себя столетним стариком, кроме того, я, во-первых, не твой дядя, я твой... ” Он нахмурился. “Кто я для нее, Гид? Что-нибудь?”

“Что ж, давайте посмотрим”, - сказал Гидеон. “Карл - ее дядя, а ты шурин Карла, так что это делало бы тебя для нее ... никем. Вы не связаны генетически, и, хотя в некоторых культурах у этого родства было бы официальное название, у нас его нет ”.

Тони удовлетворенно кивнул. “Видишь? Я ничто”, - сказал он Джули. “Старый добрый Тони”.

“Ты в деле”, - сказала Джули, чокаясь с ним бокалами. “С этого момента ты для меня никто; простой старый Тони”. Она пила вторую кружку пива, и возбуждение немного улеглось. В пиве было что-то такое, что всегда быстро ударяло ей в голову. “Теперь давайте послушаем историю”.

“Ладно. Прежде всего, я был убежденным наркоманом к двенадцати годам ...”

Она засмеялась, думая, что он шутит, как и Гидеон.

“Нет, я серьезно”, - настаивал Тони. “Джейми, был ли я наркоманом или нет?”

“Ты был наркоманом”, - подтвердил Джейми, который сидел через два места, по другую сторону от Карла. “Но это была не твоя вина, Тонио. То, что с тобой случилось, было чертовски обидно. Ты был всего лишь маленьким ребенком, откуда ты мог знать, что происходит?”

“Спасибо, Джейми, я ценю это”.

Гидеон заметил ранее, что они иногда использовали испанские версии своих имен, когда испытывали нежные или семейные чувства. Тони был Тонио, Джейми был Джейме, Карл был Карлосом, Энни была Анитой. “Но правда есть правда. Джули, Гидеон, вы смотрите на человека, который был самым молодым в мире помешанным на скорости. Тем не менее, позвольте мне указать, что с этого момента в моей жизни ... с этого момента я быстро пошел под откос ”. Еще один короткий, раскатистый, сотрясающий живот смешок, но не такой сердечный, как его предыдущие. Этот человек определенно много смеется, подумал Гидеон. Его было нетрудно принимать в малых дозах, но жить с ним было бы адом. “Серьезно, мне было лет девять, когда это началось; максимум десять”.

Говоря это, он смотрел на Джули и Гидеона, но на самом деле он снова обращался ко всему столу в целом. На этот раз он привлек их искреннее внимание. Возможно, это была знакомая им история, но, по-видимому, это не сделало ее менее захватывающей.

“Видишь ли, - сказал он, - в детстве у меня был своего рода избыточный вес”.

“Ты имеешь в виду, в отличие от сейчас?” Спросила Джули, хихикая. Она была немного под воздействием, все верно.

“Эй, следи за своим языком!” Сказал Тони, протягивая руку, чтобы взъерошить ее волосы. “Нет, я имею в виду действительно избыточный вес”. Он надул щеки, чтобы проиллюстрировать. “Помнишь, Джейми?”

“Не слишком хорошо”, - сказал Джейми. “Когда тебе было двенадцать, мне было всего три года”.

“Ах да, я все время забываю”, - сказал Тони. “Это потому, что ты всегда ведешь себя как мой старший брат, а не младший. В любом случае...”

В любом случае, Винсент Галлахер, отец Тони, был обеспокоен, возможно, одержим, весом своего сына, объяснил Тони. Старший Галлахер с самого начала мечтал, что Энтони, его первенец, когда-нибудь унаследует ранчо и будет управлять им, и ковбой весом в триста фунтов, переваливающийся с ноги на ногу, не соответствовал той картине, которую он представлял. Он перепробовал все виды лекарств и, наконец, отвел Тони к специалисту по снижению веса в Оахаке, врачу, который прописал то, что тогда было самым модным, самым современным из доступных препаратов для снижения веса: метамфетамин.

К тому времени, когда ему исполнилось одиннадцать, он был на пути к тому, чтобы попасться на крючок. Винсент отправил его на лечение, сначала в реабилитационный центр в Мехико, а затем в другой в Пенсильвании. Оба раза лечение было объявлено успешным; оба раза у него был рецидив. Ко второму разу употребление метамфетамина стало немного более распространенным, и Тони подружился с другим парнем из соседней деревни, у которого также развились проблемы с зависимостью.

“Huicho”, - сказал он с ностальгической улыбкой. “Huicho Lozada. Теперь есть кое-кто, о ком я не думал долгое время. Господи, он был в худшей форме, чем я, но мы оба были наркоманами, ясно и просто ”, - сказал он. “Хитрецы. И из-за этого у нас было много неприятностей. Я имею в виду, целую кучу неприятностей. Не так часто, как я влезал позже - теперь это было настоящей проблемой, - но достаточно ”. Его настроение омрачилось. Остальные тоже стали более серьезными, за исключением Пресиозы, которая собственнически улыбалась ему, почти как мать своему ребенку.

Он сбежал в шестнадцать лет, не в силах смириться ни с недоступностью наркотика, ни с непрекращающимся давлением со стороны своего отца, требующего привести себя в порядок и в конечном итоге завладеть ранчо. И тогда пришла “настоящая” беда. Жизнь на улицах и в сумеречных мирах Оахаки, Майами, Тихуаны, Кливленда; везде, где легче всего можно было достать метамфетамин. Не раз он просыпался в канаве - в буквальном смысле - или в каком-нибудь грязном подъезде, не понимая, где он и как он туда попал. Он грабил и был ограблен, он избивал людей и был избит, его арестовывали пять или шесть раз - он не мог вспомнить, сколько и даже где. И он был дважды осужден и заключен в тюрьму, оба раза по обвинению в торговле наркотиками, один раз в Лас-Вегасе на шестьдесят дней, а затем в мексиканских тюрьмах почти на четыре года, с того времени, когда ему был двадцать один, и до того, как ему исполнилось двадцать пять.

“Какой ужас”, - сказала Джули. “Это, должно быть, было… Я не могу представить, на что это, должно быть, было похоже ”.

“Конечно, ты можешь”, - сказал Тони. “Просто подумайте о том, что вы слышали о мексиканских тюрьмах - вы знаете, фильмы, телевидение - и какие это чертовы кошмары. Понятно? Есть мысленная картина? Теперь умножьте это на сто. Это даст вам небольшую идею. Я здесь, чтобы сказать вам, как только вы переживете это, вы сможете пережить что угодно. Единственной хорошей вещью было то, что я все еще мог получать метамфетамин внутри, по крайней мере, в течение первых двух лет, когда они держали меня в Тихуане, и это было все, что имело значение - хотя, поверь мне, ты не захочешь знать, что мне пришлось для этого сделать ”.

Но даже этому мрачному комфорту пришел конец, когда его перевели в печально известную тюрьму Reclusorio Oriente строгого режима в Мехико на последние два года его заключения. Там было либо покончить со своей зависимостью, либо покончить с собой. Не раз он был на грани последнего, а заодно и своего здравомыслия, но товарищ по заключению постарше, седой мексиканец-двойной убийца, отбывающий пожизненное заключение, проявлял к нему интерес. По словам Тони, именно благодаря доброте этого старого заключенного он не только пережил это испытание, но и в конечном итоге вышел из тюрьмы свободным от наркотиков и решил таким оставаться. И он это сделал.

История Тони привела их к кофе и простому, сочному десерту platanos asados - мягким крошечным бананам на гриле с корицей и сливками, которые подаются по-семейному.

“Это целая история”, - сказал Гидеон, беря еще пару бананов и поливая их сливками. “Не часто людям удается вот так перевернуть свою жизнь”.

“Я скажу”, - сказала Джули. “Я понятия не имел, дядя Тони. Я имею в виду простого старого Тони.” Она потянулась, чтобы сжать его руку.

“Ну, я не хочу хвастаться, ” сказал Тони, “ но, что за черт, это правда. Я действительно прошел долгий путь. И я обязан этим двум людям: Лало Аренасу - старику в тюрьме; сейчас он мертв - и моему отцу. Мой отец... ” Он дважды постучал по столу для пущей убедительности. “Мой отец никогда не терял веру в меня. Никогда.”

“Это так”, - вставил Джейми. “Я был всего лишь ребенком, но я помню, пока тебя не было все эти годы, папа говорил нам - Блейзу и мне - ‘Не беспокойся о своем старшем брате Тони; с ним все будет в порядке. Ему просто нужно выбросить это из головы, вот и все. Он вернется’. ”

“Да”, - тихо сказал Тони (для него). “Папа был замечательным. Он умер, пока я был в тюрьме, ты знаешь, и когда я узнал, что он оставил ранчо мне, я не мог в это поверить. Я имею в виду, поговорим о вере. Там был я, гниющий в этой адской дыре, полный неудачник. Я даже не потрудился связаться с ним в течение многих лет ... И он доверяет мне свое драгоценное ранчо ”.

“Ты был его первенцем”, - сказал Джейми. “Он любил тебя. С того дня, как ты родился, ты был тем, кто должен был унаследовать.” Если за словами и стояла какая-то обида, Гидеон не мог этого увидеть.

“Да, это правда”, - сказал Тони, удивленно качая головой. “И то, что он так доверял мне, было тем, что действительно изменило меня. Я должен был доставить. Тем не менее, это было немного сложно, когда я впервые вернулся. Я все еще чувствую себя плохо из-за… Я имею в виду, я чувствую, что отчасти это моя вина, что ... ” Он бросил короткий, настороженный взгляд на Карла. “Ну, неважно, это больше не имеет значения”.

“В чем твоя вина?” - спросила Джули, далеко не такая проницательная, какой была бы без пива.

“Я сказал, не обращай внимания, хорошо?” Тони рявкнул на нее, резко, угрюмо.

Он бросил салфетку на стол и встал. “Черт. Послушай, это был чертовски долгий день. Что ты скажешь, если мы закончим на этом?”“Но что я сказала?” - спросила пораженная Джули Гидеона, когда они возвращались в свою комнату на прохладном ночном воздухе.

“Джули, я понятия не имею. Ну, какая-то идея - это было как-то связано с Карлом; я мог это понять ”.

“Тогда, должно быть, это было что-то связанное с Блейзом”, - сказала Джули, качая головой. “Честно говоря, я не помню, чтобы все были такими чувствительными раньше. Ты действительно должен быть осторожен здесь, не так ли?”

“Как ходить по яичной скорлупе”, - согласился Гидеон. “Все равно, я думаю, парень должен перед тобой извиниться. Это было действительно неуместно ”.

“О,” сказала она, вздыхая, “ это просто Тони. Просто он такой, какой есть ”.

ОДИННАДЦАТЬ

Каждый судебный антрополог скажет вам, и каждый коп из отдела убийств тоже, что через некоторое время вы привыкаете смотреть на останки жертв убийства; вы можете отделить себя от них как от некогда живых человеческих существ и рассматривать их просто как случаи, улики, свидетельства. Когда вы возвращаетесь вечером домой, вы отбрасываете свои мысли о них в сторону и расслабляетесь или занимаетесь другими делами.

За одним исключением. Никто никогда не привыкнет смотреть на убитых детей. Никому не удается полностью преодолеть внутреннюю дрожь печали и ужаса - отчаяния от порочности людей - когда имеешь дело с останками убитого ребенка. К этому всегда примешивается жажда мести - справедливости, конечно, но в основном, если быть честным, мести. Ты хочешь сделать все возможное, чтобы убрать ублюдка. Навсегда. И если он окажет сопротивление при аресте и кто-нибудь его размера выбьет из него дух, ну и ну, разве это не было бы позором?

Таковы были чувства Гидеона, когда он стоял, глядя на содержимое картонной коробки из фибрового картона размером один на три фута, в которой находился Caso Numero 08-Teo dV 1-1, теперь аккуратно разложенный им на двух листах газетной бумаги на столе в одной из незанятых кабинок полицейского управления, в нескольких ярдах по коридору от кабинета Мармолехо. Коробка ждала его, когда он пришел, и когда он снял крышку, одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что Ориуэла была права, классифицируя останки как останки подростка; кости были маленькими и изящными, и, по крайней мере, некоторые из эпифизарных сращений были неполными. Не так тревожно, как могло бы быть с младенцем - младенец, такой безгранично доверчивый и беззащитный, был худшим, - но достаточно плохо; свежая молодая жизнь, невинная и неземная, едва начавшаяся и полная обещаний, оборвалась прежде, чем ее можно было прожить.

В таком настроении он подумал, что лучше отложить вскрытие аккуратно сложенного коричневого бумажного пакета с надписью craneo, в котором должны были быть найдены очевидные доказательства убийства. Просто достав его из коробки, он обратил внимание на хрупкие, раздробленные кусочки внутри, хрустящие, как разбитая яичная скорлупа. Лучше медленно продвигаться к этому.

Он придвинул табурет, который был предоставлен по его просьбе, сделал глоток превосходного эспрессо Мармолехо, который также был предоставлен, отложил мешок в сторону и уселся, чтобы поближе рассмотреть остальную часть скелета. Еще одно очко для доктора Ориуэлы: он мог отличить правую ключицу от левой и даже правую малоберцовую кость от левой. Можно подумать, что любой врач, особенно судебный патологоанатом, сможет это сделать, но это было бы неправильно. Да, скажем, хирургу-ортопеду лучше быть знакомым с каждой точкой введения мышцы, каждым отверстием, каждым ямка на большой берцовой кости человека. Но что касается различия между правой и левой, у них был в распоряжении надежный, невероятно простой метод для этого: правая была той, что в правой ноге, а левая была той, что в левой ноге. Врачи просто не обучены работать с костями, которые случайно не находятся в телах и, по крайней мере, примерно в назначенном месте, и почему они должны быть? Когда врачу приходилось иметь дело с изолированной, лишенной тела костью? Никогда. Именно этим занимались антропологи.

Но этот конкретный доктор все сделал правильно. Как он и сообщал, там были левая ключица, правая безымянная (правая половина таза); длинные кости левой ноги - бедренная, большеберцовая и малоберцовая кости; и, в другом бумажном пакете, двадцать две из двадцати шести костей левой стопы. (Ориуэла предусмотрительно описала их как кости кисти или стопы, не уточнив сторону, но это было понятно; прошло много времени, прежде чем сам Гидеон смог достоверно различить многие из этих почти идентичных маленьких костей без атласа под рукой.)

Почему именно это скопление костей? Почему правое бедро и правая ключица, но левая нога и ступня? Почему верхняя и нижняя части тела, но ничего, кроме одной ключицы, ключицы между ними - ни ребер, ни позвонков, ни лопаток, ни костей рук? Почему нет крестца, почему нет грудины? Кто знал? Гидеон мог строить догадки, но после всего времени, что эти останки пролежали в шахте, это было бы не намного лучше, чем догадки. Стихии, жуки, животные - у всех был шанс все испортить за эти годы.

Годы, которые они пролежали в шахте. Здесь, подумал Гидеон, было единственное место, где он мог бы усомниться в суждениях Ориуэлы. Да, на костях были видны изъязвления и поверхностные отслаивания, которые он тоже мог бы связать с пятью или около того годами пребывания в полузасушливом климате внутренней части южной Мексики. (Или два, или двадцать; разрушение костей было одним из многих чрезвычайно изменчивых явлений после смерти.) Но насколько “обнажение” было связано с нахождением на дне шахтного ствола? Мог быть дождь, а мог и не быть, в зависимости от того, где именно находилось тело, но не было солнца, чтобы поджарить кости, их не стирает ветер, нет резких перепадов температуры или влажности, которые разбухают, сжимаются и трескаются. Итак, если останки действительно находились в шахте все это время (не то чтобы на это была какая-либо гарантия), процесс выветривания был бы значительно замедлен. Эти кости могут быть значительно старше пяти лет. Сержант Нава сказал, что они пытались установить личность девочки, если это была девочка, по документам о пропавших без вести, которые были составлены еще восемь лет назад. Гидеон хотел бы предложить Мармолехо, что им не мешало бы перенести это на десятилетие назад или около того. Он сделал для себя пометку в блокноте из нагрудного кармана, который принес с собой.

Затем, также отложив в сторону мешок с костями ступни, он осмотрел кости безымянного пальца, ключицы и голени в поисках признаков повреждений, старых или новых, а также болезни или ненормальности или чего-либо еще, что могло бы их идентифицировать и таким образом помочь полиции в их идентификации. Как сказала Ориуэла: там ничего не было.

Это оставило происхождение (ранее известное как “раса”), пол и возраст, предпочтительно определяемые в таком порядке, потому что скелеты девочек и мальчиков созревали с несколько разной скоростью. (Скелеты девочек созрели раньше.) Итак, было полезно узнать пол, прежде чем пытаться определить возраст; и поскольку половые характеристики несколько различались между расовыми группами, было полезно установить расовую принадлежность, прежде чем пытаться определить пол. Происхождение, пол, возраст.

Происхождение, которое, как он уже знал, у него было мало шансов определить. Не на этом скоплении костей подростка. Возможно, когда он откроет мешок с черепом и нижней челюстью, он обнаружит, что резцы имеют “лопатообразную форму”, что в этой части света наводит на мысль, но вряд ли доказывает, о происхождении коренных американцев. В любом случае, он еще не был готов столкнуться с этим конкретным унылым мусором из человеческих останков. Кроме того, ему не нужна была раса, чтобы определить пол. Он уже знал пол.

И снова Ориуэла попала в точку. Несовершеннолетний или нет, половые признаки этих останков были безошибочны, и они принадлежали самке.

“Слишком сильно пережеванная” правая безымянная кость - правая половина таза - сделала это абсолютно ясным. Кости таза, по очевидным причинам, предлагают больше критериев различия между полами, чем любой другой элемент скелета в теле. Действительно, таз - это единственный элемент скелета, по которому пол можно определить со 100-процентной надежностью. Женщины созданы для того, чтобы иметь детей. Мужчины не такие, и различия трудно не заметить или ошибиться, когда знаешь, на что обратить внимание. Видна форма большой седалищной выемки, запирательного отверстия, ушной поверхности подвздошной кости, подвздошной кости в целом. Все эти вещи были заметны, несмотря на сильную обгрызенность всех краев, и все они кричали “женщина” Гидеону, как они бы кричали любому другому, кто знал, что он делает.

То, что скелет девочки-подростка - от тринадцати до пятнадцати, если Ориуэла была права, - должен показывать половую дифференциацию двадцатилетней женщины, было, как Гидеон сказал Мармолехо, необычным; с чем вы не ожидали сталкиваться каждый день или каждый месяц, и его необычность беспокоила его. Вообще говоря, созревание скелета и половая дифференциация происходили согласованно. Вы бы не ожидали, что один опередит другого на пять лет или даже на три. Как и любой ученый, Гидеон чувствовал себя более комфортно, когда его данные выполнялись так, как они должны были, когда они соответствовали преобладающей модели; а эти останки определенно не соответствовали. Однако он достаточно хорошо понимал, что, хотя нечто подобное не было обычным, это также не было уникальным или даже “ненормальным”.

Человеческая изменчивость распространилась по всей карте, и, как и большинство видов изменчивости, результаты почти всегда были в повсеместной форме колоколообразной кривой. Какую бы характеристику вы ни измеряли, можно было рассчитывать на то, что подавляющее большинство людей сгруппируется около центра, в огромном горбатом корпусе колокола. Но всегда были те, кто не подходил - больше, меньше, толще, худее, более развитые, менее развитые - люди с чертами, которые составляли “хвосты” по обе стороны колокола, сужающиеся до ничего по мере того, как они становились все более и более экстремальными и редкими. То, что он имел перед собой сейчас, по-видимому, было примером человека, находящегося вблизи одного из этих крайних концов колоколообразной кривой половой дифференциации у подростков. Если вероятность возникновения чего-то составляет, скажем, один к ста, то было разумно ожидать, что это произойдет примерно каждые сто раз. И он посмотрел на сотни, может быть, тысячи, скелетов. Вероятно, он уже давно не должен был натыкаться на что-то подобное.

Так зачем беспокоиться?

Но волнуйтесь, что он сделал; чем более необычными были ваши находки, тем больше вам приходилось задаваться вопросом, может быть, вы что-то неправильно истолковали, что-то большее или меньшее, чем бросается в глаза, что-то, что легко объяснило бы очевидные несоответствия. даже кое-что, в чем ты откровенно ошибался. Что ж, он не ошибся насчет пола, в этом он был уверен. Итак, остается другая сторона уравнения, возраст. Она была несовершеннолетней, все верно; Гидеон уже убедился в этом сам с первого взгляда, но куда в эту категорию она вписывалась? Если бы ей было восемнадцать лет, тогда половая дифференциация не была бы такой экстраординарной, не более чем на год или около того преждевременной; не о чем особенно беспокоиться. Но если бы она была, как прикинула Ориуэла, на другом конце, на конце тринадцатилетней…

Не без оснований предполагается, что судебные антропологи не должны отдавать предпочтение какому-то определенному результату своих расследований, но судебные антропологи такие же люди, как и все остальные, и Гидеон знал, что чем она моложе, тем больше его выводы о дифференциации полов и созревании скелета будут противоречить друг другу. Несмотря на колоколообразные изгибы, у тринадцатилетних девочек не должно было быть таза, как у двадцатилетних. Он мало что мог с этим поделать, кроме как недвусмысленно предупредить себя, что он не должен позволять тому, что он предпочитает или не предпочитал , влиять на его анализ.

Поговорив с самим собой в этом духе, он запоздало понял, что его спине нужен перерыв. Он встал со стула, чтобы встать, размять плечи и помассировать затекшую шею. Он склонился над столом уже больше часа. Позаимствовав один из фургонов Гасиенды, он прибыл в Прокуратуру незадолго до двух, где был принят у подножия лестницы в подвал со всеми воинскими почестями - отдал честь, щелкнул каблуками - Донардо, неповоротливым полицейским, который накануне был заметно скуп на любезности. Было очевидно, что предостережения Мармолехо сержанту Наве были быстро переданы по линии. Донардо проводил его в кабинет Мармолехо, чтобы выпить чашечку эспрессо и неторопливо поболтать, прежде чем Гидеон приступит к работе.

Теперь, желая передохнуть как для тела, так и для разума, он спустился в холл, чтобы попросить еще кофе у капрала Велы, адъютанта Мармолехо, а затем вернулся с ним в the bones. Его целью было придумать свой собственный вероятный возрастной диапазон, который либо подтвердил бы оценку Ориуэлы, либо опроверг бы ее. Шансы на то, что он мог сделать то или другое, и сделать это уверенно, были в его пользу. Чем моложе был человек, тем точнее можно было определить его возраст по скелету. У ребенка младше трех лет этот период часто может быть сокращен до пары месяцев, так или иначе. После тридцати пяти или сорока вам было бы трудно ограничить его чем-то меньшим, чем десятилетним диапазоном. Но для подростка, если вы знали, что делаете, и у вас было достаточно правильных костей перед вами (а Гидеон думал, что в данном случае он так и сделал), вы должны быть в состоянии определить надежный - и оправданный - возрастной диапазон не более трех лет, возможно, даже двух. Это то, ради чего он стрелял.

Возраст человека в подростковом возрасте устанавливается в основном путем измерения степени роста длинных костей - рук, ног, ребер и ключиц. Кость растет не просто за счет удлинения, а за счет образования нового костного материала, эпифизов, отложившихся на обоих концах костного стержня. Эпифизы изначально состоят из хряща, но со временем они окостеневают и медленно срастаются со стволом. Когда сращивание завершено, кости заканчивают расти. И когда последний эпифиз срастется с последним стержнем, вот и все; вы все “взрослые”.

Сколько времени проходит с момента начала сращивания до его завершения, когда сегменты прочно и надолго прикрепляются, варьируется от кости к кости, но для каждой отдельной кости процесс проходит известные, идентифицируемые фазы и завершается к предсказуемому возрасту. Таким образом, сравнивая ход сращивания костей (существует стандартная пятиэтапная модель, которую использует большинство антропологов), можно с достаточной уверенностью определить довольно узкий возрастной диапазон - всегда предполагая, конечно, что кто-то работает с набором останков, которые не слишком далеко выходят за пределы этого колоколообразного изгиба. Но все, что вы можете с этим поделать, это постучать по дереву и надеяться на лучшее. И подстрахуй свои ставки, если у тебя есть какие-либо сомнения. Что бы вы ни делали, каким бы компетентным вы ни были, время от времени вы будете ошибаться.

У Гидеона было четыре пригодных для работы длинных кости: левая ключица (которая может показаться не относящейся к числу "длинных” костей, но является таковой с физиологической точки зрения), правая бедренная кость (только нижний конец; верхняя часть была отгрызена) и две кости голени: толстая, крепкая большеберцовая кость и тонкая малоберцовая кость. Тем не менее, он думал, что этого было достаточно, чтобы выполнить работу.

Он начал с ключицы, которая, как он ожидал, даст ему верхний предел возрастного диапазона. Ключица - одна из последних костей, срастающихся, процесс обычно даже не начинается примерно до восемнадцатилетнего возраста. Таким образом, если на кости вообще не было признаков сращивания, как это действительно было в случае с этой, вы могли с уверенностью сказать, что индивидууму было не больше восемнадцати. Ладно, тогда, как и ожидалось, ей было не больше восемнадцати.

Но он мог бы сделать лучше, чем это. Кости ног развиваются по более раннему графику, чем ключицы. У девочек, хотя они варьируются от эпифиза к эпифизу, все они полностью срастаются к восемнадцати годам, когда ключица только формируется. Но, изучая те, что были до него, Гидеон обнаружил, что, хотя все начали процесс слияния, ничто не было на полпути к завершению. Это означало, если придерживаться обычных стандартов (подходящее место, чтобы сделать паузу для этого стука по дереву), что эта молодая девушка вообще не дожила до восемнадцати и, очень вероятно, не перевалила за шестнадцать. Так что это сократило на два года верхнюю границу ассортимента.

А как насчет нижнего конца? Как он только что отметил, все эпифизы коленных и голеностопных суставов были на пути к прикреплению. Но те, что на колене, обычно даже не начинали прикрепляться до пятнадцати или около того. Итак, если придерживаться слова “обычно”, этой девушке должно было быть по меньшей мере пятнадцать, а возможно, и не больше шестнадцати. Ориуэла промахнулась на этот счет.

От пятнадцати до шестнадцати, двухлетний интервал, и он не видел, как он мог бы сократить его еще больше, не рискуя по-настоящему. Он чувствовал бы себя лучше в диапазоне от семнадцати до восемнадцати, но “И почему, ” спросил заинтересованный голос Мармолехо от входа в кабинку, - от семнадцати до восемнадцати было бы лучше, чем от пятнадцати до шестнадцати?”

Гидеон был удивлен, обнаружив, что Мармолехо стоял там, но совсем не удивился, узнав, что он сам говорил вслух. Это была старая, удобная привычка - беседовать со скелетами, и он давно оставил попытки избавиться от нее; по правде говоря, он никогда особо не старался.

“Лучше в том смысле, что созревание скелета и вторичное половое развитие скелета происходили бы синхронно, вместо того, чтобы одно сильно отставало от другого”, - объяснил Гидеон. “Это просто было бы менее необычно, вот и все. Менее своеобразный.”

“Но вы удовлетворены тем, что это действительно самка?”

“О, без вопросов. Ориуэла была права насчет этого ”.

“А возраст? От пятнадцати до шестнадцати? Насколько ты в этом уверен?”

На этот раз секундное колебание и пожатие плечами. “Довольно самоуверенный”.

“Довольно уверенно”, - повторил Мармолехо, склонив голову набок в присущей ему задумчиво-обезьяньей манере. “Я ошибаюсь, или ‘довольно уверен’ несколько ниже по шкале уверенности, чем "О, без вопросов”?"

Гидеон улыбнулся. “Вы правы, но это моя история, и я придерживаюсь ее - по крайней мере, пока не посмотрю на останки черепа. О, и есть еще одна вещь, которую я могу вам сказать, в которой я "довольно уверен". Я думаю, Ориуэла, возможно, недооценила время, прошедшее после смерти. В шахте кости были в значительной степени защищены от воздействия окружающей среды. Процесс выветривания должен был быть очень медленным. Он оценил это в пять лет. Я бы сказал, что от десяти до двадцати более вероятно. Поэтому, когда вы будете искать доказательства того, что могло произойти, примите это во внимание ”.

Мармолехо кивнул, не выглядя довольным этой информацией. “Очень хорошо. Что-нибудь еще?”

“Извини, на этом пока все. Пока не придумал ничего, что можно было бы квалифицировать как кролика. Дай мне еще час или около того, хотя; ты никогда не знаешь. Я зайду к тебе в офис, когда закончу ”. Он взглянул на свои часы. “Наверное, около четырех. Понятно?”

К этому времени Гидеон почувствовал, что готов заняться пакетом с нижней челюстью и черепом, и как только Мармолехо ушел, он развернул и открыл пакет. Когда он начал извлекать содержимое, он обнаружил, что челюстная кость была почти целой, и только мыщелок правой нижней челюсти, шарообразный отросток, который образует “шарнир” челюсти, был отломан и отсутствовал. На черепе как таковом - черепной коробке - некоторые швы разошлись, придавая ему деформированный вид, но он по-прежнему имел форму чаши и был целым. Но лицевой скелет - мой Бог, это было так, как будто он взорвался. Он, должно быть, состоял из пятидесяти частей, не считая похожего на пыль осадка, осевшего на дне пакета.

После двадцати минут работы, немного поразмыслив, методом проб и ошибок, собрав их воедино, он смог идентифицировать тридцать один фрагмент; остальные были слишком малы, в основном частицы и фрагменты тонких, извивающихся, сложных структур внутренней части лица - решетчатой, клиновидной, слезной части крыловидной кости. Некоторые из них могут быть даже костями грызунов. Некоторые части лицевого скелета отсутствовали вообще, вероятно, их унесли животные или съели на месте. Он отложил самые маленькие кусочки в сторону и сосредоточился на узнаваемых кусках.

Большая часть повреждений была нанесена посмертно, из-за “слишком интенсивного пережевывания животными”, как указано в отчете доктора Ориуэлы. На очень немногих костных краях не было признаков обглоданности плотоядными животными. Но предсмертные повреждения, разрушения, которые были нанесены в момент смерти, были настолько серьезными, насколько вы могли бы обнаружить на человеческом лице. Верхняя челюсть, основная кость лица, идущая от глаз к небу, пострадала от так называемого перелома Ле Форт I, переломанного примерно пополам поперечным переломом, который проходил через основание носового отверстия, так что небо и верхние зубы были отделены друг от друга от остальной части лица, как какая-то гротескная пародия на верхний зубной протез. Обе скуловые кости были раздавлены в крошку прямо под и внутри костных орбит глаз. Внутренний и внешний края орбит также были расколоты и сломаны, отсутствовали отдельные части. Носовой кости больше не существовало, и пазухи позади них, с обеих сторон, также были раздроблены. Это, наряду с выбитыми верхними передними зубами и раздробленными глазницами, было основным повреждением. Также было много незначительных повреждений , все это привело к подтверждению доктора Fuerza despuntada Ориуэлы, хотя “тупая сила” едва ли передавала ужасающие масштабы разрушений. Кто-то ударил этого парня по лицу, судя по повреждениям, вероятно, прямо в середине лица, и не один раз - вероятно, более двух раз - чем-то действительно тяжелым: свинцовой трубой, или ломом, или, может быть, бейсбольной битой.

Удары могли бы пробить большую часть скелета лица глубоко в мозг. Он попытался представить, что бы они сделали с покрытой плотью, живой головой молодой девушки. Затем он попытался не представлять это. Но, конечно, вероятную причину смерти, указанную в отчете, теперь можно считать подтвержденной. Никто не смог бы пережить это.

Кроме этого, эти фрагменты кости мало что могли сказать ему сверх того, что он уже знал. Незакрытые черепные швы не помогали в старении, разве что подтверждали, что ей не исполнилось двадцати пяти. Все критерии пола были либо нейтральными, либо женскими.

Все молочные зубы были выбиты, а все постоянные зубы (те, которые не были выбиты), за исключением третьих коренных, выросли. Это был еще один кивок в сторону минимального возраста в пятнадцать лет, потому что пятнадцать обычно считалось возрастом, в котором вторые коренные зубы полностью прорезались. Что касается состояния развития третьих коренных зубов, верхняя челюсть ничего не могла ему сказать, потому что у нее отсутствовали задние части. Однако не так с нижней челюстью, и там он обнаружил, что, хотя третьи коренные зубы были не полностью на месте, они проломили кость и прошли добрую треть пути вверх.

Предсказывать возраст, в котором прорезываются зубы мудрости, - дело рискованное, поскольку это самые непредсказуемые из всех зубов, часто они вообще не прорезываются. Но диапазон от семнадцати до двадцати одного - довольно безопасная ставка. Если бы эти фрагменты черепа и зубы были всем, с чем ему пришлось работать, это было бы его предположением: от семнадцати до двадцати одного года, что вполне соответствовало бы продвинутому половому созреванию. Но в этом случае у него также были длинные кости, и они предполагали от пятнадцати до шестнадцати.

Собирая все воедино, что было тем, что вы делали, когда у вас были данные, которые не полностью совпадали (что у вас обычно было), он был склонен придерживаться своей оценки от пятнадцати до шестнадцати. Процесс сращивания эпифизов был намного надежнее, чем прорезывание зубов мудрости. Что касается ускоренного полового созревания, это была всего лишь одна из тех вещей, с которыми время от времени сталкиваешься, и, как он предположил, возможно, не так уж и удивительно, если девушке было шестнадцать.

И это, подумал он, поднимаясь со стула для очередного перерыва на растяжку, было, вероятно, всем, на что он был способен… Он колебался, нахмурившись. Подожди минутку, разве там не было чего-то о…

Он снова сел и снова поднял нижнюю челюсть, затем нижний фрагмент верхней челюсти, тот, что с небом и зубами. Конечно. Не хватало четырех премолярных зубов. Обычно у людей восемь премоляров, или двустворчатых, по два набора, левый и правый, верхний и нижний, между клыками и коренными зубами. Но у этой девочки было только по одному в каждом месте; ни один из ее вторых премоляров не вошел. Они не были выбиты или потеряны из-за болезни; во-первых, они никогда не развивались.

Естественно, он заметил это раньше, но с его вниманием, эмоциональным и интеллектуальным, прикованным к ужасному изуродованному лицу, он действительно не замечал этого до сих пор. Это состояние называлось гиподонтия, и оно представляло интерес для судебно-медицинской экспертизы, потому что было редким - частота врожденного отсутствия одного или нескольких зубов составляла около 5 процентов в большинстве групп населения, но вероятность отсутствия всех четырех вторых коренных зубов была - ну, он не знал, какова частота, но она определенно была меньше 1 процента. И это представляло интерес, потому что было генетически связано; это передавалось в семьях. Это, с удовлетворением подумал он, вполне могло быть самой важной вещью, которую он обнаружил, с точки зрения выяснения, кем была девушка. Немного поработав ногами и немного удачи, она все же может оказаться в лучшем месте отдыха, чем картонная коробка на правительственном складе в “Гидеоне”...

На этот раз неожиданное присутствие Мармолехо позади него заставило его подпрыгнуть. “Боже! Хавьер, ты должен перестать вот так подкрадываться ко мне”, - раздраженно сказал он. “Купи какие-нибудь кожаные каблуки, или кашель, или еще что-нибудь”.

“Примите мои нижайшие извинения”, - неубедительно сказал Мармолехо. “Я пришел сказать тебе, что в четыре часа это будет невозможно. Я направляюсь на встречу в офис самого генерального прокурора. Тема - содействие сотрудничеству и командной работе между нашими различными государственными и федеральными полицейскими агентствами. Это гарантирует, что встреча будет крайне спорной и, вероятно, к тому же продолжительной, так что я могу быть недоступен некоторое время; возможно, до пяти. Или, если это не сработает ...”

“Пять - это нормально. Я все равно двигаюсь немного медленно ”.

Мармолехо подошел на шаг ближе и с интересом уставился на кости. “Ты нашел что-нибудь еще?”

“Вообще-то, да”.

Он рассказал об отсутствующих зубах. Мармолехо был приятно впечатлен. “Ты видишь? Я знал, что ты что-нибудь найдешь. Врожденная гиподонтия, это ново для меня.”

“И что касается возраста, замените мое ‘довольно уверенный’ на "очень уверенный ’. ”

“Но все еще не хватает ‘О, без вопросов”?"

“Если ты имеешь в виду, стал бы я ставить на это свою жизнь? Нет, но это лучшее, что ты можешь от меня добиться. Эпифизы не лгут. Ей было пятнадцать или шестнадцать лет, или, если вы хотите подстраховаться, пусть будет от четырнадцати до семнадцати. Увидимся в пять ”.

Когда Мармолехо ушел, Гидеон встал и снова потянулся, несколько раз прошелся взад и вперед по коридору, отклонил предложение капрала Велы принести еще кофе - как раз подходило то время суток, когда хайбол или бокал вина были бы более желанными - и вернулся в кабинку, чтобы закончить.

Не осталось ничего, кроме костей ступней, которые он еще не разложил должным образом. По какой-то причине при судебно-медицинской экспертизе эти кости фигурируют меньше, чем любые другие. К ним меньше интереса, о них меньше известно и по ним проводится меньше исследований. Гидеон не был уверен почему, но он подумал, что это может быть просто из-за того, что ступни просто не так интересны, по крайней мере, не для большинства людей. Тем не менее, их нужно было исследовать; как он сказал Мармолехо, никогда не знаешь, что найдешь.

Предплюсна, состоящая из четырех самых больших костей лодыжки, отсутствовала, но все остальное в стопе было на месте: три меньшие клиновидные кости, пять плюсневых костей и четырнадцать фаланг, из которых состоят пальцы, даже четыре крошечных на концах. Это было необычно, и он предположил, что ступня, как и ступня мумии, была обута в ботинок.

Почти в тот момент, когда он начал раскладывать их анатомически для надлежащего исследования - непростая задача; они поразительно похожи, - он испытал шок. Он обнаружил, что держит в правой руке то, что, как он думал, было левой первой плюсневой костью, и то, что, как он был уверен, было другой левой первой плюсневой костью в его правой руке. Это было не так, как должно было быть. Первая плюсневая кость - это кость в подошве стопы, которая ведет к первому пальцу - большому пальцу - и, как и сам палец, она, безусловно, самая прочная и громоздкая из своих собратьев, вдвое толще любого другого, и поэтому ее легче всего распознать. Самое главное, мы имеем право только на одну штуку, а не на две. Две первые плюсневые кости указывают на двух отдельных людей так же точно, как две челюстные кости.

Гидеон Оливер покраснел в полном одиночестве в кабинке, где его никто не видел. Он только что совершил простейшую, самую второстепенную ошибку упущения, которую может допустить судебный антрополог. Самое первое, что нужно установить - как часто он вдалбливал это своим ученикам?-когда сталкиваешься с грудой костей, вот со сколькими людьми имеешь дело. Ну, строго говоря, первое, что нужно установить, принадлежат ли останки человеку, но выяснить, один это человек или несколько, ничуть не проще. Тот факт, что полиция заверила его, что в коробке был один человек, не был оправданием, и он знал это. Копы не были антропологами. Врачи не были антропологами.

Все, что он придумал, все, что он сказал Мармолехо, теперь было под сомнением. Принадлежали ли ноги и череп одному человеку или двум (или более)? Кому из них принадлежала ключица? Или это было третье лицо? Почему созревание скелета и половая дифференциация не были бы неразрешимыми, если бы он имел дело с двумя или более людьми? Как он мог быть таким беспечным, таким бесцеремонным ...?

Посреди всего этого самообвинения он осознал, что его собственный большой палец левой руки пытается отправить ему сообщение. Что-то было не так с плюсневой костью. Почему его голова была такой гладкой? Почему он не мог нащупать желобки для сесамоидов? Он присмотрелся повнимательнее. Другой конец кости тоже был необычным. Где было выступающее сухожилие длинной малоберцовой кости? Что там делали эти грани для клинописи? Они должны были быть… они должны были быть…

Ему потребовалось больше времени, чем он хотел бы признать, чтобы понять, в чем заключалась проблема, или, скорее, в чем она не заключалась. Он совершил ошибку, все верно, но не ту непростительную, которую, как он думал, совершил. Дело в том, что кость, которую он держал в левой руке, была вовсе не первой плюсневой костью, а второй, но сильно утолщенной, так что ее объем придавал ей первоначальный вид первой плюсневой кости.

Фух. В конце концов, один человек, а не двое.

Тем не менее, он закончил раскладывать кости стопы, как и должен был сделать с самого начала, просто для уверенности. И, к счастью, все они были там, и в связке не было ни одного запасного. Кроме четырех недостающих из предплюсны, их было ровно столько, чтобы сделать одну человеческую ступню; ни больше, ни меньше.

Одна ступня со своеобразной, сильно увеличенной второй плюсневой костью. Он снова поднял его, повертел в руках, потрогал, изучил каждый выступ и ямку. Если не считать его размера, он был совершенно нормальным. Громоздкость не была результатом болезни или травмы; она была вызвана мышечным стрессом… и он был совершенно уверен, что точно понял, какого рода стресс это был, хотя ему нужно было проверить несколько источников, чтобы быть уверенным.

Он также был совершенно уверен, что оценка возраста, которую он дал Мармолехо, подвергнется существенному пересмотру.

Он не мог сдержать улыбки. Мармолехо это должно было понравиться.

ДВЕНАДЦАТЬ

Когда полковник вернулся в свой кабинет чуть позже пяти, он обнаружил, что Гидеон встает из-за компьютера капрала Велы. Полковник вопросительно поднял брови.

“Просто смотрю кое-что в Интернете”, - жизнерадостно объяснил Гидеон.

Брови опустились и превратились в одно из знакомых Мармолехо лисьих выражений. “Я знаю этот взгляд”, - сказал он, указывая пальцем на Гидеона. “В конце концов, ты придумал кролика”.

Гидеон ухмыльнулся. “Я думаю, что я просто мог бы”, - согласился он. ГИДЕОНУ, который несколько часов дышал костяной пылью, захотелось подышать свежим воздухом, поэтому они вышли на улицу и сели на одну из облупленных металлических скамеек Libertad, которые выстроились вдоль кирпичной площади перед домом. Был уже поздний вечер, сонное солнце клонилось к закату, и люди, входившие в Прокурадурию и выходившие из нее или просто слонявшиеся по окрестностям, казались более расслабленными, чем раньше. Несколько пар людей, в основном мужчин, сидели, болтая и смеясь, на других скамейках или на бортиках ржавеющих фонтанов, а другие поглощали тако и кока-колу на пластиковых стульях, расставленных вокруг тележек с едой под зонтиками по краям кирпичной кладки. Рядом со скамейками были установлены три или четыре стойки для чистки обуви - металлические стулья на колесиках с зеленым тентом. У всех были ожидающие клиенты.

Конечно, все это было немного экзотично и непривычно для Гидеона, но с оттенком повседневной, продолжающейся нормальности, которую он счел желанной. Как всегда, это было восстанавливающим, даже немного удивительным, выйти на дневной свет после сеанса с жалкими останками жертвы убийства и обнаружить, что светит солнце и мир идет своим чередом.

“Итак, тогда”, - сказал Мармолехо. “Скажи мне.” Он сидел, пристально глядя на Гидеона, как обычно, очень прямо, положив руки на каждое колено, и носки его крошечных, идеально начищенных туфель едва касались кирпичей, больше чем когда-либо похожий на мудрую старую обезьяну. Или, возможно, еще лучше, сурикат, прямой, бдительный, внимательный, умный.

“Умм...”

Мармолехо нахмурился. “Почему ты колеблешься?”

“Я колеблюсь”, - сказал Гидеон, - “потому что я не знаю, что было бы веселее: водить тебя за нос понемногу или ошеломлять твой разум, давая тебе все это сразу”.

“Я думаю, все сразу”.

“Достаточно хорошо. Я ошибался насчет возраста, а Ориуэла ошибалась насчет возраста еще больше. Она не была девочкой, она была взрослой женщиной ...”

Мармолехо был не из тех, чье удивление отражалось на лице, но на этот раз его нельзя было не заметить. “Взрослая женщина ...”

“- который случайно оказался...”

“Одну минуту, пожалуйста. Пожалуйста, подождите, пока мой разум не перестанет ошеломлять. Ладно, продолжай ”.

“...который оказался танцором балета”.

Мармолехо уставился на него. “Вы хотите сказать, что знаете, кем она была?”

“Нет, только то, кем она была. Тебе придется выяснить, кто ”.

“Когда вы говорите "балерина", вы имеете в виду профессиональную балерину?”

“Профессионал? Этого я не знаю. Может быть. Серьезно? Да.”

“Взрослая женщина, балерина”, - повторил Мармолехо. Хм.” Он продолжал сидеть там с непроницаемым видом, как сурикат, неподвижный и молчаливый, его подбородок слегка приподнят, как будто он принюхивался к запаху посторонних на ветру.

“Э-э… Хавьер, не хотел бы ты услышать, каким блестящим образом я пришел к этому новому и поразительному выводу, или тебе не интересно?”

“Конечно, мне интересно. Я ничего не сказал, потому что знал, что в любом случае у меня не было выбора в этом вопросе. Продолжайте, пожалуйста. Скажи мне.”

Гидеон улыбнулся и встал. “Нет, я покажу тебе. Давай, вернемся к костям”. “На самом деле это было не так уж блестяще”, - сказал Гидеон. “На самом деле, я довольно медленно собирал все воедино. Это была вот эта кость ”. Он положил палец на увеличенную вторую плюсневую кость, которая была возвращена на свое место относительно других костей стопы, так что они смотрели на целую скелетообразную ступню. “Как вы видите, это самая длинная из плюсневых костей, что нормально, но обычно она была бы примерно такой же толщины, как эти три другие, которые ведут к трем самым маленьким пальцам, и только вдвое толще, чем первая, которая идет к большому пальцу. Но этот огромный, примерно такой же толстый, как и первый.”

“Я понимаю. И из этого ты делаешь вывод?”

“Что она часто и на протяжении многих лет занималась каким-то видом деятельности, который оказывал постоянную сильную нагрузку на эту конкретную кость, которая реагировала на это, как и кости, утолщением, чтобы лучше противостоять этому”.

“И это занятие, о котором вы упомянули, это, должно быть, балетные танцы?”

“Верно”.

“Балетные танцы и только балетные танцы? Ничем другим это не могло быть объяснено?”

“Насколько я знаю, нет. Ничто другое не подчеркивает вторую плюсневую кость и только вторую плюсневую кость; или, скорее, я должен сказать, ничего, что кто-либо нашел до сих пор. Это то, что я проверял на компьютере, чтобы убедиться, когда ты увидел меня там ”.

“Я понимаю”. Он деликатно и задумчиво почесал свою щеку. “От танцев на пуантах, я полагаю”.

“Так можно подумать - так думал я - но на самом деле, нет, это не то, что делает это. Если бы это было так, пострадали бы только танцовщицы, потому что они единственные, кто ходит на цыпочках, но танцоры мужского и женского пола получают это в равной степени. Нет, это из-за танцев на том, что они называют половинной и трехчетвертной точкой, на чем они все большую часть времени. В этом положении плюсневые кости действуют как продолжение ноги, а поскольку вторая плюсневая самая длинная, на нее приходится большая часть наказания. Как я только что узнал, примерно у шестидесяти процентов профессиональных танцоров вторая плюсна похожа на эту.”

“Ладно, она была танцовщицей. Но почему ты изменил свое мнение о ее возрасте? Что случилось с твоей прежней уверенностью?” Он сел на единственный стул в кабинке и поднял глаза к потолку, покрытому акустической плиткой в пятнах. “Дай мне посмотреть… ‘Эпифизы не лгут’, ” сказал он, понизив голос в подражание голосу Гидеона. “Разве ты не так это сформулировал?”

“Я это сказал? Ну, тогда, возможно, я немного преувеличил, ” признал Гидеон. “Не то чтобы они лгали, но иногда они тебя немного обманывают, и это был один из таких случаев. Молодые балерины - кстати, гимнастки тоже - отличаются задержкой созревания скелета. По-видимому, в такого рода тренировках есть что-то, что замедляет процесс, или, возможно, более медленное созревание скелета дает вам какое-то преимущество; никто на самом деле не уверен в причине, но все согласны с тем, что это факт. Согласно исследованию, которое я читал, когда ты вернулся, средняя задержка составляет около трех лет. Итак...”

“Итак, ” сказал Мармолехо, “ ваша предыдущая оценка от пятнадцати до шестнадцати теперь становится восемнадцатью-девятнадцатью?”

“Вот и все. Кстати, появляющиеся зубы мудрости тоже оказывают этому некоторую поддержку ”.

Мармолехо встал и снова подошел к столу, чтобы взглянуть на кости. “Посмотрим, смогу ли я подвести итог. Как мы теперь полагаем, перед нами женщина восемнадцати или девятнадцати лет ...

“Плюс-минус год в любом случае, чтобы не рисковать”.

“- который прошел серьезную балетную подготовку, и у которого зубной ряд имеет состояние, известное как врожденный ...?”

“Врожденная гиподонтия, затрагивающая вторые премоляры. Я напишу все это для тебя, Хавьер. Вы захотите посмотреть, сможете ли вы также получить образцы ДНК из костей. Если это так, вы пройдете долгий путь к ее идентификации ”.

Мармолехо кивнул и вопросительно посмотрел на Гидеона. “Это совершенно иная история, чем та, которую вы рассказали мне с такой уверенностью не более часа назад. Я не хочу тебя обидеть, мой друг, но тогда ты был вполне уверен в своих ‘фактах’. Насколько ты сейчас уверен?”

Гидеон ухмыльнулся. “Довольно уверенно”, - сказал он.

Мармолехо только закатил глаза.

ТРИНАДЦАТЬ

К тому времени, когда Гидеон вернулся на Гасиенду в начале восьмого вечера, ужин был проблематичным. Тони и Пресиоза отправились на концерт в Оахаку, поэтому обязательного семейного ужина в Casa del Mayordomo не было. И, по просьбе женщин-профессоров, некоторые из которых также собирались в город, Доротея подала ужин в половине шестого и начала убирать со своими племянницами в шесть сорок пять.

Когда Гидеон и Джули заглянули на кухню, чтобы посмотреть, в чем дело, Доротея, по локти в мыльной пене и грязной посуде, с вызовом посмотрела на них. Слова были не нужны; взгляд говорил сам за себя: просто ты осмелился и попросил меня приготовить что-нибудь специально для тебя.

“Что теперь?” Спросил Гидеон, как только они с извиняющимся видом отступили.

“Ну, в деревне есть два ресторана для сидячих посетителей, но они не стали бы никого усаживать так поздно, как сейчас; они в основном предназначены для однодневных экскурсий. Но Джейми рассказал мне о новом заведении - ну, не совсем о месте; они поставили несколько столиков на тротуаре перед деревенским рынком, напротив церкви. Еда должна быть великолепной ”.

“По-моему, звучит неплохо. Мы можем дойти туда пешком?”

“О, конечно, это практически у подножия холма, прямо в центре города. Это называется Самбургезас.”

“Hamburguesas?” Это было испанское слово, обозначающее гамбургеры.

“Нет, Самбургезас. Это каламбур. Парня, который это делает, зовут Сэм, и он обслуживает ...”

“Гамбургеры, я понял. Ладно, поехали. Думаю, я почти готов съесть бургер.”ЕСЛИ и было что-то, что могло сойти за ночную жизнь в Теотитлане, то это, должно быть, Самбургесас, который был забит смеющимися, сплетничающими людьми, счастливыми, что у них есть повод выйти на свежий воздух теплым декабрьским вечером. Это место было похоже на срез теотитланского общества. Здесь были седые, усатые, одинокие старые пастухи или фермеры с холмов в сомбреро и свободной белой рабочей одежде; модные молодые ткачихи в клетчатых рубашках и дизайнерских джинсах; и группы молодых и пожилых женщин, почти все в традиционная одежда, волосы заплетены в длинные косы, спускающиеся по спине, поверх домашних платьев они носят уипилес - туники с запахом, похожие на фартуки, и ребозо - широкие разноцветные хлопчатобумажные шали, накинутые на плечи. Многие из младших использовали свои ребозо в качестве маленьких гамаков, в которых переносили спящих младенцев. Немного в стороне от толпы, на траве церковной площади через улицу, были мальчики и девочки-подростки, в основном (как и везде подростки), слоняющиеся вокруг и разглядывающие друг друга из однополых групп, мальчики неубедительно дерзкие и выпендривающиеся, девочки кокетливые и хихикающие. Несколько самых удачливых уже разделились на пары и развалились на траве подальше от света.

Сэм (они предположили, что это был Сэм) работал за прилавком под навесом сбоку от здания рынка, подавая гамбургеры и тако так быстро, как только мог, по пять песо за штуку, около пятидесяти центов. Несмотря на название заведения, почти все в Samburguesas выбирали tacos al pastor, которые пахли и выглядели божественно, и Гидеон и Джули сделали то же самое. Сэм ловко срезал маринованную свинину с боков на тромпо, вертикальном вертеле в форме вертела, похожем на ближневосточные жаровни, используемые для приготовления мяса гироскопов, укладывал его поверх двух сложенных в стопку теплых свежеприготовленных кукурузных лепешек и аккуратно укладывал сверху ломтиком жареного ананаса.

С бумажными тарелками тако в одной руке и тепловатыми банками самого популярного безалкогольного напитка Мексики (Coca-Cola) в другой им удалось занять недавно освободившийся складной столик напротив старой церковной башни, теперь освещенный прожекторами, поскольку ночь становилась все темнее. Гидеон убрал со стола остатки предыдущих ужинов, вернулся и сел.

“Ты видел Тони сегодня?” спросил он, пока они пластиковыми ложками накладывали приправы с блюда на стол: кинзу, лайм, сальсу, гуакамоле, чили. “Мне кажется, он должен перед тобой извиниться за прошлую ночь. Мне было интересно, сделал ли он это ”.

“Да, ты говорил это раньше. Нет, я его не видел, но если бы и видел, я бы его не ожидал. Время от времени он выходит из себя, но в целом он хороший парень. Он просто...”

“К этому нужно немного привыкнуть, да. Ты говорил это раньше. Простите, насколько я понимаю, это ничего не меняет. Вот ты и здесь, используешь свой отпуск, чтобы помочь ...”

“О, Гидеон, я ценю, что ты обижаешься от моего имени, но я действительно думаю, что ты слишком остро реагируешь. Некоторым из твоих друзей академического типа тоже требуется серьезное привыкание. Например, Одри, или Нортон, или тот огромный тип в пенсне ...

“Ну да, это достаточно верно ...”

“Или, если вы хотите поговорить о действительно жутком, как насчет Харви - боже мой!- или Лайл-!”

“Но это другое. Они... ” Он засмеялся. “Ладно, точка зрения принята. Я приму Тони таким, какой он есть ”.

Некоторое время они занимались своими сильно перегруженными тако, поедание которых требовало использования обеих рук, всей их сосредоточенности и обильного использования бумажных салфеток, которые вскоре были свалены в беспорядочную кучу посреди стола.

“О, у меня есть небольшая новость”, - сказала Джули, когда они остановились, чтобы вытереть подбородки и сделать пару вдохов. “Энни собирается вернуться завтра утром. Они договорились о соглашении о разводе за один день. Она сказала, и я цитирую: ‘У Эль Шмукко было недостаточно сил, чтобы из-за этого стоило драться’. Она также сказала: ‘Он точно больше не похож на Роберта Редфорда’. Последнее было сказано с определенной долей удовлетворения, я должен добавить ”.

“Молодец для Энни, но что это значит для нас? Мы собираемся возвращаться домой?”

“Ну, они сказали, что мы, конечно, можем оставаться здесь столько, сколько захотим, но я думаю, нам следует придерживаться нашего первоначального плана - отправиться домой в конце недели”.

“Меня это устраивает. Итак, тогда ты будешь свободен в течение следующих нескольких дней? Можем ли мы отправиться в турне?”

“Не совсем, нет. Я-Упс.” Она быстро наклонилась вперед, когда полоска свинины, политая сальсой, отделилась от тако и шлепнулась на стол. Из дозатора достали еще одну салфетку, чтобы вытереть его. “Я обещал помочь Джейми с квартальными отчетами - я думаю, Энни безнадежна в такого рода вещах, даже хуже, чем я, - но он говорит, что мы, вероятно, сможем закончить это за пару утр, может быть, только за одно. Так что я надеюсь быть свободным, да, но в любом случае не раньше завтрашнего дня ”.

“Это работает идеально”, - сказал Гидеон. “Утром мне нужно написать отчет для Мармолехо по тем костям, над которыми я работал сегодня. Я знаю что: может быть, мы могли бы завезти это лично - я знаю, что он хотел бы тебя увидеть - а затем продолжить путь в центр Оахаки; может быть, пообедать где-нибудь. Там должно быть несколько первоклассных ресторанов ”.

“Может быть”, - сказала Джули, вытирая подбородок, “но держу пари, они будут не так хороши, как Самбургезы”.

“Возможно, ты прав”. Он отхлебнул немного кока-колы из банки и встал. “Я все еще голоден. Я собираюсь взять еще один тако. Хочешь такую же? Я угощаю. Ты можешь купить завтра ”. После ужина они довольные пошли обратно к Гасиенде в темноте, их фонарик отбрасывал странные, мерцающие тени на стены из саманного кирпича и бетонных блоков, которые тянулись вдоль крутой аллеи.

“Что ты думаешь о Preciosa?” Джули спросила из ниоткуда.

“Preciosa? Я не знаю, мне показалось, что все в порядке. Может быть, немного странный. И я могу понять, почему Энни называет ее Preciosa Претенциозной ”.

“Как ты думаешь, сколько ей лет?”

Гидеон узнал, что у Джули была своего рода одержимость женщинами, которые прибегали к подтяжке лица, дермабразии, ботоксу и остальному антивозрастному арсеналу в своем навязчивом, тщетном стремлении вечно оставаться молодыми. Сама мысль об этом просто раздражала ее; ей не нравилось видеть, как им это сходит с рук, когда она сама честно принимала возраст таким, какой он есть. Ее также раздражало, что Гидеон обычно не мог заметить подтяжку лица, когда видел ее. Итак, когда она задала ему тот конкретный вопрос: “Сколько бы ты сказал ей лет?” - таким особым тоном голоса, это было неизбежно с целью прояснить ему ситуацию с какой-нибудь искусственно усиленной актрисой или знакомой, которая, по ее мнению, могла бы его одурачить.

“Прециоза?” - сказал он. “О ... под пятьдесят, может быть, около шестидесяти”.

Она была удивлена. “Я бы подумал, что ты сказал ”тридцатых или сороковых".

“Ты шутишь? Ни за что”, - сказал он, затем добавил: “Руки. Всегда можно определить по рукам ”.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

На следующее утро Гидеон сидел во внутреннем дворике в густой тени дерева казуарина, печатая отчет на своем ноутбуке, а на маленьком столике рядом с ним стояла кружка восхитительного кофе Доротеи с ароматом корицы. Его опустили без его просьбы, вместе с тем, что ему нравилось думать, было сварливым извинением за то, что он оставил его без ужина предыдущим вечером. (“Пока ты сидишь здесь, я полагаю, ты ожидал, что я приготовлю тебе кофе”.) Сварливый или нет, он был очень благодарен.

Он также оценил музыку, доносившуюся снизу; деревенский марширующий оркестр, который, казалось, играл несколько раз в день: одни трубы и духовые. Музыка этим утром была медленнее, чем он слышал раньше, довольно похоронная, на самом деле, что-то вроде групп, которые играют на похоронах в Новом Орлеане, но еще медленнее, и с ритмом мариачи вместо джазового. Это тоже была похоронная процессия, предположил он; довольно подходящая фоновая музыка для работы, которую он делал.

Чуть позже десяти он нажал кнопку "Сохранить", скопировал отчет на флэш-накопитель и отправился на поиски Джули. Когда он проверил столовую, он увидел Тони и Пресиозу, завтракающих с несколькими женщинами-профессорами. Тони приветливо поманил его к себе, но Гидеон жестко отказался. Он не хотел быть грубым, но его все еще раздражало то, как Тони набросился на Джули за ужином прошлой ночью, и он не мог не показать этого.

Джули была с Джейми за столом на передней террасе, просматривая беспорядочную кучу счетов и квитанций, разложенных перед ними. Они находились в уединенном уголке, который выходил не на город, а на пыльный загон примерно в двадцати футах внизу, где Карл и Хуанито, его мексиканский помощник, седлали лошадей для утренней прогулки для женской группы. Гидеон на мгновение остановился возле их столика, облокотившись на низкую каменную стену террасы, наблюдая за Карлом и Хуанито и наслаждаясь запахами соленой конины, старой кожи и сладко пахнущего корма из люцерны. Карл взглянул на него и помахал рукой. “Собираюсь прокатиться вдоль одного из арройо этим утром. Всего полчаса, сорок пять минут, чтобы они освоились с лошадьми. Хочешь пойти? Не тратьте время на то, чтобы оседлать его для вас ”.

“Спасибо, нет, не этим утром”, - сказал Гидеон. В такой поездке есть место только для одного альфа-самца, подумал он с улыбкой, и это не я.

Когда Джули увидела Гидеона, ее лицо озарилось, создавая прекрасное, тающее сияние по всей его груди. Было ли что-нибудь слаще в его жизни, чем видеть ее неприкрытое удовольствие от неожиданной встречи с ним? Если и был, он не мог об этом думать.

“Привет, милый!” - сказала она. “Присоединяйся к нам”.

“Ну, ты, очевидно, работаешь. Почему бы мне не...”

“Нет, нет”, - сказал Джейми, начиная собирать бумаги для него. “Хватит, уже. Спасибо, Джули, мы можем закончить сегодня днем ”.

Быстрый, вздрагивающий обмен пожатиями бровями между Джули и Гидеоном послал одно и то же сообщение в обе стороны: их план отправиться в Оахаку вместе провалился. “Завтра?” Одними губами произнесла Джули, и Гидеон кивнул.

“В любом случае, ” продолжал Джейми, “ Энни прибывает в аэропорт, и мне через минуту нужно будет уходить. Карл, - он указал на Карла, мужественно, грациозно пристегивающего седло на беспокойной кобыле, - занят поездкой для гостей, так что это зависит от меня.”

“Что с твоим коленом, Джейми?” Спросил Гидеон. “Ты можешь нормально вести машину? Если нет, я был бы рад забрать ее для тебя ”.

“Нет, это не проблема. У всех фургонов автоматическое переключение передач, поэтому я не использую левую ногу. Присаживайся, Гидеон, хорошо?”

“Джули, я рад, что нашел тебя!” Это был Тони, шагающий к ним из столовой, все еще жуя. “Я должен перед тобой извиниться. Я навалился на тебя, как тонна кирпичей, прошлой ночью, и я не имел права этого делать. Наверное, немного перебрал пива.”

Тони поднялся на пару ступеней в оценке Гидеона.

“Я не имела права совать нос в чужие дела”, - сказала Джули. “Я тоже выпил слишком много пива”.

Тони взял стул от другого стола, подтащил его и сел на него верхом не так, как надо, положив локти на спинку. Джинсы на его массивных бедрах были туго натянуты от напряжения. “Ты видишь...”

“Тони, все в порядке, ты не обязан”, - сказала Джули.

“Нет, я хочу”. Он посмотрел на своего брата. “Или ты уже ввел ее в курс дела, Джейми?”

Джейми покачал головой, глядя вниз на бумаги, которые он продолжал приводить в порядок. “Не я”.

“Тогда ладно”. Тони сделал хриплый вдох, собираясь с мыслями. “Дело вот в чем. То, что я начал говорить ...”

Гидеон встал, бормоча. “Думаю, я пойду ...”

Тони грубо отмахнулся от него. “Просто сядь, ладно? У меня здесь нет глубокой, мрачной тайны. Я просто не хотел говорить об этом при ...” Подбородком он указал на Карла, все еще занятого внизу с лошадьми и находящегося вне пределов слышимости.

“Это похоже на это ...” - сказал он снова, и ему пришлось остановиться, чтобы еще раз шумно вздохнуть. Глубокий, мрачный секрет или нет, у него были проблемы с его раскрытием. “Видишь ли... ну, в некотором смысле я несу ответственность за то, что произошло. С Блейзом, я имею в виду. Когда она... когда она...”

“Тони, ты не несешь ответственности за то, что сделал Блейз”, - сказал Джейми с терпеливой покорностью, которая предполагала, что они проходили через это много раз раньше. “Никто так не думает. Даже Карл так не думает. Ты единственный.”

Тони проигнорировал его. “Видишь ли, дело в том, - сказал он в основном Джули, “ что все было грязно. Видишь ли, мой отец назначил Карла исполнителем завещания с полной доверенностью...

“Технически, это была не доверенность”, - сказал Джейми. “Это было...”

“Ну, называй это как угодно, черт возьми”, - раздраженно сказал Тони. “Это означало, что он управлял этим чертовым ранчо в течение двух лет, которые потребовались мне, чтобы выйти из тюрьмы и объявиться. Понятно?”

Джейми молчал.

“И ты знаешь Карла, он надрывал задницу, и дела у него шли не так уж плохо, учитывая, что в то время это было всего лишь конное ранчо. Он был боссом, а Блейз, она была леди-боссом. И затем, внезапно, после всего этого времени, входит брат-паршивая овца, которому никогда не было дела до этого места, только что вышедший из тюрьмы, чтобы забрать все это у них. Как их можно было не вывести из себя?” Неожиданно он усмехнулся. “И если этого было недостаточно, я был настолько упрям, что фактически уволил его, помнишь?”

“Ну, примерно на пять минут”, - сказал Джейми.

“Больше похоже на пять дней”.

“Ты уволил Карла?” Сказала Джули, ее брови поползли вверх.

Тони пожал плечами. “Да, я сделал. Потрясающе, да? Видишь ли, я просто... ну, я хотел, чтобы он не мешал мне, понимаешь? Я имею в виду, он уже присылал мне все эти советы о том, что я должен и чего не должен делать, когда вернусь. Я подумал, что он нарушит мой стиль - тогда я его не знал, вы понимаете. Итак, я отправил ему это письмо, в котором говорил, что собираюсь его отпустить. Я знал этого парня Брэкса, понимаете - я забыл его полное имя - ”

“Брэкстон Фавершем”, - сказал Джейми.

Тони улыбнулся. “Брэкстон Понтлеби Фавершем, верно. Это имя или как? В любом случае, он вырос на этом ранчо в Орегоне, так что он знал все об этих вещах, и я просто подумал, что мне будет лучше, если он будет моим главным спорщиком, а не Карлом. Но, я не знаю, чем больше я думал об этом, тем более отвратительной становилась идея. Мой отец действительно был высокого мнения о Карле, а я на самом деле не так уж хорошо знал Брэкса. Кроме того, ” сказал он, смеясь, “ кто когда-нибудь слышал о головорезе по имени Брэкстон Понтлби Фавершем? Итак, я передумал, сказал Карлу, что хочу, чтобы он остался. Но все это в целом - ему это не могло понравиться ”.

“Тони, это просто нечестно”, - сказал Джейми. “Ты когда-нибудь получал хоть каплю обиды от Карла?”

“Ну, нет, не от Карла”, - признал Тони, “но, ты знаешь, Карл довольно хорош в том, чтобы держать свои чувства при себе. Но, честно говоря, что еще он мог чувствовать? Как бы ты себя чувствовал? Сегодня он босс всей шайки, а на следующий день он просто еще один наемный работник, выполняющий приказы сына-тюремщика - сына-тюремщика, из-за счастливого прибытия которого его жена только что сбежала с каким-то неряшливым работником с ранчо ”.

Когда Джейми открыл рот, чтобы возразить, Тони шикнул на него. “В любом случае, на самом деле я говорил не о Карле, а о Блейзе. И Блейз - я знаю, ты согласен со мной, Джейми, даже если ты не хочешь этого признавать - Блейз был чертовски вспыльчив, даже в детстве. Ты никогда не заставишь меня поверить, что она не обиделась, когда я вернулся. Она, должно быть, подумала, что я собираюсь вышвырнуть ее вон или что-то в этомроде ”.

“Ну, и что она сказала, когда ты появился?” Спросил Гидеон. Это было не его дело, но он оказался втянутым в запутанную историю.

“Она ничего не сказала”, - сказал Тони. “Она не оставалась здесь достаточно долго, чтобы я смог туда добраться. В этом вся моя суть. Примерно через три дня после того, как она узнает, что я в пути - за два дня до того, как я появлюсь - она исчезла вместе с Как там его...

“Маноло”, - подсказал Джейми.

“С Маноло”.

“Маноло и шестнадцать тысяч долларов наличными, вся зарплата на ранчо”, - с горечью сказал Джейми и, обращаясь к Джули и Гидеону: “Вы знали, что он ограбил меня под дулом пистолета? Это был худший опыт в моей жизни. Это был кошмар, когда он размахивал пистолетом у меня перед носом и говорил таким образом, не шевеля губами, как что-то из ”Ночи живых мертвецов ". При воспоминании об этом дрожь пробежала по его телу и закончилась тем, что он дернул головой. “Я не мог понять, что он говорил, и он становился все более и более диким. Он был как… Я был уверен, что он собирался застрелить меня ”.

“И ты думаешь”, - сказала Джули Тони через мгновение, “ что она сбежала с этим парнем, потому что не могла смириться с потерей ранчо из-за тебя?”

“Это именно то, что я думаю”.

“Но я не понимаю. Она не просто уехала с ранчо, она бросила Карла. Почему ты чувствуешь себя ответственным за это?”

“Ну, может быть, это было не только из-за меня ...”

“Это было совсем не из-за тебя”, - настаивал Джейми. “Тони, ты годами жил в другом месте...”

Тони рассмеялся. “Проживающий в другом месте”. Разве тебе это не нравится?"

“Ты понятия не имеешь, на что был похож Блейз. Она была просто чертовски… Она должна была быть на небесах. У нее была своя прелестная малышка - Энни - и, по мнению Карла, она ходила по воде; он не мог сделать для нее достаточно. Но она просто не могла быть счастливой, у нее просто не было этого в себе. Маноло был не первым ... первым другим мужчиной, с которым у нее была связь, ты это знаешь ”.

“Да, я думаю”, - вяло сказал Тони. “Но ты знаешь, мы с Блейзом никогда не ладили по-настоящему хорошо, даже когда были детьми. Я не знаю, что это было. Я думаю, может быть, она обиделась на меня, потому что думала, что старик, ну, ты знаешь, любил меня больше всех ”.

“Старик любил тебя больше всех”, - сказал Джейми без злобы. Он посмотрел на часы, поправил бумаги, сунул их в папку и схватил свою трость. “Боже мой, Энни прибудет меньше чем через час. Я лучше пойду своей дорогой. Еще раз спасибо, Джули, мы легко закончим завтра ”.

Когда он уходил, появилась Доротея с подносом, на котором стояли еще четыре кружки кофе и тарелка с батончиками из нуги и миндаля.

“Спасибо, мамасита”, - сказал Тони, просияв и схватив один из батончиков с тарелки, прежде чем она успела подать его на стол. “Ах, башенки, мои любимые! Тоже еще теплый ”.

“Что тебе не нравится?” Сказала Доротея по-испански и потопала обратно в столовую с пустым блюдом.

“Личность Доротеи не сильно изменилась, не так ли?” Сказала Джули, улыбаясь.

“Золотое сердце”, - сказал Тони, продолжая жевать. “Лучший повар в Мексике. Подожди, пока не попробуешь это ”. Он подтолкнул к ним тарелку.

Действительно, они были сочными. Легкие, как перышко, но в то же время влажные и жевательные, слегка подслащенные медом, они заняли одно из первых мест среди лучших кондитерских изделий, которые он когда-либо пробовал. И этот кофе! Он начинал понимать, почему Тони и остальные так охотно мирились с раздражительностью женщины.

“Что Джейми имел в виду, - спросил он после пары блаженных глотков, - когда говорил о странных разговорах Маноло?“ У него было какое-то препятствие?”

“Не раньше, чем Карл подарил ему один”, - сказал Тони, смеясь. “Сломал ему челюсть в двух местах”.

“Карл ударил его?” Джули воскликнула. “Это трудно представить. Он всегда так контролирует себя, так спокоен ”.

Словно в подтверждение ее слов, улыбающийся, безмятежный Карл, выглядевший красивым и чувствующий себя как дома верхом на лошади, медленно выезжал через ворота загона, сопровождаемый вереницей преданных верховых самок. Как стайка запечатленных утят, бегущих за мамой, подумал Гидеон. Ну, может быть, не совсем.

“Не тогда, когда его жена трахается с ним, я полагаю, простите за выражение”, - сказал Тони. “Я думаю, он все же чувствовал себя плохо из-за этого. Он заплатил за то, что ему вправили челюсть ”.

Еще один туррон скользнул в пищевод Тони, а затем еще один, последний из них. (“Вы, ребята, не собирались это есть, не так ли?”) Он допил свой кофе, достал тот, который Доротея принесла для Джейми, и тоже с удовольствием принялся за него.

“И о Блейзе больше ничего не было слышно?” Спросила Джули. “Она никогда даже слышать не хотела о своей дочери?”

“Нет, никогда”.

“Она просто встала и ушла со своим парнем? Ни записки, ничего?”

“Нет, ничего”, - сказал Тони. “Я имею в виду, я еще не добрался сюда - я появился только через пару дней - так что все, что я знаю, это то, что мне все говорят. Блейз обычно ездила в Оахаку на уроки раз в неделю, и она оставалась на ночь - в среду, я думаю, и возвращалась в четверг. Итак, однажды она уходит на урок как обычно - это примерно через день после того, как Карл выгнал с ранчо этого придурка Маноло - только на следующее утро она не появляется, как обычно. И так случилось, что это был четверг, утро, когда Джейми привез платежную ведомость из Тлаколулы. Итак, Джейми, как обычно, садится в фургон с чемоданом, полным наличных, и едет обратно сюда, и как только он выезжает на пустынный участок дороги, Маноло вскакивает и приставляет пистолет к его уху - он прятался на полу сзади - хватает наличные и уезжает в фургоне, оставляя бедного ребенка стоять в пустыне, дрожа как осиновый лист. Я не думаю, что он когда-либо справлялся с этим, хотя это никоим образом не его вина. Ему пришлось поджечь фургон с навозом, чтобы вернуться ”.

“А потом?” Спросил Гидеон.

“Здесь нет никаких ‘а потом’. Прощай, Маноло, прощай, Блейз, прощай, платежная ведомость. Конец истории. Эй, смотрите, кто здесь!”

Джейми и широко улыбающаяся Энни шли через террасу к ним.

“Как, черт возьми, вам, ребята, удалось вернуться так быстро?” - Сказал Тони, вставая и раскрывая объятия для Энни, которая ответила своим собственным восторженным объятием.

“Тони, я так рад тебя видеть. Я так рада, что не скучала по тебе!”

Было несколько минут болтовни, в основном для того, чтобы объяснить, что Энни вылетела более ранним рейсом, чем ожидалось, и взяла такси до Теотитлана, вместо того чтобы ждать Джейми. Такси въехало на парковку Гасиенды как раз в тот момент, когда Джейми отправлялся в аэропорт в одном из фургонов.

“Что случилось с туронами?” Спросил Джейми. “Что случилось с моим кофе? Я видел, как Доротея все это вытащила. Меня не было, сколько, десять минут, и все исчезло?” Он покачал головой. “Неважно, если я приложу к этому все усилия, я думаю, что смогу это выяснить”.

Тони ссутулил плечи. “Я был голоден”.

“Башенки?” Сказала Энни. “Я пропустил turrones?” Она снова была на ногах и направилась на кухню. “Может быть, она сделала еще несколько”.

Улыбаясь, Тони смотрел ей вслед. “Единственное, что у нас есть в этой семье, это здоровый аппетит”, - одобрительно сказал он, затем крикнул ей вслед. “Эй, принеси все, что у нее там есть. Мы бы тоже не отказались от еще одного кофе!”

“Какие уроки она брала?” Джули спросила Тони.

“А?”

“Ты сказал, что Блейз каждую неделю ездил в Оахаку на уроки. Мне просто интересно, что она принимала.”

“О черт, я не знаю. Я думаю, это было что-то вроде ...”

“Танцуй”, - сказал Джейми. “Блейз брала уроки балета с девяти лет. Она тоже относилась к этому серьезно; занималась по три часа каждое утро, семь дней в неделю, даже сразу после рождения Энни. Это одна из причин, по которой я не мог в это поверить, когда она на самом деле ...”

Гидеону потребовалось все это время после слова “танец”, чтобы обрести голос. “Она была балериной?” он прохрипел.

Джейми озадаченно посмотрел на него. “Это верно, хорошая шутка. Мы все ожидали, что она ...”

“Сколько у нее было зубов?”

Теперь все выглядели смущенными, включая Джули.

“Сколько зубов?” Джейми отозвался глухим смехом. “Понятия не имею”.

“Тони, ты знаешь?”

“Нет, откуда, черт возьми, мне знать, сколько у нее было зубов?” Как и другие, он был сбит с толку внезапной интенсивностью Гидеона. “Что это за штука с зубами?”

“Сколько у тебя зубов?”

“Сколько ... я не знаю, сколько зубов у кого-нибудь есть?”

“Не возражаешь, если я подгляжу?”

Тони как-то странно посмотрел на него, затем пожал плечами. “Какого черта, угощайся”. Он открыл рот, и Гидеон заглянул в него.

“Нет, они все там. Черт, ” тихо добавил он.

“Черт возьми?” Эхом повторил Тони. “Что ты имеешь в виду, черт возьми? Почему у меня не должно быть всех моих зубов?”

Пока это продолжалось, на лице Джейми появилось задумчивое выражение. Гидеон мог видеть, что его язык тыкался в зубы.

“А как насчет тебя, Джейми? Ты что-нибудь пропустил?”

“Ну да, странно, что ты спрашиваешь. Четыре моих зуба так и не прорезались. Я забыл, какие именно. Не самые важные; вторые кое-что ”.

“Премоляры”, - сказал Гидеон. “Двустворчатые.”

“Вот и все, двустворчатые. Но что, черт возьми...”

“У меня тоже не все свои”, - сказала Энни, появившись с тарелкой, на которой лежало еще несколько туронов. “Мой тоже так и не пришел. Это у нас семейное. На самом деле не вызывает никаких проблем, хотя. Кому нужны двустворчатые? Почему мы вообще говорим о зубах?”

Гидеон вздохнул. “У меня есть для вас кое-какие новости, ребята”. Боже, у него были какие-то новости. Он посмотрел на Энни. “Энни, ” мягко сказал он, - может быть, тебе лучше присесть”.

ПЯТНАДЦАТЬ

Он не мог винить их за то, что они отказались принять это сначала. Ему самому было трудно принять это, и он был новичком в истории о том, как Блейз бросила своего ребенка и сбежала с Маноло в Хуарес, или как там это было. Он никогда не слышал ни об одном из них до прошлого воскресенья, три дня назад. Но эти другие - Джейми, Тони, Энни - они жили с этой историей почти двадцать лет; к настоящему времени это была устоявшаяся семейная история, подтвержденная временем и пересказом. Кроме того, все они помнили, как всего за год до этого министерство полиции провело обременительное расследование скелета “маленькой девочки”, который был обнаружен в шахте.

И теперь, только потому, что Гидеон Оливер после нескольких часов небрежной работы, без каких-либо инструментов или лабораторного оборудования, пришел к выводу, что полицейские эксперты-патологоанатомы из Мехико сильно ошибались, что “маленькая девочка” на самом деле была большой девочкой, они должны были принять это как доказанный факт? И что еще более невообразимо, что из всех неопознанных скелетов в Мексике это мог быть скелет их собственного Блейза? Они должны были проглотить и это тоже?

При всем моем уважении, кроме Джули, они этого не делали; поначалу. Но он медленно объяснял, и постепенно они пришли к согласию; сначала Тони, затем Джейми и, наконец, очень неохотно, Энни. Вероятность того, что девятнадцатилетняя или двадцатилетняя женщина, которая оказалась танцовщицей балета и у которой было редкое генетическое заболевание - отсутствие зубов у Энни и Джейми, и которая была найдена в этом отдаленном, малонаселенном регионе всего в нескольких милях от гасиенды Энкантада, и чья личность никогда не была установлена, и которая была убита примерно в нужное время, - вероятность того, что таким человеком был кто угодно, кроме Блейз Галлахер Тендлер, была просто слишком неправдоподобной, чтобы они могли за нее ухватиться перед лицом связного заявления Гидеона экспозиция.

Свежие турели лежали нетронутыми и остывали на столе повсюду. Как только до всех дошло, Тони заговорил первым. “Позвольте мне прояснить это. Ты хочешь сказать, что она никогда не убегала с тем парнем? Вы говорите, что она была убита? В этом нет никаких сомнений?”

“Нет. Ее лицо... ” На мгновение он почти забыл, что разговаривает с двумя братьями Блейз и - особенно - с ее дочерью. “Никаких”, - сказал он.

“Как она была убита?” Тупо спросила Энни.

“Травма от удара тупым предметом”. Гидеон надеялся, что на этом она успокоится, и почувствовал облегчение, когда она просто кивнула и опустила взгляд на свои руки. Ему бы не хотелось рассказывать ей, что красивое лицо ее молодой матери было изуродовано чем-то похожим на бейсбольную биту.

“Так он на самом деле убил ее”, - сказал недоверчивый Джейми. “Маноло?”

“Кто, черт возьми, еще?” С горечью сказал Тони. “Сукин сын. Ограбление чертовой платежной ведомости и отнятие ее у Карла было для него недостаточной расплатой.” Он медленно покачал головой взад-вперед. “И все это время мы думали...”

“Нет,” тупо сказала Энни, “Маноло не убил бы ее. Зачем бы Маноло убил ее?”

“Эй, милая”, - ласково сказал Тони, “может быть, это то, о чем тебе сейчас не очень хорошо говорить. Это своего рода шок для всех, для тебя больше всего. Ты уверен, что не хочешь пойти распаковать вещи или типа того, чтобы твоя голова прояснилась? Мы можем поговорить об этом позже ”.

“Забудь об этом”, - сказала она каменным тоном. “Я остаюсь. Так почему Маноло хотел убить мою мать?”

Джейми ответил неуверенно. “Ну, так что он мог бы иметь эти шестнадцать тысяч долларов в полном своем распоряжении; он мог бы жить на это пять лет. Или, может быть, это было просто для того, чтобы отомстить твоему отцу, я не знаю. Но я хочу сказать, что если у него были деньги, зачем ему понадобилось брать ее с собой? Ты же не можешь всерьез думать, что он был влюблен в нее?”

Джули покачала головой. “Но даже в этом случае, как сказала Энни, зачем ему хотеть ее убить? Он мог бы так же легко скрыться с деньгами, никого не убивая.”

“Может быть, он просто не хотел оставлять какие-либо незакрытые концы”, - предположил Тони. “Она, должно быть, знала о его планах, о том, куда он направлялся. Она могла бы навести полицию ему на хвост ”.

“Значит, он мог изменить свои планы и отправиться куда-нибудь еще, куда ему заблагорассудится”, - настаивала Джули. “Шестнадцать тысяч долларов - он, должно быть, чувствовал себя богатым человеком. Так зачем же он старался изо всех сил, чтобы убить ее? Зачем ему рисковать обвинением в убийстве, висящим над его головой, вместо простого ограбления? Кроме того, если бы он беспокоился о том, что полиция будет охотиться за ним, он бы убил и тебя, Джейми. Прямо тогда и там, в дороге, это было бы самой легкой вещью в мире. Вы были единственным свидетелем, единственным, кто мог точно опознать его как человека, который вас ограбил.”

Глаза Джейми слегка расширились, а его кадык дернулся вверх-вниз. “Да, ты прав”, - сказал он приглушенным голосом. “Это, безусловно, правда”.

“Что ты думаешь, Гид?” Спросил Тони. “Ты знаешь о таких вещах больше, чем кто-либо из нас. У тебя есть мнение?”

“Я не вижу, чтобы знание чего-то о костях придавало моему мнению больше веса, чем чьему-либо другому, но на первый взгляд, Маноло, вероятно, был бы первым в моем списке”.

“А как насчет тебя, Тони?” Спросил Джейми. “Какова твоя теория?”

“У меня нет теории. Как я мог? Меня не было рядом до пары дней спустя, и я почти ничего не знаю о Blaze, кроме того, что услышал здесь. Когда я видел ее в последний раз, ей было, кажется, четырнадцать. Но не волнуйся, полиция придумает множество теорий ”.

“Полиция”, - простонал Джейми, закатывая глаза. “Боже, помоги нам, ты хочешь сказать, что полиция должна быть вовлечена в это?" После всех этих лет?”

“Я не вижу никакого выбора”, - сказал Гидеон. “Я должен рассказать об этом полковнику Мармолехо, и он, конечно, приставит кого-нибудь к этому. Я встречаюсь с ним позже сегодня, так что это не займет много времени ”.

Джейми нахмурился. “Черт. Это ужасно ”.

Энни гневно вспыхнула. “Ужасный? Что, черт возьми, с тобой происходит, Джейми? Разве ты не хочешь увидеть, как поймают того, кто это сделал? Разве ты не хочешь увидеть, как его накажут?”

Джейми был шокирован. “Ну да, конечно, знаю, Энни, как ты можешь даже спрашивать об этом? Я просто ненавижу видеть, как это ужасное старое дело снова выносят на публику спустя столько времени. Кроме того, я боюсь… ты знаешь.”

“Нет, я не знаю. Скажи мне. Чего боишься?”

“Ну...” Он поерзал на своем стуле. “Полиция собирается задать целую кучу вопросов, и первый из них будет: у кого были какие-либо причины желать ее смерти? Я прав, Гидеон?”

“Может быть, не первый, но это не займет много времени в будущем”.

“Тогда ладно”, - сказал Джейми, обращаясь ко всем, - “и кто тот человек, у которого было больше всего причин ненавидеть Блейз, быть не в своем уме, разъяренным на нее?”

Брови были сдвинуты в раздумье на долю секунды, а затем Тони внезапно взорвался. “Ради Бога, ты действительно предполагаешь, что Карл ... что Карл убил свою собственную жену?" Я не могу в это поверить!” Он был наполовину поднят со своего стула. Его красное лицо, обращенное к брату, покрылось пятнами и побагровело еще больше; его нос пылал.

Как и следовало ожидать, Джейми дрогнул. Его руки поднялись, как будто для отражения нападения. “Нет, Тони, брось, дай мне передохнуть, я ни в чем не обвиняю Карла. Конечно, нет! Почему все ко мне придираются? Я просто говорю то, что наверняка подумает полиция. Я просто говорю, что мы должны быть очень осторожны с тем, что мы им говорим, вот и все ”.

“О”. Тони снова сел. Его цвет спал. “Прости, Джейми, я не хотел срываться. Ты прав, нам лучше об этом немного подумать ”.

“Послушайте, ребята”, - сказал Гидеон, “это ваше дело, и я не хочу вмешиваться, но я участвовал во многих полицейских расследованиях, и мой совет - не пытаться защитить Карла или кого-либо еще; фактически, не ‘пытаться’ что-либо делать. Просто отвечайте на их вопросы так правдиво, как только можете. В противном случае, вы создадите проблемы себе и Карлу ”.

“Да, но ты говоришь об американской полиции”, - сказал Тони. “Здесь, внизу, это работает по-другому, поверь мне”.

“Ну, я знаю, что ты знаешь об этом больше, чем я ...”

“Я когда-нибудь”, - сказал Тони с резким смехом.

“- но если в этом замешан полковник Мармолехо, я думаю, вы можете рассчитывать на достойное обращение. И не пытайся обмануть парня - поверь мне в этом ”.

Тони улыбнулся, держа свои мысли при себе.

“Кстати, о Карле...” Сказала Джули, указывая подбородком в сторону ворот загона, через которые Карл вел нестройную вереницу дам, возвращавшихся с их короткой прогулки.

“Ух ты”, - сказал Джейми. “Кто собирается рассказать ему об этом?”

“Я сделаю это”, - сказал Тони с мрачным лицом, начиная подниматься.

“Э-э-э”, - сказала Энни, кладя руку ему на плечо, чтобы удержать его в кресле. “Я сделаю”.

Они смотрели, как она спускалась по каменным ступеням в загон, смотрели, как она подошла к спешившемуся Карлу, и увидели, как на загорелом морщинистом лице Карла сменилась череда выражений, которые при других обстоятельствах были бы комичными: радость при виде дочери - ее не было три дня, - за которой последовала сосредоточенность, затем недоверие, затем отрицание, затем гнев, а затем что-то похожее на отчаяние, и все это в течение десяти секунд, не отпуская поводьев. Затем он закрыл глаза и отвернулся от своей дочери, прислонившись лицом к шее своего коня. Энни, выглядевшая пораженной, начала протягивать к нему руку, но отдернула ее.

“Я думаю, мне тоже лучше спуститься туда”, - сказал Тони.

Джейми схватил его трость и встал вместе с ним. “Я тоже. Бедный парень, ты можешь себе представить?”

Когда они ушли, Джули сказала с легкой долей иронии: “Никто никогда не сможет сказать, что вы не знаете, как расшевелить ситуацию, доктор Оливер”.

“Ну, и что я должен был делать, ничего не говорить? Просто позволить им продолжать думать, что она сбежала с парнем и так и не удосужилась вернуться?”

“Конечно, нет. Почему ты злишься?”

Он моргнул. “Я злюсь?”

“Да. Ну, самую малость.”

Он пожал плечами. “Думаю, да, немного. Я думаю, может быть, это больше вина, чем гнев. Я знаю, ты скажешь мне, что я веду себя глупо, но мне стыдно за то, что я выкапываю что-то подобное, когда никто меня об этом не просил, и особенно за то, что я вот так сваливаю это им на колени - хлоп. Мне следовало быть немного более чувствительным к тому, как я сообщал новости ”.

“Ты прав, я собираюсь сказать тебе, что ты ведешь себя глупо. Ты отлично справился”, - твердо сказала Джули. “Ты был так же удивлен, как и они, поэтому это просто вырвалось. Знаешь, когда они подумают об этом немного больше, они могут прийти к выводу, что это хорошая новость ”.

Он издал короткий смешок. “Я не вижу, как”.

“Может быть, "хороший" - не совсем подходящее слово, но я имею в виду то, что теперь Энни больше не верит, что ее мать полностью бросила ее, так и не удосужившись связаться с ней снова или узнать что-нибудь о ней почти за двадцать лет”.

“В этом есть смысл”.

“И Карл ... теперь он знает, что Блейз никогда от него не убегал”.

“Он знает, что она намеревалась”.

“Неужели он? Теперь я тоже начинаю задумываться об этом. Она сказала ему, что уходит от него? Она оставила записку? Насколько я знаю, она не делала ни того, ни другого. Итак, откуда мы знаем наверняка, что история о ее побеге с Маноло имеет к этому какое-то отношение? Откуда мы знаем, что она вообще имеет какое-либо отношение к ограблению?”

“Я не знаю”, - сказал Гидеон, заинтересовавшись. “Откуда мы знаем?”

“Вот в чем вопрос. Это просто сложилось по кусочкам после свершившегося факта - все говорили: ‘Ну, она ушла, и он ушел, и платежная ведомость пропала, и мы знаем, что у них что-то было, так что они, должно быть, были в этом заодно". Ну, может быть, да, может быть, нет. Нам многое нужно выяснить, Гидеон.”

“Нет, есть многое, что Мармолехо или кто бы он ни привлек к делу, должен выяснить”, - поправил Гидеон. “Давай не будем мешать в кастрюле больше, чем я уже сделал”.

“И еще кое-что, ” безмятежно продолжила Джули, - что заставляет нас быть такими уверенными, что Маноло действительно ушел? Что заставляет нас думать, что он тоже не был убит?”

“Почему мы должны думать, что он был?”

“По той же причине, по которой был Блейз - деньги. Может быть, кто-то убил их обоих из-за денег ”.

Он покачал головой. “Ну, конечно, может быть, но это настолько гипотетично - настолько спекулятивно - насколько вы можете себе представить. Я не могу придумать ничего, что указывало бы на это ”.

“Хорошо, я признаю, что это не так. Но полчаса назад вы могли бы сказать то же самое о Блейз: не было ни малейших доказательств того, что она не сбежала с Маноло.”

“За исключением этого маленького вопроса о ее скелете”.

“Но пока не появился мистер детектив-скелет и не сунул свой нос, все думали, что это была какая-то маленькая девочка, что делало невозможным, чтобы это был Блейз. Откуда нам знать, что там не может быть какого-нибудь другого неопознанного скелета, который окажется скелетом Маноло?”

“Потому что его нет. Это были единственные неопознанные останки скелета, которые были в офисе Мармолехо. Никто не нашел других.”

“Возможно, но это не значит, что их там нет. Тот факт, что что-то не было найдено, вряд ли доказывает его несуществование, не так ли? Какие есть доказательства того, что он не был убит?”

“Что он не был убит? Кроме того, что он вошел в дверь, откуда могут быть доказательства - ого, это становится довольно глубоким. Мы здесь углубляемся в эпистемологию?”

“Послушайте, то, что оказалось скелетом Блейза, тоже никто не находил до прошлого года, а Блейз мертв уже почти тридцать лет. Как мы можем быть уверены, что кто-нибудь не найдет еще один скелет там, в пустыне, через месяц или через год? Или завтра?”

“Мы не можем, конечно. Но вы предполагаете, что возможность того, что что-то еще не найдено, следует считать вероятным доказательством его существования?”

Почему, они не были уверены, но они оба начали смеяться. “Давайте назовем это ничьей”, - сказал Гидеон.

“Хорошо, но я собираюсь поделиться своей теорией с Хавьером, когда увижу его. Он может делать с ним все, что захочет ”.

“Нет причин не делать этого, но у тебя нет теории, Джули. Теория требует по крайней мере некоторых наблюдаемых фактов, из которых можно сделать достаточно надежные выводы, которые затем могут ...

“Ладно, моя гипотеза”.

“У тебя нет гипотезы, Джули. Даже гипотеза должна основываться на наблюдаемых явлениях, которые...

Она закатила глаза. “Итак, мои предположения уже в порядке! Все в порядке?”

“Ты не х-”

“Мое предположение! Мое предположение! Мое непроверенное предположение? Моя слепая догадка? Мой выстрел в темноте?”

Гидеон задумчиво погладил подбородок. “Я бы принял слепую догадку, да”.

Она скорчила гримасу и швырнула в него скомканной салфеткой, и они снова разразились смехом. “О, радости быть замужем за педантом”, - сказала она.

Внизу Карл, Энни, Тони и Джейми что-то быстро говорили, сбившись в тесную, серьезную кучку возле лошади.

“Я очень надеюсь, что они не объединяют свои усилия, чтобы состряпать какую-нибудь историю в защиту Карла”, - сказал Гидеон. “Мармолехо увидит это насквозь. Кроме того, мне придется рассказать ему все, что я слышал об этом ”.

Джули кивнула. “Я знаю, что ты это сделаешь. Когда ты собираешься его увидеть?”

“Я думаю, мне следует отправиться туда прямо сейчас. Я так понимаю, ты все-таки не можешь пойти со мной; Джейми сказал, что вам двоим нужно закончить все, что вы делали сегодня днем.”

“Ну, я должен быть свободен весь завтрашний день. Как насчет того, если мы тогда отправимся в Оахаку?”

“Ты в деле”.

“Гидеон,” сказала она задумчиво, “ты действительно думаешь, что Хавьер будет достаточно заинтересован, чтобы продолжить это? Я знаю, что он работает над нераскрытыми делами, но это дело просто леденящее душу. Это было почти тридцать лет назад.”

“Джули, если я знаю Хавьера так хорошо, как я думаю, он будет охотиться за этим, как лиса за кроликом. Он живет ради такого рода вещей ”.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Однако оказалось, что Гидеон не знал Хавьера так хорошо, как он думал. Мармолехо выслушал его с терпеливым интересом, но когда все было закончено, он откинулся на спинку своего огромного кресла, перекатил большие пальцы друг о друга и сказал: “Что ж, мой друг, я не могу отрицать, что ты приготовил своего обычного кролика, но, боюсь, я не вижу, что я могу с этим поделать”.

“Что ты можешь с этим поделать?” Гидеон воскликнул. “Как насчет расследования, для начала? Очевидно, что такого никогда не было, по крайней мере, не на правильном пути, поскольку никто даже не знал, что она мертва. И люди, которые были ближе всего к ней, все еще здесь, их никогда не допрашивали об этом. Конечно, есть информация, которую нужно добыть ”.

“Я в этом не сомневаюсь. И все же...”

“В чем ты сомневаешься? Вы думаете, что моя идентификация может быть ошибочной?”

“Нет, но...”

“Я думал, что ты здесь для нераскрытых дел. Что, это слишком холодно для тебя?”

“Да, именно. В этом не было бы смысла. Видишь ли...”

“Нет смысла?” Гидеону было трудно понять скрытность Мармолехо. Это было совершенно не похоже на человека, которого Гидеон знал как самого упорного и находчивого из полицейских. “Как ты вообще можешь говорить, что в этом нет смысла?” сказал он раздраженно. “Я тебя не понимаю”.

Мармолехо просто сидел там, тихо улыбаясь ему, но не ртом, а этими экзотическими глазами майя, непроницаемыми и в то же время странно пронзительными.

“Что?” Гидеон сказал.

“Теперь мне можно говорить?”

“Продолжай”.

“Целое предложение? Может быть, даже два?”

“Кто тебе мешает...” Гидеон остановился, рассмеялся и расслабился в своем кресле. Он был напряженно прислонен к его переднему краю. “Извини за это, Хавьер. Я прошу прощения. Конечно, продолжай. Какого черта, возьми три, если они тебе действительно нужны ”.

Мармолехо серьезно наклонился вперед, поставив локти на стол. “Я так понимаю, вы не знакомы с нашим сроком давности”.

Гидеон покачал головой. “Нет, но, конечно, нет закона об убийстве”.

“Ах, но есть: четырнадцать лет. По прошествии четырнадцати лет дела не могут быть возбуждены в судебном порядке. Эта смерть, по-видимому, произошла тридцать лет назад.”

“Это безумие. Каждый… страна исключает убийство из своих законов об ограничении свободы.”

“В любой стране, кроме Мексики”, - мрачно сказал Мармолехо.

Гидеон чуть было не сказал “в каждой цивилизованной стране”. Теперь он был рад, что не сделал этого. “Но, Хавьер, закон или нет, ты, конечно, хочешь разобраться в этом - зверски убитая молодая жена и мать, а ...”

“Конечно, я хочу, Гидеон”, - сказал Мармолехо с легким оттенком раздражения. “К сожалению, я связан параметрами определенных политик и процедур. Как я могу обоснованно выделять государственные ресурсы на продолжение расследования, которое не может иметь законного юридического результата?”

Гидеон кивнул. “Ладно, ты прав. Я могу это видеть ”.

Мармолехо подозрительно посмотрел на него, прикрыв один глаз, как будто изучал его через микроскоп. “Если вы это видите, могу я спросить, что означает эта маленькая, загадочная улыбка?”

“Эта легкая улыбка - я не осознавал, что она была скрытной - исключительно в знак восхищения вашим английским. Я имею в виду: ‘Как я могу обоснованно выделять государственные ресурсы на продолжение расследования, которое не может иметь законного юридического результата?’ Я не знаю многих носителей английского языка, которые бы выразились так красноречиво. Возможно, в письменном виде. Не разговариваю.”

“Я принимаю это как комплимент, и я ценю это, но я был бы признателен еще больше, если бы вы обратили внимание на суть моих слов”.

“Мне жаль”, - сказал Гидеон, подавляя улыбку. “И в чем, скажите на милость, суть ваших слов?”

“Суть моих слов - слов, которые я собирался произнести, - заключается в том, что я бы очень предпочел, чтобы вы тоже не вникали в это. Я бы не хотел видеть, как ты подвергаешь себя риску, особенно из-за чего-то, что не подлежит судебному преследованию ”.

“Я? Что я могу сделать? В любом случае, я пробуду здесь всего несколько дней ”.

“Даже если бы ты что-то разузнал, даже если бы ты опознал ее убийцу, с этим ничего нельзя было бы поделать, ты понимаешь?”

“Конечно”.

Мармолехо уставился на него сузившимися глазами. “Гидеон, мне было бы спокойнее, если бы ты дал мне недвусмысленное обещание воздержаться от самостоятельного расследования этого дела. Ничего хорошего из этого не выйдет ”.

Он был прав, Гидеон знал. Если бы убийцу опознали, что хорошего это дало бы? С этим ничего нельзя было поделать, или, по крайней мере, ничего законного. А что, если это окажется кто-то, близкий к Галлахерам, или даже член семьи? Это было бы ужасно, невозможная ситуация, которую невозможно исправить удовлетворительным образом.

“Хорошо, я обещаю”, - сказал он. “Честно”.

Это, казалось, удовлетворило Мармолехо. “Тогда все в порядке”. Он улыбнулся. “К сожалению, похоже, что вам следует препоясать свои чресла и смириться с ужасной перспективой просто расслабиться и получать удовольствие до конца вашего пребывания. Сходи и посмотри на какие-нибудь руины. Они всегда доставляют тебе удовольствие ”.

“Я так и сделаю, Хавьер”.Но не сейчас. После быстрого обеда с Мармолехо в одном из киосков с тако на площади Прокурадурия, он поехал не к одному из археологических памятников этого района, а обратно в Теотитлан. Однако, вместо того, чтобы продолжить путь через деревню к Гасиенде, он припарковался на открытой площадке между рынком и церковью, где накануне вечером были установлены Самбургезы. С другой стороны церкви находилось полицейское управление, в простом одноэтажном здании цвета охры, в котором находились муниципальные учреждения деревни. ДВОРЕЦ ГО-БЬЕРНО, несколько высокопарно гласила вывеска рядом с единственной дверью .

То, что самого Сандовала не было в его кабинете, было видно из соседней комнаты, и седой полицейский в униформе - темно-синих брюках, футболке в тон и легкой синей тунике (никакого пистолета, заткнутого за пояс или где-либо еще) - сообщил Гидеону, что шеф скоро вернется, минут через десять или около того. Может быть, двадцать. Могло бы быть немного больше.

Гидеон был не против подождать; он ничего не видел в деревне, и это была возможность. Он прогуливался по главной улице - почти каждый дверной проем вел в галерею ткачей - в течение десяти минут, прежде чем солнце загнало его внутрь. Вернувшись в полицейский участок, он обнаружил, что Сандовал еще не вернулся. Следующие пятнадцать минут он провел, осматривая старую испанскую церковь, затем проверил еще раз. Сандовала нет. Затем двадцать минут в маленьком общественном музее, рассматривая ткацкие экспонаты и археологические реликвии, и обратно в полицейский участок, чтобы снова навести справки . Сандовала нет. Может быть, минут через десять, сказал ему старый полицейский, который начал выглядеть раздраженным. Может быть, двадцать, - крикнул он вслед удаляющемуся Гидеону.

Гидеон решил дать ему еще десять минут, достаточно, чтобы обойти квартал, в котором находилась церковь. Он был рад, что сделал. На южной стороне церкви была небольшая археологическая зона, полоса открытых раскопок размером сорок на двадцать футов. Ранее он видел сапотекские рельефы, встроенные в белую оштукатуренную стену, окружающую церковную площадь, но он не понимал, что сама церковь была построена на вершине разрушенного храма сапотеков. Археологическая зона сделала это очень четким, обнажив угол из резного камня у основания древний храм с двумя колокольнями и двумя красными куполами “новой” церкви, возвышающимися почти прямо над ним. Это был изумительный, самый совершенный пример, который он когда-либо видел, испанской колониальной практики разрушения местного храма и использования его руин в качестве фундамента для католической церкви, тем самым достигая сразу двух важных целей: используя землю, которая уже была священной; и, что более важно, демонстрируя власть христианского божества над местными богами.

Все это было достаточно интересно, чтобы он с удовольствием провел там тридцать минут вместо десяти, так что к тому времени, как он вернулся в полицейский участок, Сандовал действительно прибыл. Шеф, многословно извиняясь за то, что Гидеону пришлось звонить не один раз, бормотал свои оправдания: важная встреча с мэром для обсуждения критического изменения правил дорожного движения; затем еженедельное собрание деревенского совета, на котором от него требовали представить сводку действий полиции; затем неприятное дело “Флавиано”, - сказал Гидеон, когда Сандовал был вынужден остановиться, чтобы перевести дух, - “разве ты не говорил на днях, что кто-то однажды нашел скелет старого сапотека в той же шахте, где они нашли скелет старого сапотека”. девушка в прошлом году?"

Услышав неожиданный вопрос, Сандовал моргнул. “Да, это верно”. Быстрый вдох, вырвавшийся у него через рот, показал, что он испытал облегчение. Гидеон не собирался втягивать его в более сложные отношения с полицией. Эти старые кости не имели к нему никакого отношения. Но просто чтобы убедиться, что Гидеон понял это, он добавил: “Это было восемь-десять лет назад, задолго до того, как я стал начальником полиции”.

“Ты сказал, что он довольно старый, может быть, тысяче лет”.

“Да. Ну, это не я так сказал. доктор Ибарра, он так сказал.”

“Доктор Ибарра?”

“Конечно, судебно-медицинская экспертиза до доктора Бустаменте. О, очень хороший человек, с которым гораздо легче ладить, чем… что ж.”

“Как он узнал?”

Сандовал наморщил лоб. “Как он ...?”

“Как он узнал, что это древнее, а не современное?”

“Я ничего не знаю об этом, но доктор Ибарра, он должен был знать такие вещи; настоящий ученый, образованный человек, не то что… что ж.”

“Возможно ли для меня связаться с ним?” Сандовал улыбнулся. “Не раньше, чем ты отправишься в следующий мир, мой друг”.

“Ах. Ну, у тебя есть какие-нибудь документы по этому поводу?”

“Нет, зачем там бумажная волокита?” Он снова начинал нервничать. Матерь Божья, неужели его все-таки собирались каким-то образом втянуть в это? “В чем дело, Гидеон?” нервно спросил он.

“Ну, я думал об убийстве Блейза ...”

Сандовал сделал еще один из своих классических двойных дублей с выпученными глазами. “Убийство Блейза? Ты имеешь в виду Блейза с Гасиенды? Я думал, она куда-то убежала!”

“Как и все остальные”, - сказал Гидеон, понимая, что, конечно, Сандовал понятия не имел о том, что Гидеон выяснил для себя не более четырех часов назад.

Итак, это потребовало некоторого объяснения, и хотя чем больше он объяснял, тем более ошеломленным становилось выражение лица шефа, Гидеон подумал, что он уловил основную мысль. Кости, обнаруженные в прошлом году, принадлежали не какой-то безымянной “маленькой девочке”; это были земные останки дикой молодой Блейз Галлахер Тендлер, сестры Тони и Джейми, жены Карла, матери Энни.

“Я не понимаю”, - сказал Сандовал.

“Никто не понимает”, - сказал Гидеон. “Пока”. Он был на грани того, чтобы задать еще один вопрос о Блейзе, но обещание, данное Мармолехо, удержало его. Он обещал не расследовать, что с ней случилось, и, будучи человеком слова, он этого не сделает.

Но он не обещал не расследовать то, что случилось с Маноло. Конечно, по настоянию Мармолехо он согласился не расследовать “этот вопрос”, но в то время рассматривался вопрос о смерти Блейза, а не Маноло. Интерпретация Мармолехо этого, по общему признанию, ошеломляющего различия могла отличаться (будет отличаться, он был почти уверен), но Гидеон думал, что сможет отговориться от этого. В конце концов, это был просто вопрос семантики, что-то вроде того, “что означает ”есть".

В любом случае, сейчас его интересовал Маноло. Предположение Джули этим утром, ее “слепая догадка” - “Какие есть доказательства того, что он не был убит?”- устроился на насесте в его сознании, вцепился туда маленькими птичьими коготками и с тех пор донимал его. Какие были доказательства того, что он не был убит прямо вместе с Блейзом? Единственным доказательством, если это можно так назвать, было то, что его тело так и не было найдено, и нигде в этом районе не было никаких неучтенных останков.

За исключением одного древнего скелета сапотека, который, как оказалось, был найден в той же шахте, в которой десятилетием позже обнаружили скелет Блейза. Но был ли это скелет древнего сапотека? Знал ли доктор Ибарра, каким бы образованным он ни был, что он делал, когда дело доходило до чего-то подобного?

Шансы были на то, что он это сделал. И вероятность того, что это был Маноло, была довольно минимальной, если не сказать больше. Кроме того, даже если бы это оказался он, с этим ничего нельзя было поделать; действовал бы четырнадцатилетний срок давности. Так что действительно не было смысла вникать в это. Тем не менее, поскольку Гидеон все равно был здесь, в Оахаке, и поскольку в данный момент у него больше ничего не было на повестке дня…

“Этот скелет, ” сказал он, - вы знаете, где он сейчас?”

“Конечно, человек, который это нашел - я тогда не был шефом, вы понимаете, так что я не имел к этому никакого отношения, но я помню - парень, который это нашел, он знал, что не сможет забрать это с собой в Канаду, поэтому он отдал это этому парню, Бето, у которого бар в Тлаколуле. La Casa Azul.”

“И это там, где он сейчас находится?”

“Да. Ну, череп такой. Он держит его на полке за барной стойкой, с, знаете, свечой на нем, и со всеми этими свечными штуками, разных цветов, стекающими по нему. Я видел это однажды ”.

“Я бы хотел взглянуть на это, Флавиано. Не могли бы вы показать его мне?”

Сандовал пожал плечами. “Если ты хочешь, конечно, но я тебе не нужен. Найти La Casa Azul действительно легко. Это прямо на главной улице. И череп, он прямо здесь, на полке, где любой желающий может на него взглянуть ”.

“Но я, вероятно, захочу разобраться с этим. И я бы тоже хотел увидеть остальную часть скелета. Не мог бы ты, по крайней мере, позвонить Бето и договориться об этом?”

“Конечно, можешь не сомневаться”, - экспансивно сказал Сандовал. “Я рад помочь”. Он с трудом мог поверить, что так легко выпутался из этого. “Я делаю это для тебя прямо сию минуту”.

Но это было не так просто, как кажется. “У него его больше нет”, - сказал Сандовал, вешая трубку. “Бето, он продал череп другому парню”.

“О боже”, - тихо сказал Гидеон.

“Нет, нет, ты все равно можешь это увидеть. Этот другой парень, он управляет музеем в Оахаке, в городе. Бето говорит, что он у него в стеклянной витрине, весь вычищенный ”.

“Отлично. А что насчет остального скелета, он тоже в музее?”

“Нет, Бето не помнит, что с этим случилось. Он думает, может быть, он выбросил его ”.

Гидеон вздохнул. тем не менее, череп был решающим элементом в том, что он надеялся выяснить. “Вы не знаете, где я могу найти музей?”

Сандовал сделал. Музей древностей располагался всего в четырех кварталах от Сокало, на улице Лас Касас. Однажды он был там с одним из своих юных племянников, у которого была склонность десятилетнего ребенка ко всему причудливому. Мальчик слышал об этом месте и не мог дождаться, когда увидит его, и Сандовал отвел его туда на его десятый день рождения.

“Это довольно странное место, Гидеон”, - сказал он, качая головой. “Ну, знаете, усохшие головы, детские мумии, ацтекские ножи и тому подобное. Это в этом захудалом старом доме, все темное и вонючее. Чечо, ему понравилось, но у меня от этого мурашки побежали по коже ”.

“Похоже, место в моем вкусе”, - сказал Гидеон. “Я зайду завтра утром”.

“Нет, он открыт только во второй половине дня, с полудня до четырех, я думаю. Парень, который им управляет, он немного странный ”.

СЕМНАДЦАТЬ

“Они не собираются это расследовать? Они вообще ничего не собираются делать?”

Это был первый раз, когда Гидеон увидел, как Карл проявляет что-то, что можно было бы квалифицировать как эмоции, и он демонстрировал их в избытке. Он поднялся со своего стула и напряженно наклонился вперед, положив руки на стол, сверкая глазами. На каждом бледном виске пульсировало по артерии.

Гидеон опоздал на семейный ужин, который в этот вечер подавали не в апартаментах Тони, а на обеденной террасе. Профессора-феминистки разошлись по домам, и единственными посетителями были канадская семья из трех человек и одинокий владелец галереи в Альбукерке, который приехал в Теотитлан, чтобы купить ткани для своего магазина. Четверо гостей сидели внутри, так что клан Галлахеров был предоставлен в полное распоряжение темнеющей террасе и уже вовсю ужинал, когда туда пришел Гидеон. Был накрыт буфет, и все они вежливо ждали, пока он возьмет пару ломтиков клайуды - хрустящей, размером с пиццу, тортильи, подрумяненной в дровяной печи, с фасолью, сосисками и капустным соусом, энчиладас из креветок, политых уже тепловатым соусом кроте, и коричневую бутылку Cerveza Montejo с длинным горлышком.

Однако он чувствовал их нетерпение услышать результаты его встречи с Мармолехо, и едва он сел рядом с Джули и откусил первый кусочек клайуды, как посыпался шквал вопросов. Что полковник сказал о Блейзе? Как он себя вел? Что он думал? Куда бы он пошел отсюда? Приедет ли полиция в Теотитлан, чтобы получить показания, или им всем придется отправиться в Оахаку? Когда начнется расследование?

Гидеону удалось проглотить пару порций фасоли с сосисками и одним глотком пива, затем он поднял руку, чтобы покончить с ними. Он подумал, что лучше всего было бы сразу перейти к неопровержимым фактам. Расследования не будет, он сказал им так много слов. Блейз исчез двадцать девять лет назад. Срок давности истек пятнадцать лет назад.

Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать это, а затем Карл взорвался. “Им это с рук не сойдет”, - теперь он кричал. “Мне наплевать… Меня не волнуют никакие чертовы сроки давности, я не собираюсь просто оставить это ложью. Должен быть кто-то еще, с кем можно поговорить ”.

Но он не выглядел так, как будто действительно верил в это, и никто другой тоже. Казалось, из него вышел весь воздух, и он безвольно плюхнулся обратно. Энни, сидевшая рядом с ним, накрыла руку отца своей. Другие молча ковырялись в еде.

“Может, это и к лучшему”, - тихо сказал Джейми.

“Я знаю кое-кого из министерства полиции”, - предложила Пресиоза в своей мягкой, царственной манере. На ней была струящаяся, свободная блузка из черного шелка с длинными рукавами, которая делала движения ее рук с венами и длинными пальцами более извилистыми и элегантными, чем когда-либо.

Карл с надеждой посмотрел на нее. “Кто?”

Джозефа фыркнула. “Она всегда знает "кого-то", этого”, - пробормотала пожилая женщина, ни к кому конкретно не обращаясь.

“Кто-то важный”, - сказал Пресиоза, едва бросив презрительный взгляд на Джозефу. “Кто-то, обладающий большей властью, чем этот Мармолехо, кто-то, на кого я могу сказать, что имею определенное влияние”.

Тони посмотрел на нее с восхищением. “Она всегда кого-нибудь знает”, - сказал он с совершенно иным подтекстом, чем у Джозефы. “Кого ты знаешь, милая?”

“Его зовут полковник Арчулета, очень старый друг моей семьи, очень высокопоставленный в полиции, очень влиятельный. Может быть, вы слышали о нем. Я поговорю с ним лично ”.

Арчулета, вспомнил Гидеон после минутного раздумья, был продажным высокопоставленным полицейским, которого выгнал Мармолехо. “Боюсь, твоего друга там больше нет”, - сказал он. “Полковник Мармолехо заменил его”.

“Ах”. Пресиоза одарила его тонкогубой улыбкой, но взгляд ее глаз с бирюзовым оттенком сказал ему, что он не подружился с ней. Глядя на нее, он с некоторым благоговением осознал, что ее кольца, а их было по меньшей мере столько же, сколько на ней прошлой ночью, были не те, что раньше. Они были украшены аметистами в тон ее фиолетовым теням для век. Все это было из нефрита и бирюзы, чтобы оттенить сегодняшние сине-зеленые тени для век. Были ли у женщины разные наборы украшений для каждого оттенка цвета глаз? Она действительно брала их с собой, когда путешествовала?

“Эй, может быть, мы могли бы нанять частного детектива, чтобы разобраться в этом”, - сказал Тони. “Пресиоза, милая, ты знаешь кого-нибудь из частных следователей?’

“Так уж получилось, аморсито ...”

“Ах, нет”, - прервал Тони внезапным взмахом руки. “Что мы делаем? Что может выяснить частный детектив сейчас? С чего бы ему вообще начать? Почему мы хотим снова все встряхнуть, всех расстроить? Какой в этом был бы смысл?”

“В чем смысл?” Карл плакал. “В чем смысл? Как насчет справедливости?”

“Карл, если полиция не может действовать”, - резонно сказал Джейми, “как ты собираешься добиться справедливости? Что ты собираешься делать, взять закон в свои руки?”

Карл сердито уставился в свою тарелку. “Как насчет того, чтобы выяснить, что произошло на самом деле? Неужели никого это не волнует?”

Энни, все еще держа его за руку, сказала: “Нам всем не все равно, пап, но они правы. Слишком поздно, слишком много воды утекло с моста. Отпусти это ”.

Карл в отчаянии дернул головой. “Просто бросить это? Никогда не узнаешь, кто совершил эту ужасную вещь, или почему, или что именно произошло? Я имею в виду, конечно, у Блейз были проблемы, она не была идеальной, но, знаете, ей едва исполнилось двадцать лет, совсем ребенок, на самом деле. Она была твоей матерью, Энни. Просто оставить все как есть, вообще ничего не делая, как будто этого никогда не было ... ”

Гидеон еще не упомянул о своих планах посмотреть череп в музее и не был уверен, стоит ли ему это делать. Идентификация скелета как принадлежавшего Блейзу, насколько он мог видеть, принесла больше вреда, чем помощи, и он не был уверен, чем это обернется. Тем не менее, он думал, что должен им информацию.

“Ну, вообще-то, - сказал он нерешительно, - я изучаю это немного подробнее, или, по крайней мере, здесь может быть связь”.

Шесть пар глаз повернулись в его сторону.

“Несколько лет назад в той же шахте был найден старый череп сапотека. Кто-нибудь знаком с этим?”

Все вокруг качают головами, кроме Джозефы, которая сосредоточилась на ковырянии в зубах.

“И мне пришло в голову, что, возможно, это было не совсем древнее, что, возможно, это было современно”. Он рассказал им о своем разговоре с Сандовалем и о том, как он узнал, что сейчас он находится в Музее редкостей в Оахаке. “Я подумал, что пойду посмотрю на это завтра днем”.

“Я не понимаю”, - сказала Энни. “Какое это имеет отношение к смерти моей матери?”

“Я не уверен, что это так. Насколько я знаю, это действительно тысячелетний череп. Но если это современно, то у нас есть скелетные останки двух людей, найденных в одной шахте. Если на этом тоже есть признаки насилия, возрастает вероятность того, что они были убиты в одно и то же время ”.

“Это правда”, - сказал Тони. “У них здесь не так уж много убийств. Черт, пока ты не появился, я думал, что они ничего не получили ”.

“Хорошо, допустим, это действительно показывает, что было второе убийство”, - задумчиво сказал Джейми. “Давайте скажем, что это даже, кажется, произошло в одно и то же время. Что бы это значило? Откуда ты мог бы это взять оттуда?”

На самом деле у него не было хорошего ответа. Правда заключалась в том, что он никуда не смог бы его унести. Был срок давности, с которым нужно было бороться, и, кроме того, он должен был уйти через пару дней. Правда заключалась в том, что он делал это не по более глубокой причине, чем любопытство. Но, конечно, он не мог этого сказать. И если бы он сказал им, что его мотивом, по крайней мере частично, было желание узнать, может ли это быть Маноло, последовал бы новый виток недоверчивых вопросов, Маноло! Почему это должен быть Маноло? Как это мог быть Маноло? - с которым он был не в состоянии бороться. К этому моменту он уже глубоко сожалел, что вообще затронул эту тему.

“Ну, никогда не знаешь, может, что-нибудь и выяснится”, - неубедительно сказал он.

Это было настолько разочаровывающим, насколько того заслуживало, и он мог почувствовать, как энергия снова уходит из атмосферы. Через несколько секунд Карл вздохнул и тихо заговорил. “Я хочу ее… ее останки вернулись. Я не хочу, чтобы она лежала в коробке на каком-нибудь складе ”.

“Гидеон, ты не мог бы это устроить?” Спросила Джули.

“Конечно”, - сказал Гидеон. “Я поговорю с Хавьером”. “ОГО”, - сказала Джули, когда остальные ушли. “Я так понимаю, ты не думаешь, что это была такая уж слепая догадка с моей стороны, в конце концов, насчет того, что Маноло тоже убьют? Вот почему ты хочешь взглянуть на череп, не так ли?”

“Ну...” - начал Гидеон от буфетного стола, где он наливал кофе.

“Не так ли?”

“Что ж, немного поразмыслив над вашей идеей, ” сказал он, “ я готов превратить ее из слепой догадки в непроверенное предположение. Или, какого черта, даже разумное предположение, как это?” Он вернулся с двумя свежими кружками и сел.

“О, это великодушно с твоей стороны”.

“Я собираюсь поехать в Оахаку, чтобы посмотреть на это завтра днем. Думаешь, ты будешь свободен? Торговля черепами не должна занимать так много времени ”.

“Я думаю, что так и сделаю, да. Джейми говорит, что еще пара часов, и все должно закончиться, так что к тому времени я должен закончить. И я бы с удовольствием съездил в город. Мы можем пообедать, и я могу поискать подарки для людей, пока ты занимаешься своими черепными делами. Может быть, мы сможем зайти и поздороваться с Хавьером ”.

К этому времени уже наступила оахаканская ночь, теплая и ароматная.

Только на вершинах холмов на горизонте виднелись остатки красного зарева от заката. На отдаленных склонах холмов по ту сторону долины мерцали огоньки; крошечные поселения, которые не были видны при дневном свете. Из деревни внизу доносились волны музыки по радио и веселые разговоры - время ужина в Самбургесасе?-а с противоположной стороны, где-то на бесплодных холмах, которые возвышались сразу за Гасиендой, они могли слышать ночных хищников за их работой: глухое периодическое уханье совы, крик ночного ястреба, гулкие завывания стаи койотов.

“Гидеон”, - сказала Джули, потягивая дымящийся кофе, обхватив кружку обеими руками, - “тебе не кажется странным, что никто, кроме Карла, не хочет заниматься этим? Что они все довольны тем, что просто ... ну, просто забыли об этом?”

“На самом деле... нет”.

“Но ты всегда говорил, что больше всего на свете семьи в подобных случаях хотят завершения. Почему эти люди не хотят этого?”

“Но на самом деле, они получили это. Они получили это сегодня, столько, сколько они могут разумно ожидать когда-либо получить. Им больше не нужно удивляться Блейзу. Им не нужно гадать, появится ли она когда-нибудь снова. Они знают, что она не убегала с Маноло, они знают, что ее убили и бросили в шахте. И теперь они вернут ее тело. Это завершение. Кто ее убил и почему - это вряд ли когда-нибудь всплывет сейчас, и они это знают. Им лучше оставить это позади ”.

Вой койотов превратился во все более возбужденный лай, затем в неистовое тявканье, затем, медленно стихая, в тишину. Они загоняли свою добычу. Они кормились. Напрягая слух, он представил, что слышит, как они разрывают кости и плоть, с жадностью поглощают объедки и огрызаются друг на друга.

Джули вздрогнула. “Становится холодно. Давайте войдем”.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

На следующее утро они снова были на террасе рано, вдыхая прохладный свежий воздух и как раз заканчивая уплетать один из завтраков Доротеи - сок гибискуса, нарезанную кубиками дыню и папайю, нежную, идеально приготовленную овощную фриттату, тосты, джем и кофе, - когда появился Тони, помятый, зевающий и почесывающий щетину на щеках.

“Ничего, если я присоединюсь к вам?” - спросил он, уже тяжело плюхнувшись на свободный стул.

“Конечно”, - сказала Джули. “Где Пресиоза?”

Тони фыркнул. “Прециоза не совсем тот, кого можно назвать жаворонком. Эй, мамасита, ” крикнул он по-испански в сторону открытого окна кухни, - пришел большой босс, и он голоден. Как насчет чего-нибудь позавтракать?”

“Я вижу тебя, я вижу тебя”, - был невнятный ответ. “Это приближается, это приближается”.

“Сначала кофе”.

“Ты поймешь это, когда получишь это”.

“Какая милая”, - сказал он, ухмыляясь. “В ее теле нет ни единой ворчливой косточки. Итак, Гидеон, тебе здесь нравится? Хорошо проводишь время?”

“Отлично провел время, Тони, и Гасиенда прекрасна”.

“Да, но ты находишь какое-нибудь занятие для развлечения, кроме разглядывания костей? Не похоже, что здесь есть миллион дел, которыми можно заняться ”.

“Ну, верно, но это не так уж плохо. Этим утром я думал о том, чтобы провести некоторое время на одном из археологических памятников.”

“Ах да? Собираешься поехать в Монте-Альбан?”

“Нет, я был там раньше, и в любом случае, я не хотел совершать долгую поездку. Я думал, что просто схожу в Ягул. Это самый близкий из них ”.

“Ягул? Знаешь, это забавно. Это примерно в пятнадцати милях вниз по дороге, но даже при том, что я вырос прямо здесь, где мы сидим, я никогда не был там сам. Когда я был ребенком, мне было неинтересно, и после того, как я вернулся… ну, у меня просто никогда не было времени на это. Это похоже на то, как жители Нью-Йорка всегда говорят вам, что у них так и не нашлось времени сходить к Статуе Свободы. Но в один из этих дней...”

“Ну, почему бы тебе не пойти со мной? Я не собираюсь задерживаться надолго, может быть, на пару часов. Мы вернемся самое позднее к полудню ”.

Тони выглядел так, как будто обдумывал это, но затем покачал головой. “Нет, лучше не надо. У меня полно дел по дому. Если я не закончу, наконец, перемонтировать конференц-зал в этой поездке ... ” Он закатил глаза, показывая, что Гидеон не знал, что. “Что за черт. А, привет, Марибель, это моя девочка”, - сказал он с усмешкой, когда одна из юных племянниц Доротеи вышла с полным завтраком на подносе и поставила его для него на стол. Легкое движение руки Тони вместе с начинающимся легким вздрагиванием и сдавленным смешком Марибель подсказали, что был бы нанесен удар по заднице, если бы там не было Джули.

“Итак, Джули”, - сказал он после глотка кофе, нежного взгляда на Марибель и вздоха удовольствия от одного или обоих, “ "что насчет тебя? Как дела? Они не слишком усердствуют с тобой, не так ли?”

“Вовсе нет, Тони. Это было весело. Мне нужно закончить кое-какие дела с Джейми этим утром, и я думаю, на этом все. В полдень я отправляюсь в Оахаку с Гидеоном ”.

“О да, посмотреть на старый череп, да? Вау, это определенно звучит как тонна веселья ”.

“Ну, у меня есть предчувствие, что из него тоже может получиться неплохой обед, если я правильно разыграю свои карты”.

Тони расставил тарелки по своему вкусу с удивительно педантичной тщательностью: сок и дыня слева, фриттата в центре, кофе и тосты справа; затем тарелки сдвинули, пока они не оказались на равном расстоянии друг от друга. Затем он был готов к употреблению. “Эй, Гидеон, скажи мне кое-что”, - сказал он, намазывая тост маслом. “Я думал об этом черепе. Я пытался разобраться в этом, и у меня ничего не получается. Какой смысл смотреть на это? К чему это тебя приведет?”

Гидеон был свежее этим утром, и это было то, о чем он был не против поговорить, тем более, что это было только с Тони, а не с Карлом и остальными. “Это было то, что Джули сказала вчера. Она задавалась вопросом, может ли это быть Маноло.”

Брови Тони поползли вверх. “Маноло? Парень Блейз...? Ты думаешь, кто-то убил их обоих? Господи Иисусе, откуда это взялось?”

“Это была просто мысль”, - сказала Джули. “Никто так и не узнал наверняка, что с ним случилось, и на это было затрачено много денег.

Здесь, внизу, это было бы целое состояние. Я не мог не задаться вопросом, может быть, кто-то убил их двоих за это ”.

“Да, но… послушайте, ” сказал он, намазывая джем на тост, - давайте предположим, что ради аргументации кто-то действительно убил их обоих. Откуда ты знаешь, что это он? Разве тебе не нужно было бы знать, как он выглядел?”

“Это помогло бы, но не является строго необходимым”.

“Я полагаю, вы могли бы спросить Карла или Джейми; они, вероятно, вспомнили бы, но не забывайте, прошло тридцать лет. Я, я ничем не могу тебе помочь, я даже никогда не видел этого парня. Разминулся с ним на пару дней.”

“Мне на самом деле не нужно знать, как он выглядел, Тони”.

Прожевывая свою фриттату, Тони нахмурился. “Так как же...?”

“Полегче. Я просто ищу принадлежности для фиксации челюстно-нижнечелюстной кости ”.

Жевание прекратилось. “Челюсть...?”

“Я смотрю, скреплено ли его лицо булавками, проводами и пластинами”.

“ Ооо, я тебя понял. Да, хорошая мысль. Карл сломал ему челюсть из-за него, не так ли?”

“Верно. И поскольку его больше никто не видел, он, вероятно, был убит - если его убили - в течение нескольких дней после ремонта, так что они еще не вынули проводку ”.

“Но подожди минутку, Гидеон”, - сказала Джули, наморщив лоб. “Сапотеки не знали бы, как соединять проволокой сломанные челюсти, не так ли?”

“Я сомневаюсь в этом. Насколько я знаю, это изобретение девятнадцатого века.”

“Именно так я и думал. Так что, если бы они увидели провода в челюсти этого скелета, разве они не поняли бы сразу, что это не может быть древним? ”

“Не обязательно. Ацтеки, миштеки, майя и остальные из них, возможно, и не знали, как работать с живым черепом, но они точно знали, как работать с мертвым. Есть черепа, выложенные мозаикой, и черепа, украшенные бирюзой, и черепа, украшенные множеством серебра или полированного пирита ... и черепа, у которых на самом деле прикреплена нижняя челюсть. Возможно, именно это они и предполагали, что это было ”. Он пожал плечами. “Я думаю, на это все равно стоит посмотреть”.

“Ладно, да, я все это вижу”, - сказал Тони, - “но даже если так, даже если это он, что это дает тебе? Копы ничего не могут сделать, не так ли? Прошло больше четырнадцати лет.” Он покачал головой. “Дурацкий закон”.

“Ты прав”, - сказал Гидеон. “Они не могут”.

“Так в чем же смысл?”

Джули допила остатки своего кофе и поставила чашку. “Суть в том, - сказала она, - что Гидеон никогда не встречал скелета, с которым он не хотел бы познакомиться поближе”.

Тони рассмеялся своим смехом, напоминающим барабанную дробь. “Ну, какого черта, чакун сын подагры”, - неожиданно сказал он: по-французски для каждого свое .

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Ягул.

Вопреки тому, что он сказал Тони, он был здесь не просто потому, что это было ближайшее место. Он был двадцатилетним студентом Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, когда впервые наткнулся на это название на курсе изучения мезоамериканской доистории, и это был один из факторов, который превратил его в специалиста по антропологии. “Периодически заселяемый участок миштеков-сапотеков ограниченного археологического значения, - так назывался его учебник, - расположенный в восточной долине Оахака, отдаленном районе центральной части южной Мексики, и считается, что он находится параллельно Митле (плохую имитацию которой иногда считают) и Монте-Альбану, более важным поселениям на севере. Его наиболее примечательной особенностью является площадка для игры в мяч с резной каменной мозаикой в традиционном стиле, которая, как считается, уступает по размерам только гораздо более впечатляющему корту в Чичен-Ице ”.

Несмотря на это явно вялое описание, восхитительно экзотическое звучание этого, Yah-goohl, всколыхнуло его молодую и предприимчивую душу. Это было слово, которое вы, возможно, ожидали услышать от первого венерианина, посетившего Землю, когда он вышел из своей летающей тарелки и поднял двухпалый, отдаленно похожий на руку отросток в знак приветствия: “Йах-гул, земляне”.

Частичка его магии была утрачена, когда он узнал, что это по-сапотекски означает "сухая палка", но он остался символом странных, доисторических, завораживающих мест, в которые его могла привести карьера антрополога. Когда-нибудь я буду стоять среди древних камней Ях-гула, сказал он себе, и с такими мыслями о путешествиях он начал изучать вспомогательную дисциплину археологии. Но в течение года эволюция, кости и физическая антропология окончательно завладели им, так что, пока Джули несколько недель назад не высказала идею приехать в Оахаку, прошло более двух десятилетий с тех пор, как это место даже приходило ему в голову.

И вот теперь он был здесь, наслаждаясь всем этим с возвышенности на краю обычно пустой парковки в конце неровной грунтовой дороги длиной в две мили, практически у черта на куличках, в окружении кустарника и высохших русел рек; никаких признаков современного человечества в поле зрения, кроме ветхой будки у входа с деревянной табличкой ручной росписи: ENTRADA 10 PESO. Но в кабинке никого не было, чтобы забрать гонорары, и все выглядело так, как будто в ней давно никто не был. Очевидно, что у Ягула было недостаточно посетителей, чтобы сделать его стоящим. Это было также ясно по черепкам, которые усеивали землю, просто лежа там, чтобы их можно было собрать; вы не найдете их в Монте-Альбане или Теотиуакане.

Он погуглил сайт ранее, чтобы освежить свою память, и обнаружил множество материалов (что там было такого, чего не было в Google?), Так что он знал, что найдет, но все равно, это было больше и интереснее, чем он ожидал. Было три основных направления. В центре была знаменитая площадка для игры в мяч, а также здание с оригинальным названием “Дворец шести двориков”, первоначально, вероятно, служившее гражданскими / религиозными учреждениями, но теперь представляющее собой обветшалый лабиринт оштукатуренных каменно-глиняных стен и фундаментов без крыши. Из этого центрального района каменные ступени вели на внушительный холм к обнесенной стеной “крепости”, которая, вероятно, была оборонительным сооружением. А в районе к востоку от площадки для игры в мяч была группа затонувших гробниц.

Самое лучшее во всем этом, подумал он с эгоистичным удовольствием, было то, что все это было в его распоряжении. Никаких гидов с железными выпад-ками и желтыми зонтиками, выкрикивающих команды своим послушным, загнанным стадам; никаких орущих детей, карабкающихся по камням и плачущих, когда они ободрали колени; ничего более шумного, чем стук его ботинок по каменистым дорожкам, и случайный шепот ветерка, вздыхающего в одном из низкорослых деревьев, которые проросли тут и там вокруг руин. Но было еще рано, едва пробило девять часов, так что, вероятно, с течением дня появятся и другие люди. Он решил сначала нанести удар по гробницам, прежде чем это произойдет. Они представляли собой лабиринт полуподземных помещений, которые должны были быть маленькими и тесными, их лучше всего было видеть без компании.

Они были такими же сырыми, душными и стесненными, как он и представлял, но ничуть не менее интересными, что делалось еще более атмосферным из-за редких лучей дневного света, наполненных медленно кружащимися пылинками, которые обеспечивали все освещение, какое там было. Он провел блаженные полчаса, бродя из зала в зал - в основном на коленях; отверстия были высотой всего около трех футов - рассматривая и трогая геометрическую каменную мозаику и странные головы в стиле ольмеков, вырезанные в виде барельефов на стенах, и в целом счастливо общаясь с духами людей, давным-давно ушедших.

Когда он выполз, щурясь от солнечного света, он практически наткнулся на пару волосатых ног с икрами, похожими на шары для боулинга, обтянутых зелеными прогулочными шортами.

“Эй, а вот и ты!” - раздалось в двух футах над шортами. “Я искал тебя”.

“Тони!” Гидеон поднялся на ноги. “Я думал, у тебя не получится”.

“Я подумал, какого черта, проводка так долго ждала”, - сказал Тони. “И Пресиоза в любом случае не придет в сознание до одиннадцати, и если ей придется самой готовить завтрак, ничего страшного, она справится. Так что там внутри, гробницы?”

“Да, хочешь взглянуть?”

“Я должен ползать на руках и коленях, как ты?”

“Боюсь, что так”.

“Тогда я пропущу это. На что еще здесь стоит посмотреть? Что это за площадка для игры в мяч, о которой ты говорил?”

“Я как раз собирался направиться к нему. Это прямо вон там ”.

“Ничего, если я пойду с тобой? Может быть, я чему-нибудь научусь”.

“Конечно, пойдем”, - сказал он приветливо, но правда была в том, что он предпочел бы побыть один. Впервые в жизни он был не в настроении читать лекции. На самом деле он был там не как антрополог, он выполнял обещание, данное самому себе давным-давно. Может, он и был антропологом до мозга костей, но в нем была почти мистическая сторона, которая время от времени проявлялась - долгое время - и это был один из таких случаев. Он не хотел говорить или думать с какой-либо строгостью об археологии этого места, он хотел просто насладиться его древностью и непривычностью, пройтись по тропинкам, по которым ступали обутые в сандалии ноги миштеков и сапотеков до него, получить удовольствие, проводя рукой по камням, которые были заложены задолго до рождения Христа людьми, которые, несмотря на все усилия науки, навсегда останутся таинственными и непознаваемыми. Тем не менее, если Тони прилагал усилия, чтобы учиться, можно было рассчитывать на Гидеона, который приложит усилия, чтобы проинструктировать.

Площадка для игры в мяч в Ягуле состояла из открытого, плоского, прямоугольного игрового поля длиной около двухсот футов. Второй по размеру после того, что было в Чичен-Ице, но это было отдаленное второе место. Корт в Чичене был раза в три длиннее, или, как не устают повторять путеводители, “длиной с два футбольных поля”. Тем не менее, это было впечатляющее сооружение, окруженное с обеих сторон каменными стенами, которые были почти вертикальными примерно до высоты бедер, где была узкая горизонтальная “скамейка”, а затем наклонялись назад и вверх от игрового поля, чтобы быть увенчанными плоскими каменными платформами примерно в тридцати футах над игровой поверхностью. На одном конце этих стен, как обычно, был пролет каменных ступеней, ведущих на площадку, где они поворачивали на девяносто градусов и продолжались до платформы наверху. Также, как обычно, ступени сильно различались по высоте, от восьми или девяти дюймов до полутора футов. У Тони были проблемы с равновесием, когда он обсуждал некоторые из них - выпил ли он что-нибудь между завтраком и сегодняшним днем?-и Гидеону пришлось поддержать его, но в конце концов они добрались до вершины, когда Тони тяжело дышал.

Как только они добрались туда, они встали в углу платформы, глядя вниз на игровое поле, пока Гидеон рассказывал Тони все, что он помнил о древней игре. Что было не так уж много.

Это было чрезвычайно распространено в доколумбовой Мезоамерике, объяснил он. К настоящему времени было найдено более тысячи судов, разве это не удивительно? В разных культурах существовали разные версии, и сегодня никто не может с уверенностью сказать, каковы были правила, но, судя по рельефам и современному варианту игры, это было что-то вроде комбинации волейбола и футбола, целью которой было удерживать мяч в игре, но используя только бедра, хотя в некоторых более поздних версиях использовались предплечья или даже ракетки “Разве они, типа, не использовались для жертвоприношения проигравших?” Спросил Тони. “Отрезать им головы прямо на глазах у толпы?”

“Не здесь, внизу, нет. Такое было только в культурах майя и Веракруса ”.

“О”. Он был разочарован.

“Но все равно это была жестокая игра”, - сказал Гидеон, чтобы подбодрить его. “Мяч не был похож на волейбольный или футбольный. То есть, он был примерно того же размера, но был твердым, из прочной резины, весом в добрых пять или шесть фунтов. Представь, что получаешь этим по лицу, когда ты этого не ожидаешь. Игроки были бы по-настоящему избиты ими. По словам одного из испанских хронистов, некоторые из них погибли, когда мяч попал им в голову или грудь.”

“Без шуток”, - сказал Тони. “Это интересно”. Но Гидеону показалось, что его интерес был блуждающим. Он был беспокойным. Хватит лекций для одного утра.

“Почему бы нам не отправиться в крепость?” Предложил Гидеон. “Предполагается, что оттуда открывается потрясающий вид”.

“Да, позже, но площадка для игры в мяч классная. Расскажи мне еще что-нибудь ”.

Гидеон пожал плечами. “Я не знаю намного больше. Есть некоторые свидетельства того, что игра иногда использовалась как прокси для войны. Например, один из миссионеров утверждает, что видел игру между королем тольтеков и тремя его соперниками, в которой победитель становился правителем всей империи.”

“Ты издеваешься надо мной”, - сказал Тони. “Целая империя?” Но становилось все более очевидным, что его интерес был рассеян. Он был чем-то озабочен. Он тоже был странно оживлен: нервный, на грани чего-то. У Гидеона было сильное впечатление, что он собирался с духом, чтобы что-то сказать, спросить Гидеона о чем-то.

“Тони, тебя что-то беспокоит? Что-нибудь не так?”

“Неправильно? Нет, у меня много чего на уме, вот и все. Деловые вещи. Но это интересно. Итак, кто выиграл игру? Король ацтеков победил?”

“Тольтек, а не ацтек”, - Гидеон не мог не указать, как будто Тони было не наплевать. “Но, боюсь, я не знаю, кто победил”.

“Позор”, - рассеянно сказал Тони, а затем, наполовину про себя: “Тольтек, не ацтек. Понял. ” Его глаза беспорядочно пробежались по сайту. У Гидеона было невероятное впечатление, что он, возможно, на грани слез. Что здесь происходило? “Вон тот круглый камень посередине внизу”, - выпалил Тони. “Для чего это? Цель или что-то в этом роде?”

Что бы ни беспокоило Тони, это был не тот старый камень. Но Гидеон не был хорошим психотерапевтом; он чувствовал себя в высшей степени неуютно и не очень хорошо копался в сопротивляющейся психике других людей. Если Тони хотел что-то сказать, то говорить это должен был он сам.

Гидеон повернулся, чтобы посмотреть вниз на камень, грубо вырезанный диск толщиной около фута и двух футов в поперечнике. “Нет, это, вероятно, был маркер, разделяющий две стороны. То, как они...”

Он услышал что-то среднее между всхлипом и хрюканьем. Удивленный и обеспокоенный, он обернулся. То, что произошло дальше, было настолько поразительным, настолько совершенно неожиданным, что его реакция была полностью инстинктивной. Тони с искаженным лицом мчался к нему с протянутыми руками. Гидеон отбил правой рукой вытянутые руки Тони, сильно попав ему в плечо. Удар отбросил Тони в сторону, но его инерция пронесла его на один, два шатких, извилистых шага вперед к краю, где он ненадолго покачнулся, затем, размахивая руками, издавая звуки, похожие на уханье шимпанзе, его ноги вышли из-под него, и он полетел через край. Последнее, что Гидеон видел его, были его глаза, дикие, закатившиеся и яростные.

Все это заняло меньше двух секунд.

ДВАДЦАТЬ

Тони упал, но не на игровое поле, а в сторону, где поднималась каменная лестница, его тело тяжело рухнуло на площадку, где ступени поворачивали. Это было падение не более чем с девяти или десяти футов, но сильное искривление - почти как если бы он намеренно оторвался от приземления и поднялся в воздух - отправило его за край и этого, и он упал еще на двадцать футов на каменистую почву. Там он приземлился на спину, и на этот раз он лежал неподвижно.

На мгновение Гидеон застыл, настолько пораженный, что не мог пошевелиться. Что только что произошло? Когда он впервые увидел, как Тони врезается в него, он на миллисекунду подумал, что Тони разрыдался, что это было мучительное объятие, мольба о помощи.

Но только на миллисекунду. Если бы Гидеон не поворачивался в тот момент, Тони врезался бы в его незащищенную спину, и это был бы Гидеон, которого запустили в космос, и теперь он лежал бы там тридцатью футами ниже. Но что, черт возьми, заставило…

Он дернул головой, чтобы стряхнуть паутину, и быстро начал спускаться по ступенькам. Теперь Тони немного двигался, он мог видеть: мягкое круговое движение его левого предплечья, пальцы слегка согнуты, как у дирижера оркестра, исполняющего медленный пассаж пианиссимо. Он тоже подтянул колени. Казалось, ему не было больно. Не было явно сломанных конечностей, и Гидеон не мог видеть крови. Однако он знал лучше, чем думать, что серьезных травм не было; никто не мог упасть с десяти футов на каменную платформу, а затем еще на двадцать футов на твердую, каменистую почву - оба раза плашмя на спину, что означало, что он, должно быть, еще и ударился головой - и затем уйти, как ни в чем не бывало.

Когда он добрался до Тони, он увидел, что тот был прав. Глаза Тони были открыты, и они следили за Гидеоном, но в уголках обоих глаз были коричневые пятна, верный признак внутричерепного кровоизлияния. Он достал свой мобильный телефон по пути вниз, но он не знал мексиканского эквивалента 911. Вместо этого он набрал номер Гасиенды. Энни сняла трубку после первого звонка.

“ Доброе утро, ” пропела она, “ буэнос Диас ...

“Энни, это Гидеон. Я в Ягуле. С Тони произошел несчастный случай, падение - серьезное...”

Он уловил потрясенный вдох. “серьезно? Что вы имеете в виду, говоря "серьезно"? Он не...?”

“Он жив, но я думаю, что он получил черепно-мозговую травму. Ты можешь вызвать сюда скорую?”

“Да, конечно. Это он - неважно! Я сразу же позвоню. Боже мой... ” Она отключилась.

Гидеон опустился на колени рядом с ним. Глаза Тони продолжали следить. В одной ноздре был комочек крови, а из правого уха текла тонкая струйка. Кровь из носа, возможно, ничего особенного, но кровотечение из уха - это был еще один плохой знак.

“Тони”, - тихо сказал он. “О чем это было?”

Тони посмотрел на него с выражением легкого любопытства. Он не делал попыток заговорить. Его рука все еще совершала свои медленные круги. Гидеон осторожно взял его за запястье и положил себе на грудь. Он остался там.

“Тони, ты меня слышишь?”

Ответа нет. Тони наблюдал за губами Гидеона. Зрачок его левого глаза был точечным; другой казался нормальным. Еще один признак повреждения мозга. Теперь в этом не было особых сомнений.

Тони в основном лежал на спине, но его голова и бедра были вывернуты в разные стороны. Поза выглядела неприятной, но Тони не выглядел неудобным. Гидеон знал, что лучше не пытаться вправить ему мозги.

“Ты знаешь, кто я?”

“Creo que si.” Я так думаю. Гидеон ждал имени, но ничего не прозвучало.

“Ты знаешь, кто ты такой?” тихо спросил он.

“Quien sabe?” сказал он, звуча слишком устало, чтобы беспокоиться. Кто знает? Затем его глаза закатились, веки несколько раз дрогнули и закрылись.

“Тони?”

Ответа нет. Гидеон положил руку ему на грудь, чтобы убедиться, что он все еще дышит. Он был, но неровно. Струйка крови из его уха теперь текла по всему затылку и медленно капала на землю. Кровь из его глаз и носа была примерно такой же, как и раньше.

Гидеон устроился на земле, чтобы подождать вместе с ним, его разум кружился. Что, черт возьми, только что произошло? К этому времени прибыло несколько групп посетителей, и хотя все остальные держались подальше от двух мужчин, подошел мексиканский гид и спросил, не может ли он чем-нибудь помочь.

“Нет, если только ты не врач”, - сказал Гидеон.

Однако мужчина видел весь ужасный инцидент - как другой мужчина пытался столкнуть его с платформы - и он предложил свое имя и номер телефона, если понадобится свидетель. Гидеон, впервые осознав, что свидетель действительно может быть очень полезен, с благодарностью принял его визитную карточку: Висенте Абелардо: Археологические туры, Экскурсии по городу, велосипедные прогулки и прочее.

Машина скорой помощи, новенький оранжево-белый фургон из больницы в Тлаколуле, подпрыгивая, подъехала к ним прямо к краю игрового поля, разбрызгивая пыль и гравий. Почти в то же время подъехал еще один фургон Hacienda, за рулем которого была Энни, а на пассажирском сиденье - Джули.

Два санитара скорой помощи действовали профессионально и быстро. Несколько коротких вопросов, которые он смог понять и ответить на испанском: Как долго он был без сознания? Был ли он вообще в сознании после падения? Его вырвало? Был в конвульсиях? Видны признаки боли? Показаны какие-либо движения ниже шеи? Гидеон ответил на все вопросы и добавил свое замечание о разнице в размере зрачка.

Они взглянули друг на друга, ничего не сказав (что они могли сказать?), Затем быстро приступили к работе, в то время как Гидеон отошел в сторону с Энни и Джули, чтобы наблюдать. Голова и шея Тони были зафиксированы в пластиковой люльке с помощью ремней для головы и подбородка, а затем его умело положили на доску, привязали к ней и перетащили в заднюю часть машины скорой помощи. Губы Тони шевелились, когда его поднимали, но его глаза оставались закрытыми. Двери захлопнулись, и они исчезли в очередном взрыве грязи и гравия. Когда туда приехала скорая помощь, большинство других посетителей сайта пришли поглазеть, но теперь они быстро разошлись, перешептываясь между собой. В конце концов, это превратилось для них в волнующий день.

“Джули, ты не могла бы поехать обратно с Гидеоном?” - спросила рассеянная, кусающая губы Энни. “Я хочу поехать в больницу, чтобы быть с Тони”.

“Конечно, продолжай”.

Она начала уходить, затем остановилась и взяла Гидеона за руку. “Спасибо, что заботишься о нем”.

Он слабо улыбнулся, но ничего не сказал. На самом деле, все произошло так быстро с тех пор, как они прибыли, что Гидеон не рассказал им, что произошло на самом деле. Он и сейчас ничего не сказал, когда они с Джули шли к фургону, кроме как попросить ее сесть за руль.

Она с любопытством посмотрела на него - обычно ему нравилось водить больше, чем ей, - но села на водительское сиденье и включила зажигание. Они следовали за машиной скорой помощи и фургоном Энни по грунтовой дороге, пока не выехали на шоссе 190, где машина скорой помощи включила сирену и помчалась на юг, в сторону больницы, а Энни неотступно следовала за ними, как птица, укрывающаяся в “кильватере” вожака стаи. Джули и Гидеон повернули на север, в сторону Теотитлана. Только тогда кто-то из них заговорил.

“Должно быть, это было довольно плохо”, - сказала она. “Не думаю, что я когда-либо видел тебя таким… Я не знаю… ты как будто в шоке. С тобой все в порядке?”

“Конечно, со мной все в порядке. Слушай, когда доберешься до поворота на Теотитлан, не сворачивай. Давайте продолжать. Мне нужно поговорить с Хавьером об этом ”.

Она с сомнением посмотрела на него. “Я не понимаю. Зачем Хавьеру...”

“Джули, это не был несчастный случай. Тони пытался убить меня там, наверху ”.

“Он пытался...” Она быстро свернула на обочину и остановилась на обочине. “Ты только что сказал то, что я думаю, ты сказал?”

“Боюсь, что да. Он пытался столкнуть меня с платформы. Вместо этого он перешел черту ”.

“Но почему? Это безумие!”

Он развел руками. “Понятия не имею”.

“Боже мой. Расскажи мне, что случилось.”

“Рассказывать особо нечего. Я отвечал на один из его вопросов о бейсбольной площадке, и я стоял к нему спиной, и я услышал - я не знаю, что я услышал - может быть, рыдание, и я все равно беспокоился о нем, потому что он вел себя странно ”.

“Как странно?”

“Напряженный, нервный, озабоченный...” Он указал на зажигание. “Не могли бы мы начать снова, пожалуйста?”

“Гидеон, на данный момент, я думаю, что я более шаткий, чем ты. Я имею в виду, если бы ты не оборачивался… если ты... ” Она перевела дыхание. “Ты в состоянии сесть за руль? Я думаю, так было бы безопаснее ”.

“Да, я в порядке. Выброс адреналина закончился, как и продолжение "колени как желе". Я снова стал самим собой ”.

“Я никогда не испытывал удовольствия от выброса адреналина, я сразу перешел к фазе коленей, похожих на желе. Когда я думаю, что могло бы… фух.”

Они поменялись местами, а затем Гидеон снова завел двигатель и выехал на шоссе.

Следующие несколько миль была только тишина, а затем Джули продолжила разговор там, где они его прервали. “Хорошо, итак, ты слышишь что-то похожее на всхлип позади себя ...”

“И я поворачиваюсь, и когда я поворачиваюсь, вот он несется на меня на полной скорости вперед. Я -ну, я не уверен, что я сделал. Думаю, я вроде как отступил с дороги и ударил его тыльной стороной ладони - ну, знаете, взмах рукой, чтобы он держался от меня подальше, - и он падает, не издав ни звука. Ударился о лестничную площадку, отскочил и остаток пути летел вниз.”

“И, очевидно, ударил его по голове”.

“В то время я не мог быть уверен, но да, очевидно”.

“И?”

“И ничего. Я позвонил Энни, а остальное ты знаешь ”.

Она кивнула. “Как ты думаешь, насколько серьезны травмы Тони?”

“Серьезно”, - сказал Гидеон. “Скажем так: если ему повезет, он умрет, потому что я не думаю, что от его мозга ему теперь будет много пользы”.

Еще один тихий кивок, за которым следует тихий вздох.

“Что ты чувствуешь по этому поводу, Джули? Я знаю, что он тебе нравился. Ты, должно быть, чувствуешь ...”

“Что я чувствую, ” твердо сказала она, “ так это облегчение, огромное, ошеломляющее облегчение от того, что ты все еще здесь”. Она потянулась, чтобы положить руку ему на бедро. Когда он накрыл его своим, он почувствовал, как он дрожит. Он нежно обхватил его пальцами. “Что я чувствую”, - продолжила она, и теперь дрожь была и в ее голосе, - “это слава Богу, что ты действовал так, как ты это сделал, так быстро, как ты это сделал. Если бы с тобой что-то случилось… Я даже не могу...”

Он сжал ее руку, не доверяя себе, чтобы заговорить, думая в тысячный раз: "Как фантастически мне повезло, что она у меня есть, быть любимым этой красивой, изумительной женщиной".

“Что я чувствую к Тони?” Она продолжила через мгновение, более твердым голосом. “Я еще не разобрался с этим. Неверие. Непонимание. Недоумение. О чем он мог думать? Он был сумасшедшим? Какая возможная мотивация могла у него быть, чтобы сделать это с тобой?”

“О, я думаю, я знаю, какова была его мотивация”.

Она пристально посмотрела на него. “Я думал, ты понятия не имеешь”.

“Не к его разуму, нет, но к его мотивации, я думаю, да”.

“Тебе придется это объяснить”.

“Его мотивацией было помешать мне увидеть этот череп сегодня днем. Что еще это могло быть?”

“Ну, почти все, что угодно. Я не знаю, может быть, это как-то связано с тем, что вы идентифицировали скелет Блейза.”

“Я думаю, да, но это уже сделано; он ничего не мог сделать, чтобы это изменить. Кроме того, он узнал об этом вчера, за ужином. У него было достаточно времени, чтобы придумать какой-нибудь более тонкий, менее рискованный способ прикончить меня в промежутке между тем и сейчас - я не знаю, яд, несчастный случай, что угодно. Но он этого не сделал. Затем, когда это было, около восьми часов утра, он узнает, что я собираюсь днем взглянуть на череп, и два часа спустя он сталкивает меня со стены в общественном месте. Я с трудом могу представить более отчаянный, неуклюжий, рискованный способ попытаться кого-то убить. Почему он так спешил?”

“Потому что у него не было времени спланировать что-нибудь более причудливое”, - сказала Джули, кивая. “Потому что мы собирались в Оахаку в полдень”.

“Вот как я это вижу”.

“Да, я думаю, ты прав. Но почему он так боялся, что ты увидишь череп?”

“Ах, видишь, это то, что я имел в виду, когда говорил о причине. Это та часть, которую я не знаю ”. КАК обычно, Мармолехо, казалось, почти ничем не занимался, когда они добрались до его офиса. Он стоял у одного из больших окон со средниками, с демитассовой чашкой и блюдцем в руках, спокойно созерцая мирную сцену на площади внизу. Как всегда, на нем была вышитая белая гуаябера, надетая поверх хорошо отглаженных брюк. Его глаза загорелись, когда он увидел Джули, к которой питал слабость, и они быстро обнялись, при этом макушка Мармолехо оказалась на уровне ее носа. Он сразу же заказал еще кофе и выпечку, усадил их в уютные кожаные кресла в углу большой комнаты и начал радостно болтать о старых временах.

“Хавьер, это не совсем светский визит”, - сказал Гидеон.

Брови Мармолехо поднялись. “Мне грустно это слышать”. Он выжидательно ждал.

Рассказ о том, что произошло в Ягуле, занял пять минут. Объяснение ему, кто такой Тони Галлахер, и всей запутанной истории Галлахеров и их византийской истории, заняло полчаса, большую часть этого предоставила Джули. Капрал Вела принес кофе и тарелку шоколадных вафель. Только Гидеон, внезапно проголодавшийся, успел съесть хоть одну из вафель, проглотив четыре из них, когда Мармолехо объявил паузу, чтобы попросить Велу связаться с больницей в Тлаколуле по поводу состояния Тони. Кофе был выпит, и Вела принесла еще порцию в свежих чашках из демитасса.

“И так вы считаете, что это нападение произошло потому, что он боялся того, что вы могли обнаружить, когда посмотрели на череп?” Спросил Мармолехо, насыпая, как обычно, две чайные ложки сахара. “Между вами не было истории вражды?”

“Нет. Это должен быть череп ”.

Мармолехо помешал, изящно постучал крошечной ложечкой по краю чашки и беззвучно положил ее на блюдце. “И чего, по-твоему, он испугался?”

“Мы говорили об этом в машине”, - ответила Джули, давая Гидеону шанс съесть еще пару вафель. “Все, что мы смогли придумать, это то, что он боялся, что череп может принадлежать Маноло - сегодня утром за завтраком мы сказали ему, что, по нашему мнению, это могло быть ”.

“А если бы это было так? Почему это должно вызывать у него беспокойство?”

“Ну, если бы он убил Маноло - и если бы он убил также Блейза - и разве не имело бы смысла, что один и тот же человек убил их обоих?-тогда...” Она пожала плечами.

“Что потом? Допустим, он действительно убил их. Почему идентификация черепа как принадлежащего Маноло, если это действительно окажется так, должна навлечь подозрение, в частности, на Тони Галлахера?”

“На это мы тоже не смогли придумать никакого разумного ответа, Хавьер”, - сказал Гидеон, делая глоток кофе, чтобы запить вафли. “Мы также не могли придумать никакой причины, по которой Тони вообще мог их убить. В конце концов, он не был обманутым мужем или ревнивым любовником; он был братом Блейза ”.

“Интересно, не лезем ли мы совсем не на то дерево”, - задумчиво сказала Джули. “Возможно, то, что ты собираешься посмотреть на череп, не имеет никакого отношения к тому, что произошло в Ягуле. Может быть, это все-таки просто старый череп сапотека, а не Маноло ”.

“Это может быть”, - сказал Гидеон. “Но моя интуиция уверенна, что говорит мне об обратном. В любом случае, мы выясним это сегодня днем ”.

В этот момент вошел капрал Вела с листом бумаги для Мармолехо. “Спасибо, Алехандро”, - сказал он и просмотрел несколько напечатанных на машинке строк на нем. “Это о мистере Галлахере. В больнице говорят, что его состояние критическое, но стабилизировалось. Он в коме, состояние которой оценивается как пятое по шкале Глазго ”. Он посмотрел на Гидеона. “Это что-то, с чем ты знаком?”

“Да, немного. Шкала комы Глазго -”

“Подожди, начни с самого начала”, - сказала Джули. “Что такое кома? Он был уже без сознания, когда его забрали. Когда именно бессознательное состояние превращается в кому?”

“Ну, здесь нет никакого ‘точно’. Кома - это просто состояние длительного бессознательного состояния. Боксер, который нокаутирован и встает через несколько секунд, не был в коме. Если он все еще без сознания в больнице час спустя, это кома. Если он все еще в таком состоянии месяц спустя, они обычно переводят его в "постоянное вегетативное состояние’. Если он все еще будет в нем год спустя - что ж, тогда он почти наверняка никогда не проснется ”.

“И о чем это говорит нам по пятибалльной шкале Глазго?” - спросил Мармолехо.

“Боюсь, ничего хорошего, насколько это касается Тони. Это основано на куче базовых тестов: знаете, может ли он ответить на простой вопрос "да" или "нет"? Может ли он пошевелить конечностью или кивнуть головой, если его попросят? Реагирует ли он на то, что его укололи булавкой? Шкала варьируется от трех, я думаю, до пятнадцати, причем три - это наименьшее значение, которое вы можете получить ”.

“Таким образом, пятерка, - сказал Мармолехо, - была бы не очень хорошим знаком”.

“Ужасный знак. Если я правильно помню, от трех до пяти обычно означает, что человек, вероятно, получил черепно-мозговую травму, которая в конечном итоге убьет его. Никогда не приду в сознание ”.

“Сможет ли он долго прожить таким образом?” Спросила Джули.

“Маловероятно, но такое случается. Состояние комы не очень хорошо изучено.”

“Итак, ” сказал Мармолехо, “ где бы мы ни нашли ответы на наши вопросы, они вряд ли исходят от самого мистера Галлахера”.

“Я думаю, ты можешь на это рассчитывать”, - сказал Гидеон. “Послушай, Хавьер, я хочу тебя кое о чем спросить. Вы сказали, что ничего нельзя сделать с убийством Блейза, потому что закон закончился. ”

“Правильно”.

“И если этот череп в музее действительно окажется черепом Маноло, то то же самое относится и к нему”.

“Боюсь, что так”.

“Ну, разве то, что произошло сегодня, ничего не меняет?”

“Я не вижу, как. Да, конечно, мы разберемся с этим, но это совершенно отдельный вопрос ”.

“Неужели? Вот эта мирная маленькая деревушка, Теотитлан, в которой, предположительно, не было убийств уже много лет - много десятилетий - и теперь мы узнаем, что Блейз Галлахер, или, скорее, Блейз Галлахер Тендлер, был убит десять лет назад, только никто об этом не знал. И сегодня, через день после того, как я опознал ее тело, и всего за несколько часов до того, как я пойду смотреть на музейный экспонат, который может быть черепом ее любовника, Тони Галлахер, брат Блейз, пытается убить меня. А как насчет того мумифицированного парня, на которого я смотрел на днях ...”

Джули покачала головой. “При чем здесь он? Я думал, он просто бродяга, который случайно ...”

“Которого случайно видели направляющимся к гасиенде Энкантада, и который был найден мертвым, убитым, несколько месяцев спустя в пустыне. Это добавляет к двум определенным убийствам - Блейз и бродяга - одно возможное убийство - Маноло - и одно покушение на убийство - меня.” Он отметил их на своих пальцах, и теперь он поднял руку. “Четыре. Сосчитай их. Вы бы не сказали, что это довольно много для этой ‘мирной’ маленькой деревни? И разве ты не сказал бы, что связь с Гасиендой довольно отчетливо проходит через них всех?”

“И ты думаешь, что Тони стоял за всеми ними?” Спросила Джули.

“Я не готов зайти так далеко. Я могу с уверенностью сказать вам, что он стоял за одним из них ”.

Мармолехо несколько минут молчал, затем встал и снова подошел к окну, где стоял, глядя наружу, заложив руки за спину. “Я понимаю твою точку зрения, Гидеон”, - сказал он, не оборачиваясь. “Я ожидаю, что мы действительно еще раз взглянем на убийство Блейза, но, боюсь, это будет только для того, чтобы увидеть, какой свет это может пролить на нападение на вас. К ней все еще должен применяться срок давности. Если мы найдем ее убийцу, мы ничего не сможем с этим поделать ”.

Гидеон пожал плечами. “Достаточно хорошо. Я понимаю. А как насчет этого бродяги, кстати? Он был убит всего несколько месяцев назад.”

“О да, Мануэль Гарсия; мы продолжаем с этим, как поступили бы в любом случае. Теперь, однако, я думаю, мы будем более глубоко расспрашивать о том, какие дела у него были, если таковые были, на Гасиенде. О, это напомнило мне... ” Он отвернулся от окна. “Сегодня утром я получил отчет о его вскрытии из Мехико. По-видимому, это подтверждает ваши выводы во всей их полноте ”.

“Зарезан отверткой?”

Он кивнул. “Главный эксперт позвонил мне, чтобы выразить вам свою признательность. Ни отпечатки отвертки в кости, ни прокол грудной клетки ребром не были чем-то таким, с чем он когда-либо сталкивался или о чем слышал раньше. Он сказал, что многому научился, и что для него было честью ‘сотрудничать’ с детективом эль фамосо де Эскелетос ”.

“Что ж, пожалуйста, передай ему, что я ценю это. В отчете появилось что-нибудь новое?”

“Мне еще предстоит это прочитать. Он все еще у меня на столе. Хочешь посмотреть на это?”

“Ну и дела, интересно, каким будет ответ на это”, - сказала Джули потолку.

Гидеон улыбнулся. “конечно, по крайней мере, всего на несколько минут”.

Мармолехо подошел к своему столу и достал толстый, аккуратно вскрытый конверт, который он принес Гидеону. “Я могу тем временем показать Джули здание, если она хочет. Есть несколько интересных старых уголков, которые мало кому удается увидеть.”

“Я бы с удовольствием”, - сказала Джули.

Едва они поднялись со своих стульев, как Гидеон, просмотрев первую страницу, спросил с явной ноткой волнения: “Хавьер, означает ли placas y tornillos de fijacion то, что я думаю?”

“Пласа и торнильо - это ...”

Но Гидеон уже открыл пачку цветных фотографий в конце. Они сняли мумифицированную кожу с головы, чтобы обнажить череп и нижнюю челюсть, и там были фотографии. “Неважно”, - сказал он, пристально вглядываясь в самую первую фотографию. “Будь я проклят. С каждой минутой все это становится все более странным ”. Он посмотрел на них снизу вверх. “Я не знаю, к чему все это приведет в итоге, но есть одна вещь, которую я могу сказать тебе прямо сейчас. Джули, ты была абсолютно права. Кому бы ни принадлежал этот череп в музее, я был бы очень удивлен, если бы оказалось, что он принадлежит Маноло ”.

“И почему?” - спросил нахмурившийся Мармолехо.

“Потому что, ” сказал Гидеон, медленно постукивая пальцем по фотографии, “ вот кто это”.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

В течение нескольких секунд, с очень небольшой помощью, необходимой от Гидеона, это стало для них так же очевидно, как и для него. На фотографиях обнаженной нижней челюсти были отчетливо видны placas и tornillos - пластины и шурупы: три узкие металлические полосы длиной в дюйм, каждая из которых закреплена четырьмя шурупами, которые были вставлены для скрепления челюсти, раздробленной Карлом Тендлером почти тридцать лет назад. Сами два перелома давно зажили, но пластины и винты остались.

“Но подожди минутку”, - сказала Джули. “Разве ты не сказал Тони сегодня утром, что ты бы знал, принадлежит ли череп в музее Маноло, потому что они еще не удалили проводку?”

“Верно”.

“Пока’. Подразумевается, что, в конечном счете, это будет удалено. Ну, он был убит всего несколько месяцев назад. Почему он все еще там?”

“О, это не проводка. Провода должны были быть между его верхней и нижней челюстями, чтобы они не двигались. Их вывезли давным-давно. Если бы не это, он бы все эти годы ел через соломинку. Нет, эти пластины вставлены, чтобы удерживать осколки на месте, пока они заживают - как шины или гипсовые повязки, только с внутренней стороны. Для их удаления потребовалась бы еще одна операция - две операции. Так что, если нет проблемы - скажем, инфекции, - они остаются навсегда ”.

“Ах. Но почему вы не заметили этого, когда сами смотрели на тело?”

“Потому что он был покрыт кожей, которую я не собирался пытаться удалить. Потребовалось вскрытие, чтобы выявить это, и я не проводил вскрытие; я просто смотрел на это, помогая Флавиано ”.

“Ну да, все это очень интересно, ” сказал Мармолехо, “ но прямо сейчас мне не терпится приступить к тому, что произошло сегодня”. Он сцепил пальцы домиком у подбородка. “Я отправлю человека в больницу на тот случай, если мистер Галлахер все-таки заговорит. И я попрошу кого-нибудь отправиться на Гасиенду сегодня днем, чтобы провести собеседования; возможно, я пойду с вами. Возможно, кто-то может пролить свет, даже непреднамеренно, на действия Тони. Вы знаете, как важно быстро собирать информацию, пока события еще свежи в памяти каждого ”.

“Что ж,” сказал Гидеон, поняв намек и собравшись с силами, “Я думаю, может быть, мы с Джули отправимся в ...”

“И я думаю, может быть, вы отправитесь в комнату для допросов с капралом Велой, где вы сделаете подробное заявление относительно сегодняшних событий, пока они еще свежи в вашей памяти”.

“Конечно,” сказал Гидеон, “хотя сегодняшние ‘события’ длились всего около двух секунд. Послушай, Хавьер, прежде чем мы начнем со всем этим, что насчет этого парня, Маноло?” Он помахал папкой. “Он был жив всего несколько месяцев назад. Срок давности не применяется. Вы будете этим заниматься, не так ли? Кроме того, здесь должна быть связь с тем, что случилось со мной, и со всем остальным ”.

“Да, естественно, мы рассмотрим это. Тем не менее, я думаю, нам нужно немного больше доказательств, чем эти placas и tornillos, прежде чем мы придем к выводу, что он действительно этот Маноло. У других людей были сломаны челюсти ”.

“О, конечно. Возможно, это просто совпадение, что именно этого парня с полностью зажившей сломанной челюстью - совершенно незнакомого человека - видели несколько месяцев назад, когда он направлялся к Гасиенде, а несколько месяцев спустя его нашли мертвым недалеко от этой мирной, не причиняющей вреда жизни маленькой деревушки. Что еще это могло быть, как не совпадение?” Он посмотрел на Мармолехо из-под изогнутых бровей. “Да, точно”.

“Да, верно”, - согласилась Джули.

Прошло несколько секунд, а затем Мармолехо вздохнул. “Да, точно”, - сказал он уголком рта со сдавленным американским акцентом, прямо как у Сопрано.“КАКОГО рода место ты ищешь?” Мармолехо поинтересовался, когда они попросили его порекомендовать ресторан, где они могли бы пообедать в Оахаке, прежде чем отправиться в музей. “Вы хотели что-нибудь на оживленной стороне, в центре всего, с большим количеством шума и деятельности повсюду, или в каком-нибудь более тихом, элегантном месте, с настоящей кухней Оахакана и атмосферой, о которой мало кто из туристов даже знает?”

Они удивили его, выбрав первое, и поэтому теперь они сидели за столиком на открытом воздухе на верхнем этаже El Asador Vasco со сводчатым портиком, самого большого из ресторанов, которые граничили с Сокало, главной площадью Аксаки. Они были рады, что сделали выбор; то, что произошло в Ягуле, потрясло их обоих, и было приятно находиться в оживленном ресторане, полном людей, болтающих о нормальных, повседневных вещах, и смотреть вниз на зеленую, ухоженную общественную площадь, оживленную и шумную. На дорожках прогуливались люди, загорающие на лужайках, и те, кто избегал солнца в прохладной, густой тени лавровых деревьев; были уличные музыканты и продавцы корзин, воздушных шаров, зелени, сверчков (для еды), разноцветных соломенных масок, нарезанных фруктов и сладостей. Дюжина или больше передвижных киосков для чистки обуви с колесиками и зелеными тентами вели оживленный бизнес. На другом конце площади шел дневной концерт группы, но на таком расстоянии были слышны только звуки тубы.

Прямо под ними был старик, игравший на скрипке - Крейслер, Шуберт, Дворжак - с такой медоточивой сладостью, что Гидеон встал из-за стола, чтобы спуститься вниз и положить банкноту в пятьдесят песо в его открытый футляр для скрипки. Это было больше, чем все остальное, вместе взятое, и старик выразил свою признательность, спросив, что Гидеон хотел бы услышать. Гидеон сказал ему, что то, что он делает, замечательно, и просто продолжай это делать. Старик поймал его на слове: в то время он играл юмореску Дворжака, и теперь, пятнадцать минут спустя, он все еще играл юмореску, поднимая глаза, чтобы поклониться им в конце каждого повтора.

“Я согласен с тобой, это красивая мелодия”, - сказала Джули с натянутой улыбкой, когда он начал свой пятый прогон, “но, может быть, тебе стоит спуститься, дать ему еще пятьдесят песо и попросить сыграть что-нибудь еще”.

“Я, безусловно, не буду”, - заявил Гидеон. “Мне это нравится, и, кажется, это делает его счастливым. Если кому-то еще это не нравится, они могут заплатить ему, чтобы он изменился ”.

Они покончили со своей закуской из сыра манчего с оливковым маслом и тостами, и только что подали первые блюда: сибаса с грейпфрутовым соусом для Джули и огромных креветок по-персидски с чесночным соусом лингвини для Гидеона. Было уже больше двух часов - дача показаний Гидеоном заняла больше времени, чем ожидалось, - и от насыщенных ароматов у них буквально потекли слюнки на скатерть. Несколько мгновений они с удовольствием поглощали еду, лишь изредка прерываясь, чтобы глотнуть минеральной воды.

Джули внезапно моргнула, пораженная мыслью так явно, как если бы она ударила ее в лоб. Она отложила нож и вилку. “Этот человек… бродяга, мумия… он действительно Маноло ”.

“О, я так думаю. Вероятность того, что...”

“Нет, я просто подумал кое о чем другом. Разве ты не говорил, что его зовут Мануэль?”

“Мануэль Гарсия. По крайней мере, это то, что он сказал Сандовалю ”.

“Именно так я и думал. Ну, Маноло на самом деле не является данным именем в испанском. Хочешь угадать, для чего это прозвище?”

Он отложил нож и вилку. “Мануэль?”

“Именно. Это должен быть один и тот же человек, Гидеон ”.

Он кивнул. “Это, несомненно, еще одна деталь, которая подходит. Какая была фамилия Маноло, ты знаешь?”

“Если я и говорил, то я забыл. Но они узнают на Гасиенде. Как ты думаешь, каковы шансы, что это Гарсия?”

“Я бы сказал, довольно неплохо. Сандовал думал, что это подделка, но теперь это выглядит сомнительно ”.

Они покончили с едой и, довольные, откинулись на спинки стульев за кофе. “Слава Богу!” Джули воскликнула.

Гидеон посмотрел на нее. “Что?”

“Он наконец-то перестал играть в юморески. Теперь он переключился на Моцарта - Кляйне Нахтмузик. Ты хочешь сказать, что не заметил?”

“Я думаю, что нет. Я тут подумал - если мы теперь идентифицировали Маноло, то что это за череп в музее?”

Джули пожала плечами. “Вероятно, именно то, чем он и должен быть - какой-нибудь тысячелетний индеец-сапотек”.

“Но почему Тони хотел убить меня из-за этого?”

“Если это причина, по которой он пытался тебя убить”.

Гидеон вздохнул. “Что ты скажешь, если мы отправимся в музей и посмотрим? Может быть, через час или два мы поймем больше ”. Музей древностей находился на улице Лас Касас, всего в пяти кварталах к западу от Сокало, но за эти несколько кварталов Оахака перешла от городского шика к городской выдержке. Лас Касас был длинной, узкой улицей с односторонним движением - если бы она была короче, это был бы переулок, - переполненный людьми и забитый магазинами с дырками в стенах и уличными киосками, торгующими всем, от резиновых трубок и использованных автомобильных аккумуляторов до подделанных наручных часов и зеленых кроссовок с высоким берцем с изображениями Че Гевары или Даффи Дака на них. Это был также маршрут к автовокзалу второго класса, поэтому он был забит дизельными парами и битком набит автобусами, такими старыми и потрепанными, что вы ожидали увидеть, как они извергают гайки и болты, как мультяшные машинки.

Тротуары и так были достаточно узкими, а с появлением придорожных киосков было невозможно идти, не расталкивая плечом людей, идущих навстречу, или не будучи оттесненным ими самими. Однако ни разу они не столкнулись с грубостью или раздражением; местные жители научились жить с этим как с чем-то само собой разумеющимся. Время от времени они разделялись в давке, но поскольку Джули была на полфута выше среднего пешехода, у них не было проблем с тем, чтобы заметить друг друга поверх голов толпы.

На перекрестках знаки для пешеходов заставляли их смеяться. Как заметила Джули, это были скорее знаки "Беги", чем "Иди". Им давали десять секунд на то, чтобы перейти улицу, и показывали уменьшающиеся секунды: 10 ... 9 ... 8 ... Под цифрами была движущаяся фигура человека. В десять, в начале обратного отсчета, он прогуливался, но к пяти он перешел на бег, а к двум он бежал изо всех сил, размахивая руками и ногами. Они отметили, что живые пешеходы не последовали их примеру. Они начали неспешно и они закончили неспешно, независимо от количества. Это привело к непрекращающемуся шквалу гудков (водители были не так вежливы, как пешеходы), что никак не повлияло на переходящих улицу, но значительно усилило общее ощущение шума, тесноты и суматохи.

Они были рады наконец увидеть музей. Она стояла на углу, старый одноэтажный саманный дом, сильно пострадавший за два столетия или около того, что он существовал, не говоря уже о последних шести или семи десятилетиях выхлопов дизельного топлива. Увидев это, я ответил на вопрос, который беспокоил Гидеона: если череп был тем, что беспокоило Тони, почему он выбрал убийство вместо того, чтобы пойти в музей утром, когда он был закрыт, найти какой-нибудь способ проникнуть внутрь и украсть череп? Конечно, это было сопряжено с риском, но было еще больше рисков, когда ты делал это так, как делал он. И какими бы ни были риски, кто бы предпочел убийство воровству?

Ответы были в самом доме. В толстых стенах было несколько окон, и над каждым из них была не только железная решетка, но и стальные защитные ставни, все из которых были опущены. И хотя входной двери, вероятно, было столько же лет, сколько зданию, она была укреплена поперечными стальными прутьями. Управляемая ракета могла бы открыть это место для вас, но не меньше.

Перед зданием был небольшой дворик, окруженный высокими стенами из самана и защищенный воротами из металлической решетки высотой в голову, которые перекрашивали так много раз, что переплетающиеся листья, стебли и цветы были едва ли больше, чем сплошные шарики черной краски. Маленький, бледный, язвительный мужчина в темном костюме и галстуке тряс тяжелый старый висячий замок на воротах, чтобы убедиться, что он закрыт.

“Мы закрыты”, - сказал он им на суровом американском английском без акцента. “Тебе придется вернуться завтра”. Он был немного денди, или, по крайней мере, был бы им в 1965 году, когда его поношенный двубортный пиджак и галстук шириной в дюйм все еще были в моде.

“Ты не открыт до четырех?” Спросила Джули.

“Нет”, - сказал он, повысив голос, как будто это было чем-то, что он уже объяснял им дюжину раз. “По вторникам и четвергам, с часу до трех. По субботам, с часу до пяти. По понедельникам с двенадцати до трех, а по пятницам с двенадцати до двух. Посмотри на вывеску, ” раздраженно добавил он, указывая на маленькую табличку, настолько потемневшую от уличной грязи и возраста, что ее было почти невозможно прочитать.

“Но сейчас только три часа”, - сказал Гидеон. “Не могли бы вы впустить нас хотя бы на минутку?”

“Невозможно”.

“Это действительно важно, и я не думаю, что это займет много времени. Мы, конечно, будем рады оплатить ваши вступительные взносы ”.

Теперь этот человек был оскорблен. “Дело не в гонорарах. Стандарты должны поддерживаться ”.

“Ну, конечно, но ...”

“Мне жаль. Теперь, действительно, я должен идти, я должен быть в пути. Время имеет решающее значение”. И он пошел за угол, качая головой.

Джули и Гидеон посмотрели друг на друга. “Итак, кого он мне напоминает?” Джули задумалась, глядя вслед удаляющейся, все еще что-то бормочущей фигуре.

“Алиса в стране чудес”? Гидеон предположил. “Безумный Шляпник?”

Они оба рассмеялись. “Возможно, ты прав”, - сказала она. “Ну, и что теперь?”

“Я вернусь завтра, я полагаю. Между двенадцатью и тремя. Стандарты должны поддерживаться ”.

“Нет, я имел в виду нас - что ты хочешь сделать прямо сейчас? Ты ... ” Телефон в ее сумке зазвонил, и она достала его. Они оба подошли и встали прямо у стены здания, подальше от центрального потока пешеходов, который до этого расступался вокруг них, а затем снова соединялся, как ручей вокруг валуна. “О, привет, Хавьер...” - весело начала она, затем быстро посерьезнела. “Ох. Он что-нибудь говорил раньше… Ладно, я понимаю. Да, я ценю это. Да, конечно, я скажу ему. Спасибо, Хавьер.”

“Тони мертв”, - сказал Гидеон, когда она убрала телефон.

“Да. Он так и не пришел в сознание ”.

“Я...” Он замолчал и покачал головой.

Джули пристально посмотрела на него. “Гидеон, тебе не в чем себя винить. Что еще ты мог сделать?”

“Я знаю это, Джули, просто это ...” Но было трудно разобраться в своих чувствах, не говоря уже о том, чтобы выразить их словами. Конечно, смерть Тони была делом рук самого Тони; конечно, это было непреднамеренно со стороны Гидеона. Это только что произошло, и виноват был только Тони. Тем не менее, невозможно было избежать простого факта, что Тони Галлахер, живой вчера, был мертв сегодня. Его семья будет оплакивать его - и скучать по нему. И неизбежная правда заключалась в том, что если бы Гидеон Оливер никогда не приехал в Оахаку, он все еще был бы жив.

Она сжала его руку. “Это была не твоя вина”, - твердо сказала она. “И другие не собираются винить тебя, поверь мне”.

Он кивнул. “Я надеюсь, что нет”. Еще раз встряхивает головой, на этот раз, чтобы прочистить ее.

“Интересно, узнаем ли мы когда-нибудь, что все это было сейчас”, - сказала Джули.

“Довольно сомнительно. Хавьер, вероятно, собирается теперь все бросить. С юридической точки зрения, тут ничего не поделаешь. Тони мертв. Никто не подлежит судебному преследованию ”.

“Нет, он собирается продолжать заниматься этим; он специально сказал мне об этом, и он хотел, чтобы я убедился, что ты знаешь”.

“Я рад это слышать. Я думаю, он заинтригован, и ему нужно увидеть, как все нити этого дела сочетаются друг с другом. Это больше похоже на старое Мармолехо; никакой чуши про ”срок давности’.

Она кивнула. “В любом случае ... вернемся к тому, что мы делаем сейчас. Ты хочешь вернуться на Гасиенду?”

“Ну, если ты хочешь...”

“Но ты этого не делаешь?”

“Не совсем, нет. Люди Мармолехо, вероятно, прямо сейчас разговаривают с ними, так что все, вероятно, в смятении. И они будут в состоянии шока из-за Тони - что он мертв, и как он умер. У них будет миллион вопросов. Я просто не в настроении сталкиваться с этим прямо сейчас ”.

“Хорошо, я могу это понять. Почему бы нам не осмотреть достопримечательности, а затем поужинать здесь вдвоем? Тогда тебе не придется сталкиваться с ними до завтра, когда все уляжется. И мы можем устроить себе приятный день. Я бы сказал, что мы это заслужили, особенно ты ”.

“Звучит как план”, - согласился Гидеон

Они пробрались сквозь толпы (все пешеходное движение, казалось, было против них, поскольку рабочие, очевидно, направлялись к автобусному терминалу, чтобы развозить их по своим деревням), вернулись в Сокало, купили себе брошюру-путеводитель (в одном из киосков не было ничего, что можно было бы назвать путеводителем) и провели следующие четыре часа, осматривая достопримечательности: величественный старый дворец дель Гобьерно, ныне музей; кафедральный собор; Музей доиспанского искусства. Когда это их утомило, они вернулись в уже опустевший Сокало, чтобы выпить кофе в уличном кафе и понаблюдать, как заходящее солнце освещает верхушки лавров и арочные портики окружающих зданий. Затем они прошли пару кварталов до El Naranjo, другого ресторана, который порекомендовал Мармолехо на случай, если им захочется “куда-нибудь поспокойнее, элегантнее, с настоящей кухней штата Оахакан и атмосферой, о которой мало кто из туристов даже знает”.

Заведение соответствовало авансовым платежам: прохладный, тихий внутренний дворик с мансардным потолком в ухоженном колониальном здании с мавританскими арками, полом из зеленой каменной плитки семнадцатого века и журчащим каменным фонтаном. И апельсиновое дерево в натуральную величину (эль наранхо) посередине. Они ели курицу с моле колорадито, пили местное пиво и ни разу не говорили ни об убийстве, ни о черепах, ни о Тони Галлахере и его клане.

ДВАДЦАТЬ ДВА

На следующее утро сама Гасиенда Энкантада, казалось, находилась в состоянии шока. Когда они вошли в столовую в половине девятого, они не обнаружили ни гостей, ни еды на буфетном столе, кроме кофейника и открытой упаковки нарезанного белого хлеба, и никакой Доротеи. В уголке в дальнем конце зала, за столиком, зарезервированным для Галлахеров, Карл и Энни, казалось, утешали плачущую, что-то бормочущую Джозефу, которая, если Гидеон правильно помнил, была тетей Тони.

При виде Гидеона и Карл, и Энни вскочили со шквала вопросов, выражая шок и озабоченность по поводу того, что случилось с ним в Ягуле, и раскаяние от имени Тони.

Этого было достаточно, чтобы немного взволновать Гидеона. “Эй… вы двое не должны передо мной извиняться; это была не ваша вина. Мне просто жаль, что все закончилось так, как закончилось ”.

С этим пунктом все согласились, и Энни отправилась к фуршетному столу. “Позвольте мне налить вам обоим кофе. Извините, не ”волшебный напиток Доротеи", а просто старый неразбавленный кофе."

“Доротея не пришла сегодня?” Спросила Джули.

“Доротея не пришла сегодня, и Доротея не придет завтра, и Доротея не придет на следующей неделе. Доротея уволилась.”

“Уволился?” Спросил Гидеон. “После всех этих лет? Из-за Тони?”

“Тони? Нет, ей было наплевать на Тони. Она никогда его не выносила. Что ты думаешь, это было притворством?”

Я уверен, что сделал, подумал Гидеон. “Ну, тогда, почему...”

“Из-за Прециозы”.

“Preciosa?”

“Да, потому что - о Боже, ты даже не знаешь, не так ли? Пресиоза получает гасиенду. Тони оставил это ей ”.

“Preciosa?” Джули плакала.

“Мне лучше вернуться к Джозефе”, - сказал Карл, направляясь обратно к плачущей женщине.

“Да, в его завещании”, - сказала Энни. “По крайней мере, это то, что сказала нам Прециоза, и зачем ей лгать? Адвокат Тони приедет из Мехико, чтобы зачитать это нам - Джейми в аэропорту, чтобы встретить ее, - так что у нас будет официальная версия до конца утра ”.

“Но почему Доротея уволилась?” Спросила Джули. “Гасиенда все еще будет функционировать, не так ли?”

“О, конечно, но она отказывается работать на Пресиозу. Это касается не только самой Прециозы. Гасиенда станет другим местом. Больше никаких пижонских пристрастий к ранчо. Она уже сказала папе, что лошади уходят. Если он хочет остаться в качестве главного смотрителя, добро пожаловать ”. Она оглянулась на него. “Он, конечно, не будет”, - грустно сказала она. “Я не уверен, что он собирается делать”.

“Это ужасно”, - сказала Джули. “А как насчет тебя? Что насчет Джейми?”

“Она не сказала. Я думаю, на данный момент у нас есть наша работа. На данный момент я не уверен, что они нам понадобятся. Что касается бедной Джозефы, она выбыла.

Пресиоза сказал ей, что она уволена, дал ей неделю, чтобы найти другое место ”. Только в этот момент глаза Энни заблестели от слез. “Черт. И куда теперь она должна пойти? Кто собирается взять ее к себе?”

Разговаривая, они продолжали медленно продвигаться к столу, и теперь они могли слышать, что говорила Джозефа. “Куда я собираюсь пойти? Что я собираюсь делать?” она стонала - как обычно, не совсем прямо на Карла, но на какого-то невидимого человека где-то перед ним или позади него. Она промокнула глаза скомканным, шероховатым носовым платком. “Старушка вроде меня”. Карл взял ее свободную руку в обе свои большие ладони и похлопывал по ней, издавая бессильные мужские звуки утешения.

“О боже, это ужасно”, - сказала Джули. “Где сейчас Пресиоза?”

“Она ждет в конференц-зале в старой часовне, рядом с офисом. Там мы встретимся с адвокатом ”.

Снаружи подъехал фургон, и Джейми выбрался с водительского сиденья. Сурового вида женщина лет пятидесяти в брючном костюме строгого покроя вышла с другой стороны. “Вот она,” сказала Энни, поджав губы, “ сеньора Мария Елена Гарсия Наварро Санчес, известная абогада - наш семейный адвокат. О, и посмотрите, кто здесь, ” сказала она, когда раздвижная дверь в задней части открылась и изможденная женщина с сигаретой во рту устало спустилась вниз. “Чокнутая Кончита - жена Тони. Ну, конечно, почему бы и нет?- Я уверен, что она получает много ”.

Джули уставилась на него. “Это мисс Чихуахуа 1992 года?”

“Занявший второе место”, - поправила Энни. “Она, эм, немного изменилась с тех пор”.

“Совсем немного, я думаю. Вау.”

“Я думаю, это то, что приходит от жизни с Тони”, - сказал Гидеон. Правда была в том, что он совершенно забыл, что Тони был женат.

Новоиспеченная вдова осталась возле фургона, порывисто затягиваясь сигаретой, но вошли Джейми и адвокат. Джейми немного прихрамывал, но Гидеон видел, что теперь он передвигается без трости.

Сеньора Санчес не стала тратить время на приветствия. “Кто эти двое?” Спросила она, имея в виду Гидеона и Джули.

“Моя двоюродная сестра и ее муж”, - сказала Энни. “Джули помогала, пока...”

“Они не включены в завещание. Они не могут присутствовать. Извините, ” строго сказала она им, “ вам придется уйти”.

“О, мы встречаемся в часовне”, - сказала Энни. “Прециоза уже там”.

“Очень хорошо. Можем мы сейчас уйти, пожалуйста? Воля сложна. Существует множество положений, требующих объяснения. Вы все упомянуты в нем.” Она повернулась и вышла. Джейми последовал за ним, а затем Карл, напоследок похлопав по руке безутешную Джозефу.

“Ну...” Сказала Энни со вздохом. “Время показа”.

“Я присмотрю за вещами, пока вы все будете там”, - сказала Джули.

“Не обязательно”, - сказала ей Энни, направляясь к двери. “Ничего не происходит. Мы отменили бронирование на оставшуюся часть недели и получили другое жилье для наших гостей. Здесь было безумно. Полиция была повсюду вчера днем, и они планируют вернуться сегодня ”.

Сеньора Санчес, выглядевшая раздраженной, вернулась и открыла дверь. “Разве ты не слышал, как я сказал "все"? Мне нужно вернуться в аэропорт в одиннадцать.”

“Да, мэм, извините, мэм”, - сказала Энни. “Вот и я иду”.

Адвокат уставился на несчастную Джозефу, которая сидела, ссутулившись, в своем кресле, выглядя такой же промокшей и потрепанной, как ее носовой платок. “Ты тоже. Ты тоже упоминаешься.”

Ей пришлось повторить это по-испански, прежде чем Хосефа поняла, и когда она это сделала, она выглядела до смерти напуганной. Какие новые ужасы ожидали ее в завещании Тони? Она отрицательно покачала головой; она не придет, она не хотела знать. Но Энни подошла и помогла ей встать со стула. “Пойдем, дорогая тетя, ” ласково сказала она по-испански, - Тони оставил тебе немного денег, чтобы показать свою любовь. Кто знает, сколько?” Она обняла Джозефу за плечи, и они зашаркали прочь вместе.

“Я бы не рассчитывала, что это будет много”, - сказала Джули Гидеону. “Как все это печально”.

“Это точно”. Он щелкнул пальцами, неумело, как обычно. “Я только что кое о чем подумал”. Он подбежал к двери. “Энни? Ты случайно не знаешь, какая фамилия была у Маноло?”

Ему пришлось подождать, пока она обдумает ответ, и когда он пришел, Джули не смогла его услышать. “Что она сказала?” Спросила она, когда Гидеон вернулся.

Гидеон улыбнулся. “Она сказала, что это был Гарсия”. Поскольку ничто не могло удержать их на Гасиенде, они спустились с крутого холма в деревню и стали искать, где бы позавтракать. Выбор был невелик, и они поели в "Эль Дескансо", где Сандовал и Гидеон обедали несколько дней назад: дынный сок, розовый и пенистый; яичница-болтунья с говядиной, луком, помидорами и кинзой; свежие горячие тортильи; и кофе. Не совсем в стиле Доротеи, но сытный и хороший.

На выходе им пришлось отойти в сторону, пропуская группу из шести или семи трезвых, задумчивых мужчин, в основном постарше, которые как раз входили. Последним в очереди был Флавиано Сандовал, который выглядел каким угодно, только не трезвым. Выражение его лица представляло собой сочетание счастья и облегчения, возвышенный взгляд подсудимого, который только что услышал, как старшина присяжных сказал: “Не виновен”.

“Буэнос Диас, шеф С...” - начала Джули.

Сандовал поднял руку. “Не ‘шеф’. Никогда больше не называй меня "шеф", спасибо всем”. Он ухмыльнулся им. “Сейчас вы обращаетесь к исполнительному директору деревенского совета Теотитлан-дель-Валье. Начиная с этого самого утра ”. Он не мог перестать ухмыляться.

“Что ж, молодец - у тебя получилось!” Сказал Гидеон, с энтузиазмом пожимая ему руку.

“Больше никаких скелетов, никаких костей, никаких мумий, никаких убийств”, - бормотал Сандовал. “Какова сегодняшняя повестка дня? Изменение маршрута движения на Авенида Хуарес во время фестивалей и разработка новой униформы для the village band ”. Он вздохнул. “Это замечательно”.

Улыбаясь, они смотрели, как он идет, чтобы присоединиться к остальным. Гидеон пожал плечами. “Какого черта, - сказал он, - чакун у сына подагра”.

Потом они бесцельно бродили по городу, который казался удивительно спокойным и неспешным после шума улицы Лас Касас в Оахаке. Время от времени проезжала машина, но были и ослики, и даже упряжка волов, тянувшая повозку. В основном движение, какое оно было, было пешеходным: мужчины в темных платьях в белом; женщины с косами и серьгами в ушах в своих ребозо и фартуках, некоторые с узлами на головах; никто никуда не спешил. В какой-то момент группа школьников в форме во главе со своим учителем прошла вежливо мимо, многие застенчиво махали руками, хихикали и искажали приветствия: “Алло”. ’Как дела, приятель?” “Ты знаешь его, Брэд Питт?”

К одиннадцати солнце стало невыносимо теплым, и они начали двадцатиминутный подъем по крутому, извилистому, вымощенному булыжником холму к тенистой защите Гасиенды. На полпути им пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы убраться с пути черного Мерседеса, который несся по нему, визжа шинами на поворотах.

“Это машина Тони!” Сказала Джули.

“И в этом Прециоза”, - сказал Гидеон, когда он пролетел мимо. “Я не думаю, что она когда-либо вообще видела нас. Я надеюсь, что она никого не убьет, прежде чем доберется туда, куда направляется ”.

“Она не выглядела счастливой, не так ли?” Джули задумалась. “Скажи, ты думаешь, Тони все-таки не оставил ей Гасиенду?”

Это не заняло много времени, чтобы выяснить. Когда они добрались до Гасиенды (сначала снова отойдя в сторону для другого, более медленного транспортного средства, на этот раз фургона "Гасиенда", в котором находились Джейми, жена Тони и адвокат), они обнаружили Карла и Энни, выглядевших как громом пораженных, сидящими за одним из накрытых зонтиками столиков на террасе. Джули и Гидеон скользнули на пару стульев рядом с ними. “Так что случилось?” Спросила Джули. “Мы видели, как Пресиоза уезжал. Она не выглядела слишком довольной.”

Энни качала головой. “Тони солгал ей. Он вообще не оставлял это место ей. Он оставил ей немного денег и немного акций - все это было сложно - и все; я думаю, что в общей сложности получается около, о, двадцати тысяч долларов ”.

“Плюс его Мерседес, очевидно”, - сказал Гидеон.

“Нет, он никому этого не оставлял. Прециоза только что забрала его ”.

“Что говорилось в остальной части завещания?” Спросила Джули.

“Ну, когда вы во всем разобрались, ” сказала Энни, “ почти все отошло его жене. Дом в Койоакане, инвестиционный портфель… По словам Марии, все это стоит где-то от восьми до десяти миллионов долларов.”

“Вы хотите сказать, ” сказал Гидеон, - что он вообще ничего вам не оставил, ребята? А как насчет Джейми, его родного брата?”

“Ни одной ... проклятой ... вещи”, - сказал Карл. “Трудно поверить, особенно после всей работы, которую Джейми вложил в это место, чтобы удержать его на плаву”.

“Не говоря уже о том, что ты вкладываешь в это, пап”, - сказала Энни. Карл был ошеломлен, но Энни была зла. “Я не могу в это поверить. Какой жалкий, неблагодарный, лживый подонок. И потом, что он пытался сделать с тобой!” Сказала она Гидеону. “Что все это значило?”

“У меня в голове не укладывается”, - сказал Гидеон. “Я надеюсь, что Мармолехо сможет разобраться в этом, но, честно говоря, я не вижу особых шансов; не сейчас, больше нет”.

“Итак, жена Тони теперь владеет гасиендой Энкантада”, - сказала Джули. “Как ты думаешь, чем это закончится?”

“О нет, он не оставлял Гасиенду Кончите”, - удивленно сказала Энни. “Что заставило тебя так подумать?”

“Ну, ты сказал, что она получила все ...”

“Я сказал почти все. Только не Гасиенда.”

“Хорошо, тогда кому принадлежит Гасиенда? Не держи нас в напряжении ”.

Карл выдавил слабую улыбку. “Наш новый босс, ” сказал он, “ сеньора Хосефа Базилия Мансанарес-и-Гальегос”.

Джули нахмурилась. “И кто это?”

Улыбка Карла превратилась в легкий смех, к которому присоединилась Энни. “Это Джозефа - наша Джозефа!” Она плакала.

На мгновение Джули и Гидеон потеряли дар речи. “Но почему?” Джули наконец сказала. “Я имею в виду, да, она его тетя или что-то в этом роде, но, в конце концов, Джейми его брат, и ...”

Карл ответил, пожав плечами. “Кто знает? В завещании говорилось что-то о годах верной службы… Что-то вроде этого ”.

“Ну, как насчет этого?” Сказал Гидеон с медленной улыбкой. “Два часа назад она сидела там, подавленная тем, что ее вышвырнули, а теперь все это место принадлежит ей”.

“Она, должно быть, вне себя от радости”, - сказала Джули.

“Au contraire,” said Annie. “Она еще более несчастна, чем была раньше”.

“Несчастный! Почему...”

“Бедная старушка напугана до смерти”, - сказал Карл. “Она не хочет владеть Гасиендой, она просто хочет, чтобы все оставалось так, как есть. Она спросила, могла бы она все еще сохранить свою работу, если бы владела этим местом.”

“Мы сказали ей, что она может оставить это себе или не хранить, или делать все, что ей заблагорассудится”, - сказала Энни. “Мы сказали ей, что могли бы управлять заведением за нее, если бы она захотела - что мы и делали в любом случае - и она могла бы жить как королева, и чтобы ей прислуживали по рукам и ногам. Или она могла бы выгнать всех нас, продать дом и жить как королева, где ей заблагорассудится - и чтобы ее обслуживали по рукам и ногам ”.

“Хотя я не уверен, что мы до нее достучались”, - сказал Карл. “Мы потратили пятнадцать минут, тщательно объясняя ей все, и она продолжала кивать головой и бормотать si, si, comprendo, как будто она поняла, а потом, знаете, каким был ее вопрос?”

Энни снабдила ответом, напоминающим жалобный вопль Джозефы: “Но они позволят мне остаться в моей комнате, или мне придется переехать к Тони?”

ДВАДЦАТЬ ТРИ

Через несколько минут второго Гидеон стоял перед небольшим закрытым внутренним двором Музея редкостей. Ворота были закрыты на задвижку, но висячий замок был снят. Он поднял щеколду и вошел во двор. Когда-то это, вероятно, был изящный внутренний дворик, богатый растениями и, возможно, гостеприимный фонтан. Теперь это выглядело как вход в лавку старьевщика, весь в сорняках, потрескавшемся цементном покрытии ... и мусоре. Однако, на первый взгляд, хлам оказался экспонатами, к каждому из которых была прикреплена маленькая, выцветшая, замусоленная, тщательно выведенная от руки табличка на английском и испанском языках. Слева от большой дубовой двери самого casa находился потрепанный бетонный бюст кайзера Вильгельма I в комплекте со шлемом с шипами: “Из резиденции Фридриха Пфлегхольца, посла Германии в Мексике, 1883-1886”. Справа находился “священный трон Аксаякатля, императора ацтеков”, уродливый кусок базальта, который обладающий богатым воображением мог бы истолковать как имеющий форму, более или менее напоминающую стул. Чуть дальше, прикрепленный цепью к стене дома, стояла деревянная “скамья китайской императрицы”.

Если это были экспонаты этого парня, то неудивительно, подумал Гидеон, что он, похоже, не особо привлекает посетителей. Рядом с дверью висела табличка на английском и испанском языках, которая сообщала посетителям, что входная плата составляет тридцать песо, и предписывала им позвонить в звонок. Гидеон так и сделал, и дверь распахнулась, открывая взору вестибюль, в котором человек, которого они видели вчера, сидел за старым офисным столом, стуча по многоуглеродистому документу на древней, вертикальной, ручной пишущей машинке Remington. Старший Генри Кастелланос-Джонс, гласила табличка с именем на передней части стола.

“Да?” - сказал он, недовольный тем, что его прервали. На нем был тот же поношенный костюм, тот же узкий черный галстук, что и вчера. Даже сидя, он держал пиджак наглухо застегнутым.

“Я бы хотел посмотреть музей”.

“Это тридцать песо. У меня нет сдачи ”.

“Это прекрасно”. Не увидев никакой емкости, он положил купюры на стол.

“Хочешь, я проведу тебе экскурсию? Гонорар составляет двести песо ”.

“Нет, спасибо, я бы просто хотел побродить, если ты не против”.

“Выбор за вами, но экскурсия многое добавила бы к вашему визиту”.

“Нет, спасибо”.

Тонкие губы мужчины опустились. “Очень хорошо. Пожалуйста, начните с комнаты слева от вас, гостиной, и продолжайте по кругу. Это установленная схема для транспортного потока ”. Он вернул свое внимание к печатанию.

Гидеон сделал, как ему сказали, хотя он мог видеть из пустых комнат впереди, что транспортный поток не будет проблемой. Место было во многом таким, каким Сандовал заставил его ожидать, пропахшим плесенью, вероятно, из-за старой мягкой мебели и потертых ковров, которые, по-видимому, остались от последнего человека, который здесь жил. Оштукатуренные стены были потрескавшимися и грязными, потолки в пятнах от воды и провисшие. Освещенный в основном маломощными лампами в стиле Тиффани различных оттенков коричневого, он был похож на прогулку под грибом. Или внутри мавзолея.

Большинство экспонатов, а их было много, стояли на темных столах викторианской эпохи или в книжных шкафах со стеклянными фасадами, и что бы еще Гидеон ни говорил о них, он был готов признать, что это был самый эклектичный и своеобразный музей, в котором он когда-либо был. Там были усохшие головы (на самом деле, подделки из козлиной кожи), о которых ему рассказывал Сандовал, а также ацтекские каменные ножи (подделки, причем плохо сделанные). Там также была иссохшая коричневая рука “Убийцы Педро Мендосы, который убил любимого губернатора Окампо в 1901 году”. Это мероприятие само по себе заняло целую витрину. Вместе с рукой была помятая рубашка губернатора, вся в дырах и крови, и кинжал, который совершил убийство.

В целом, однако, экспонаты были более обычными, хотя и не менее странными: “машина для гашения писем, изготовленная в 1848 году, использовалась до 4.04.1911”; “металлическая форма для гамбургеров, около 1931 года”; “Взбивалка для яиц в стиле Эшли Архимед 1860 года”. Если и был какой-то рисунок на дисплеях, Гидеон не мог его разобрать. В футляре для взбивания яиц хранился “чехословацкий пистолет-пулемет времен Великой войны”. В форму для гамбургеров поместили иллюминатор с затонувшего корабля и “хрустальный шар, используемый для разглядывания кристаллов, конец 1800-х годов”.

Его добыча находилась в застекленном шкафу во второй комнате, куда он пришел, бывшей столовой, на полке, которую он делил с детенышем акулы в стеклянной банке и трехмачтовой шхуной, сделанной из спичечных палочек. Это был всего лишь череп - без нижней челюсти - и он покоился на блюдце, наполненном соломой. Надпись рядом с ним гласила “принесенная в жертву принцесса сапотеков,

возраст 1000 лет.” Гидеону пришлось опуститься на колени, чтобы, так сказать, посмотреть в глаза, и даже когда он это сделал, он мало что мог рассказать об этом. Это был мужчина, не женщина - надглазничные выступы и крепкие сосцевидные отростки говорили ему об этом. Тут и там виднелись полосы зеленого, синего и красного цветов, вероятно, остатки цветных свечей, которые когда-то были установлены на его короне. Зубов, спрятанных в соломе, не было видно. Он действительно был достаточно старым, чтобы быть сапотеком? Этого он не мог сказать.

В левой части черепа была огромная дыра неправильной формы, затрагивающая части лобной, теменной, затылочной и височной костей. Он был уверен, что этот “открытый дефект”, как это называлось на мягком жаргоне криминалистов, был посмертным. Кость практически одинакового цвета насквозь, поэтому, если бы ее нанесли в момент смерти, ее края были бы того же цвета, что и остальная часть черепа. Но края этого “дефекта” были заметно бледнее, чем остальная часть черепа, что указывает на то, что кость подвергалась воздействию элементов в течение некоторого времени до того, как произошел перелом , и дефект не имел никакого отношения к причине смерти.

Он вернулся к столу у входа, где мужчина теперь боролся с другим набором копий, пытаясь заставить угольки с загнутыми углами вращаться вокруг ролика.

“Прошу прощения. У тебя в старой столовой есть череп...”

“Принцесса сапотеков”, - сказал он, не поднимая глаз.

“Да. Интересно, можно ли было бы вынуть его из футляра. Я бы очень хотел взглянуть поближе ”.

“Нет, нет, нет, нет, нет. Это против правил ”.

“Это не просто из любопытства. Я профессор антропологии -”

“Правила есть правила. Если я позволю тебе сломать их, тогда мне придется позволить всем сломать их, не так ли? И где бы мы все тогда были? Чем бы это закончилось?”

“Я понимаю твою точку зрения ...”

Мужчина внезапно оторвался от своего занятия. “Если, конечно, ты не заинтересован в его покупке?”

Гидеон уставился на него. “Это продается?”

“Не обычно, нет, конечно, нет. Но ты, ты антрополог, профессиональный человек. Это придает совершенно новый оттенок вещам, вы видите ”.

Нет, Гидеон не видел, но, потратив столько сил, он действительно хотел получше рассмотреть череп. “Да, я вижу это. Ну, да, я вполне мог бы быть заинтересован в его покупке.”

“В таком случае, ” сказал мистер Кастелланос-Джонс, вскакивая со стула, как кролик, “ давайте поторопимся. Время - деньги ”.

Он схватил связку ключей со своего стола, подвел Гидеона к витрине и достал череп вместе с блюдцем, аккуратно положив их на единственный свободный угол массивного обеденного стола на толстых ножках. “Что ты думаешь?”

“Трудно сказать”, - сказал Гидеон, поворачивая его, чтобы рассмотреть со всех сторон.

“Я могу уступить вам его за сто американских долларов, что является ценой профессиональной вежливости, поскольку вы антрополог ...”

“Ммм...” Гидеон был поглощен своим осмотром. Когда он был в футляре, он не мог видеть заднюю часть черепа, но теперь он мог, и он пересмотрел свое прежнее мнение. Дыра была нанесена после смерти, да, но в некотором смысле это, вероятно, было связано с причиной смерти. Переходящее в затылочную кость - прямо через затылочную кость - от самого заднего края отверстия была глубокая трещина - не перелом, а расщелина, - которая была врезана в живую кость. Древний или современный, кем бы он ни был, его жизнь закончилась жестоким ударом чем-то вроде топора или мачете. И он предположил, что расщелина ослабила кость вокруг нее и, возможно, способствовала последующему перелому.

“Я вижу, что, э-э, несовершенство беспокоит вас”, - сказал Кастелланос-Джонс. “Да, я совсем забыл об этом. Принимая это во внимание, я могу позволить вам приобрести его со скидкой, ах, ммм, двадцать пять процентов? Семьдесят пять долларов, все сказано.”

Гидеон перевернул его и теперь изучал то, что осталось от зубов. Они были в ужасном состоянии, большинство из них сгнили до крошек, некоторые были размером с кукурузные зернышки. Вероятно, это и побудило доктора Ибарру, судебно-медицинского работника, заявить, что череп был доиспанским. В наши дни такие зубы можно увидеть только в археологических образцах у народов, рацион которых состоял в основном из зерен каменного помола. Измельчение кукурузы между мано и плюсной костью или между каменной ступкой и пестиком также приводило к образованию мельчайших фрагментов измельченного камня, и именно эти фрагменты могли размалывать зубную эмаль, вызывая кариес и заболевания десен, и превращать зубной ряд в подобные обломки.

Ибарра был прав, решил он; это был не современный череп. Не было никакой мыслимой связи с Тони. Неохотно он пришел к выводу, что все это было погоней за несбыточным. Какова бы ни была причина, по которой Тони пытался его убить, это не имело никакого отношения к этой “принцессе сапотеков”.

“Вероятно, мне следует упомянуть, ” сказал Кастелланос-Джонс, “ что несколько других сторон, одна из которых - видное учебное заведение, проявили интерес к этому образцу. Вполне возможно, что к следующей неделе этого уже не будет ”.

“Ну, да”, - сказал Гидеон, кладя череп обратно на блюдце, “но, боюсь, я не ...” Он остановился на середине предложения, его лоб сморщился, образ гнилых зубов все еще был у него в голове. Подожди минутку…

“Упущенная возможность - это упущенная возможность, ты знаешь. И возможность редко выпадает дважды. Почему, в чем дело? С вами все в порядке, профессор?”

Гидеон так пристально смотрел на череп, что встревожил Кастелланос-Джонса. С ошеломляющей внезапностью и умопомрачительной простотой все встало на свои места. Почему Блейз был убит тридцать лет назад, почему Маноло был убит несколько месяцев назад, почему его самого чуть не убили вчера. Да, не хватало деталей, но общая картина попала в фокус так четко, как будто он повернул ручку бинокля. Это было почти слишком безумно, чтобы быть правдой, и все же…

“Да, я в порядке”, - сказал Гидеон. “Вас устроит чек? У меня нет с собой семидесяти пяти долларов.”

“Чек будет в порядке вещей”. Он сделал паузу, улыбаясь, аккуратно сложив руки на талии, как старомодный продавец в универмаге. “Хочешь, чтобы это было завернуто?”Час спустя Гидеон заехал на парковку гасиенды Энкантада. Он пытался дозвониться до Мармолехо, но ответил капрал Вела, сообщивший ему, что полковник находится в Теотитлане, на гасиенде Энкантада. Это идеально подошло Гидеону, и он с нарастающим волнением выбрался из фургона, осторожно держа череп (он отклонил предложение Кастелланос-Джонса завернуть его) на ладони одной руки, большой палец засунул в foramen magnum, отверстие размером с большой палец в основании для входа в спинной мозг, а другой рукой защитно прижимал его к телу, как бегун держит футбольный мяч.

Он сразу увидел Мармолехо. Он сидел за одним из больших столов на террасе с Джейми, Энни, Карлом и Джули. Перед ними были расставлены кружки с кофе и тарелки с полуденной выпечкой: турронами, сладкими булочками и галлетами (печенье с сахаром, анисом и корицей), от аромата которых у него потекли слюнки.

“Я вижу, Доротея вернулась”, - сказал он, подходя к столу.

“О да”, - ответила Энни. “Вернулась и счастлива как моллюск - ну, настолько счастлива, насколько это вообще возможно. У нее нет проблем с тем, чтобы работать на Джозефу ”. Она указала подбородком на череп. “Кто твой друг?”

“Ах, мой друг, да”, - сказал Гидеон. “Что ж, это интересная история. Но я не хочу прерывать ...”

“Здесь нечему прерываться”, - сказал Мармолехо. “Я просто воспользовался предложенным щедрым гостеприимством. Наши дела на сегодня закончены. К сожалению, я боюсь, что мы не приблизились к просветлению ”.

“О, я думаю, что с помощью моего друга здесь ...” Он похлопал по черепу. “... Возможно, я смогу предоставить кое-что из этого”. Он выдвинул стул, сел и положил череп на стол перед собой.

“Ой”, - сказал Карл, глядя на рваную дыру в боку. “Похоже, кто-то его ударил”.

“Да. Топором или чем-то подобным ”.

Энни повернула череп лицом к себе. “Увы, бедный Йорик, я хорошо его знал”.

Гидеон улыбнулся. “Ты был бы удивлен”.

“О, это звучит загадочно. Что это значит?”

Джули не сводила с него глаз. “Ты выглядишь ужасно довольным собой”.

“Что ж, думаю, у меня есть для тебя сюрприз”.

“О Господи, еще один сюрприз”, - сказал Джейми. “Я не знаю, справимся ли мы с еще одним сюрпризом”.

“В чем дело, Гидеон?” Спросил Мармолехо. “Это череп из музея?”

“Так оно и есть”.

“И это древний череп сапотеков?”

“Что это не так”.

Прошла пара ударов, а затем Джули сказала. “И ты планируешь рассказать нам, что это такое, в ближайшее время?”

“Ну...”

Со вздохом Мармолехо обратился к остальным. “Ты видишь, как нам приходится вытягивать это из него, как он отпускает это по одному соблазнительному кусочку за раз? Так всегда бывает. Я верю, что он делает это в первую очередь для моей пользы. Профессор Оливер находит счастье в том, чтобы ставить в тупик разум простого, трудолюбивого полицейского ”.

“Эй, я занимаюсь довольно мрачными вещами”, - сказал Гидеон. “Я должен найти счастье там, где смогу”.

“Что ж, тебе лучше рассказать нам как можно скорее, ” предупредила Джули, “ или я гарантирую, что ты недолго будешь счастлив”.

Гидеон рассмеялся, но, что бы они ни думали, он не просто притворялся, или, по крайней мере, не только притворялся. То, что он должен был им сказать, в любом случае должно было сбить их с толку - особенно Энни, Джейми и Карла, - но он хотел подготовить их, представить это правильным образом, а не просто свалить это им на колени.

“Хорошо, ” сказал он, “ но сначала позвольте мне убедиться, что я правильно изложил факты. Тони вернулся и захватил Гасиенду в 1979 году, это верно?”

“Верно”, - хором сказали Карл и Джейми, а затем Карл добавил: “Но тогда это была не Гасиенда. Это все еще было конное ранчо ”.

“Ладно. И сколько бы ему было лет в то время? Где-то в середине двадцатых?”

“Двадцать пять”, - сказал Джейми. Он родился в 1954 году.”

“Прекрасно. И когда он ушел из дома в детстве, ему было сколько лет?”

“Кто-нибудь, скажите мне, какое это имеет отношение к ценам на чай в Китае”, - проворчала Энни.

“Ему было шестнадцать”, - сказал Джейми. “Мне было шесть или семь”.

“Так это было в 1970 году”.

Джейми на мгновение задумался. “Да. Шестьдесят девять или семьдесят.”

“Хорошо, это то, что я подумал. Тогда позволь мне продолжить ”.

“Хвала Господу”, - пробормотал Мармолехо достаточно приятно.

“Причиной, по которой этот череп считался очень старым, - сказал Гидеон, - было состояние зубов”. Он откинул его, чтобы они увидели почерневшие, потускневшие, потрескавшиеся остатки зубного ряда.

Энни поморщилась. “Фу, на это больно даже смотреть”.

“Поверь мне, было бы больнее, если бы они были у тебя во рту. Так вот, до недавнего времени такие зубы можно было увидеть только у людей, в рационе которых было много продуктов каменного помола. Итак, доктор Ибарра, местный судебно-медицинский эксперт в то время, пришел к достаточно обоснованному выводу, что так оно и было ”.

“Но”, - сказал Карл.

“Да, но. В настоящее время - в течение последних нескольких десятилетий - есть другое вероятное объяснение чему-то подобному, особенно если вы обнаруживаете это у молодого человека, а этот парень довольно молод. И это зависимость от метамфетамина, с чем мы и имеем дело; чертовски интересный случай ‘употребления метамфетамина во рту ”.

Он объяснил, что употребление метамфетамина во рту сочеталось с интенсивным употреблением метамфетамина. Для этого было много причин. Во-первых, едкая смесь самого препарата разъедала зубную эмаль и ткани десен. Это также уменьшало выработку слюны, что усугубляло ситуацию, потому что слюна нейтрализовала кислоты и подавляла рост бактерий, вызывающих кариес. Кроме того, возникающая в результате жажда, сопровождающаяся “сухостью во рту”, часто приводила к употреблению сладких напитков, которые сами по себе наносили вред. Добавьте к этому почти постоянное скрежетание зубами, которое было частью зависимости (это была причина, по которой наркоманов, употребляющих метамфетамин, называли “дергунами”), и в результате получалось ядовитое рагу, которое могло превратить зубы в ужасы, выглядевшие точно так же, как то, что они имели перед собой. Во рту метамфетамин. “Ну, хорошо, но как ты можешь быть уверен, что это действительно то, что это такое, а не древний череп?” Спросил Джейми. “Я имею в виду, если они выглядят одинаково”.

“Ну, они выглядят не совсем одинаково, - сказал Гидеон. “При использовании метамфетамина во рту вы получаете характерный рисунок полостей, который не связан с обычным износом: например, на щечных сторонах зубов, а также между передними ...”

“Кажется, я понимаю, к чему клонит Гидеон”, - сказал Карл, хмуро глядя в свою кружку с кофе. “Прошлой ночью, помнишь, Тони говорил о том, что у него был приятель, у которого были проблемы с метамфетамином похуже, чем у него ...”

“Что-то вроде хичо”, - сказал Джейми.

“И как они попали в беду”, - продолжил Карл. “Очень много проблем было в том, как он это сформулировал”. Он положил руку на череп. “Это он?" Хуичо? Ты туда направляешься?”

“Нет, это не Уичо”, - сказал Гидеон. “Ты близко, но не совсем там. Посмотри на зубы еще раз.” Он держал череп полностью перевернутым для них. “Сосчитай их”.

“Четырнадцать”, - сказал Джейми через несколько секунд, и другие пробормотали свое согласие.

“Но если бы у него были они все, их было бы шестнадцать”, - сказала Джули. “И еще шестнадцать в нижнюю челюсть”.

“Верно. У него не хватает двух зубов на верхней челюсти. И если бы у нас была его нижняя челюсть, я бы предположил, что не хватает еще двух ”.

При этих словах почти видимый поток беспокойства прошел по столу. У них появилось какое-то зарождающееся ощущение того, куда он клонит, но они еще не могли это ясно разглядеть. Или не мог в это поверить.

“Гидеон, ты хочешь сказать...” Медленно произнесла Джули, затем вопросительно посмотрела на него. “О чем ты говоришь?”

“Отсутствующие зубы - это вторые премоляры. Они, похоже, отсутствуют от рождения. Это, как вы знаете, чрезвычайно редкое заболевание ... которое встречается в семье Галлахер. У Блейз - сестры Тони - это было. Энни - дочь Блейза - у тебя это есть. Джейми - брат Тони - у тебя это есть. Только у Тони, или, скорее, у человека, которого вы называете Тони в течение тридцати лет, этого не было. Но этот человек... ” Он постучал по черепу. “Он сделал”.

Долгое время они просто сидели там и смотрели на него, смотрели на череп. Никто из них не мог заставить себя сказать это, так что, наконец, Гидеон сказал это за них.

“Это, - сказал он, положив руку на череп, “ Тони Галлахер”.

“Нет, это невозможно”, - сказал Джейми с нервным смешком. “Это не Тони”.

“Это Тони”, - сказал Гидеон.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Он дал этому еще немного времени, чтобы вникнуть, а затем продолжил. “Одного отсутствия премоляров было бы достаточно, чтобы убедить меня - я имею в виду, шансы на то, что человек с этим конкретным синдромом окажется поблизости от этой конкретной маленькой деревни, который не был родственником Галлахера, по меньшей мере, ничтожны. Но добавьте к этому пристрастие к метамфетамину, которого у вашего "Тони" не было никаких признаков, а затем добавьте к этому тот факт, что Блейз был убит, и что Маноло был убит, и что ...

“ Маноло был убит?” Энни взвизгнула. “Что… как...?”

Гидеон забыл, что они еще не знали этой части этого. “Ладно, забудь о Маноло, я объясню об этом позже, но есть еще тот факт, что этот парень здесь не просто умер; он тоже был убит, и его череп был найден в нескольких сотнях ярдов от Блейза, и так случилось, что это единственные убийства - буквально, только три убийства - которые произошли здесь за последние пятьдесят лет, так что ...”

“Нет, Гидеон, я просто не могу на это купиться”, - сказал Карл. “Послушай, я живу здесь, на Гасиенде, почти сорок лет. Я был здесь до того, как вернулся Тони. И у меня нет сомнений, что Тони, который умер вчера, был тем же самым Тони, который вернулся и занял место в 1979 году. Поверь мне.”

“Я действительно верю тебе”, - сказал Гидеон. “Но, видите ли, я не думаю, что он был настоящим Тони в 1979 году больше, чем он был Тони вчера”.

“Но... нет, но...”

“Карл прав”, - настаивал Джейми, его лицо покраснело. “Послушай, Тони был моим старшим братом. Когда я рос, он заботился обо мне; я любил его. Ты хочешь сказать, что я не знал своего собственного брата?”

“Посмотри на это с другой стороны, Джейми. Когда Тони - парень, которого мы называем Тони - вернулся сюда в 1979 году, он был взрослым мужчиной. Вы не видели его почти десять лет, верно? Тогда ему было всего шестнадцать. Вы действительно думаете, что так или иначе узнали бы, был ли мужчина, который появился тогда, действительно тем же подростком, который ушел тогда… когда тебе было всего шесть лет?”

“Ну ... ладно, может быть, и нет, но мой отец, безусловно, узнал бы своего ...” Его лицо вытянулось. “Нет, папа умер незадолго до этого”.

“И я никогда не видел Тони до того, как он появился в 1979 году”, - задумчиво добавил Карл.

“И мне был один год в 1979 году”, - сказала Энни не менее трезво.

Они трое начали принимать это, хотя и не хотели, но потом Джейми оживился. “Подожди, подожди, подожди - Блейз была старше меня; она была всего на год младше Тони. Какой-то незнакомец никак не мог прийти и заставить ее поверить, что он ее брат. Ему бы это никогда не сошло с рук ”.

“Но Блейз никогда его не видел. Она уже ушла, когда он пришел сюда ”, - мягко указал Гидеон. “К тому времени она была мертва, хотя, насколько всем было известно, она сбежала с Маноло”.

“Конечно,” сказал Джейми, “но он бы этого не знал. Как он мог рискнуть ...” Из него вышел весь воздух. Он откинулся на спинку стула. “Ох. Он убил ее?”

Гидеон кивнул. “Вот как я это вижу. Она была единственной оставшейся, кто мог точно знать, что он на самом деле не Тони. Ну, сам Тони - настоящий Тони - конечно, тоже бы знал. Итак, он избавился от них обоих, занял его место и был Тони Галлахером в течение следующих тридцати лет ”.

“И причина, по которой он пытался убить тебя,” сказала Джули, “заключалась в том, чтобы помешать тебе узнать… ну, что ты выяснил - что он был не тем, за кого себя выдавал.”

Гидеон кивнул. “Это подходит, не так ли?”

“Да. Я понимаю.” Несчастным голосом сказал Джейми.

Энни всплеснула руками в воздухе. “Тогда кто, черт возьми, был тот парень, чью руку я только что держал в больнице? Парень, который был Тони последние тридцать лет?”

“Энни, ” серьезно сказал Гидеон, “ я понятия не имею”.

“Я тоже”, - сказал Мармолехо, который некоторое время был молчалив и задумчив. “Но я полагаю, что знаю, кто может дать ответ. Где я могу найти женщину по имени Джозефа?”

“Josefa?” Сказала Энни. “Она, вероятно, в Доме мэра, в своей комнате. Но что заставляет тебя думать, что она могла что-то знать? Она просто...”

“Это была Джозефа, которой этот человек завещал вашу прекрасную гасиенду, а не его брат, или шурин, или племянница, или жена, которой он оставил все остальное. Ты не находишь это любопытным?”

“Ну, предполагается, что она какая-то дальняя тетя со стороны моей матери”, - сказал Джейми.

“Возможно, в этом все дело”, - сказал он, вставая и засовывая в карман маленький магнитофон, который стоял на столе, - “но я ожидаю, что за этим кроется нечто большее”.К тому времени, как полчаса спустя вернулся Мармолехо, выпечка была изрядно расправлена, а Доротея вышла с еще одним кофейником кофе. Гидеон объяснил, что бродягой был Маноло, и ответил, или попытался ответить, на множество вопросов, но общее настроение все еще было ошеломленным.

Полковник Мармолехо, выглядевший вполне довольным собой, занял свое прежнее кресло, изящно съел печенье с корицей, съел еще одно печенье с корицей и налил себе кофе.

“Отличная выпечка”, - сказал он. “Такой легкий, такой свежий”.

“Ну и кто теперь дразнит?” Сказала Энни. “Давай, полковник, выкладывай все к чертовой матери. Что она тебе сказала?”

Мармолехо, который нашел Энни забавной, рассмеялся и вытер пальцы о салфетку. “Имя Брэкс - оно тебе знакомо?”

“Брэкс… Брэкс... ” сказала Энни, нахмурившись. “Да, это так, но...”

У Гидеона была такая же реакция. Да, это знакомо, но…

“Хосефа не смогла вспомнить его фамилию”, - сказал Мармолехо. “Что-то вроде Стивенсона или Халберсама ...”

Как ни странно, Гидеон добрался туда первым. “Фавершем!” - воскликнул он. “Брэкстон Понтлби Фавершем-Карл, разве не так звали парня, которым Тони собирался заменить тебя тогда, но так и не сделал этого? Мы как раз говорили об этом на днях утром ”.

“Это верно”, - сказал Карл, и Энни кивнула вместе с ним. “Брэкстон Понтлеби Фавершем”.

“Ну, а как насчет Брэкстона Понтлби Фавершема?” - Спросила Энни.

“Вот кем был человек, которого ты называл Тони в течение тридцати лет”, - ответил Мармолехо. “Брэкстон Фавершем”. Потребовалось совсем немного усилий, чтобы вытянуть подробности из Джозефы - которая тоже была не совсем той, за кого они ее принимали, хотя на самом деле ее звали Джозефа. Сначала она пыталась придерживаться выдуманной истории о том, что она была тетей Тони (и Джейми) по браку, овдовевшей женой брата их матери Беатрис, но она быстро запуталась в лабиринте уверток и увиливаний. И тогда настоящая история, столько реальной истории, сколько она знала, выплыла наружу. В 1979 году она была проституткой в Оахаке “Проституткой!” Энни вскрикнула от восторга. “Наша старая зануда Джозефа, расхаживающая по дому в своих практичных ботинках? Это шутка, что ли? Ты можешь просто представить ее - ”

“Энни...” Мрачно сказал Карл.

“Упс, не бери в голову”, - сказала Энни.

В 1979 году Джозефе было тридцать восемь, старовато для проститутки даже в Оахаке, и ее ожидало мрачное будущее. Она уже опустилась до уличных похищений пьяниц и детей, когда столкнулась с Брэксом возле бара. Он был почти без гроша, но достаточно обаятелен - настоящий американский ковбой, - чтобы уговорить ее приютить его на пару недель в своей комнате за пятьдесят песо в сутки, в дополнение к предоставлению ему ее обычных услуг. Они оба были изгоями, они сблизились, и Брэкс признался ей, что месяцем ранее он был освобожден из тюрьмы Реклюзорио Ориенте в Мехико, где он отсидел пять лет по обвинению в многочисленных мелких преступлениях, и находился в Оахаке, ожидая своего друга Тони Галлахера, которого выпустили всего пару дней назад. Они познакомились в качестве заключенных годом ранее и стали друзьями, два заблудившихся гринго в мексиканской дыре.

Но все должно было измениться, сказал Брэкс. Тони узнал, что его отец, который владел лошадиным ранчо недалеко от Теотитлан-дель-Валье, умер годом ранее. Он оставил собственность Тони, так что, несмотря на то, что он почти ничего не знал о ранчо и не был поблизости от Теотитлана почти десять лет, Тони собирался завладеть им. И его лучший приятель Брэкс, который вырос на конном ранчо в Орегоне, собирался управлять этим местом за него. Это был шанс на новую жизнь, прекрасная возможность для Брэкса, который не смог вернуться в Соединенные Штаты, потому что его разыскивали за неуплату алиментов. По словам Джозефы, он умолял ее выйти за него замуж и переехать жить к нему на ранчо, но, несмотря на свое отчаяние, она отказалась; она была почти на пятнадцать лет старше его, и в любом случае она знала, что брак не для нее.

“Как ты думаешь, эта часть действительно правда?” Спросила Джули. “О том, что он хотел на ней жениться?”

“Я не знаю”, - сказал Мармолехо. “Я не сомневаюсь, что в данный момент она верит в это”.

“Теперь это странно или что?” Сказала Энни. “Ты можешь представить Джозефу замужем за Тони?”

“Вообще-то, в Брэкстон Фавершем”, - указал Джейми.

“Это верно, я все еще пытаюсь разобраться в этом. Я все время забываю, что я даже никогда не встречал Тони Галлахера ”.

“Довольно интересно, - сказал Мармолехо, - что это сделала Хосефа. Но она презрела его с первого взгляда. ‘Un hombre brutal", - назвала она его. Она также сказала, - (и это он сопроводил почтительным поклоном в сторону Гидеона)“ - что у него был ужасный запах изо рта, ужасные, гнилые зубы.”

“Это он сделал”. Гидеон положил ладонь на череп. “Ты смотришь на них сейчас”.

“Она также знала работника ранчо, Маноло Гарсию”, - продолжил Мармолехо. “Его только что уволили с ранчо, и его челюсть была зашита проволокой, и ему некуда было пойти, поэтому по настоянию Брэкс она разрешила ему тоже пожить в ее комнате несколько дней, хотя и боялась его - еще одного бандита, совсем как Тони. Он и Фавершем говорили и говорили за бутылками текилы, секретные обсуждения, из которых она была исключена. А потом, однажды, к ее радости, Маноло не стало, и Тони тоже. Они исчезли”.

“Убит”, - пробормотал Карл. “Автор Фавершем”.

“Похоже, что так, да”. Мармолехо сделал паузу, чтобы медленно съесть еще одно печенье, на этот раз с анисом, и собраться с мыслями, прежде чем продолжить.

Спланировал ли Фавершем все это заранее или идея пришла ему в голову в Оахаке, Мармолехо сказать не смог, но где-то по ходу дела у него сложился новый дерзкий план. Он многое узнал о ранчо и о Галлахерах от Тони за годы их заключения. И самого Тони, в конце концов, не видели на ранчо с тех пор, как он был подростком; теперь он был взрослым мужчиной, чья тяжелая жизнь сильно изменила его. Что, если Фавершем “стал” Тони и появился на ранчо, чтобы потребовать свое наследство? Они были примерно одного возраста, у обоих были каштановые волосы и карие глаза, оба имели склонность к полноте. Действительно ли Галлахеры почувствовали бы разницу? Конечно, не младший брат Тони, Джейми, который был ребенком, когда он в последний раз видел Тони. Его отец, несомненно, узнал бы своего сына, но его отец был удобно мертв. Это оставило сестру Тони Блейз… который, следовательно, также должен быть удобно мертв, чтобы план сработал. Тони, конечно, тоже пришлось бы уйти; это было само собой разумеется. Таким образом…

“Джозефа действительно рассказала тебе все это?” Спросил Карл.

“Нет, нет, это экстраполяции с моей стороны. Джозефа говорит, что когда она спросила Фавершема, что случилось с двумя его друзьями, он сказал ей, что Тони струсил. Он ненавидел лошадей, и он ненавидел свою прогнившую семью, и к черту ранчо. Он узнал о некоторых прибыльных ‘возможностях’ в торговле наркотиками, и они с Маноло направились на север, чтобы воспользоваться ими. Я убежден, что она ничего не знала об убийствах ”.

“Ну, она, черт возьми, должна была знать, что Тони - это не Тони, и что она не была ничьей бедной старой тетушкой”, - заявила Энни.

“Конечно, она это сделала. Фавершем, по-видимому, благодарный за заботу, которую она ему оказала, и, возможно, испытывающий к ней некоторую привязанность, предложил ей безопасную пожизненную синекуру здесь, требуя только, чтобы она притворялась, что он - Тони, а она - дальняя тетя. В ее ситуации - стареющая уличная проститутка, столкнувшаяся с самыми жалкими перспективами, какие только можно вообразить, - она была только рада согласиться ”.

“А как насчет Маноло?” Спросил Гидеон. “Как он был замешан в этом, ты знаешь?”

“Что ж, здесь я должен снова прибегнуть к экстраполяции. Я полагаю, что Фавершем узнал - как, мы, вероятно, никогда не узнаем, - что Маноло был бывшим работником ранчо, который был серьезно недоволен ...

Это вызвало взрыв смеха у Энни. “ ‘Серьезно недовольный ’, мне это нравится. Ты имеешь в виду, что папа сломал ему челюсть и уволил его задницу ”.

Карл устало нахмурился. “Энни...”

“С таким же успехом можно было бы сформулировать это и так”, - допустил Мармолехо. “В любом случае, я подозреваю, что те тайные обсуждения, которые Фавершем вел с ним, были с целью подстрекательства его к негодованию. Была ли вина Маноло в том, что Блейз нашла его таким привлекательным? Конечно, это было не так. Хотел ли он отомстить Карлу за то, что тот так несправедливо с ним обращался? Конечно, он это сделал. Смог бы побег с зарплатой на ранчо в какой-то степени смягчить его чувства и даже обеспечить своего рода грубое правосудие? Что ж, вполне возможно.”

И так, сказал Мармолехо, платежная ведомость была ограблена, а Маноло исчез. Когда Блейз пропал в то же время, очевидным и неизбежным выводом было то, что они двое сбежали вместе с деньгами. Тридцать лет спустя Маноло вернулся, каким-то образом узнав, что Фавершем все это время жил жизнью Тони. Привлекательная возможность шантажа, должно быть, представилась сама собой, и, похоже, он застал Тони врасплох во время его ремонтных работ; следовательно ...”

“Отсюда и использование дезармадора де Круса в качестве орудия убийства”, - сказал Гидеон, кивая.

“Итак,” медленно и неуверенно произнес Джейми, когда Мармолехо закончил, “этот человек, к которому я относился как к своему брату в течение тридцати лет, этот человек, с которым мы нянчились и выполняли приказы все эти годы, на самом деле убил моего настоящего брата ... и мою сестру?” Он покачал головой. Слезы внезапно навернулись на его глаза. “Это трудно принять, полковник”.

“Я понимаю”.

“Он убил мою мать”, - удивленно сказала Энни, наполовину самой себе. “И все это время он командовал нами, как ... как… Этот жалкий, лживый сукин сын ”.

Карл с непроницаемым лицом был слишком глубоко погружен в свои мысли, чтобы сделать ей выговор. Гидеон, сидевший рядом с ним, был достаточно близко, чтобы слышать его слова, произносимые шепотом.

“Она не бросала меня”.

Какое-то время Джейми, Энни и Карл просто сидели, переваривая эту последнюю странную главу в саге о Галлахерах - саге о Галлахерах / Фавершемах, - а затем Джейми спросил: “Что теперь будет с Джозефой?" У нее проблемы с законом?”

“За то, что притворялась твоей тетей, когда она не была? Честно говоря, я не склонен заниматься этим, но, конечно, если вы хотите выдвинуть обвинения ...

Все трое ответили отказами, и Джейми с улыбкой сказал: “Ни за что. Мы не настолько глупы, чтобы выставлять нашего нового босса с плохой стороны ”.

“О, Хосефа не ваш новый босс”, - сказал им Мармолехо. “Она не владеет отелем”.

“Но Тони - я имею в виду Фавершема - оставил это ей в своем ...”

“Ах, Фавершем, в этом-то и проблема. Сеньор Фавершем не имел права оставлять это кому бы то ни было. Когда твой отец умер, он оставил его твоему старшему брату Тони, а не Фавершему. У Фавершема не было законных прав на него, и, следовательно, не было права распоряжаться им ”.

“Так что же происходит?” Спросила Энни. “Его жена, Кончита, получает это вместе со всем остальным?”

“Будем надеяться, что нет”, - сказал Карл. “Учитывая все обстоятельства, я бы чертовски предпочел работать на Джозефу”.

“Кончита никогда не оставит его себе”, - мрачно сказал Карл. “У нее нет к этому интереса. Она просто продаст его. И затем… кто знает?”

“Нет, ” сказал Мармолехо, который явно наслаждался собой, “ Кончита вполне может иметь право на остальную часть имущества; это еще предстоит выяснить - в конце концов, она была замужем за Фавершемом, - но Гасиенда? Нет, по мексиканским законам это не может достаться Кончите ”.

“Тогда кто?” Обеспокоенно спросил Джейми.

“Ближайшему родственнику Тони, конечно. Первоначально он был оставлен Тони, но Тони, как мы теперь знаем, умер до того, как собственность могла быть передана. Таким образом, его ближайший родственник имеет право ...”

“Его ближайший родственник?” - Эхом повторил Джейми. “Но это... это...”

Мармолехо, смеясь, протянул руку. “Поздравляю, патрон” . “ДОМОЙ”, - со вздохом сказала Джули, когда "Боинг-747" опустил крылья, чтобы пассажирам был лучше виден Маунт-Рейнир. Вид горы справа от них означал, что они будут на земле в тактическом режиме через двадцать минут. “Чувствуешь себя готовым вернуться к работе?”

“Конечно”, - сказал Гидеон. “С нетерпением жду этого”.

“Неужели? У тебя там был не самый лучший отпуск ”.

“Ты шутишь?” Он повернулся к ней с усмешкой. “Джули, если это не были лучшие каникулы, которые у меня когда-либо были, я не знаю, что было”.

Где есть воля

Аарон Элкинс

4 Ноября 1994 года, 16,28 северной широты, 161,06 западной долготы

Тишина, внезапная, как остановившееся сердце.

После монотонного рева двигателя в течение последних трех с половиной часов, а затем кратковременного заикания и отсутствия звука, Клаудии показалось, что отсутствие звука имело физическое присутствие, рыхлую массу, которая заполнила кабину, давя на барабанные перепонки и затыкая ноздри.

“Топливо закончилось”, - сказала она старику.

“Значит, вот и все”, - сказал он. У него было достаточно времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью, и он говорил скорее со смирением, чем со страхом. В красном сиянии приборной панели его обветренное лицо, даже клочок бороды, напоминающий козлика, могло показаться вырезанной маской - сплошные плоскости и углы. Его левая рука, лежащая у него на коленях, нежно баюкала туго забинтованную правую. Кровотечение замедлилось до слизи, или, может быть, оно совсем прекратилось. Какое-то время она непрерывно пульсировала, пропитывая марлю и пачкая его штаны. Он пару раз падал в обморок, и она думала, что он может умереть у нее на глазах, прямо там, в кабине пилота.

Как будто это имело бы большое значение.

“Ага, вот и все”, - сказала Клаудия тем же бесстрастным тоном. “Мы идем ко дну”.

Ей показалось, что она услышала, как он вздохнул, очень тихо.

Легкий самолет, у которого закончилось топливо на высоте 10 500 футов, не падает на землю, как безопасное падение из окна. Он дрейфует вниз, медленно и бесшумно, подгоняемый ветром, скользя по две или три мили на каждую потерянную тысячу футов высоты. Снижение более чем на десять тысяч футов занимает двадцать или двадцать пять минут, и как только дифферент отрегулирован, делать особо нечего, особенно когда внизу не на что смотреть - ни маяка, на который нужно ориентироваться, ни препятствий, которых нужно избегать - ничего, кроме холодной полосы звезд вверху и черного, огромного, пустого Тихого океана внизу.

У нас достаточно времени, чтобы подумать.

Теперь ей казалось, что в глубине души она с самого начала знала, что у них ничего не получится. Она должна была сказать "нет" в первую очередь. Она была дневным летчиком, пилотом, соблюдающим правила визуального полета, и она никогда не претендовала на что-то другое. Босс хотел поехать в аэропорт Хави? Отлично, поехали. Летите на север вдоль восточного склона хребта Кохала, берег справа от вас, и следите за взлетно-посадочной полосой, ничего особенного. Хана? Просто направьте нос в сторону Мауи и вперед; вы не могли пропустить это. Даже в Гонолулу, куда они отправились на выставку скотоводов - исправьте пеленг и продолжайте полет, пока не увидите Даймонд-Хед и аэропорт. Но этот полет на инструменте, этот полет в темноте, был не для нее; она к этому не привыкла. И такой стремительный, сумасшедший полет, как этот - едва хватило времени, чтобы составить карту, четыреста миль над пустым океаном к какому-то захудалому острову, усеянному мухами, у черта на куличках - это было просто глупо.

Тем не менее, она все сделала правильно, все по правилам. Испуганная или нет, она использовала навигационную карту Северной части Тихого океана, чтобы в первую очередь определить местоположение проклятого острова, определить расстояние и нанести пеленг. Она связалась с центром обслуживания полетов, чтобы узнать об условиях ветра и соответствующим образом скорректировала пеленг. Она проверила все три раза. Самолет был полностью заправлен, заново обслужен и готов к вылету. Пункт назначения был в пределах досягаемости "Груммана", особенно если она летела высоко и держалась на пятидесяти пяти процентах мощности, что и было ее планом. К счастью, компас для виски был настолько надежным, насколько это было возможно, его отрегулировали на compass rose всего четыре дня назад, и когда они медленно выруливали по взлетно-посадочной полосе пустынного аэропорта Ваймеа, она тщательно настроила на него гирокомпас и перепроверила его с картой коррекции. И, летала днем или нет, она была чертовски хорошим пилотом; у нее было чувство полета, она могла это сделать.

Тем не менее, через пятнадцать минут полета, когда маяк аэропорта превратился в гаснущую искру в темноте, мужество покинуло ее. “Это невозможно. Я не могу этого сделать, ” резко сказала она. “Мы должны вернуться”. Она уже ослабила левый руль и начала поворачивать штурвал, чтобы повернуть обратно к Большому острову.

“Мы не собираемся возвращаться”, - коротко сказал Торкельссон. “Ты знаешь, что я не могу”.

“Тогда в Гонолулу. Там ты будешь в безопасности, и ты можешь сесть на самолет куда угодно. Мы можем зафиксировать ...”

“Клаудия”. Он протянул свою неповрежденную руку, чтобы удержать ее. “Они будут искать меня и там тоже. Если мы приземлимся в Гонолулу, это будет моим концом ”. Мольба была для него неестественной, и он, казалось, осознавал это. Его хватка усилилась, стискивая кости ее запястья вместе, как коготь старика. “И я позабочусь о том, чтобы это стало концом и для тебя тоже. Я обещаю тебе это. Я расскажу им все ”.

Но угрозы тоже были не в его стиле, и, крякнув от смущения, он отпустил ее руку. “Это не то, чем я хочу заниматься”, - сказал он. “Ты знаешь это. Но да поможет мне Бог, если ты доведешь меня до этого...”

“Ладно, ладно”, - мрачно сказала она и снова обрела свою первоначальную осанку - то, что, как она надеялась, было ее осанкой. На остров Тарабао.

Точно так же, как Торкельсоны вернули ей жизнь, они могут отнять ее снова. Это был Магнус Торкельсон, который впервые увидел что-то в ней четыре года назад, когда она была невротичной, одурманенной наркотиками двадцатиоднолетней девушкой на быстром пути к саморазрушению. Что она делала на Гавайях, как именно и почему она приехала туда из Восточного Техаса, она не знала - буквально не могла вспомнить, - но кто-то устроил ее на сезонную работу по расчистке кустарников на Хоалоха, крупном скотоводческом ранчо Торкельсонов, и тяжелая работа на свежем воздухе ей подходила. Она была большой, сильной девушкой, которая немного разбиралась в скотоводстве, была трудолюбивой работницей с механическим уклоном, и уже через год она была в их круглогодичной бригаде по обслуживанию ветряных мельниц и насосов. Затем, когда их постоянный пилот начал поговаривать о том, чтобы двигаться дальше, и она выразила некоторый интерес к полетам, они отправили ее в школу летной подготовки в Хило. Какое-то время она делила обязанности пилота с одним из племянников Торкельсонов, но когда ему это надоело, она полностью взяла эту работу на себя, летая куда-нибудь, обычно просто в другую часть острова, три или четыре раза в неделю. Ей это тоже понравилось.

Они были хорошими людьми, людьми земли. Они были с ней прямыми и откровенными, и она ответила тем же. И в этом кроется проблема. Торкельссон знала все о печальном беспорядке ее подросткового возраста - наркотики, психиатрические госпитализации, аннулированные записи о преступлениях несовершеннолетних, даже два неоплаченных ордера. Все, что ему нужно было сделать, это обратиться в FAA и распрощаться с ее лицензией коммерческого пилота. Ее летные дни закончились бы, закон обрушился бы на нее, и, более чем вероятно, она вернулась бы в Восточный Техас, возможно, в тюрьму, или, что еще хуже, жила бы со своими родителями.

Пытаться найти остров Тарабао в темноте было лучше, чем это.

Какой бы напуганной она ни была, инстинкты Клаудии подсказывали ей, что они в значительной степени придерживаются выбранного курса. Гирокомпас был обнадеживающе устойчив и не отклонялся. Каждые несколько минут сверяясь с компасом для виски, никогда не было необходимости его настраивать. И ночь была кристально чистой. Она смогла бы заметить маяк аэропорта и огни взлетно-посадочной полосы - они были бы единственными освещенными объектами на двести миль в каждом направлении - если бы они действительно были включены, как обещано. И, конечно, появлялась ли она где-нибудь в пределах видимости Тарабао. Но она была уверена, что сможет справиться и с этим. Почти уверен.

Они летели более трех напряженных часов, в течение которых Торкельссон редко разговаривал. В первый раз я робко спросил: “Почему они называют это компасом для виски?" Мне всегда было интересно.” Он пытался загладить вину.

“Потому что жидкость, в которой плавает игла, предположительно спирт”, - рявкнула она, не желая так легко отпускать его. Кому какое дело, почему они назвали это компасом для виски? “Но это не так, это какой-то керосин или что-то в этом роде. Кого это волнует?”

В следующий раз, примерно час спустя, пристально глядя в окно в никуда - там не на что было смотреть, - он сказал: “Примерно где мы сейчас находимся, вы могли бы сказать?”

“Примерно на полпути туда, наверное”.

“Да, но где именно? Ты не можешь проверить это по карте?”

Она засмеялась, неприятным, скрежещущим смехом, от которого у нее заболело горло. Как мог он столько часов лететь рядом с ней, и рядом с Гасом, и рядом со своим племянником, и знать так жалко мало? “О чем бы мне сказал взгляд на таблицу? Что хорошего в этом над пустым океаном? Здесь не на что смотреть. А если бы и была, мы все равно не смогли бы ее увидеть. Снаружи темно, если ты еще не заметил.”

“Я просто задал вопрос, Клаудия”, - натянуто сказал он. “Я просто хотел знать, где я был”.

И что-то внутри нее, что бы это ни было, что держало ее вместе, сломалось. Она начала разглагольствовать, кричать на него в маленькой каюте. Если бы он не был слишком скуп, чтобы купить чертов GPS, они бы знали, где они находятся, и, что более важно, они бы знали, где находится остров Тарабао и как туда добраться. Сколько раз она просила их об этом? Сколько они стоили, паршивую пару сотен баксов? Но нет, подержанный Grumman Cheetah появился без GPS в 1986 году - и без ADF тоже - и Гас прекрасно летал на нем в течение восемнадцати лет, не видя в них необходимости, и у них никогда не было проблем, и какой смысл тратить деньги, Пораженный взгляд на его лице заставил ее остановиться. Это был первый раз, когда она так с ним разговаривала. “Мне жаль”, - сказала она. “Наверное, я немного напряжен”.

“Я понимаю, Клаудия”, - мягко сказал он. “Я сам немного напряжен”.

Она нащупывала, что бы такое сказать. “Как рука?”

Он улыбнулся ей - милой, до боли задумчивой улыбкой. Какая разница, какая у меня рука? “Это немного пульсирует, вот и все. Все будет хорошо, как только я об этом позабочусь ”.

“Конечно, так и будет”.

Они снова замолчали. Прошло десять минут. “Клаудия, ” задумчиво произнес он, “ тебе нравится дерево?”

“Что я должен сделать?”

“Тебе нравится дерево, работать с ним?”

“Конечно, я думаю”.

“Я люблю дерево. Обожаю его запах, люблю ощущение завитков, которые выпадают, когда ты расправляешь их. В Швеции я был учеником мебельщика, ты знал об этом?”

Его голос был мечтательным, его мысли были за миллион миль отсюда. “Знаешь, что я собираюсь сделать, когда устроюсь? Я думаю, что собираюсь делать мебель для людей - стулья, шкафы, что-то в этом роде. Всем нужна мебель. В Австралии, я тут подумал.”

“Я думал, ты вернешься домой, когда все успокоится”.

“Нет ... Таков был план, но я действительно не думаю, что это была бы лучшая идея”, - сказал он, почти так, как если бы они говорили о чем-то, что действительно может произойти. “У меня есть немного денег на счете на материке; более чем достаточно, чтобы открыть магазин, и мне не пришлось бы много зарабатывать - да и не хотелось бы зарабатывать очень много - ровно столько, чтобы жить приятной, спокойной жизнью. Разве это не было бы чем-то? Больше никаких копыт и пасти, никаких черных ног, конъюнктивита, никакой вони от скота - только этот чистый, свежий запах сосны, дуба, ели ... Все они пахнут по-другому, когда ты их узнаешь, ты знал об этом?”

“Звучит заманчиво”, - сказала она.

“Ну, мне было интересно… как ты думаешь, тебе могло бы понравиться работать на меня - со мной? Было бы хорошо иметь кого-то, кому я доверяю. Ты сильная, умная девушка, ты бы в мгновение ока овладела ремеслом, а потом, когда меня не станет, у тебя была бы настоящая профессия. Вы были бы удивлены, сколько удовольствия доставляет изготовление качественного предмета мебели ручной работы. Мы могли бы, возможно, жить в одном доме, или я мог бы жить за магазином, а ты мог бы снять где-нибудь, если тебе так больше нравится. Мы могли бы соглашаться на работу или отказываться от нее, как нам заблагорассудится. Что ты думаешь?”

Она улыбнулась ему. “Конечно, мистер Т., я бы хотел этого”.

“Тогда мы это спланируем”.

У нее болело горло. “Еще бы”.

После этого они летели молча, погруженные в свои мысли, в свои сожаления, пока не закончилось топливо и "Гепард" не начал свое последнее снижение.

Ага, вот и все. Мы идем ко дну.

Последние двадцать минут она знала, что они промахнулись мимо острова. С тех пор они летали расширяющимися кругами, надеясь каким-то образом найти маяк. Но у нее было мало надежды найти Тарабао или любое другое место. Это был крошечный остров, и Тихий океан в этом направлении был очень пуст. За четыре часа, прошедшие с тех пор, как они покинули Гавайи, они не видели ни единого огонька, даже от какого-нибудь одинокого грузового судна.

Она немного отодвинула выступы назад, чтобы как можно дольше и медленнее спускаться - забавно, что даже сейчас ты делал все возможное, чтобы продержаться в воздухе еще минуты две, как будто это имело какое-то значение, - откинулась назад и открыла окно, чтобы впустить прохладный ночной воздух. Она сделала два глубоких вдоха, вздрогнула и снова закрыла его.

“Что нам теперь делать?” - Спросил Торкельссон.

“Сначала надень свой спасательный жилет. И ты знаешь, что прямо за нами припаркован плот, верно? Если со мной что-то случится, и я не смогу ...”

“Клаудия...”

“- и я не могу открыть его для нас, вы просто нажимаете на ручку надувания, вам не нужно открывать саквояж. Убедись, что ты сначала подождешь, пока не вынесешь это за дверь ”.

Ему удалось сухо рассмеяться. “Это звучит как хорошая идея”.

“Теперь надевай эту куртку. А затем туго затяните ремень безопасности. Не волнуйся, у нас все будет в порядке ”.

“Конечно, мы такие”. Он сказал это как человек, который уже мертв, но он натянул через голову заплесневелую оранжевую куртку и туго затянул ремни. Клаудия сделала то же самое со своей.

“Мне действительно жаль, что я так наорала на тебя”, - сказала она несколько мгновений спустя. “У меня не было призвания делать это. Вы были добры ко мне, мистер Торкельссон, вы и ваш брат, оба ”.

“О, все в порядке, я сам напросился”. Он был очень спокоен, очень неподвижен. “Могу ли я чем-нибудь помочь?”

“Нет, на самом деле делать особо нечего. Ты видишь что-нибудь там, внизу?”

“Нет, она черная, как чернила”.

Она проверила высотомер. “Мы сейчас на высоте шестнадцати сотен футов. Я собираюсь включить посадочные огни. Если ты можешь помочь мне искать волны, это была бы помощь ”.

“Искать волны?” сказал он безучастно.

“В какую сторону они бегут. Мы хотим пройти параллельно им, между гребнями, если сможем. Если мы налетим на них, это будет все равно что налететь на каменную стену. В ряд каменных стен.”

“Я понимаю. Да, хорошо, я попытаюсь ”.

Ни один из них не сказал того, что, как они оба знали, было правдой: какая разница, приземлились ли они целыми или столкнулись лоб в лоб с волной и покончили со всем сразу? Они находились в одном из самых отдаленных, мало посещаемых районов крупнейшего водоема в мире, там была кромешная тьма, и, что самое важное, никто не имел ни малейшего представления о том, где они находятся. Они вылетели из Ваймеи в нерабочее время, без сопровождающего. План полета не был подан, транспондер был отключен, радиосвязь не была установлена. Шансы того, что кто-нибудь случайно заметит их маленький оранжевый плот, если они вообще выберутся из самолета, были миллион к одному, возможно, меньше.

Но воля к жизни, пусть даже еще на несколько часов, не зависела от таких соображений, и когда она включила свет, они оба пристально вглядывались, чтобы определить, как бегут волны.

Им потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в водной глади. “Я вообще не вижу никаких волн”, - сказал Торкельссон.

“Должны быть волны”.

“Нет, это как озеро, там ничего нет”.

“Там должны быть волны”, - снова сказала она, но она тоже ничего не могла разглядеть, только плоскую поверхность зеленого цвета, такого бледного, что он казался почти белым. Она никогда не заходила в воду ночью, поэтому не была уверена, был ли этот цвет результатом ее освещения, или это был признак относительно мелководья. Мелководье… никаких волн, подумала она с небольшим проблеском надежды. Может ли это быть лагуна? Если это лагуна, это означает сушу... остров “Осторожно!” Торкельссон закричал.

“Что? Я не вижу...”

Но в своем волнении он сделал выпад, и его рука ударила ее по запястью, дернув рулевое управление влево. Элероны отреагировали так, как должны: левый поднялся, правый опустился. Самолет резко накренился влево. Кончик левого крыла коснулся поверхности воды. Как камень, скользящий по озеру, он коснулся, пропустил, коснулся, пропустил, коснулся… и, наконец, вырвался на поверхность. Крыло вошло в воду и зацепилось.

Самолет развернулся, его поступательный импульс пронес его по воздуху на половину оборота, так что в течение одной долгой, странной, головокружительной секунды они смотрели прямо вниз, в освещенную прожекторами воду, кувыркаясь хвостом вперед. Ухо Клаудии было теплым и влажным от крови. Она обо что-то ударилась головой, но никогда этого не чувствовала. Беспомощно подвешенная вверх ногами в своих ремнях безопасности, казалось бы, подвешенная во времени и пространстве, она увидела, как фаркоп и пара солнцезащитных очков на шнурке проплывают мимо лобового стекла, попав в яркий свет посадочных огней.

"Как в "Волшебнике страны Оз", - ошеломленно подумала она, - "когда Дороти была внутри торнадо, а вокруг нее все носилось"…

Нет, нет, это всего лишь багажный отсек, который открылся, сказала она себе. Это была ее последняя связная мысль. Когда левое крыло ударилось о воду в четвертый раз, раздался ужасный треск металла, и самолет снова подпрыгнул, тяжело завис в воздухе еще на одно бесконечное мгновение и с ужасающим, разрывающим ударом шлепнулся на брюхо. Клаудия так и не услышала прерывающегося крика Торкельсона.

В тишине смертельно раненый самолет лежал на поверхности, его кабина наполнялась водой, пассажиры в ремнях безопасности упали вперед, не двигаясь.

Потребовалось много времени, чтобы он погрузился в теплую мелководную лагуну, и когда это произошло, стойка его носового колеса разрушилась, так что самолет мягко накренился вперед на свой носовой конус, только хвост все еще касался поверхности. Посадочные огни некоторое время оставались включенными, очерчивая темный, ломаный силуэт самолета и создавая прекрасное, люминесцентное волшебное кольцо бирюзово-белого цвета на фоне черных, спокойных вод. Затем они исчезли.

ДВА

8 июня 2004 года, Хулопоэ Бич Эстейтс,

Северное побережье Кохала, Большой остров Гавайи

В восемьдесят два года Дагмар Торкельссон была менее склонна к меланхолии, чем многие люди вдвое моложе ее. Она редко зацикливалась на старых сожалениях или том, что могло бы быть, или на потерях, физических и эмоциональных, которые пришли с возрастом. Но в этот конкретный день, сидя на мемориальной скамейке, которую она сама приобрела для общественной прогулки по утесам от имени своих давно умерших братьев Торкеля, Магнуса и Андреаса, ее мысли были о прошлом; о Торкеле и Магнусе в частности.

Тропинка, как обычно, была пустынна, несмотря на двенадцать роскошных домов в окруженном стеной закрытом сообществе. Немногие из жильцов часто ходили туда пешком, что Дагмар устраивало, пока часть их взносов домовладельцев продолжала идти на содержание. Существование этой прекрасной дорожки было последним аргументом, который убедил ее совершить покупку там, несмотря на неприличную цену (которую она, безусловно, могла себе позволить, но которая все равно оскорбляла ее чувства). Обнимая края скалистых, омываемых прибоем бухт, где зеленых морских черепах часто можно было увидеть прямо под поверхностью воды, она петляла на протяжении четверти мили, в основном вне поля зрения домов. За все годы, что она прожила там, она могла пересчитать по пальцам своих рук дни, когда ей не удавалось прогуляться по нему, даже когда из-за ее артрита требовалась трость или иногда - ненавистная, неуклюжая вещь - ходунки.

Она поставила скамейку на самом высоком и красивом месте Клифф-уок, в нескольких футах от тропинки, на вершине небольшого мыса, с которого открывался вид на то, что она считала своей личной бухтой двадцатью футами ниже. Там она знала местных морских черепах в лицо и дала им имена старых друзей, о которых они ей напоминали, несмотря на то, что она не знала и не хотела знать, как отличить самцов от самок. В большинстве случаев она сидела бы здесь в четыре пятнадцать, за сорок пять минут до того, как принесли ее ужин. В течение трех четвертей часа она бы с удовольствием выкуривает две свои сигариллы перед приемом пищи, потягивает свой шнапс перед приемом пищи из старинной фляжки с серебряной крышкой, которая давным-давно была привезена вместе с ней из Швеции, и деликатно подает к черепахам консервированные сардины в томатном соусе, используя льняную салфетку, чтобы вытирать пальцы между приемами пищи. Она решила, что они предпочитают томатный соус тем, что подают в масле, когда пришла к выводу, что странное ворчание, которое они иногда издавали, было выражением признательности. На десерт, как всегда, будут кусочки булочки с корицей, оставшиеся от ее завтрака.

Обычно, когда она сидела здесь, ее разум был приятно пуст от всего, кроме окружения; вездесущего теплого бриза, журчания океана, шелеста пальмовых листьев, соленого воздуха. Когда какая-нибудь мысль, приближающаяся к завершенной, приходила ей в голову, это, скорее всего, был ее собственный предстоящий ужин. Будучи жительницей Hulopo'e Beach Estates, у нее было членство в шикарном курортном отеле Mauna Kai, расположенном в нескольких сотнях ярдов вверх по побережью; и хотя привилегии играть в теннис и гольф не принесли ей особой пользы, она в полной мере воспользовалась доступом к услугам горничной, кухням и кейтерингу. Персонал Mauna Kai убирал ее дом раз в две недели, и ее обеды готовились по их меню по крайней мере четыре раза в неделю; шесть или семь, если считать остатки. Симпатичный молодой официант с черными, простодушными глазами ставил еду на ее обеденный столик на террасе, затем вежливо подходил и забирал ее, предлагая свою руку, на которую она могла опереться. Все было очень мило.

Сегодня вечером это будет каре ягненка с орехами макадамия и тирамису на десерт. Обычно этого было бы достаточно, чтобы отвлечься от любых шальных мыслей, которые ей случайно приходили в голову, но не сегодня днем. Ее мысли, по причинам, которых она не знала, были о прошлом, далеком прошлом 1950-х и 1960-х годов. О том, какими тяжелыми были те первые годы на ранчо; о том, как они вчетвером работали, чтобы чего-то добиться. Было несколько дней, когда ее братья не приходили ночью домой, воняя потом, скотом и лошадьми, такие измученные, что едва могли говорить, а иногда настолько уставшие , что не могли есть и падали в постель прямо в одежде. И сама Дагмар не только работала с ними на огне, когда они в ней нуждались, но и кормила их и содержала дом в безупречной чистоте, не говоря уже о поддержании их часто падающего духа.

Позже, когда они свернули за угол и ранчо Хоалоха стало на пути к превращению в прибыльное предприятие, ей больше не нужно было работать на пастбище, но почти пять лет она готовила три сытных ужина в день для двадцати пяти голодных ковбоев и работников ранчо и делала все сама, включая покупки и уборку. Однажды она вела подсчет количества посуды и принадлежностей, которые ей приходилось мыть в обычную неделю. Всего было 1050 чашек и стаканов, 1323 тарелки, 1890 столовых приборов и 126 кастрюль и сковородок. И это было до автоматических посудомоечных машин. Сейчас это казалось ей немыслимым.

В дополнение ко всему этому, она управляла счетами и контролировала выплату заработной платы, что было нелегкой задачей в неурожайные годы, когда оставаться на шаг впереди своих кредиторов было отточено до тонкого искусства, а денежный поток был настолько отрицательным, что в среднем каждую четвертую неделю не хватало денег, чтобы заплатить мужчинам.

Она и ее братья жонглировали, планировали и обошлись без этого в ожидании того времени, когда изнурительная работа окупится и постоянно расширяющееся ранчо сможет нести свой вес и более или менее управлять собой. Тогда братья были бы настоящими менеджерами - менеджерами на коне, а не прославленными рабочими. Они все выберутся из жалкой лачуги, в которой жили, и построят для себя большой, беспорядочный дом на ранчо - они уже знали, что назовут его "Большой дом", как в тех вестернах, - где Дагмар будет руководить кухней и помогать по хозяйству, вместо того чтобы быть ею.

Это время в конце концов пришло, хотя Андреас и не дожил до этого, но при такой человеческой природе, какой она была, оно не смогло принести совершенного счастья. Хотя никто из них не признался бы в этом, они скучали по радостному ощущению создания чего-то из ничего. Поддержание скотоводческой империи было бледным делом по сравнению с ее созданием. Дагмар, к тому времени страдавшая от артрита в изношенных суставах, начала мечтать о тех днях, когда ранчо останется позади и она сможет спуститься с горы на более теплое и солнечное побережье в качестве праздной женщины. И, если быть до конца честной, она не могла дождаться, когда у нее будет собственный дом, подальше от двух назойливых, сварливых стариков, с которыми она прожила почти всю свою сознательную жизнь. К миру.

И теперь у нее тоже было это; у нее это было почти десять лет. И все же здесь она сидела в своем закрытом анклаве для богатых, в том, что, несомненно, было одним из самых красивых мест в мире, держа в левой руке забытую сардину и мечтая, со слабой, кривой улыбкой на лице, о смехе, раздражении, оживленных спорах и множестве маленьких жизненных испытаний со своими братьями. Будь осторожна в своих желаниях, подумала она.

Действительно ли прошло десять лет с той ужасной ночи, когда она потеряла их обоих? С одной стороны, убийство, пожар и побег ее выжившего брата (если он действительно сбежал) казались такими яркими, как будто это было неделю назад; с другой стороны, все это казалось, как будто это случилось с другим человеком, в другой жизни.

Она была в разгаре этих бессмысленных, мрачных мыслей, когда звук шагов по гравийной дорожке позади нее вернул ее к настоящему. Кто-то сворачивал за поворот, который вел к бухте. Она выбросила сардину, вытерла пальцы и быстро подобрала иссиня-черный парик, лежавший на скамейке рядом с ней. Ее сняли, как это обычно было здесь, чтобы она могла наслаждаться ветерком, развевающим ее редкие седые волосы. Она едва успела поправить прическу, когда официант из "Мауна Кай", который обычно приносил ей ужин, появился, улыбаясь, в поле ее зрения.

Может быть, уже пять часов? Неужели она задремала, не зная об этом? Мысль о том, что она может превратиться в одну из тех пускающих слюни старичков, которые не могут бодрствовать на людях, была для нее источником ужаса. Она покончит со всем этим, прежде чем до этого дойдет. Но нет, когда она повернулась, чтобы поприветствовать своего посетителя, он держал конверт, который вежливо протянул ей. “Это электронное письмо для вас, мэм”.

Поскольку она отказалась иметь компьютер в доме, у Дагмар была договоренность с Mauna Kai (одна из многих дорогостоящих, но облегчающих жизнь договоренностей с Mauna Kai), по которой они завели для нее учетную запись электронной почты. Они приносили бы ей любые полученные сообщения и отправляли бы все, что она могла бы продиктовать в ответ.

“Спасибо тебе, Стивен”, - сказала она, в последний раз аккуратно поправляя парик сзади.

“Я Фаустино, миссис Торкельссон”, - сказал он.

“Да, конечно. Фаустино, ” сказала она. “Теперь дай мне прочитать это”.

От: Инге

Кому: Феликсу; Акселю; Хедвиг; Тете Дагмар

Отправлено: Понедельник, 08 июня 2004, 14:17

Тема: Удивительное развитие

Держись за свои носки для этого!

Я только что разговаривал по телефону с офицером Пачеко из полицейского управления Ваймеа.

Грумман был найден! Спустя десять лет! Пара аквалангистов обнаружила это на глубине нескольких футов в лагуне на каком-то необитаемом, Забытом богом острове в 400 милях отсюда, и офицер Пачеко хочет знать, что мы собираемся с этим делать.

Дело в том, что они видели несколько человеческих костей в кабине пилота! Ты можешь себе представить?

Я сказал Пачеко, что свяжусь с ним через пару дней. Я не думаю, что это превратится в большое дело, но я уверен, что все согласятся, что нам лучше поговорить об этом, когда мы соберемся вместе в четверг - не за ужином, правда, потому что Джон придет со своим другом в шесть. Предположим, мы встретимся здесь в четыре и сможем все обсудить. К тому времени последний из моих клиентов уйдет.

Я должен знать больше к тому времени, когда увижу тебя.

“О, дорогой”, - пробормотала Дагмар с нелогичным, но глубоко прочувствованным чувством, что это произошло по ее вине, что это нежелательное сообщение от ее племянницы не пришло бы, если бы она не бормотала о Торкеле и Магнусе, и о той ужасной ночи. Что бы это значило? Боже упаси, чтобы все это дело было разорвано и выставлено напоказ, как плохо заживший шрам. Хватило ли у нее сил пройти через это снова? Теперь она была старой женщиной. Это убило бы ее.

Она перечитала сообщение, на этот раз с растущим раздражением. Какими легкомысленными они были, это новое поколение, как мало уважения, как мало признательности они испытывали к старикам, к тем, кто неблагодарно растратил свои жизни, чтобы построить что-то для них. Она молча покачала головой. Держись за свои носки - как будто это забавная мелочь, которую нужно передать другим. О, не то чтобы она их не любила - они были всем, что у нее было, - но теперь они были для нее почти как незнакомцы, эта компания племянников и племянниц; представители другого вида. Они говорили слишком быстро, слишком много смеялись Фаустино прочистил горло. “Не хотели бы вы отправить ответ, миссис Торкельссон?”

“Нет, спасибо”, - сказала она. “Но я думаю, что сегодня я хотел бы отдохнуть здесь немного дольше, чем обычно. Ты принесешь мне ужин в шесть вместо пяти? И, пожалуйста, отмените каре ягненка. Думаю, все, что я хочу сегодня вечером, это большую тарелку курино-рисового супа. Я понимаю, что этого нет в сегодняшнем меню, но Габриэль сделает это за меня ”.

“Да, мэм. Спасибо тебе ”.

“Спасибо тебе, Стивен”, - сказала она, рассеянно потянувшись двумя пальцами за другой сардиной и держа ее за хвостик. “Вот, Грета”.

В пятнадцати милях от того места, где Дагмар сидела, общаясь со своими черепахами, в просторном доме на ранчо в прохладной, внутренней части острова, ее племянник Аксель Торкельсон ссорился со своей женой Малани. Дружеский спор, конечно, но все равно неприятный. Как обычно, речь шла о расходах на ранчо.

Единственный из четырех племянников и племянниц Торкельсонов, которые составляли нынешнее поколение, Аксель продолжал семейную традицию ведения ранчо. Его рано укусил клоп с РАНЧО крупного рогатого скота; в тринадцать лет он заявил своему дяде Магнусу, что будет изучать управление пастбищами и экологию, когда поступит в Гавайский университет. Он тоже это делал, с щедрой финансовой помощью Магнуса, и он редко сожалел об этом.

Как и другие, он унаследовал значительную часть скотоводческого ранчо Хоалоха площадью 30 000 акров, которое построили его дядя и тетя, но в то время как остальные - его сестры Инге и Хедвиг и его брат Феликс - использовали свои земли в других целях, Аксель сохранил свои 11 000 акров под ранчо "Маленькая Хоалоха".

Никто не принял бы его за жилистого ковбоя, умеющего ездить верхом, ни по телосложению, ни по темпераменту, но он был предан идее строительства и поддержания продуктивного, прибыльного скотоводческого ранчо в соответствии с современными, экологически безопасными принципами управления скотоводством и производства. Проблема была в том, что нужно было тратить деньги, чтобы зарабатывать деньги, и когда дело доходило до траты денег, Малани, которая вела бухгалтерию, было трудно продать.

Сегодняшний спор был о новой системе сканирования сетчатки для стада, которую он очень хотел, и у него были самые яркие глаза и энтузиазм. “Дорогая, постарайся взглянуть на это разумно. Сканирование сетчатки дало бы нам значительно более точную базу данных для разведения и истории жизни, а также для контроля заболеваний. Я имею в виду, подумайте о панике коровьего бешенства на материке ”.

“Маловероятно, что здесь возникнут проблемы”, - рассеянно сказала Малани. Они пили послеобеденный кофе в гостиной ранчо, Аксель с брошюрой GlobalAdvantage "Система отслеживания домашнего скота с помощью сканирования сетчатки глаза" на коленях, Малани с ноутбуком в руках просматривала электронную почту за день, удаляя один спам за другим. “Наш скот откармливается на пастбище. Как они могли заразиться коровьим бешенством?”

“Это был просто пример. А как насчет черной ноги? А как насчет конъюнктивита? Если бы у нас когда-нибудь, не дай Бог, произошла еще одна вспышка чего-либо подобного, мы бы точно знали, какие животные контактировали с больными, а какие нет. И после первоначальной стоимости это будет не намного больше, чем метки со штрих-кодом и транспондеры, которые мы сейчас надеваем им на уши ”.

“После первоначальной стоимости, да”, - сухо сказала она, уверенно нажимая на клавишу УДАЛЕНИЯ. “Ты заметил, что это всегда кажется подвохом?”

“Ну, ты не сможешь хорошо зарабатывать деньги, если ты не...”

“Тратить деньги”, - сказала она, потянувшись за своей чашкой. “О, смотрите, вот реальное сообщение от живого человека, кого-то, кого мы знаем, представьте это! Это записка от Инге. Это для всех вас.” Она просмотрела его, потягивая кофе. “О боже”, - сказала она, поднимая глаза. “Похоже, они нашли твоего дядю Магнуса”.

“Они что? ” Он встал, чтобы подойти и заглянуть через ее плечо в послание, наклонившись ближе и поправив очки, чтобы лучше разглядеть его. “Елки-палки”, - тихо сказал он. “Что ж, это объясняет, почему мы никогда о нем не слышали. Он так и не добился того, к чему шел. Самолет упал.”

“Но откуда им знать, что это его самолет?”

“Регистрационный номер, я полагаю. Она на фюзеляже ”.

“Ты думаешь, это действительно Магнус? Кости, я имею в виду. Это отчасти ужасно ”.

Аксель пожал плечами. “Я не знаю, кто еще это мог бы быть, если предположить, что у них есть правильный самолет”.

“Итак, что дальше? Что вы все собираетесь делать? Ты приносишь кости обратно?”

Еще раз пожав плечами, он отвернулся. “Откуда мне это знать? Я предполагаю, что именно для этого и проводится собрание ”.

“Из-за чего ты на меня злишься?”

“Ах, я не… Я просто...” Он наклонился и поцеловал ее в макушку. “Мне жаль, Малани. Я думаю, это просто своего рода шок. Дело в том, что мы только что закончили заново переживать все это жалкое дело, когда они, наконец, объявили его юридически мертвым, и теперь ...

“Это было три года назад”.

“Это было?” Он надул щеки. “Да, я предполагаю, что так оно и было”.

“Время действительно летит, когда тебе весело”.

Аксель попытался, но не совсем смог улыбнуться в ответ. “Я, конечно, думал, что на этом все закончится, не так ли?” сказал он, качая головой. “А теперь это. Похоже, мы просто не можем оставить это позади ”.

Малани протянула ему свою кружку, чтобы он наполнил ее. “Посмотри на светлую сторону”, - сказала она. “По крайней мере, это означает, что теперь мы точно знаем, что однажды он не появится и не скажет: ‘Эй, ребята, я все еще жив, я не мертв, и я хочу вернуть свою собственность ’. Я всегда задавался вопросом об этом, вы знаете - о том, что случилось бы с завещанием, если бы оказалось, что он все-таки не умер. Должны ли мы были бы отказаться от ранчо?”

“Я знаю. Раньше я тоже об этом беспокоился. Он был забавным парнем. С Магнусом ты никогда не знал.” Он задумчиво потягивал кофе, мысли о сканировании сетчатки вылетели у него из головы. “Боже, интересно, как Хедвиг отреагирует на это”.

“Почему именно Хедвиг?”

“Ну, ты знаешь Хедвиг. Она подумает, что это плохая карма ”.

Малани рассмеялась. “Для Хедвиг, чего нет?”

Она вернулась к просмотру нежелательной почты. “Вот одно для тебя”, - сказала она. “Вы заинтересованы в увеличении размера вашего джон-сона?”

Это действительно вызвало улыбку. “Я не знаю”, - сказал он. “Ты мне скажи”.

Малани на мгновение задумалась. “Не повредит”, - сказала она.

Некоторым людям их роли в жизни - те роли, которые они отныне занимают, не всегда от всего сердца, - навязаны им в детстве, чаще всего в результате каких-то случайных событий. Для Акселя основа была заложена, когда ему было восемь: сочетание выпуклых, слабых глаз, книжных интересов и странно выросшего словарного запаса, странно поставленного. Взрослые Торкельсона стали ласково называть его “маленьким человеком”, а затем, почти неизбежно, "маленьким профессором”. И с этим колеса его жизни встали на свои места. Аксель был и всегда будет глубоким мыслителем в семье, непрактичным дальновидным человеком, который не мог видеть то, что находилось в шести дюймах перед его глазами.

Для его сестры Хедвиг решающий момент наступил несколько лет спустя. Как и Аксель, она была ненасытной читательницей с широким выбором книг, и однажды в одной из стопок, которую она принесла домой из библиотеки в Хило, было "Астральное путешествие для начинающих: путь Линга-Шарира к познанию других сфер Существования". Ее ответом на поддразнивания по этому поводу за обедом несколько дней спустя было встать из-за стола, драматично процитировать эпиграмму из книги: “На небесах и на земле есть больше вещей, Горацио, чем можно мечтать в твоей философии”, и величественно выйти из комнаты. Ей было тринадцать.

С этого момента она была семейным мистиком, Знатоком странных вещей, роль, которую она приняла, сначала из противоречия, а затем, с годами, с определенной долей убежденности. Теперь, три десятилетия спустя, она была владелицей одного из многочисленных холистических центров острова, оздоровительного центра Hui Ho'olana для духовного исцеления и расширения возможностей, ориентированных на тело.

Центр располагался на земле, которую она унаследовала от своего дяди Магнуса, узкой полоске, плохо подходящей для разведения скота, но благословленной несколькими спокойными эвкалиптовыми и сосновыми рощами, небольшим спокойным озером и домом, в котором она выросла со своим овдовевшим отцом и тремя братьями и сестрами. Это было меньше, чем наследство Акселя или Инге, но духовное исцеление вряд ли требовало больших участков открытых пастбищ. Что действительно требовалось, так это обстановка, способствующая внутреннему созерцанию. Другими словами, мир и покой.

Проблема была в том, что Хуи Хоолана граничила с владениями своей сестры Инге, которые нельзя было назвать ни мирными, ни спокойными. Инге тоже вложила свое наследство в приносящее доход предприятие - ранчо Kohala Trails Adventure Ranch, высококлассное ранчо для пижонов, которое стало популярным среди дальневосточных бизнесменов-любителей развлечений, в основном благодаря выгодному соглашению с двумя азиатскими авиакомпаниями. В результате, он часто был заполнен ковбоями выходного дня из Индонезии или Таиланда, занятыми различными видами шумных и жестоких действий. Сегодня дневная сессия Центра по самоутверждению провалилась из-за шума от одного из фирменных мероприятий Kohala Trails, нелепого до крайности: конкурса быстрой розыгрыша, для участия в котором гостям были выданы ковбойские шляпы, кепки и кобуры с шестизарядными пистолетами, стреляющими дробью, с призами для победителей.

Разгоряченная Хедвиг отправилась прямиком в свой офис, чтобы воспользоваться получасом, оставшимся до коктейлей (безалкогольных) и закусок (веганских), чтобы отправить яростное электронное письмо Инге с жалобой на перебои в подаче. Это был второй раз за месяц, и она чертовски устала от этого. Однако, когда она открыла свой Outlook Express, она обнаружила, что ее ждет новое сообщение от Инге. Она прочла его с постоянно замирающим сердцем. Ее гнев угас. Проблемы шума и разрушений отошли на второй план.

“Вау”, - пробормотала она. “Это действительно плохая карма”.

Феликс Адольфус Торкельсон был единственным из нынешнего поколения братьев и сестер Торкельсонов, кто предпочел не жить на земле, оставленной ему дядей Магнусом. Его первый семестр в Гавайском университете, во время которого он снимал комнату с тремя свободомыслящими друзьями-холостяками, убедил его, что покой и простота сельской жизни не для него. Когда он получил диплом юриста, он поселился в скромном районе Гонолулу, в долине Палоло, пока выплачивал свои кредиты, сдал экзамен (со второй попытки) и проложил себе путь через пару юридических фирм. Но вскоре после того, как его сделали партнером в компании, которая теперь называлась “Герген, Дуган, Торкельсон и Карш” ("Как звук спускаемой воды в огромном ряду гигантских туалетов почти, но не совсем одновременно", - так шутили в компании), он купил кондоминиум своей мечты на Калакауа-авеню, угловой дом на двадцать четвертом этаже, выходящий окнами на северо-восток, на гранд-отели и пляжи с белым песком.

Феликс был крепким мужчиной, склонным к громкой речи и экспансивным жестам. Его реакцией на чтение распечатки электронного письма Инге (он не любил читать компьютерные экраны; вся его электронная почта распечатывалась автоматически) было произнесение не очень приглушенного ругательства и подбрасывание листа бумаги к потолку. Или, скорее, в небо, поскольку он сидел на балконе своей квартиры. Человек с быстрой реакцией, несмотря на свой рост, он сумел вскочить на ноги и подхватить мяч в воздухе, прежде чем тот перелетел через край и улетел. Затем он снова сел за стол с двойным мартини "конец хорошего рабочего дня", который он смешал для себя, и перечитал его, его открытое, жизнерадостное лицо медленно темнело.

Инге ошибалась насчет того, что в этом нет ничего особенного. Это может превратиться в действительно очень крупное дело, с результатами, которые никто из них не хотел бы видеть. Важной вещью должно было быть то, чтобы не впутывать в это полицию. И это может быть не так просто, поскольку они уже знали, что самолет был найден. Но чем больше он думал об этом (и чем больше выпивал мартини), тем больше ему казалось, что, возможно, в конце концов, не так уж много поводов для беспокойства. Действительно, почему полиция должна хотеть снова вмешиваться? Итак, самолет был найден. Так в нем были человеческие останки. Что это доказывало? Какие оставшиеся без ответа вопросы это вызвало?

Нет, если бы они отнеслись к этому спокойно и рационально и убедились, что все они на одной волне, проблем бы не было. Он подошел к перилам, окидывая взглядом свои обширные владения - море, песок и отель, задумчиво помешивая лед в бокале. Почти прямо под ним, рядом с парком Кухио Бич, находилось отделение Вайкики полицейского управления Гонолулу, которое вызвало у него еще один небольшой укол беспокойства. Не о самой полиции - они не имели к этому никакого отношения, - а о Джоне Лау, который работал в этом самом здании до того, как поступил на работу в ФБР. Мысль о том, что агент ФБР и бывший полицейский ошивается поблизости в это конкретное время, даже такой старый друг семьи, как Джон, немного нервировала. И тот друг, которого он приводил - Гидеон Какой-то? Оливер что-то? Разве он тоже не был кем-то вроде судебного эксперта?

Он медленно покачал головой взад-вперед. Они собирались быть осторожными, все верно.

О боже.

ТРИ

“Билли? Привет, это Норма. Угадай, где я нахожусь прямо в эту минуту. Я сижу в самолете в Гонолулу. Да, я...”

Что это был за непреодолимый импульс, размышлял Гидеон, сидя в шести или семи рядах перед выступающим, который заставлял людей открывать свои мобильные телефоны в ту же секунду, как они садились в самолет или поезд, и сообщать кому-то где-то, что они только что сели в самолет или поезд? И что же тогда превратило обычных мужчин и женщин с совершенно нормальным голосом в людей, которых можно было услышать - которых нельзя было игнорировать - с расстояния в шесть или семь рядов?

Ах, что ж, эти тайны лучше оставить на другой день. Прямо сейчас он не собирался позволять чему-либо беспокоить его во время короткого перелета на Большой остров. Он был расслаблен, даже немного сонный, он с нетерпением ждал следующих нескольких дней, и, честно говоря, у него было небольшое похмелье - достаточное, чтобы следующие сорок пять минут ничего не делать, кроме как прозябать, глядя вниз на голубую воду и пышные зеленые острова, и, возможно, вздремнуть пару раз.

При широкой кости, хорошо сложенном телосложении 6футов1 дюйм ему было тесно на сиденье у окна, но он привык к этому, и в таком коротком полете это его не беспокоило. Хотя было бы неплохо, если бы место у прохода рядом с ним оставалось пустым. Теперь для тебя была еще одна загадка: Почему место рядом с вами так часто оставалось привлекательно свободным до последней минуты, так что вы возлагали большие надежды только для того, чтобы вспотевший, тяжело дышащий 250-фунтовый спортсмен пробежал по проходу как раз в тот момент, когда дверь закрылась и трап отъехал в сторону? Он вздохнул. Как боги любили играть с нашими эмоциями.

Гидеон Пол Оливер, профессор физической антропологии в кампусе Вашингтонского университета в Порт-Анджелесе, в целом чувствовал себя довольно хорошо. Он возвращался с ежегодного собрания WAFA, Западной ассоциации судебных антропологов, проводившегося в этом году в Центральной идентификационной лаборатории армии на Хикам Филд в Гонолулу. Он кое-что понял, представил доклад о пост-черепно-мозговой травме, нанесенной тупым предметом, внес пару странных вкладов в викторину "угадай, что с этим случилось" (сильно поврежденный шейный позвонок, который прошел через пищеварительную систему пумы; лопатка, продырявленная пневматическим клепальщиком) и возобновил кое-какие дружеские отношения. Его единственной ошибкой, и это была не такая уж большая ошибка, была лишняя пара кружек пива на ежегодной вечеринке с пиццей прошлой ночью.

Сейчас он был на пути, или будет на пути, когда 717-й взлетит, в аэропорт Кона на острове Гавайи, примерно в 125 милях к югу. Он бывал в Коне раньше, а также в Хило на противоположном побережье, но он никогда не проводил время в северных нагорьях Большого острова, кроме как проезжал через них по пути с одного побережья на другое. Он также никогда не проводил время на ранчо, где разводят скот. Теперь он делал бы и то, и другое, благодаря Джону Лау.

Джон, специальный агент в офисе ФБР в Сиэтле, не был самым старым другом Гидеона, но он был самым близким. Крупный, сердечный, неунывающий мужчина, с которым Гидеон работал над несколькими делами, однажды он спас Гидеону жизнь на цветущем склоне холма над Рейнгау в Германии. Гидеон вернул должок несколькими годами позже в Нормандии, на коварных приливных равнинах Мон-Сен-Мишель. Как будто этого было недостаточно, двое мужчин просто сошлись с самого начала, и теперь Гидеон и его жена Джули, а также Джон и его жена Марти часто собирались вчетвером за ужином в городе, на игре "Маринер" на поле "Сейфко Филд" или в походе на Олимпийских играх.

Джон был коренным гавайцем, рожденным матерью-китаянкой с Таити и отцом-гавайцем, и, хотя он прожил на материке почти двадцать лет, в его речи и смехе все еще чувствовался колорит островов. Раз в пару лет они с Марти ездили погостить к его родственникам недалеко от Папеэте и в Хило, и когда он понял, что семейный визит в этом году совпал с поездкой Гидеона в Гонолулу на антропологические встречи, он предложил Гидеону остаться на островах. Он мог бы сесть на самолет до Большого острова и провести неделю или около того на чистом, свежем воздухе Небольшого скотоводческого ранчо Хоалоха, обширного участка площадью одиннадцать тысяч акров, принадлежащего его старому другу по колледжу Акселю Торкельсону. Приглашение передал сам Аксель, и он великодушно включил в него Джули, что, естественно, подтвердилось, как только она услышала об этом. Джули, старший смотритель парка в штаб-квартире Олимпийского национального парка в Порт-Анджелесе, была увлеченной наездницей, и перспектива провести отпуск легким галопом по открытым пастбищам на хорошо обученных лошадях была для нее слишком большой, чтобы устоять. Особенно на Гавайях. Она должна была приехать через пару дней на неделю, прежде чем они все отправятся обратно в следующую пятницу.

И это было то, чего Гидеон тоже с большим нетерпением ждал. Даже после семи лет брака, последние четыре дня казались долгим, очень долгим временем, чтобы быть вдали от нее.

Как и ожидалось, Закон о опоздавших соседях по сиденью был в полной силе. За пять секунд до того, как дверь захлопнулась, раскрасневшаяся, взволнованного вида женщина пробежала по проходу, таща ручную кладь на колесиках и жонглируя тремя пластиковыми пакетами из магазина ABC и увесистой сумочкой. Она не потела и не была 250-фунтовой, но по ее виду было видно, что она была кое-чем похуже: приветливой, любознательной болтушкой. Значит, в конце концов, ему не суждено было получить свои сорок пять минут покоя. С внутренним вздохом и внешней улыбкой он встал, чтобы помочь ей закинуть ручную кладь на верхнюю полку, а затем попытаться запихнуть туда все остальное.

“Просто подтолкни их”, - весело сказала она. “Это просто мусор”.

Как только она села рядом с ним и пристегнулась, она несколько секунд оценивающе смотрела на него, затем, очевидно, решила, что книга в твердом переплете, которую она принесла с собой, будет более занимательной. Она открыла его на букмарке и была быстро, глубоко поглощена. Гидеон мельком увидел название: Приготовление компоста за четырнадцать дней.

Это заставило его рассмеяться. Он прислонил подушку к окну, положил на нее голову и заснул, все еще посмеиваясь, прежде чем самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы.

Среди немногих вкладов, которые гавайский язык внес в язык науки, есть слова, обозначающие два распространенных типа вулканической лавы: пахоехо и а'а. На Большом острове Гавайи преобладает пахоехо, знакомое каждому, кто когда-либо смотрел документальный фильм о непрекращающихся извержениях Килауэа, самого активного вулкана в мире, на юге острова. Это слово означает “как веревки”, но с таким же успехом оно могло бы означать “как гигантские завитки лакричника”; огромные черные петли и витки похожей на канат лавы покрывают склоны Килауэа и простираются до самого моря край на юго-востоке, не так уж далеко от города Хило. Такая форма пахоехо получается, когда раскаленная докрасна текущая лава замедляется и постепенно останавливается по мере остывания и становится более вязкой, так что ее первоначальные, округлые, изгибающиеся формы сохраняются во вновь образованной породе. Впечатление от пребывания на поле пахоехо велико и мрачно; чувствуешь себя не совсем в безопасности в этом огромном, смолистом, черном мире. Слишком легко представить окаменевший черный ландшафт как кипящую подземную жидкую породу, которой он был не так давно, и всегда оглядываешься через плечо в ожидании следующего извержения.

Но на северо-западе, над Коной, впечатление скорее унылое, чем величественное, скорее унылое, чем мрачное. Здесь лава - это а'а, то есть лава, которая текла быстрее и остывала более внезапно, растрескиваясь и раскалываясь на огромные поля тускло-коричневых базальтовых “клинкеров” - шипастых, зазубренных кусков ячеистой вулканической породы, в основном не намного больше кулака. Гавайцы с невозмутимым видом говорят, что это место называется а'а, потому что именно такой звук издают люди, когда ступают по нему босыми ногами. В поле а'а нет ничего красивого или вдохновляющего, и поездка на север из международного аэропорта Кона по шоссе Королевы Каахуману, по крайней мере, первые пятнадцать миль, очень похожа на поездку по пятнадцати милям выжженного щебня, его бесплодность скорее подчеркивается, чем смягчается сверкающим синим морем в паре миль к востоку и свежим зеленым склоном Мауна-Кеа на западе.

“Разве это не здорово?” Джон с энтузиазмом говорил, сидя за рулем пыльного пикапа без кондиционера, который он позаимствовал на ранчо. “Я люблю эту часть острова!”

“Это... другое”, - сказал Гидеон. Он знал, что его друг не шутил. Джон родился и вырос в Хило, самом дождливом городе Соединенных Штатов и одном из самых холодных мест на Гавайях, и это привило ему неизменную любовь к жаркой, сухой погоде, чем жарче и суше, тем лучше. Хотя по натуре он не жалобщик, он часто сетовал на злой поворот судьбы, который привел его из всех мест именно в Сиэтл. Он просто ждал - так он сказал - когда Бюро откроет региональное отделение в Юме или Нидлс, прежде чем подать заявку на перевод.

Гидеон указал на пологие горы в двадцати милях впереди, где пейзаж постепенно становился ярко-зеленым с изменением высоты. “Это то, куда мы направляемся?” - с надеждой спросил он.

“Да, ранчо находится вон там, на тех склонах. Мы, вероятно, рассматриваем это прямо сейчас. Я знаю, ты можешь видеть побережье, когда стоишь на нем и смотришь вниз. Тебе это понравится, док. Каждое утро туман, много дождя-туман, в любом случае - холодно. Тебе нужна куртка два дня из трех. Место как раз твоего типа. Тьфу.”

“Звучит великолепно”. Гидеон вырос в залитом солнцем Лос-Анджелесе. В отличие от Джона, он полюбил жемчужные, прохладные дни Тихоокеанского Северо-запада. И в Гонолулу было не только жарко, но и ужасно душно. "Прохладный туман" звучало замечательно.

“Так когда Джули приедет, док?”

Джон называл его “Док” с первого дня знакомства. Когда Гидеон предложил “Гидеон” вместо этого, Джон покачал головой. “Звучит так, как будто я говорю с кем-то из Библии”. Вместо этого он предложил “Гид”, но Гидеон быстро отверг это, и с тех пор это был “Док”. К настоящему времени они оба давно смирились с этим.

“В час пятнадцать, послезавтра. Это будет проблемой?”

“Нет, это всего в сорока минутах езды от ранчо. Не парься. Мы можем спуститься и встретиться с ней вместе. Или ты можешь вести машину сам, если хочешь. Пикап наш, чтобы пользоваться им, пока мы здесь ”.

“Отлично. А что насчет Марти? Она уже там, наверху?”

“Нет, у нее это не получится. Она вчера улетела домой из Хило. Чрезвычайная ситуация с персоналом в больнице. Два человека слегли с гриппом ”.

“Ах, это очень плохо”.

Джон ссутулил плечи. “Да, но помимо того, что она расстроена из-за того, что упустила время с тобой и Джули, она не слишком разочарована. Правда в том, что она не слишком хорошо ладит с Торкельсонами ”.

“Ты издеваешься надо мной. Я всегда думал, что Марти ладит со всеми ”.

“Ничего серьезного. Она просто становится немного напряженной, когда находится рядом с этими людьми. Я имею в виду, они едят бифштекс пять раз в неделю ”.

Гидеон понимающе кивнул. “Ах”.

Жена Джона была диетологом в медицинском центре Вирджинии Мейсон в Сиэтле, где она с энтузиазмом изобретала рецепты без соли, жира, сахара и мяса для своих постоянных клиентов. К счастью для ее брака с Джоном, который был увлеченным кулинаром и неразборчивым в еде всеядным человеком, ей не нравился практический процесс приготовления, поэтому они почти каждый вечер ужинали вне дома.

“Дело не в том, что они едят эту гадость, вы понимаете, - сказал Джон, “ дело в том, что они чертовски здоровы. Это то, что ее раздражает. Это противоречит ее принципам ”.

“Я полностью понимаю”, - сказал Гидеон. “О, Джон, посмотри. Если ты предпочитаешь быть дома с Марти, если ты остаешься ради нас, мы могли бы просто ...”

“Забудь об этом”, - сразу сказал Джон. “Я бы предпочел быть здесь. Она пригласила свою сестру и ее тупоголового мужа посидеть по дому, пока нас не будет, и они остаются до конца недели, хотя она возвращается домой рано. Ты меня знаешь, я ладлю с большинством людей ...”

“Это правда”, - сказал Гидеон.

“Но придурок загоняет меня на стену. Дело не только в том, что он говорит, дело в том, как он это говорит. Эта маленькая хитрая улыбка, как будто он знает намного больше, чем ты… Это… Я не знаю, это химическая штука. В любом случае, забудь о том, чтобы избавиться от меня. Я не вернусь домой, пока все не прояснится. Понял?”

“Понятно”.

Некоторое время они ехали в непринужденной тишине, с опущенными стеклами. Шоссе тянулось, прямое и ровное, параллельно побережью на протяжении двадцати пяти миль, а затем поворачивало вглубь страны, чтобы начать подъем по длинному, ровному склону, который был юго-западным склоном горного хребта Кохала. Природный ландшафт все еще был в лучшем случае коричневым и заросшим кустарником, но температура вскоре упала на несколько градусов; воздух стал более свежим и менее влажным, и Гидеон дышал свободнее. Со своей стороны, Джон поднял окно.

“Джон, расскажи мне что-нибудь о ранчо. Как получилось, что твой друг Аксель управляет скотоводческим ранчо на острове Гавайи?”

“О, ранчо всегда было большим бизнесом там, на севере. Здесь держат скот с 1793 года. Все началось давным-давно, с Ванкувера ...”

“Нет, я знаю все о Ванкувере и о том, как он подарил скот Камехамехе I, и как они одичали, и как Джон Палмер Паркер приехал и основал свое ранчо с земельным грантом от Камехамеха III в 1830-х годах, и все такое. Что я имел в виду ...”

Джон вздохнул. “Господи, док, ты иногда действительно можешь быть раздражающим, ты знаешь это? Я знаю, что ты профессор и все такое, так что ты ничего не можешь с этим поделать, но было бы неплохо, если бы время от времени было что-то, о чем ты знаешь не больше, чем кто-либо другой. Не могли бы вы попробовать это как-нибудь? Просто как смена темпа?”

“Послушайте, дело в том, что я ничего не знал об этом раньше, но как только я узнал, что попаду сюда, естественно, я потратил немного времени и прочитал об этом. Я читал "Путешествие открытий" Ванкувера, "Историю островов" Доуза, книги Бреннана о раннем ранчо Паркера ...

“Естественно”. Джон качал головой. “Ты единственный парень, которого я знаю, который относится к отпуску как к докторской диссертации. исследовательский проект. Жалкая.”

“Ну, это было интересно”, - сказал Гидеон, защищаясь. “И это было не так, как если бы я читал каждое слово. Я просто просматривал.”

“Да, верно”.

“В любом случае, я действительно спрашивал о твоем друге. Аксель Торкельсон не совсем похоже на имя парня, который управляет скотоводческим ранчо на Гавайях. Как это произошло?”

“Он унаследовал это от своего дяди несколько лет назад. Магнус Торкельссон. Там были племянницы; все они получили часть старого ранчо от старого Магнуса.”

Гидеон рассмеялся. “Хорошо, тогда позвольте мне перефразировать вопрос. Как парень по имени Магнус Торкельсон оказался управляющим большим скотоводческим ранчо на Гавайях?”

“Ну, вообще-то, это долгая история”, - сказал Джон. “Но только что появилось кое-что новое по этому поводу ...”

“Давай, расскажи мне длинную историю. Я в твоей власти, и мне больше ничего не остается делать ”.

В начале пятидесятых, сказал ему Джон, Магнус Торкельсон вместе со своими не менее предприимчивыми братьями Торкелем и Андреасом сбежали со шведского грузового судна, которое забирало партию мясного скота с ранчо Паркера, которое тогда было единственным крупным скотоводческим хозяйством на Гавайях. Будучи быстрыми учениками, они понимали, что к чему, когда видели это, и им сразу понравились холмы Кохала, которые напомнили им высокогорье Смоланд из их детства, они использовали накопленные средства для купи двести голов скота у паркеров и восемьсот акров у близлежащих землевладельцев. В то время им было за тридцать, они назвали свое ранчо Хоалоха - “Любимый друг” по-гавайски - и их сочетание тяжелой работы, преданности делу и скупого здравого смысла превратило его за сравнительно несколько лет в прибыльное предприятие. К моменту их смерти Хоалоха занимал более тридцати тысяч акров и управлял стадом в пятнадцать тысяч голов крупного рогатого скота, в основном херефордов, но также голштинцев, даремов, Шароле, даже нескольких ангусов и брахманов “Ну, видишь, есть кое-что, о чем ты знаешь больше, чем я”, - сказал Гидеон. “Если бы вы попросили меня десять секунд назад назвать пять пород крупного рогатого скота, не думаю, что я смог бы это сделать. Я не уверен, что смог бы сделать это сейчас ”.

“Ну, помнишь”, - сказал Джон, довольный, “я жил в одной комнате с Акселем в колледже, и он часто говорил об этом. И я все еще вижу его каждые несколько лет. А потом я провел пару летних каникул, работая на ранчо.”

“Нет, я этого не знал. Значит, ты должен кое-что знать о ранчо.”

“Ну, я бы не... То есть, я не какой-то… ну, да. ” И затем, как он часто делал без всякой причины, он разразился смехом. У Джона был удивительно заразительный смех, от которого кожа вокруг его глаз покрывалась морщинками, сами глаза блестели, и ему редко удавалось заставить Гидеона смеяться вместе с ним, как он это сделал сейчас.

“Они привезли свою сестру Дагмар через пару лет после того, как приехали сюда, - продолжал Джон, “ и все четверо работали как собаки, чтобы ранчо заработало. Андреас, самый старший, он умер до того, как я встретил кого-либо из них, но я узнал старого Торкеля, Магнуса и остальных довольно хорошо. Действительно хорошо, на самом деле.”

Они поднялись на две тысячи футов - без возврата, просто один длинный, устойчивый подъем вдоль фланга хребта - и пока Джон кивал сам себе, вспоминая, Гидеон с благодарностью любовался открывающейся перед ними перспективой. Послеполуденные тени удлинились, добавив текстуру и глубину холмистой сельской местности. Деревья все еще были редкими, но навоз и охра низменностей уступили место зеленым, здоровым пастбищам. Температура стала еще более комфортной, и в некоторых впадинах и вокруг некоторых вершин были завесы тумана - если вы могли бы назвать эти прекрасные, округлые, бугристые возвышенности “пиками”. Через правое плечо он мог оглянуться вниз по склону и увидеть береговую линию до самой Коны, как и сказал Джон. Вся сцена была очень красивой. Его удивило, что он пронесся через это несколько лет назад, едва заметив это.

Джон всплыл на поверхность и пошел дальше. “К тому времени два брата были немного капризными. Вы знаете, два старых холостяка, живущие в одном доме вместе со своей сестрой-старой девой, вечно придирающиеся друг к другу; не так-то легко ладить, но они любили ранчо, у них все было в порядке - Господи, не так ли? - и каким-то образом они держали все это вместе, пока...”

Он все еще улыбался, вспоминая давно прошедшие дни, но теперь он протрезвел. Улыбка исчезла. “Пока Торкеля не убили ...”

Гидеон уставился на него. “Убит?”

“- и Магнус исчез”.

“Он исчез?”

“Улетел в ночь на самолете ранчо, чтобы о нем больше никогда не было слышно”.

“Ты хочешь сказать, они так и не узнали, что с ним случилось?”

“На самом деле, только на этой неделе. Вторник. Пара аквалангистов нашла самолет. Аксель рассказывал мне об этом. Он разбился в лагуне какого-то захудалого острова в Тихом океане. Они думают, что он так и не добрался туда, куда собирался, что все произошло в ту ночь, когда он уехал ”.

“Было ли в нем что-нибудь? Я имею в виду, что-нибудь осталось?”

Джон кивнул. “Да, по-видимому, какие-то кости”.

“Торкельсоны приказали вернуть их обратно?”

“Я не знаю. Они собираются поговорить об этом сегодня - они собираются вместе за ужином примерно раз в месяц, чтобы разобраться с любыми проблемами - и выяснить, что они хотят делать. А что, ты хочешь добровольно предложить свои услуги?”

“Конечно, если они хотят, чтобы кто-то осмотрел кости, может быть, есть что-то, что подтвердит, что это действительно Магнус. Ты знаешь, что люди ценят такое завершение ”.

“Они хотят, да, но у меня сложилось впечатление, что они просто хотят оставить все это позади. Я предполагаю, что если они привезут останки обратно, они просто захотят их похоронить. Это будет все завершение, в котором они нуждаются ”.

“Ха. Что ж, вернемся к истории. Что все это значило? Магнус убил своего брата? Поэтому он сбежал?”

“Нет, нет, нет. К тому времени меня уже не было рядом, но, судя по всему, это была своего рода месть… ты знаешь, возмездие, расплата.”

“Для чего?”

Джон пожал плечами. “Выбивает из меня дух. Все, что они знают, это то, что кто-то застрелил Торкеля и сжег дотла главное здание ранчо. Они пытались забрать и Магнуса, но ему удалось сбежать, добраться до аэропорта и улететь. Вот и все ”.

“И никто не знает, кто это сделал?”

“Нет. Кандидатов было много, больше, чем они знали, что с ними делать. Видишь ли, с этими стариками было не так-то просто поладить, и, кроме того, они заключили жесткую сделку. Проницательный, понимаешь? Там было много людей с обидами. Дай-ка посмотреть ... О, было соседнее ранчо, часть консорциума, которое хотело иметь прямой доступ к водопроводу. Когда Торкель и Магнус сказали "ни за что", заведение обанкротилось, и в итоге его пришлось продать практически за бесценок. И кто, ты думаешь, купил это? Торкельсоны, конечно, которые сразу же проложили водопровод ”.

“Это было бы тяжело”, - сказал Гидеон.

“Ты не шутишь. А потом были какие-то знаменитые переговоры о продаже крупного рогатого скота в Гонолулу, где они предположительно выиграли один из крупных синдикатов по разведению Кауаи. Были зафиксированы угрозы в их адрес, было даже ...

“Но никто никогда не был осужден?”

“Никому никогда не было предъявлено обвинение. Копы даже не выдвинули обвинений. Просто не было никаких доказательств, док. Ничто никого к этому не привязывает. Помни, они сожгли это место дотла. Это не делает работу легче ”.

Гидеон откинулся на спинку своего сиденья и обдумал это. “Джон, - сказал он, покачав головой, “ я должен сказать...”

Джон взглянул на него. “Что?”

“Ну, у вас есть случай, когда одного брата убивают, а другой скрывается. Ты должен задаться вопросом ...”

“Ты должен задаться вопросом, не Магнус ли убил Торкеля”.

“Ну, а ты разве нет?”

“Конечно, и, естественно, именно туда копы посмотрели в первую очередь, но эта точка зрения иссякла через пару дней. Во-первых, вскрытие Торкеля показало, что они расправились с ним в классическом стиле бандитской расправы. Два стрелка, всего понемногу. Это был не просто один взбешенный старикашка, убивший своего чудаковатого брата ”.

“Ты имеешь в виду, наемных убийц”.

“Именно. Профессиональный удар на всем пути, очень гладкий ”.

“Но почему Магнус не мог быть тем, кто их нанял?”

“Ни за что. Он был слишком скуп ”.

“Серьезно”.

“Серьезно, какой в этом смысл? Если бы он хотел, чтобы убили его брата, он бы сделал это, когда его не было рядом, когда у него было какое-то алиби, в Гонолулу или где-то еще, не так ли?”

“В этом есть смысл”, - сказал Гидеон. “Он, конечно, не сделал бы этого таким образом, ставя себя прямо в центр всего этого”.

“И еще кое-что”, - указал Джон. “Нет мотива. Совсем никакой. Кроме того, если он подстроил это паре наемных убийц, зачем ему убегать? Нет, он не тот, кто убил своего брата ”.

“Хорошо, это я могу купить, но если эти убийцы охотились за ним, почему он просто не обратился за помощью в полицию? Зачем бросать все - свою семью, свое ранчо - и бежать, спасая свою жизнь?”

“Ну, все, что я могу вам сказать, это то, что люди делают, когда наемные убийцы у них на хвосте. И, между нами говоря, это довольно хорошая идея. Кроме того, полиция Ваймеа была бы выше их сил в чем-то подобном. У них, наверное, случается примерно одно убийство каждые десять лет, и тогда это просто какой-нибудь не в себе наркоман ”.

“Тогда почему бы не обратиться в полицию штата в Гонолулу? Или ФБР?”

“Послушай, люди делают забавные вещи, когда они напуганы; ты это знаешь. В любом случае, это был последний раз, когда его кто-либо видел. Или слышал что-нибудь о нем, до этой недели.”

Теперь они добрались до окраины Ваймеа, симпатичного маленького городка на западе 1950-х годов с магазинами фуражек и зерна, и магазинами, торгующими сельскохозяйственным оборудованием, и сурово выглядящими мужчинами в стетсонах, и даже маленькой белой церковью с деревянной колокольней. Единственное, что говорило вам, что вы не в Канзасе или Южной Дакоте, - это тропические красно-синие жестяные крыши. Это и невероятно пышные зеленые холмы, на которых расположился город.

“Давай остановимся перекусить”, - сказал Джон. “Ты голоден?”

“Конечно”, - сказал Гидеон, чьи слюнные железы начали работать при упоминании еды. “Кажется, я забыл про обед”.

“ Забыл про обед!” - Недоверчиво сказал Джон. “Господи, ты хуже, чем я думал”.

Они свернули в Opelo Plaza, аккуратно ухоженный торговый центр на углу главной улицы, и остановились перед Aioli's, простым белым каркасным зданием с синими навесами по обе стороны от двери-сетки и гигантским нарисованным зубчиком чеснока над ним.

“Я признаю, это выглядит как заведение здорового питания, но это вкусно”, - объяснил Джон.

Они заказали сэндвичи у стойки - курицу-гриль и авокадо для Гидеона, махи-махи на гриле для Джона - и сели в ротанговые кресла за пустым столом под медленно вращающимися потолочными вентиляторами. Все было безупречно. Пол из красной глазурованной плитки выглядел так, как будто его вымыли тридцать секунд назад. Клиентура была примерно пятьдесят на пятьдесят коренных жителей - гавайцев и хаоле.

Пока они ели, Джон продолжил рассказ. Как только семья оправилась от шока, вызванного потерей своих братьев-патриархов, на нее обрушился шок другого рода. Они поняли, что будущее богатого ранчо и его владений теперь приостановлено. Поскольку у двух мужчин были взаимные завещания обоюдоприобретателей, в которых братья оставляли друг другу практически все, только после смерти последнего живого брата наследство могло перейти к следующему поколению. Итак, в течение семи лет, которые потребовались суду третьего округа, чтобы официально заключить, что Магнус действительно мертв, управление ранчо осуществлялось на конкурсной основе, и большая часть состояния Хоалоха оставалась в подвешенном состоянии, в то время как потенциальные наследники были раздражены. Все, кроме Дагмар, которой досталась одинаковая львиная доля ликвидных активов по обоим завещаниям, и которая вскоре увеличила ставки и удалилась в уединенное и красивое пляжное поместье Хулопоэ на побережье Кохала.

Но семь лет, наконец, подошли к концу. Три года назад Магнуса объявили юридически мертвым, и его завещание прошло процедуру завещания и было исполнено. По сути, большое ранчо Хоалоха больше не существовало. Собственность в тридцать тысяч акров была разделена между племянниками и племянницами братьев. Даже после продажи части своего имущества - скота, произведений искусства - чтобы заплатить налоги на смерть, каждый из них получил приличных размеров участок земли.

“Подожди минутку”, - сказал Гидеон. “Это были бы дети Андреаса? Брат, который умер раньше? И твой друг Аксель был одним из них?”

“Правильно. Аксель, его брат и две его сестры. Аксель - единственный, кто управляет своей собственностью как ранчо ”.

“Маленький Халоха”.

“Да, если можно назвать одиннадцать тысяч акров небольшим. Но у всех остальных были разные идеи. Ты достаточно заинтересован, чтобы знать подробности, или я тебе надоел?”

“Нет, ты мне не надоедаешь. Я дам тебе знать, когда ты будешь ”.

“Ну, есть еще Инге, сестра Акселя. Она превратила свое ранчо в ранчо для чуваков-яппи, и, насколько я слышал, все идет хорошо. Затем есть его сестра, Хедвиг. Она... что?”

“Ты закатила глаза, когда сказала ‘Хедвиг". Я задавался вопросом, что это значит”.

“Я сделал? Ах, с Хедвигой все в порядке, я думаю, если ты можешь стоять… что ж, ты увидишь. В любом случае, она управляет своим домом как оздоровительным центром.”

“Она врач?”

“Um… no.”

“Терапевт?”

“Эм... Нет, я бы так не сказал. Она занимается, типа, массажем кармической силы, и, эм, регрессией в прошлую жизнь, и ...

“Хорошо, я понял картину”, - сказал Гидеон, милосердно сопротивляясь желанию закатить глаза. “И потом, есть еще одно, верно?”

“Феликс. Он адвокат. Он живет в Гонолулу.”

“Он не унаследовал часть ранчо?”

“О, да, ему достался самый маленький кусочек… всего пара сотен акров, без зданий, без воды, без приличных пастбищных угодий, ничего подобного - но это включает в себя четверть мили первоклассного берега океана с белым песком над Кавайхэ. Это, вероятно, стоит больше, чем все остальные, вместе взятые, и он продает это какой-то швейцарской сети, которая развивает эти высококлассные сообщества. Феликс довольно проницателен в такого рода вещах - он адвокат по землепользованию - и он собирается стать неким ричем Торкельсоном ”.

“Интересная семья”, - сказал Гидеон. “Необычный”.

“И ты встретишься со всеми до единого через несколько часов”.

“Я есть?”

“Ага. Мы приглашены на ужин.”

“Это мило с их стороны, но - я не знаю, разве ты не говорил, что они будут обсуждать, что делать с останками Магнуса?" Я был бы полным аутсайдером в чем-то подобном. Может быть, я мог бы просто ...”

“Не беспокойся об этом. В любом случае, они встречаются раз в месяц, чтобы разобраться с любыми проблемами, и они решают их как можно раньше. К тому времени, как мы появимся, они уладят свои семейные дела, и все будут изрядно потягивать шнапс. Тебе это понравится, вот увидишь. Все, что вы когда-либо слышали об этих "суровых" шведах, забудьте. И ты не хотел бы пропустить ужин. Лучшие стейки, которые вы когда-либо пробовали; от первоклассного скота с ранчо ”.

Выйдя из "Айоли", они направились обратно на восток, и Джон повернул грузовик на север по шоссе 250, на окраине города. Вскоре они вернулись на открытую местность и снова начали карабкаться. Теперь изредка можно было разглядеть беспорядочные вереницы каштаново-коричневого скота, опустившего головы к траве.

“Херефорды”, - сказал Джон. “Вы всегда можете сказать по белым лицам. На случай, если ты хотел знать. Если бы это были трикотажные изделия, они были бы коричневыми повсюду ”.

“Спасибо, я всегда задавался этим вопросом. Итак, ты сказал, что стейки на сегодня будут из крупного рогатого скота с ранчо. Значит, ужин на ранчо? У Акселя?”

“Нет. Мы остановились там, но семейные ужины всегда у Инги - на ранчо чуваков. Она закрывает его для клиентов, которые платят за день. Видите ли, профессиональные повара есть только у Инге и Хедвиг - из-за их бизнеса, - и, естественно, никто не хочет готовить у Хедвиг, поэтому это всегда у Инги. Феликс прилетает из Гонолулу, Дагмар нанимает лимузин, чтобы отвезти ее с побережья, и - вот мы и здесь. Это место Акселя и Малани. Домой на следующую неделю. Открой ворота, будь добр?”

Гидеон выскочил, распахнул незапертые вращающиеся ворота в заборе из колючей проволоки и закрыл их, как только грузовик проехал. Единственным указанием на то, где они находились, были аккуратно выведенные по трафарету слова на почтовом ящике, прикрепленном к столбу у ворот: Торкельсон. 12,2 мили, гора Кохала. Дорога. Вернувшись в дом, Джон направился по грунтовой дороге между холмами к беспорядочно построенному, сильно пострадавшему от непогоды белому каркасному дому в четверти мили от дома, с верандами по всему периметру и шестью или семью хозяйственными постройками поменьше, отходящими к задней части.

“Это один из старых домов управляющих секциями”, - сказал Джон. “Тогда они строили их отдельными блоками: кухня, баня, прачечная, двухъярусный дом - я сам провел несколько ночей в старом двухъярусном доме. Убийство, выходящее в уборную холодной ночью.”

Гидеон нахмурился. “И мы остаемся… где?”

“Не волнуйся, мы в главном здании. Водопровод в помещении.” Он рассмеялся. “Боже, док, какой же ты слабак. Я всегда думал, что антропологи спят на камнях, когда им приходится, и едят жуков и змей. Пока я не встретил тебя ”.

“Так случилось, что я люблю есть жуков и змей. Я думал о Джули.”

“Да, верно”. Джон загнал машину на пыльную парковку рядом с крыльцом и выключил зажигание. “Ладно, пойдем найдем их. Зная Акселя, он будет там, где я его оставил ”.

Интерьер дома был именно таким, как предполагал внешний вид: просторный, изношенный, просто построенный из деревянных досок, серьезно нуждающийся в покраске, просто обставленный мебелью с деревянным каркасом и наполненный пыльными, не поддающимися идентификации запахами старых, хорошо обжитых домов. В гостиной был массивный, почерневший от сажи камин из лавового камня, увенчанный каминной полкой, заставленной старинными коричневыми и синими бутылками, пыльными стеклянными поплавками для рыбалки, камушками странной формы и другими безделушками, которые, должно быть, когда-то что-то для кого-то значили. На дощатых стенах висели пожелтевшие фотографии шведских и гавайских членов королевской семьи - в основном без рамок, вырезанные из газет и книг и скрепленные гвоздями - наряду с выцветшими семейными фотографиями и парой старых школьных вымпелов: Гавайский университет и Калифорнийский университет в Дэвисе. Это была комната - дом - который никогда не был “украшен”. Она выросла - или, лучше, эволюционировала - путем аккреции, путем медленного накопления. Тем не менее, это выглядело подходящим для дома владельца ранчо; честное, незамысловатое место, совершенно без претензий.

Джон провел их в выкрашенную в белый цвет кухню, где они обнаружили Акселя и его жену Малани за исцарапанным столом, мрачно совещающихся над потрепанной бухгалтерской книгой. Рядом с ними стояли две наполовину наполненные кружки кофе, сливки застывали на поверхности. Разница во мнениях повисла в воздухе: Малани качала головой “нет”, в то время как Аксель, тыча пальцем в одну из колонок, серьезно подчеркивал, но когда они вошли, он вскочил.

“Романтика современного скотоводства”, - сказал он со смущенной улыбкой. “Теперь ты знаешь правду. Все дело в подсчете. Я не выходил на пастбище, заарканивая скот уже почти два часа.”

Действительно, для скотовода Аксель Торкельссон выглядел так, как будто ему мало что удавалось. Начнем с того, что он был несколько одутловато сложен, а книжная сутулость, вогнутая грудь и пара мягких, водянистых, бледных глаз за очками в черной оправе в стиле 1970-х годов уничтожали любой намек на широкий кругозор. Добавьте к этому обеспокоенное, слегка ошеломленное выражение лица, которое предполагало, что он всегда пытался напомнить себе, чтобы не забыть что-то, и он выглядел так, как будто ему было бы больше по душе с зеленой козырьком для век и подвязками для рук, чем в десятигаллоновой шляпе.

Джон представил их друг другу. Гидеона тепло приняли и сказали, что они с Джули должны считать дом и, действительно, ранчо, своими собственными. Когда Гидеон поблагодарил их и выразил некоторый интерес и даже некоторую осведомленность об истории скотоводства на Гавайях, морщинистый лоб Акселя разгладился. Его изможденное лицо, казалось, вытянулось.

“На самом деле, ранчо - это совершенно другое дело, чем то, каким оно было десять или двадцать лет назад, когда Джон был нашим помощником номер один”.

“Я бы так не сказал”, - сказал Джон.

Аксель застенчиво похлопал Джона по плечу и продолжил разговаривать с Гидеоном. “Конечно, паниоло - так мы здесь называем ковбоев; это происходит от слова espanol, потому что первые ковбои приехали из Мексики, но вы, наверное, уже знали это - в любом случае, они все еще используют лассо, клеймят, кастрируют и все остальное, но в настоящее время речь идет о разработке и поддержании жизнеспособной системы интенсивного управления пастбищем, потому что, если вдуматься, скотоводческое ранчо - это прежде всего травяная ферма. Современный владелец крупного рогатого скота должен понимать это, если он хочет выжить ”.

“Я никогда не думал об этом раньше”, - сказал Гидеон, “но я могу представить, как это было бы”.

Воодушевленный, Аксель рванулся вперед, его слабые глаза с энтузиазмом моргали вдаль. “Видишь ли, ты не можешь зависеть только от естественных травянистых угодий, если хочешь соревноваться. Ты должен сеять. Но что ты сеешь? Это большой вопрос. Прямо сейчас у меня есть экспериментальные участки с натальным красным топом, бромом, петушиной ножкой… что ж, назови это сам. И, кроме того, интенсивное управление пастбищами означает множество вещей, о которых они никогда не слышали в прежние времена: симбиотический посев, выборочный контроль за зарослями и, прежде всего, превыше всего остального, стратегия долгосрочного освоения водных ресурсов и сохранения. И сегодняшнее...”

Джон смеялся. “Я знал, что вы, ребята, поладите. Вы оба говорите на лекциях ”.

“Я, безусловно, этого не делаю”, - сказал Аксель.

“Ты, безусловно, хочешь”, - сказала Малани, - “но с Гидеоном трудно сказать. Ты не дал ему шанса ”.

“Брось, милая, он сказал, что ему интересно ...”

“Я заинтересован...”

“Могу я внести предложение?” она сказала. “Это прекрасный день. Почему бы тебе не показать нашему гостю его комнату и не дать ему привести себя в порядок, а затем раздобыть лошадей, вывести его и показать ранчо. Возьми Джонни тоже. Разве тебе бы этого не хотелось, Гидеон?”

Малани, гавайская женщина с лицом фарфоровой куклы, на несколько лет старше своего мужа, преподавала в школе Камехамеха на Оаху до того, как вышла замуж за Акселя, и в ее речи все еще было что-то от решительно терпеливой школьной учительницы: естественная властность, смягченная четкой, слащавой, певучей трелью, как будто она объясняла что-то не слишком быстро обучающимся четвероклассникам или, может быть, группе пожилых людей с плохим слухом, которые не совсем в курсе происходящего . Услышанное время от времени, без сомнения, было скорее приятным, чем иным, но Гидеон не захотел бы жить с этим изо дня в день.

“Я бы с удовольствием, Малани”, - покорно сказал он.

“Я бы тоже, ” сказал Аксель, “ но я должен быть у Инге в половине пятого. Видишь, ” сказал он Гидеону, “ они только что нашли кости моего дяди в ...

“Я рассказал ему все об этом, Аксель”.

“О, прекрасно. В любом случае, дело в том, что нет времени седлать лошадей и...

“Тогда не забирай лошадей”, - сказала Малани. “По крайней мере, ты можешь подняться по склону Пу'у Нуи. Оттуда можно увидеть половину ранчо. Прекрасный вид”.

“Но как насчет счетов?” Спросил ее Аксель, с тоской глядя на колонки цифр.

“Я могу позаботиться о счетах, милая. Вперед. Тебе не помешает немного свежего воздуха”.

“Ну, но...”

“Иди”, - сказала она, отталкивая его от стола взмахами рук, как будто она разгоняла стаю голубей. “Иди-иди-иди-иди-иди”.

ЧЕТЫРЕ

Пу'у, как узнал Гидеон, был вулканическим шлаковым конусом, обычным, относительно небольшим жерлом в длинных, широких склонах Мауна-Кеа, колоссального вулкана, который создал северную половину Большого острова. Большинство из них датировалось 1500-ми годами и ранее, так что к настоящему времени они представляли собой поросшие травой безлесные холмы, гладкие и симметричные, высотой от ста до пятисот футов. Именно эти старые пуу придали возвышенности Кохала их характерный холмистый, покрытый зеленым ковром вид.

Пока они гуськом поднимались по узкой конной тропе, которая огибала холм, Аксель, шедший впереди, радостно болтал о работе на ранчо, не требуя особой - и не требуя никакой - обратной связи. Маленькая Хоалоха была операцией “корова / теленок”, что означает, что они выращивали телят, но не “заканчивали” их или разделывали. При весе в шестьсот фунтов их отправили контейнеровозом в Ванкувер, Канада, где они питались местным зерном, пока не достигли девятисот фунтов, после чего их перевезли на грузовиках на откормочные площадки в Калгари, откармливали в течение ста дней, пока они не достигли двенадцати сотен фунтов, а затем забили.

Теперь, с гордостью отметил Аксель, если бы Джон и Гидеон огляделись, они не увидели бы ни малейшего признака чрезмерного выпаса, хотя на своих одиннадцати тысячах акров они держали восемь тысяч голов крупного рогатого скота; большая нагрузка на землю - знал ли Гидеон, что для того, чтобы дать корове один фунт мяса, требуется почти семь фунтов травы? Пышность ландшафта была результатом устройства огороженного загона, разработанного самим Акселем, при котором скот переводился на новый участок выпаса каждые три дня…

Джон, который слышал все это раньше, в основном смотрел на открывающийся вид, немного напевая себе под нос. Но Гидеона, который этого не сделал, также привлекла постоянно меняющаяся сцена, когда они обогнули холм. Они находились на высоте четырех тысяч футов. Вокруг них были заросли низкорослого дуба, опунции, несколько небольших деревьев и несколько скалистых выступов, но подавляющее впечатление производила удивительно зеленая, холмистая равнина, усеянная группами пасущегося скота, которая постепенно, но эффектно спускалась к океану в одном направлении, и столь же постепенно и эффектно поднималась к далекой вершине Мауна-Кеа высотой в две мили в другой. Вот почему, понял он, этот потрясающий пейзаж мог быть таким мирным, таким успокаивающим. Не было никаких вертикальных поверхностей, никаких угрожающих пропастей или зубчатых горных стен. Просто эти гостеприимные, пологие зеленые и коричневые поля, такие пологие, что казалось, можно начать с побережья и легко, даже приятно, прогуляться прямо к вершине огромного вулкана, если будет время.

Отсюда он мог видеть весь путь до великолепного, сверкающего, усеянного отелями и курортами побережья Кохала, в тридцати милях отсюда, в трех четвертях мили ниже, и, казалось, существующего в каком-то будущем столетии. Еще дальше, похожий на сам Бали Хай, находился остров Мауи, издалека казавшийся огромной, таинственной, окутанной туманом горой, вырастающей прямо из океана.

“... самотеком подается в резервуары на ранчо”, - говорил Аксель, - “откуда по однодюймовой пластиковой трубе поступает в желоба, которые были проложены с помощью математически рассчитанных ... о, боже, куда ушло время? Нам лучше вернуться. Гидеон, я знаю, у тебя должно быть несколько вопросов.” Он вопросительно ждал.

Гидеон покопался в своих мыслях. Последнее, что он действительно слышал, было то, что скот перегоняли на грузовиках в Калгари, но это было некоторое время назад. Он отчаянно огляделся вокруг в поисках вдохновения. В четверти мили отсюда, на соседнем склоне холма, мирно паслась дюжина или около того коров. Они были коричневыми. У них не было белых лиц.

“Я вижу”, - сказал он с большей уверенностью, чем чувствовал, - “что вы здесь продаете майки. У вас тоже есть Херефорды?”

“Это действительно хороший вопрос”, - сказал Аксель, когда они развернулись и направились обратно вниз, теперь Гидеон был впереди. “У нас раньше были Херефорды на старом ранчо - ты помнишь, Джонни”.

“Конечно, хочу”, - сказал Джон.

“Но за последние несколько лет мы постепенно отказались от них. Беломордый скот не приносит столько на рынок. Разве это не интересно? Никто не знает почему. Знаешь, что я думаю? Я думаю, это потому, что они заставляют людей думать о молочных коровах, а не о мясных коровах ”.

“Да”, - сказал Джон. “Я думаю, никто не хочет есть Элси”.

У подножия холма они расстались, Аксель направился к задней части дома, чтобы подогнать грузовик для короткой поездки к Инге. Джон посмотрел на Гидеона и скорчил странную гримасу.

“Что?” Сказал Гидеон.

Джон скривил губы в маленький узелок и изобразил то, что он, должно быть, считал профессорским тоном, добавив для пущей убедительности чопорный английский акцент и откинув голову назад, как будто он смотрел через монокль. “Я вижу, что зевота поднимает Джейси, хеах. У тебя тоже есть Хеффады?” - спросил он.

А затем растворился в смехе. “Мне это нравится”.

Гидеон тоже рассмеялся. “Я думаю, мне это сошло с рук”.

“ Это место, атолл Маравово, где они нашли самолет, ” начала Инге, когда, наконец, все расселись, - является частью чего-то, что называется Республика Кирибати ...

“На самом деле, это произносится как кирибасс”, - сказал Аксель. “Не Кирибати. Видите ли, раньше это были Гилберты, но когда они сменили название, у них не было возможности правильно написать ...

Феликс взорвался криком. “Аксель, ради бога! Я имею в виду Иисуса Христа!”

“Извини”, - сказал Аксель, моргая, явно задаваясь вопросом, из-за чего Феликс был так расстроен.

Инге прикрыла рот. Было трудно не рассмеяться. Это было так похоже на Акселя, так похоже на Феликса. Что за пара.

“Этот остров, или атолл, или что бы это ни было, - продолжила она, “ совершенно необитаем. Никто никогда не ездил туда, пока два месяца назад круизные линии Odysseus не начали предлагать десятидневный круиз по Гавайским островам из Гонолулу, который включал двухдневную поездку туда и обратно для пляжного пикника. Видишь ли, им приходится это делать, потому что "Одиссей" принадлежит Греции, а неамериканским судам не разрешается совершать рейсы между американскими портами, не включив в свой маршрут хотя бы один иностранный заход, а атолл Маравово был ближайшим ...

“Ради бога, Инге”, - огрызнулась тетя Дагмар, “нам не нужна лекция о морском праве Соединенных Штатов. Ты становишься таким же плохим, как Аксель. Переходи к сути.”

“Что я сделал на этот раз?” Аксель заблеял.

“Черт возьми, тетя, - сказала Инге, - все, что я пытаюсь сделать… хорошо, окей, да, извини.” Когда Дагмар была в одном из своих капризных настроений, не было особого смысла пытаться ее урезонить. Кроме того, для всех было достаточно естественно немного нервничать.

Неделю назад, объяснила она, группа любителей подводного плавания с круизного лайнера отправилась на надувной лодке в относительно отдаленную часть лагуны атолла, где они видели, как старый Грумман погрузился на глубину пять или шесть футов в воду с торчащим хвостом. Они спустились к нему, посмотрели через отсутствующее окно и увидели внутри какие-то кости. Двери были заклинившими или заржавленными, и поскольку у них не было подводных фонариков или дыхательного оборудования, а внутри все было в беспорядке, они не смогли увидеть больше ничего.

“Господи”, - выдохнула Хедвиг. “Как будто нам это нужно”.

Любители подводного плавания, продолжала Инге, получили регистрационный номер самолета с фюзеляжа и сообщили его капитану судна, и в конечном итоге номер был прослежен до владельца самолета на ранчо Хоалоха. Полицейское управление Ваймеа было уведомлено, и именно они позвонили Инге с новостями.

“N7943U”, - сказал Аксель по памяти.

Инге проверила свои записи. “Вот и все”.

“Что они хотят, чтобы мы сделали?” Спросила Дагмар.

“Полиция?” сказала Инге. “Они не хотят, чтобы мы что-либо делали. Они просто позвонили, чтобы сообщить нам. Но официальные лица Кирибати - прошу прощения, Аксель, Кирибасса - хотят знать, хотим ли мы вернуть останки. Лично я думаю, что лучше всего было бы просто оставить их там, где они есть. Чем меньше внимания мы привлекаем, тем лучше. И дело не в том, что где-то там он, это всего лишь несколько костей, которые на самом деле больше ничего не значат ”.

“Я согласен”, - быстро вставил Аксель.

“Аминь”, - сказала Хедвиг. “Не вмешивайся в колесо фортуны. Самолет упал там по какой-то причине, понимаем мы это или нет. Пусть так и будет ”.

“Колесо фортуны!” Дагмар была шокирована. “И что ты имеешь в виду, ‘несколько костей, которые больше ничего не значат’? Иногда я не понимаю, что с вами, люди, не так. Оставить его там вот так, на этом маленьком… нет, нет, я хочу, чтобы он вернулся сюда, на свою собственную землю ”. Она повелительно огляделась вокруг, призывая их не соглашаться, и пробормотала: “Несколько костей, которые ничего не значат”.

Инге колебалась. “Что ты думаешь?” - спросила она Феликса, который молча помешивал лед в своем стакане.

Феликс выдержал паузу, прежде чем ответить. “По моему мнению, мы должны вернуть его домой”, - проревел он - его обычный голос колебался где угодно от мычания до рева. “Не только из-за того, что говорит Дагмар, но и потому, что это выглядело бы странно - даже подозрительно, - если бы мы этого не сделали”.

“Но кто узнает в любом случае?” - Спросил Аксель.

“Полиция, птичьи мозги”, - нежно сказала Инге. “Я должен был перезвонить им, помнишь? Феликс прав.”

“О, да”, - сказал Аксель, затем кивнул. “Хорошо, тогда я с Феликсом. Нам лучше вернуть его и похоронить его здесь, то, что от него осталось. Тихие, частные, семейные похороны ”.

Дагмар царственно кивнула в знак одобрения, хотя она сердито смотрела на “то, что от него осталось”.

“Итак, как мы собираемся вернуть останки?” Спросила Хедвиг. “Кто-нибудь знает?”

“Я бы не подумал, что в этом есть что-то особенное”, - сказал Феликс. “Вероятно, нам придется получить какое-то официальное одобрение от правительства Кирибати, где бы оно ни находилось ...”

“Столица - Тарава”, - сказал Аксель.

“ - но любая уважаемая океанская спасательная фирма знает все тонкости. Когда я вернусь в Гонолулу, я проверю, нет ли где-нибудь одного. Мы можем разделить расходы между нами ”.

“Я заплачу”, - сказала Дагмар. Когда остальные открыли рты, чтобы возразить, их заставили замолчать, яростно вздернув подбородок.

“Та, которой нужно повиноваться”, - сказал Феликс, приветствуя ее.

“Идиот”.

“Хорошо, значит, так оно и будет”, - сказала Инге. Она взглянула на старинные шведские часы над камином. “Итак. Джон и Гидеон будут здесь в шесть. Это дает нам почти час, чтобы убедиться, что мы все читаем по одному и тому же сценарию, на случай, если это попадет в газеты или если у полиции возникнут дополнительные вопросы ”.

“Говоря о Джоне и его друге, ” сказала Хедвиг, “ я не вижу никаких причин, чтобы они что-то знали об этом”.

“Слишком поздно”, - сказал Аксель. “Я уже рассказала Джону, а он рассказал Гидеону”.

Хедвиг недоверчиво посмотрела на него. “Это было глупо”.

“Ну, я полагал, что это все равно должно было выплыть наружу, и если бы я не упомянул об этом, это выглядело бы так, как будто мы что-то скрываем”.

“Мы что-то скрываем”.

“Да, но мы не хотим выглядеть так, как будто это так”, - отметил Аксель.

“Точка зрения принята”, - сказала Хедвиг, изящно подчиняясь этой превосходной логике. “Ладно, пусть все это болтается”.

“Не все”, - поправил Феликс.

ПЯТЬ

Надпись на деревянных ветках над входом в заборе из расщепленных перил гласила “Ранчо приключений Кохала Трейлс”, а прямо внутри, где пересекалась пара грунтовых дорог, был столб с двумя нарисованными от руки знаками: знаком “Стоп” - или, скорее, знаком “Вау" - и еще одним под ним, с надписью “Привет, подъем. Приключение на лошадях, это путешествие. Дом на ранчо, вон там.”

Они свернули в ту сторону, к белому каркасному дому, который выглядел как более крупная и ухоженная версия дома Акселя и Малани. “Джон”, - сказал Гидеон, - “когда мы ехали из аэропорта, ты сказал, что "естественно", никто не хотел ужинать в "Хедвиг". Почему это? Почему ‘естественно’?”

“Ну, во-первых, меню в оздоровительном центре строго вегетарианское, и к тому же немного странное. Но главным образом потому, что все было бы по-другому, если бы там не было тети Дагмар, а тетя Дагмар не пойдет к Хедвиг.”

“Ух… Тетя Дагмар?” Он немного дрейфовал во время короткой поездки от дома Акселя, убаюканный пологими подъемами и опусками дороги, ароматным воздухом и долгим, долгим видом на медленно темнеющее море.

“Дагмар”, - сказал Джон. “Сестра Торкеля и Магнуса. Помнишь? Сейчас ей восемьдесят с чем-то.”

“Ох. Правильно”.

“Теперь обрати внимание”.

“Извини, я делаю все, что в моих силах. Итак, есть ли семейная вражда? Между тетей Дагмар и Хедвигой?”

“Нет, ничего подобного. Просто тетя Дагмар не ходит туда, где ей не разрешают пить шнапс и курить черуты, а курение и выпивка запрещены в Hui Ho'olana. Прямо как мясо. Они портят карму ”.

Гидеон сел немного прямее и пристально посмотрел на Джона. “Джон, ты бы не стал меня немного разыгрывать, не так ли?”

Джон рассмеялся. “Посмотри сам, приятель”.

В сорок или около того лет Инге Торкельсон, владелица приключенческого ранчо "Кохала Трейлс", была поджарой, обветренной женщиной, жилистой и крепкой, как кусок вяленой говядины, с маленькой подвижной головой, короткими седеющими светлыми волосами, узкими бедрами и небольшой грудью. В ее джинсах и клетчатой ковбойской рубашке, с ее развязной походкой, слегка расставив ноги, любой, кто увидел бы ее сзади, принял бы ее за мужчину; ковбоя. Учитывая расстояние в несколько ярдов, большинство подумало бы так и спереди.

Взяв Гидеона за руку хваткой вышибалы из бара, она от души потащила его по красиво оформленной гостиной в деревенском стиле - люстры из оленьих рогов, плетеные коврики на полу, тяжелая, полированная мебель из дерева коа в тон, картины с изображением гавайских королев и шведских королей (в отличие от картин в доме Акселя, это были оригиналы в рамках, аккуратно развешанные; все помещение напоминало продезинфицированную, скоординированную, обновленную версию дома Акселя) - чтобы представить его остальным. Всего их было шестеро: пятеро кровных родственников Торкельсонов - брат и сестра Аксель, Феликс, Хедвиг и Инге, плюс тетя Дагмар - и муж Инге, уроженец Гавайев, Кеони, который прибыл всего за несколько секунд до Джона и Гидеона. Очевидно, им рассказали о Гидеоне, потому что некоторые из них отпустили несколько небольших острот о костях или скелетах, которые он воспринял в том дружелюбном духе, в каком они и были задуманы.

Поскольку Хедвиг была последним человеком, с которым его представили перед тем, как Инге позвали к телефону, Гидеон остался в значительной степени в ее руках. Хедвиг, зная, что он антрополог, выразила изумление, открыв рот, узнав, что он незнаком с различиями между кельтским и друидическим шаманизмом (“Я не совсем в курсе этого”, - признался он) и делала все возможное, чтобы залатать эту печальную дыру в его знаниях, жестикулируя там, где это было необходимо, стаканом пенистой розовой жидкости, которая Гидеону показалась похожей на Пепто-Бисмол со льдом. Крупная, струящаяся женщина с коротко подстриженными светлыми волосами, одетая в большое, ниспадающее платье с фиолетовыми цветами muu-muu, Хедвиг имела склонность подавлять. Отчасти это было потому, что у нее была сбивающая с толку манера стоять слишком близко во время разговора, вдобавок к этому она предпочитала невероятно сильный аромат жасмина. В результате они исполнили что-то вроде танго на танцполе, Гидеон медленно отступал, а Хедвиг неустанно следовала за ним, пока он не выбежал из комнаты, ударившись бедром о стол с закусками и напитками.

“Что ж, это действительно было увлекательно, Хедвиг”, - весело сказал он, вставая в одну из нечастых пауз. “Я думаю, я возьму себе выпить сейчас ...”

“Гидеон, о, Боже мой!” - восхищенно воскликнула она. “У тебя есть аура!”

“Помиловать?”

“Аура!” Повторила Хедвиг, наклоняясь еще ближе, чтобы понюхать его, рассмотреть его уши, плечи, макушку, утопая в аромате жасмина. “И не твой обычный, низкоуровневый телесный вид тоже”. Еще фырканье. “Это замечательно! Высокочастотная ультрафиолетовая штука, настоящая сущность уровня сознания астрального плана. Это очень заметно. Я мог бы помочь тебе научиться видеть это в кратчайшие сроки. Есть ... дай-ка подумать ... Высокий, белобородый мужчина с одним голубым и одним серым глазом, который присматривает за тобой. Тебе никто никогда не говорил? Ты, конечно, почувствовал его?”

Гидеон практически склонился над столом. “Ну, на самом деле, Хедвиг, я не могу сказать, что...”

“Мои друзья зовут меня Кухо-оно-енука-илимоку, Гидеон. Это имя моего видения из прошлой жизни ”.

“Э-э ... имя видения из прошлой жизни?” - сказал он и прикусил язык, но его спасло появление тети Дагмар, миниатюрной, прямой, пожилой женщины с ухоженным, но слегка сдвинутым набок черным париком и проницательными, умными серыми глазами на худом шведском лице. В одной руке была незажженная черная сигарилла, в другой - бокал для ликера янтарного цвета. Ее одежда выглядела дорогой: брючный костюм сливового цвета, шелковая блузка и бирюзовые серьги в виде черепах. Вокруг ее шеи был небрежно повязан голубой шелковый шарф от Hermes с маленькими белыми звездочками. (Гидеон знал , что это Hermes, потому что она надела его наизнанку, и этикетка была видна, что только добавляло ей королевского вида, как будто она была выше необходимости одеваться перед зеркалом.)

“И что именно не так с ‘Хедвигой”?" она потребовала. “Это было достаточно хорошо для твоей бабушки”. Гидеон услышал плавные, ритмичные гласные звуки шведского языка в ее речи. “Это было королевское имя”.

“Итак, вы мне сказали, тетя Дагмар”, - сказала Хедвиг со своей слишком яркой улыбкой. “Три или четыреста раз. Но факт в том, что мне это не нравится, потому что звучит как ‘ирвинг ’.”

“Это смешно, и ты знаешь, что говоришь это только для того, чтобы позлить меня”.

“Кроме того, это слишком сложно произнести. Очень утомительно, когда все спрашивают, произносится ли “w” как ”wuh" или "вух".

“О, я понимаю. Но ‘Куку-оно-моно-энивини’, это легко произнести ”.

Хедвиг бросила Гидеону: “Видишь, с чем мне приходится мириться?” посмотри и сменил тему, скорчив гримасу при виде бокала и сигары Дагмар. “В твоем возрасте тебе нужно быть осторожнее, тетя Дагмар”, - беспечно сказала она. “Я продолжаю говорить тебе. Теперь у тебя все получается. Ты уже не та женщина, которой была ”.

“Нет, и я никогда не был”. Она повернулась к Гидеону. “Молодой человек, не могли бы вы зажечь эту чертову штуку для меня? Вон там, на столе, есть спички ”.

“Конечно”, - сказал Гидеон.

Хедвиг покачала головой. “Дорогая тетушка, я надеюсь, ты не ожидаешь, что я буду стоять здесь и смотреть, как ты убиваешь себя прямо у меня на глазах”.

“Ты имеешь в виду, что собираешься приставать к кому-то еще? Превосходно!” - сказала Дагмар. “Благодарите Господа за маленькие милости. Прощай и удачи тебе”.

Когда Гидеон поднес спичку к ее сигарилле, она заговорила между делом. “По моему мнению, женщина сорока пяти лет - сидячая, болезненно тучная женщина с некоторыми весьма своеобразными идеями, если вы простите мне мои слова, - не имеет права указывать активному, совершенно здоровому человеку восьмидесяти одного года, как ей жить, вы согласны?”

“Да, я бы сделал это, мисс Торкельссон”, - честно сказал Гидеон.

“О, ради бога, зови меня тетей Дагмар. Мы родственники?”

“Нет, мэм”.

“Все в порядке, ты все равно зови меня тетей Дагмар”. Выпустив из легких струю голубого дыма, она рассеянно похлопала его по плечу. “Вы меня извините? Я только что придумал кое-что еще, чем можно разозлить мою племянницу.”

На другом конце комнаты Феликс Торкельссон постучал ложкой по стакану, привлекая внимание. “Всем в шесть тридцать!”

Феликс, брат-юрист, который прилетел из Гонолулу по этому случаю, был румяным, общительным мужчиной, похожим на плюшевого мишку, с блестящими глазами, круглыми щеками и короткой, аккуратно подстриженной бородкой цвета перца с солью. Если бы прошло еще несколько лет, он был бы выбором каждого на роль Санта-Клауса, если он уже им не был. Его обычным голосом было проникновенное протяжное произношение с гнусавыми нотками У. К. Филдса, и когда он повышал его на несколько тонов, никто в радиусе ста ярдов не мог этого не услышать. Тем не менее, он повторил свои слова с другим гудком. “В шесть тридцать, товарищи Торкельсоны и друзья. Поднимите свои бокалы. Время для… Тост!”

“Малани еще не пришла”, - крикнул Аксель.

“Очень жаль”, - сказал Феликс, - “но мы всегда должны помнить, что сказал Магнус”. Он свирепо нахмурился, провел языком по зубам и заговорил с глубоким, мелодичным шведским акцентом. “В этом доме мы наслаждаемся коктейлями в шесть - тридцать один коктейль - и ужинаем ровно в семь. Это не означает ”семь ноль один".

Очевидно, с этим была связана забавная история, потому что все они одобрительно рассмеялись, и это положило начало раунду цитат Магнуса.

“У вас никогда ничего не получится, если вы не пойдете напролом и не сделаете это до того, как будете готовы”, - добавила Инге с той же медленной шведской интонацией.

“Ни один фермер никогда не вспахивал поле, прокручивая его в уме”, - сказала Хедвиг.

Больше счастливого смеха. Феликс поднял свой бокал. “Дяде Магнусу и дяде Торкелю, пусть они вечно ездят на своих верных старых Паломино по богатым и зеленым пастбищам!”

“За дядю Магнуса! За дядю Торкеля!” - эхом повторили они, включая Гидеона, который теперь пил уже второй скотч с содовой.

Все выжидающе повернулись к тете Дагмар, которая подняла свой бокал с аквавитом и, розовощекая, произнесла длинный тост по-шведски.

Это понравилось всем, и они погрузились в увлекательные истории о двух братьях. Даже у Джона была такая: о том, как он опоздал на несколько минут в самый первый день, когда явился на работу на ранчо, и Магнус, который приехал на взмыленной лошади, чтобы встретить его, а затем был вынужден ждать его, сказал ему искать другую работу, уволив его на месте и ускакав обратно на пастбище. Именно Торкель вмешался и дал ему еще один шанс.

“Он всегда был мягкотелым, Торкель”, - согласилась Дагмар. “Романтик в семье”.

“Я думаю, ты имеешь в виду мягкосердечный”, - сказал Феликс, заливаясь смехом.

Ледяные серые глаза Дагмар пронзили его. “Это то, что я сказал”.

Малани вошла в изумленной тишине, которая последовала за этим. “Итак, какие последние новости о Магнусе?” - спросила она в пустоту.

“Хорошая новость в том, что он наверняка мертв!” - сказал Кеони Накоа, муж Инге. “Вот почему все выглядят такими жизнерадостными. Наследство в безопасности!”

Это вызвало фырканье обиды и отвращения, которое, казалось, его не беспокоило. Кеони явно не был ничьим любимцем. Крупный, красивый гаваец, но теперь начинающий толстеть, он был чем-то похож на Джона - те же густые черные волосы, крупное телосложение и плоские азиатские скулы, - но он был более гладким, подтянутым, без грубых черт Джона, и в нем было что-то от ленивой ящерицы; своего рода гавайский Дин Мартин. Одетый полностью в черное - футболка, джинсы, ботинки - он держался с несколько напускной беззаботностью, как будто его не могли не позабавить проделки этой забавной банды хаолей, с которыми он так невероятно запутался.

Его первоначальное приветствие Гидеону, произнесенное с тяжелой, наигранной гавайской интонацией, было: “Что происходит, брудда? Если ты ищешь скелеты в шкафу, ты пришел по адресу ”.

По словам Джона, Кеони был бухгалтером в обсерватории Кека на Мауна-Кеа, когда женился на Торкельсонах. Теперь, когда ему больше не нужно было зарабатывать на жизнь, он вел бухгалтерию на ранчо чуваков и время от времени выполнял поручения по дому, и у него было слишком много свободного времени. Ходили слухи о романах с клиентками. Считалось, что его брак с Инге находится на шаткой почве.

“Я имела в виду, ” сказала Малани остальным, “ собираетесь ли вы вернуть останки?”

“Да, дитя”, - сказала Дагмар. “Было бы грехом оставить его там вот так, так далеко”. Она говорила без видимых эмоций, почти резко. “Кроме того, вернуть его домой было бы… это было бы... ” Она искала нужные слова. “Это положило бы конец истории. Фини, ” сказала она и сделала небольшое движение руками, как дирижер оркестра мог бы завершить тихую камерную пьесу. “Итак”.

Гидеон кивнул сам себе. Это было то, что он часто видел в семьях с давно пропавшим, предположительно мертвым членом. Глубокая, глубокая потребность залечить рану навсегда, чтобы, наконец, оставить прошлое позади. Необходимость завершения.

“Его следует похоронить на ранчо, ” продолжила Дагмар, “ если вы с Акселем разрешите нам использовать участок на Малой Хоалохе”.

“Конечно”, - хором сказали Аксель и Малани.

“Не должно занимать слишком много места”, - заметил Кеони.

“Всего лишь несколько старых костей”. Поговорим о жестяном ухе, подумал Гидеон.

Феликс демонстративно отвернулся от Кеони и обратился к Гидеону: “Это твое поле. Сколько осталось бы через восемь лет?”

“О, пожалуйста, давай не будем впадать в ужас”, - сказала Хедвиг.

“Нет, мне интересно”.

“Я тоже”, - сказала Инге.

“Если самолет пролежал в лагуне восемь лет”, - сказал Гидеон немного неловко, “не останется ничего похожего на скелет - сочлененный скелет. А с выбитым окном, есть вероятность, что костей вообще будет немного. Только то, что рыбы и крабы не смогли утащить.” Череп был наиболее вероятной возможностью, поскольку немногие морские существа могли обхватить череп челюстями или когтями. Но даже это было сомнительно после восьми лет. Морская среда не была благосклонна к органическим останкам.

Дагмар посмотрела на него с чопорным отвращением. “Спасибо, что объяснили это, молодой человек”.

“Какой утилизационной компанией вы пользуетесь?” Малани спросила Феликса.

“Я еще не знаю, милая. Я поспрашиваю вокруг, когда вернусь домой. В Гонолулу их несколько ”.

“Вряд ли в этом есть необходимость. Прямо здесь, на острове, в Коне, есть морская спасательная компания - Ocean Quest, - сказала ему Малани. “Они мои клиенты”. В течение последних нескольких лет, как Джон сказал Гидеону ранее, она управляла консалтинговым бизнесом по дизайну веб-сайтов из дома.

“Спасибо, Малани, но я думаю, нам нужно что-то чуть более профессиональное, чем один из твоих нарядов на побережье Кона с двумя детьми и шлюпкой”, - сказал Феликс с терпеливой улыбкой. “Теперь, тогда...”

“О, послушай, Феликс, их едва ли можно назвать двумя детьми и шлюпкой”, - напевала на него Малани в режиме учителя начальной школы. “В Ocean Quest работают восемь дайверов, у них есть собственная Cessna 310, и у них есть два аварийно-спасательных буксира по контракту. Их специальность - развертывание сил быстрого реагирования. Только за последний финансовый год они выполняли работы по контракту для штата Гавайи, для компании Blue Star Shipping, для правительства Туамото и для Инженерного корпуса армии. Они выполняют все региональные мелкие буксирные и спасательные работы для двух разных морских страховых компаний - ”

“Что делает женщина, читает или что-то в этом роде?” Сказал Феликс, смеясь. Он вскинул руки. “Хорошо, хорошо, ты победил. Я не знаю, о чем я думал, чтобы сомневаться в тебе. Мадам, мы оставляем это в ваших умелых руках ”.

“Я позову их сейчас”, - сказала Малани, вставая.

“В семь часов вечера?” Спросила Хедвиг.

“Это не самые официальные люди в мире. Они не будут возражать ”.

“Салат на столе”, - сказала Инге, когда Малани ушла. “Мы могли бы также начать, прежде чем мухи найдут это”.

За простым, но удивительно свежим салатом из латука и помидоров разговор перешел на повседневные темы.

“Аксель, ” сказала Инге, “ сегодня утром один из твоих телят снова забрался на мою территорию. Тебе придется что-то сделать с этим ограждением ”.

“Прости за это, Инге. Это напугало кого-нибудь из ваших индонезийцев?”

“Хуже, чем это”, - сказала ему Инге. Это был молодой бычок, который каким-то образом попал на домашнюю ферму ранчо чуваков, сумел проникнуть внутрь и попытался взобраться на одну из телят женского пола, травмировав не только теленка, но и школьную группу из Хило, которые были свидетелями всего этого.

“О, ради всего святого, ” сказала Хедвиг, - для них это такой же хороший способ узнать о сексе, как и любой другой”.

“Это был не секс, это было изнасилование”.

“Инге, ” сказал Аксель посреди общего смеха, “ он не способен на изнасилование. Его кастрировали ”.

“Ну, он, конечно, похоже, не знал этого. Может быть, тебе стоит сказать им, когда будешь их кастрировать ”.

“Как ты думаешь, мы могли бы сменить тему?” Вмешалась Дагмар, покачав головой. “Я пытаюсь съесть свой ужин. Феликс, когда именно мы можем ожидать превращения вашей земли в поместья Хэппи Харбор?”

“Итак, тетя, ты знаешь, что они еще не решили, каким будет название”, - терпеливо сказал Феликс. “И я обещаю тебе, это будет очень приятно, когда все закончится. Они сохраняют ландшафт настолько, насколько это возможно. Они с большим уважением относятся к земле ”.

“Расскажи нам еще одно”, - попросила Дагмар.

“Это не шутка, ты увидишь. Что касается времени, они надеются начать осенью, но Совет по контролю качества окружающей среды все еще торгуется из-за заявления о воздействии ”.

“Привет”, - сказал Кеони. “Сколько Хаолей нужно, чтобы вкрутить лампочку?”

“Понятия не имею”, - сказал Феликс с видом флегматичного смирения. “Сколько Хаолей нужно, чтобы вкрутить лампочку?”

“Шесть. Один, чтобы вызвать электрика, и пять, чтобы написать отчет о воздействии на окружающую среду ”.

Джон рассмеялся, Гидеон улыбнулся, а Торкельсоны нахмурились.

“Тебе это нравится?” Сказал Кеони. “Хорошо, как хаоле демонстрирует свою расовую терпимость?”

Прежде чем кто-либо смог ответить, вошла Малани, заняв место, которое было оставлено для нее рядом с Акселем, напротив Гидеона и Джона. “Хорошо, это предварительно оговорено. Они назвали мне цену, и если я свяжусь с ними в течение часа, они могут сделать это завтра ”.

“Завтра!” - Воскликнул Феликс. “Я понимаю, что ты имеешь в виду под быстрым реагированием”.

“Да, ну, видите ли, поскольку самолет находится всего в нескольких футах от воды, и поскольку все, что нам нужно, это останки, а не сам самолет, они говорят, что это не потребует большой работы или большого количества оборудования. И если они уезжают первым делом с утра, они должны закончить и вернуться к концу дня ”.

“Подожди минутку, сейчас”, - сказал Аксель. “Как, черт возьми, они собираются посадить Cessna 310 в Маравово, не говоря уже о том, чтобы снова взлететь? Есть ли хорошая, большая, двухтысячетонная посадочная полоса на этом пустынном атолле? Вот что для этого потребуется. Полторы тысячи футов при абсолютном минимуме ”. Как единственный человек с опытом полетов в зале, слово Акселя имело вес. Он научился летать лет пятнадцать назад или около того, недолгое время проработав пилотом на ранчо, прежде чем обнаружил, что, несмотря на то, что ему нравятся навигационные расчеты, сам полет ему не очень нравится. “Я думаю, возможно, Феликс прав, милая; нам лучше найти наряд в Гонолулу”.

Но этой "Сессне", торжествующе объяснила Малани, вообще не требовалась посадочная полоса. Он был преобразован в плавающий самолет. Он может приземлиться в лагуне.

“Неужели? Я не знал, что на Большом острове есть кто-то, кто мог бы выполнять такую работу ”.

“Они сделали это сами”, - объяснила Малани. “Они также служат собственными пилотами, что значительно экономит расходы”.

“О, брудда, ” сказал Кеони, - я просто рад, что никто не просит меня летать на нем”.

Ничуть не смутившись, Малани продолжила, придирчиво сверяясь с аккуратными заметками в столбик - она писала крошечными заглавными буквами, - которые она сделала в блокноте. “Крейсерская скорость Cessna составляет около двухсот миль в час, поэтому на всякий случай им отводится в общей сложности пять часов на восьмисотмильный перелет туда и обратно, плюс час на посадки и взлеты и пять часов на саму работу. Всего одиннадцать часов.”

В этот момент всеобщее внимание привлекли стейки на гриле, которые принес потный повар в фартуке. Не было никаких запросов относительно прожарки: идеально прожаренные вырезки толщиной в два дюйма были просто выложены на тарелки (все, кроме Hedwig's) с простым гарниром из шпината и печеного картофеля, которые подавались в тарелках по-семейному. Никакого соуса для стейка, кетчупа или горчицы; единственными приправами на столе были соль и перец. Гидеон был удивлен, увидев, что все стейки были прожарены средней прожарки, с едва заметным розоватым оттенком в центре, и сказал об этом Акселю.

“О, да”, - сказал Аксель. “Вы не найдете слишком много владельцев ранчо, которые любят, чтобы их стейки были прожаренными”. Он сморщил нос. “Слишком сильно пахнет коровой”.

“Ты же не думаешь”, - сказала Хедвиг, ковыряясь в тарелке с кускусом, кольраби и тыквенным имбирем, которые повар с нескрываемым презрением поставил перед ней, - “ что это может быть потому, что это корова? И я единственный, кто способен видеть, что сам факт, что вы пытаетесь скрыть это от самих себя, доказывает мою точку зрения? Вы предпочитаете избегать иметь дело с вашим собственным врожденным самопознанием этических последствий, не говоря уже о кармических последствиях поедания наших братьев и кузенов; вещей с лицами, вещей с матерями. Я знаю, что, вероятно, говорил это раньше ...”

“Вероятно’?” Громко сказала Дагмар. “Не смеши меня”.

“- но невозможно достичь какого-либо высшего сознания...”

“О, заткни это пробкой, Хедвиг”, - дружелюбно крикнул Феликс, его челюсти громко перемалывали мясо и жир.

“Каннибалы”, - вздохнула Хедвиг. “Окруженный со всех сторон ненасытными плотоядными животными”.

“Ты можешь поблагодарить прожорливых плотоядных за все, что у тебя есть”, - сказала Дагмар, прожевывая.

“На самом деле, я бы подумал, что Марти неплохо поладит с Хедвиг”, - прошептал Гидеон Джону.

“На самом деле, она хочет”.

За кофе и десертом из печеных яблок и сливок Малани рассказала им остальные подробности: самолет Ocean Quest был загружен оборудованием и готов к вылету, но в настоящее время он находится в ангаре в аэропорту Гонолулу, где его только что покрасили. Утром они отправили бы двух своих водолазов-спасателей, которые выполняли бы функции пилота и второго пилота "Сессны", на первый межостровный рейс "Алоха" из Коны в Гонолулу, где они забрали бы "Сессну" и вылетели в Маравово, надеясь приземлиться в лагуне в девять или десять утра.М. Они рассчитывают закончить не позднее двух часов дня и вернуться в Гонолулу с остатками как раз к одному из коммерческих вечерних рейсов в Кону. Предполагаемый гонорар составит 16 000 долларов. “Они думают, что это максимум. Вероятно, это будет меньше ”.

Кеони притворилась, что подавилась ломтиком печеного яблока. “Шестнадцать тысяч долларов за один день работы? И я думал, что Феликс был экспертом по облапошиванию своих клиентов ”.

“Черт возьми, Кеони,” сказал Феликс, “если это должно быть с юмором ...”

“Самая большая разовая стоимость - это самолет”, - вмешалась Малани. “Девятьсот долларов за час полета и триста долларов за час ожидания. Прибавьте это к почасовой ставке дайверов в пятьсот долларов, стоимости авиабилета в Гонолулу и обратно ...

“И все же...” - сказал Кеони.

“Я не хочу спорить об этом”, - сказала Дагмар. “Я уверен, что они не берут с нас слишком много. Иди вперед и скажи им, чтобы они это сделали, моя дорогая ”.

“Не забудьте о получении разрешения от правительства Кирибати”, - сказал Джон.

“Они говорят, что позаботятся обо всем этом”, - сказала Малани. “Они уже имели дело с кирибатисцами раньше”.

“Им нужно будет подать план полета”, - сказал Аксель. “Им придется...”

“Они все знают об этом; они начнут, как только я перезвоню”. Она сделала паузу, на мгновение прикусив губу. “О, есть еще одна вещь. Они никогда раньше не извлекали человеческие кости, и они нервничают из-за того, как они должны с ними обращаться, и даже из-за того, как их распознать. Так что вы можете представить, как они обрадовались, когда я сказала им, что у нас остановился всемирно известный детектив-скелет собственной персоной”, - она одарила Гидеона ослепительной улыбкой и даже захлопала ресницами, - “и он, возможно, захочет…”Учительским движением руки она призвала его закончить предложение за нее.

“Пойти с ними?” Сказал Гидеон. “Я бы ... был рад помочь всем, чем смогу”. Он был на грани восклицания “Я бы с удовольствием!”, что вряд ли было бы уместно в данных обстоятельствах, но факт был в том, что он надеялся, что они попросят его с тех пор, как Джон рассказал ему о находке.

То, что он сказал Акселю об интересе к разведению крупного рогатого скота, было достаточно правдой, но когда дело доходило до настоящего интереса, на уровне кишечника, коровы не шли ни в какое сравнение с костей. Для Гидеона, как и для любого другого судебного антрополога, которого он знал, скелет был источником неиссякаемого очарования, и сидеть рядом с костлявыми останками какого-то анонимного, давно умершего человеческого существа означало принять вызов: что можно было узнать от них о жизни человека, о смерти человека? О том, кем и чем был этот человек, как он выглядел? Костная система, та часть нас, которая осталась после того, как все остальное сгнило, сохранила для знающего глаза исчерпывающую и неизгладимую запись привычек, диеты, здоровья, травм и деятельности в жизни человека.

Что можно было определить, конечно, зависело от того, сколько осталось скелетного материала, из каких костей они состояли, в каком они были состоянии и от множества других факторов. Но всегда было чему поучиться, нужно было установить какую-то связь с человеком, которого больше нет в живых, с существом, чье будущее ушло, но чье прошлое еще можно было вернуть, хотя бы немного. Судебный антрополог, любил повторять один из учителей Гидеона, был последним, кто говорил за мертвых.

“О, я уверена, что у Гидеона есть другие дела, чем ...” - начала Хедвиг.

“Нет, я бы хотел”, - быстро перебил он.

“Что ж, это просто здорово, Гидеон”, - сказал Феликс. “Спасибо тебе. Мы, конечно, оплатим ваш обычный гонорар. Это происходит без...”

“Я заплачу его обычный гонорар”, - сказала Дагмар.

Гидеон отмахнулся от них. “Нет, нет, нет. Спасибо, но мне приятно отплатить вам всем за ваше гостеприимство ”. Он колебался. “Тем не менее, есть кое-что, что тебе нужно знать”. Он не горел желанием бросать гаечный ключ в механизм укупорки, но с чистой совестью не мог этого упустить. “На данный момент, если я что-то не упустил, у вас действительно нет никакого способа узнать наверняка, чьи кости находятся в этой плоскости. Вы предполагаете, что он разбился в ночь, когда он ушел, и что он был там с тех пор, но, насколько кто-либо знает, это могло произойти месяцы или годы спустя. Владелец самолета, возможно, сменил владельца ”.

“Э-э-э”, - сказала Инге. “По данным полиции, самолет никогда не был зарегистрирован на кого-либо еще. Ранчо Хоалоха по-прежнему является последним зарегистрированным владельцем ”.

“Да, но это мало что значит”, - сказал Джон. “Поверьте мне, самолеты могут переходить из рук в руки без оформления документов. Док прав, это, скорее всего, он, но это может быть кто угодно.”

Это вызвало несколько нахмуренных бровей, пока Джон не заговорил снова. “Док, вы не могли бы определить по костям, он это был или нет?”

“Ну, я бы не стал заходить так далеко”, - сказал Гидеон, обращаясь ко всем. “Но в зависимости от того, что есть, я, вероятно, мог бы немного сузить круг поисков. Если немного повезет, я, возможно, смогу определить пол, возраст, расу и, возможно, приблизительный рост. Это помогло бы.” При небольшом везении - и правильном подходе - он, скорее всего, мог бы придумать гораздо больше, чем это, но он не любил обещать больше, чем мог выполнить.

“Но вы должны помнить, что исключение намного проще, чем позитивная идентификация”, - продолжил он. “То есть, скажем, кости принадлежат пожилому белому мужчине такого-то роста ...”

“Мой брат не был "пожилым", ” сердито сказала Дагмар. “Он был чрезвычайно энергичным человеком, которому еще не перевалило за семьдесят”.

“...белый мужчина лет семидесяти такого-то роста, - поправился он, - тогда мы знали бы, что они могут принадлежать Магнусу, и мы могли бы обоснованно заключить, что они, вероятно, принадлежат ему, учитывая, что это самолет ранчо и никто не видел его с тех пор, как он улетел на нем. Но если бы мы нашли кости, скажем, женщины, тогда мы бы знали со стопроцентной уверенностью, что это не мог быть он.”

“Ну, конечно, нет”, - сказала Дагмар. “ Я мог бы сказать тебе это”.

Аксель где-то нашел атлас и положил его открытым на стол. Ему потребовалось некоторое время, чтобы найти атолл Маравово. “Это место находится абсолютно у черта на куличках. Куда, черт возьми, они пытались добраться?”

“‘Они’?” Сказал Гидеон. “Он был не один?”

“Нет, там был пилот”, - сказала Инге. “Магнус не умел летать”.

“Лидия, как там ее,” сказала Дагмар.

“Нет”, - сказала Инге, нахмурившись. “Это была не ‘Лидия”..."

“Могли ли они пытаться добраться до острова Тарабао?” Спросила Малани. Она встала, чтобы наклониться к мужу, чтобы она могла видеть карту. “Или атолл Бекман? Между ними Маравово”.

Аксель изучил карту и потер подбородок. “Возможно, но это ужасно далеко от любого из них”.

“Они были далеки от всего”, - сказал Малани. “Куда бы они ни направлялись, они, должно быть, стали хорошими и заблудились”.

“Ну, честно говоря, я не могу сказать, что я поражена”, - сказала Хедвиг. “Лидия на самом деле не была хорошим пилотом”.

“Ничего особенного не было”, - проворчала Дагмар. “Не следовало ее нанимать”.

“Клаудия, так ее звали”, - сказала Инге. “Клаудия Альберт. О, на самом деле она не была плохим человеком, тетя Дагмар. Ей было тяжело расти...”

“И как, по-твоему, оно у меня было?” Горячо сказала Дагмар.

“Или Магнус, или Торкель, или твой отец? Но мы не прибегали к наркотикам, у нас не было проблем с полицией, мы просто работали ради лучшей жизни, не как этот увалень Клаудия-Лидия. И мы добились этого, мы добились лучшей жизни для себя, и теперь у вас это есть. Нам не пришлось бежать к психологу, потому что у нас было какое-то воображаемое расстройство пищевого поведения ... анорексия ...”

“На самом деле, это была булимия, и на самом деле это не выдумка, - сказала Хедвиг, - хотя есть психо-духовный компонент. Нет, я никогда не думал, что психологи из мейнстрима принесут ей какую-то пользу. Помнишь, я предложил ей бесплатное место на семинаре по саморазвитию и оздоровлению, но она...

“Это было не бесплатно”, - указала Дагмар. “Торкель собирался заплатить за это”. Она снова зажгла свою погасшую сигариллу, выставляя это напоказ.

“Ну, да, технически," пробормотала Хедвиг, “ но только чтобы покрыть расходы на еду и освежающие напитки ...”

“Гидеон, позволь мне спросить тебя кое о чем”, - сказала Инге. “Или, может быть, это вопрос к тебе, Джон. Возможно ли, что в самолете все еще могут быть какие-то идентифицируемые личные вещи, даже спустя столько времени? Часы, кольцо, может быть, даже водительские права или что-то еще? Разве это не решило бы вопрос о том, кто это?”

“Я бы так подумал”, - сказал Гидеон. “Бумага не продержится долго, но пластик может. Металл бы”.

“Док, как насчет того, чтобы я пошел с вами, если это нормально?” Сказал Джон. “Может быть, я мог бы помочь”.

“Конечно”, - сказал Гидеон, довольный. “Я был бы признателен за компанию”.

“Послушайте, вы двое”, - сказал Феликс, “вы будете пьяны к тому времени, как вернетесь оттуда в Гонолулу. Я не думаю, что тебе нужно садиться на другой самолет, чтобы прилететь сюда. Позвольте мне приютить вас обоих на ночь в Вайкики. В какое-нибудь милое местечко. Ты можешь хорошо поужинать, хорошенько выспаться, а на следующий день сесть на самолет обратно в Кону ”.

“Я ценю это, Феликс”, - сказал Гидеон, “но в этом нет необходимости, мы можем ...”

“Эй, говори за себя, док”, - вмешался Джон. “Было бы неплохо...”

Феликс говорил -кричал - прямо сквозь них. “К сожалению, в моем кондоминиуме нет комнаты для гостей, но я могу забронировать вам номер в Royal Hawaiian. Это всего в нескольких кварталах от того места, где я живу. Тебе нравится Royal Hawaiian, не так ли? Конечно, ты хочешь, кто бы не хотел?”

“Да, конечно”, - сказал Гидеон, - “но моя жена приезжает сюда, на Большой остров, на следующий день ...”

“Не раньше пятнадцати второго”, - сказал Джон. Мы сами вернемся в Кону до этого и сможем встретить ее самолет. А еще лучше, мы можем перехватить ее в аэропорту Гонолулу и пролететь с ней последний этап ”.

“Ну...” - начал Гидеон.

“О, позволь ему сделать это за тебя, ради Бога”, - сказала тетя Дагмар. “Он может себе это позволить”.

Феликс ударил по столу рукой, похожей на лапу. “Тогда решено. Я позабочусь обо всем. Я буду с нетерпением ждать ужина с вами двумя в Вайкики завтра вечером ”.

“Потрясающе”, - сказал Джон.

“Спасибо, Феликс”, - сказал Гидеон, исчерпав все аргументы. “Это мило с твоей стороны”.

“А теперь, ” скомандовал Феликс, - я думаю, мы должны дать этим двум парням немного отдохнуть. Завтра им придется рано встать. Первый рейс в пять пятнадцать.”

“Пять пятнадцать!” прошептал Джон в ужасе. Он не был ранней пташкой.

“Это верно”, - сказала Инге. “Печально, но это правда. Если вы двое хотите пройти через охрану и успеть на самолет, вам лучше быть на пути в аэропорт самое позднее к четырем утра.”

“Четыре ... утра!” Джон едва мог выдавить из себя эти слова, но он храбро, непреклонно стоял на своем.

Его подбородок вздернулся.

Он сказал, что уйдет, и он уйдет.

ШЕСТЬ

Атолл Маравово, видимый с высоты в полторы тысячи футов, лежал на одном конце изогнутого архипелага крошечных островов, первой земли, которую они увидели с тех пор, как покинули Гавайи. Сам Маравово был самым большим или, по крайней мере, самым длинным из них - вытянутый остров С-образной формы, его хребет густо покрыт растительностью, и, возможно, длиной в милю из конца в конец и шириной не более ста ярдов в самом широком месте. Внутренний край буквы “С” представлял собой узкую полоску белого песка, граничащую с лагуной самого яркого, зеленого аквамаринового цвета, какой только можно вообразить, разительно отличающуюся от глубокой синевы моря, окружавшего ее. Единственными признаками того, что нога человека когда-либо ступала на атолл, были плавучий пирс и пара небольших, новых на вид сооружений на одном из рогов буквы “С”, в устье лагуны, построенных круизной линией для любителей однодневных пикников.

На океанской стороне низкого кораллового рифа, который образовывал внешнюю границу лагуны, двое мужчин с коричневой кожей и в набедренных повязках, гребущих на каноэ с выносными опорами, помахали, когда самолет пролетел над ними.

“Я думал, остров необитаем”, - сказал Гидеон.

“Это так”, - сказал Лайл Шерц, один из двух водолазов-спасателей, который был в кресле второго пилота. “Но согласно справочнику фактов ЦРУ, на паре близлежащих островов живут какие-то люди, и они приезжают сюда, чтобы порыбачить вдоль рифа. Эй, что ты знаешь, есть Грумман. Впереди, примерно в час дня, совсем близко к берегу. Боже, это не заняло много времени!”

“Что ж, ты был прав; нам точно не понадобится гидролокатор”, - сказал ему пилот Харви Шерц. “Это было бы довольно трудно не заметить”.

Двое мужчин были братьями; идентичные близнецы за тридцать, с крепким, хорошо сложенным телосложением. Хотя они были одеты одинаково - майки, мешковатые шорты цвета хаки и шлепанцы - они прибегали к разным техникам, чтобы скрыть свои залысины. Голова Лайла была выбрита, хотя он опоздал с бритвой, так что его рифленый, шарообразный череп был покрыт черной щетиной. Харви носил свои одинаково черные волосы достаточно длинными, чтобы зачесывать их вперед на лоб, где он подстригал их прямо поперек. С точки зрения Гидеона, это придавало им тревожное сходство с двумя третями из Трех марионеток.

Сидя на сиденьях позади них, Джон и Гидеон огляделись вокруг и посмотрели в передние окна. “Но это ясно как день”, - сказал Джон. “Даже если бы хвост не торчал из воды. Как могло кому-то понадобиться десять лет, чтобы его найти?”

Ответил Харви. “Это заняло десять лет, потому что мы находимся в ста пятидесяти милях от любого маршрута коммерческой авиакомпании и в четырехстах милях от ближайшей земли. Никто не переступает через нее. Никто не плывет к ней; по крайней мере, не специально.”

“А как насчет тех туземцев там, внизу? Они, должно быть, видели это ”, - сказал Лайл.

“Конечно, они сделали, тупая задница”, - ответил его брат. “Так что они должны были сделать, позвонить в 911? Даже если бы у них были сотовые телефоны, которых у них нет, здесь нет никаких спутников связи, к которым можно подключиться. Ой, извините за это ”, - сказал он, когда поплавки ударились о воду сильнее, чем могли бы, и четверых мужчин подбросило на своих сиденьях. “Я не очень-то прижил этого малыша”.

“Я обычный пилот”, - вызвался Лайл.

“Теперь они говорят нам”, - сказал Джон.

Еще два долгих, медленных, скользящих прыжка, гораздо мягче, и "Сессна" приземлилась на поверхность лагуны, развернулась, запустила двигатели, вырулила на расстояние нескольких ярдов от разбитого самолета и выпустила свой “ланч-крюк”, маленький якорь, который немедленно зацепился за песчаное дно лагуны. Вода была прозрачной, как стекло, а крыша кабины сбитого самолета находилась всего в нескольких футах под ними, и это было прекрасно видно: судно меньшего размера, чем ожидал Гидеон, белое с темно-синей отделкой, лежащее правым бортом вверх, но опрокинутое вперед на носовой обтекатель и кренившееся влево, сломанная стойка носового колеса перекручена в сторону, а оба конца лопасти винта отогнуты назад. Несколько кусков металла и пластика, которые невозможно идентифицировать, были разбросаны на дне неподалеку.

Гидеон ожидал увидеть ржавеющий корпус, густо покрытый морскими обитателями, но на самом деле, за исключением толстого слоя тускло-зеленых водорослей на тех окнах, которые были неповреждены, налет был минимальным, а окисление в значительной степени ограничивалось поврежденными участками, швами в металле и областями вокруг заклепок. (Разрушители металла, пришло ему в голову, действовали по тому же принципу, что и разлагатели плоти: сначала атакуйте слабые места; слабые места и естественные отверстия.) Номер фюзеляжа N7943U, нанесенный на горизонтальную синюю полосу, казался таким же ярким, как в тот день, когда его туда нанесли. Хвост, который был на открытом воздухе, казалось, пострадал от непогоды немного больше, чем погруженная часть.

Из Cessna было невозможно заглянуть внутрь, даже с разбитым правым окном Grumman - участок сиденья миндального цвета, отделанный синим пластиком, проблеск крайней правой педали руля, ничего больше.

Лайл и Харви привязали к "Сессне" небольшой деревянный плот и спустили его на воду, погрузив на него несколько предметов оборудования: кислородно-ацетиленовую горелку и открытый ящик для инструментов с некоторыми простыми инструментами - холодным долотом, молотком, ручным топором, парой монтировок, несколькими парами плоскогубцев и какими-то незнакомыми на вид гаечными ключами. Затем, не утруждая себя гидрокостюмами, они пристегнули свои акваланги и утяжелительные пояса. “Это будет легко”, - сказал Харви.

“Как пирог”, - радостно согласился Лайл. “Ни насосов, ни компрессоров, ничего. Мы собираемся быть дома к ужину. Хорошо, мы посмотрим - посмотрим сейчас”, - сказал он Гидеону. “Не уходи далеко”.

Они пристегнули ремни безопасности, натянули маски на лица, надели ласты, неуклюже выбрались на крыло "Сессны" и соскользнули задом в воду, не взяв с собой никаких инструментов. Когда они приблизились к "Грумману", из него выскочила стайка крошечных рыбок, сверкнула серебром, когда они развернулись, и исчезла. Краб или что-то похожее на него выпрыгнуло из разбитого окна и юркнуло в песок под фюзеляжем. Через несколько секунд Харви вынырнул обратно, с его блестящих волос струилась вода.

“Что ты...” - начал Гидеон.

“Не могу сейчас говорить”, - весело сказал Харви. Он схватил фонарик, отряхнул маску, сказал “Глу-глу” и оттолкнулся назад. На этот раз они оставались под водой несколько минут, сначала используя факел, чтобы прорезать навес, после чего Лайл протиснулся внутрь.

Через несколько секунд оранжево-голубое мерцание проступило сквозь водоросли на переднем стекле.

“Они работают над чем-то с факелом”, - сказал Джон.

“Будем надеяться, что это не скелет”.

Минуту спустя они снова были на поверхности, причем Лайл одной рукой держался за плот, а в другой сжимал белый угловатый предмет толщиной с человеческую длинную кость и формой напоминающий искаженную букву “U”. Колонии ракушек облепили его тут и там, плотно закрывшись от этого неожиданного нападения.

“Ну, вот твой скелет”, - сказал он, поднимая его для осмотра. “И есть еще одно, точно такое же, если ты этого хочешь”.

“Что это?” - Спросил Гидеон, чувствуя себя разочарованным. По долгому опыту он знал, что большинство “человеческих” костей, найденных и о которых сообщили непрофессионалы, принадлежали медведям, или кроликам, или оленям, или собакам, или акулам, или практически любому другому животному, кроме людей, но все же он надеялся. Но что бы это ни было, это никогда не было частью структурной структуры любого живого существа.

“Это рычаг - рулевое колесо - со стороны второго пилота. Ты хочешь этого?”

Когда Гидеон покачал головой, Лайл сказал: “Счастливые, счастливые ракушки, это ваш счастливый день. Идите с миром, друзья мои ”. Он опустил коромысло и наблюдал, как оно медленно опускается, мягко переворачиваясь, пока не остановилось на дне лагуны.

“Эй, проф, не смотри так грустно”, - сказал Харви. “Мы могли бы еще что-нибудь найти. Мы едва заглянули туда. Все пошло наперекосяк. Нам потребуется время, чтобы проникнуть внутрь. Вы, ребята, не хотите размять ноги на острове, пока мы работаем?”

Это прозвучало как хорошая идея для них обоих. При росте шесть футов два дюйма, на дюйм выше Гидеона, Джону было еще теснее во время полета. И поскольку пространство за пассажирскими сиденьями было забито аварийным снаряжением, аккуратно уложенным и закрепленным, но занимающим каждый доступный дюйм (даже третий ряд сидений был убран, чтобы освободить для него место), они не могли передвигаться по самолету.

Десять минут спустя они сидели в парусиновых теннисных шляпах на головах, солнцезащитных очках на носу и с ног до головы намазанные солнцезащитным кремом, в желтой восьмифутовой надувной лодке, которую Харви снял со стойки, накачал электрическим насосом и опустил в воду. Рядом с ними на перекладинах сидений лежали пара литровых бутылок воды и пакет с четырьмя тонкими бутербродами с ветчиной и помидорами из холодильника "Сессны". Джон, на центральной перекладине, держал весла.

Гидеон дал братьям несколько кратких инструкций - они должны были извлекать все, что, по их мнению, могло быть костью, они должны были обращаться со всеми подобными предметами с большой осторожностью, ничего не делая с ними, кроме как промывая их в пресной воде, и они должны были быть начеку в поисках любых личных вещей - одежды, украшений, кредитных карточек и т.д., - Которые могли бы пригодиться для подтверждения личности обитателей. И если они что-нибудь найдут, он был бы признателен за использование линейки и рулетки, а также любых измерительных штангенциркулей, которые у них могут случайно оказаться. О, и увеличительное стекло “Да-да-да”, сказал Харви, поправляя маску и регулятор, готовясь спуститься обратно. “Хорошо проведи время, не разговаривай ни с кем из незнакомцев. Увидимся позже ”.

Прогулка по Маравово была легче сказать, чем сделать. Кажущийся привлекательным пляж с гладким белым песком был ужасно горячим - даже Джон поник - и тысячи, много тысяч сероватых наземных крабов, шевелящихся под ногами и шныряющих по своим норам, делали ходьбу неприятной.

“Внутренняя часть” острова - внешняя часть “С” - была еще хуже; забитая пальмами и панданусами, безветренная, душная и практически непроходимая. Ползучие лозы лантаны и утренней славы, словно змеи, обвивали их лодыжки, а узловатые, выступающие над землей корни подставляли им подножки почти на каждом шагу. Прежде чем они прошли сотню ярдов, они обливались потом, и тучи мошек и кусачих черных мух жадно набрасывались на них, отступая всего на несколько футов, когда они отбивались от них, а затем с еще более агрессивным жужжанием возвращались.

“Поговорим о плотоядных”, - сказал Гидеон, отмахиваясь.

Снова вернувшись на пляж - по крайней мере, дул морской бриз и не было мух, - они сняли рубашки и обувь, оставили их в лодке и побрели по колено в спокойной, без крабов, благословенно прохладной воде лагуны, время от времени потягивая воду из бутылок, туда, где примерно в четверти мили впереди расположилась круизная компания. В какой-то момент они поставили бутылки и сэндвичи на береговой линии и искупались, сожалея, что не воспользовались предложением братьев о масках и ластах для подводного плавания. Даже без них плескаться в пятифутовой воде было все равно что плавать в гигантском аквариуме с тропическими рыбками, но через пятнадцать минут соль начала щипать им глаза, и они выбрались, потирая глаза, но значительно освеженные.

Комплекс состоял из двух строений, помимо пирса: большого незапертого металлического склада (как указал Джон, на необитаемых островах замки неуместны) с оборудованием для барбекю, коробками с пластиковой посудой, пляжными стульями и столами для пикника, сложенными внутри; и небольшого павильона под навесом с соломенной крышей, со столом с пластиковой столешницей в центре, приподнятым деревянным полом, открытыми боковинами и вывеской, прикрепленной к одному из четырех столбов, поддерживающих крышу:

МАССАЖ ШАНДАРА. ПОБАЛУЙТЕ СЕБЯ ФИРМЕННЫМ блюдом "ЛОМИ-ЛОМИ НА ПЛЯЖЕ". ПИЛИНГ ДЛЯ ТЕЛА, ТЕРАПИЯ ДЛЯ ЛИЦА МОРСКИМИ ВОДОРОСЛЯМИ И ОРЕХАМИ КУКУИ, УХОД ЗА КОЖЕЙ ГОЛОВЫ С ТРОПИЧЕСКИМ АРОМАТОМ, СКРАБ Для НОГ С МОРСКОЙ СОЛЬЮ - ВСЕ ЗА 75 долларов. ВЕРСИЯ LIKI-LIKI, 35 долларов. СПИСАНИЕ С ВАШЕГО КРУИЗНОГО СЧЕТА.

Они выбрали массажный кабинет, чтобы перекусить сэндвичами, поскольку это было единственное место, защищенное от солнца и открытое для бриза. Когда они доедали первые блюда - из-за помидоров белый хлеб стал сырым, но они не жаловались, - они услышали, как заработали двигатели "Сессны", и увидели, как самолет начал медленно подруливать к шлюпке, которую они оставили на пляже. Махая руками и призывая, им удалось привлечь внимание самолета, и минуту спустя "Сессна" мягко ткнулась в плавучий пирс. Братья оба смотрели на них сверху вниз и ухмылялись.

Они что-то нашли.

“Да, это человек”, - сказал Гидеон, глядя на кость, которую Лайл только что вложил ему в руку. “Нижняя челюсть”.

“Челюстная кость”, - объяснил Джон.

Лайл был в восторге. “О, так вот почему у него есть зубы!”

“Конечно, именно поэтому у него есть зубы, тупица”, - сказал Харви. “Разве я тебе этого не говорил?” Если уж на то пошло, их сходство с Мо и Керли становилось все более заметным, и Гидеон наполовину ожидал, что Харви ткнет Лайлу двумя пальцами в глаза или пнет его в лодыжку, но все, что он сделал, это покачал головой.

“Где это было?” - Спросил Гидеон.

“Под консолью, перед креслом пилота. Он зацепился за одну из гидравлических тормозных магистралей ”.

“Ах, наверное, поэтому его и не унесли”. Он взял его у Лайла, осторожно поворачивая из стороны в сторону. “Значит, это все? Эта единственная кость?”

“Пока. Сейчас мы собираемся вернуться и посмотреть, что еще сможем найти, но мы хотели, чтобы вы увидели это первыми. Все сдвинуто и как бы скомкано. Нам нужно еще немного посветить фонариком, и мы увидим то, что мы видим. Хотя на твоем месте я бы не слишком на это надеялся ”.

За исключением нескольких мертвых раковин моллюсков на внутренней стороне левой ветви - части, которая поднимается за зубами, образуя шарнир, прикрепляющий челюсть к черепу, - нижняя челюсть была целой, чистой и почти такой же белой, как образец из биологического склада. Правый боковой резец и один из правых премоляров отсутствовали, но они прорастали после смерти; глубокие, с четкими краями впадины, без признаков резорбции кости, которая сопровождалась бы последующим заживлением, ясно давали это понять. Остальные четырнадцать зубов были все еще на месте и лишь немного шатались, естественный результат потери окружающих их мягких тканей. На обоих первых коренных зубах и одном из оставшихся премоляров были дешевые пломбы из амальгамы. Сама кость была слегка пористой на ощупь - “отдача” от нее, - но так было бы со всем остальным, что десять лет вымачивалось в теплой лагуне. Оно было бы достаточно твердым, как только высохнет.

Поскольку братья Шерц забыли принести ему какие-либо инструменты, которые он просил, стол не мог принести Гидеону никакой пользы, поэтому вместе с Джоном он сел на тенистом краю деревянного настила платформы, опустив босые ноги на прохладный влажный песок. Он ногтем снял с кости кусочки и медленно повертел ее в руках, проводя пальцами по бугоркам, гребням, бороздкам и впадинам. Через некоторое время он аккуратно поставил его вертикально на колено так, чтобы оно было “лицом” к нему, и изучал его еще минуту. Единственная капля пота скатилась с его лба, вниз по носу и на штанину его шорт.

“Что ж, я могу сказать вам, кто это не тот”, - сказал он наконец. “Это не старина Магнус”.

“Нет, это женщина”, - быстро сказал Джон.

“Правильно. И возраст тоже. Это исходило от молодой... Погоди минутку, откуда ты знаешь, что это женщина? ”

Джон однажды прослушал трехдневный курс судебной медицины для сотрудников правоохранительных органов, на котором Гидеон был лектором по антропологии, и хотя он был прилежным студентом, быстро стало очевидно, что остеология никогда не будет его сильной стороной. Таким образом, его быстрое, почти мгновенное, определение пола стало неожиданностью. Нижняя челюсть в руке Гидеона была бы хорошей, чтобы бросить вызов способностям его аспирантов в определении пола. Общий размер и прочность наводили на мысль о мужской челюсти, сказал он вполголоса. С другой стороны, острота передних краев ветвей и изящество мыщелков были более типичны для самок. Высота симфиза и угол гониального отверстия, вероятно, могли измениться в любую сторону, хотя без измерительных инструментов невозможно было сказать наверняка…

Пока Гидеон бубнил деталь за деталью, Джон глубокомысленно кивал, пот стекал с его подбородка. “Верно, мой добрый друг, действительно, очень верно”.

“Так как ты додумался до женского пола?”

К этому моменту Джон уже громко смеялся. На этот раз Гидеон ответил, нахмурившись. “Что? Что я упускаю?”

“Как я пришел к слову ”женщина", - сказал Джон, - так это то, что я решил, что шансы были чертовски высоки, что самолет действительно упал той ночью, и если это произошло, на борту было два человека - Магнус и пилот, Клаудия - и поскольку я знал, что это был не он, это должна была быть Клаудия. И Клаудия была женщиной. Вот как.”

“Но как ты узнал, что это был не Магнус?”

“Я знал, потому что ты только что сказал, что это не так, две минуты назад”, - сказал Джон, снова разражаясь смехом, и на этот раз Гидеон согласился. Когда он протрезвел, он вернулся к вращению нижней челюсти в руках и снова провел по ней пальцами.

Джон, чей интерес к судебной антропологии не распространялся на то, чтобы сидеть и смотреть, как Гидеон разглядывает кость и что-то бормочет себе под нос, потянулся, встал и объявил, что собирается еще раз поплавать.

“Хорошо, точно”, - сказал Гидеон, поглощенный осмотром.

Как бы он к этому ни пришел, Джон был прав насчет того, что нижняя челюсть принадлежит Клаудии Альберт. По словам Торкельсонов, она была крупной, крепко сложенной женщиной ("увалень", как называла ее Дагмар) двадцати пяти лет, страдавшей булимией. И челюсть, лежащая у него на колене, почти наверняка принадлежала крупной, крепко сложенной женщине лет двадцати пяти или около того, страдающей расстройством пищевого поведения, скорее всего булимией. Учитывая контекст и обстоятельства, не было особого места для сомнений относительно того, кем она была.

Несмотря на некоторые неоднозначные критерии, определить пол было легкой частью. (Определение пола всегда было легкой частью, учитывая, что вы начинали с пятидесятипроцентной вероятностью сделать это правильно, если просто подбросили монетку.) Но помимо этого, классическая кривизна подбородка (на антропоязычии - выпуклость ментального бугра), в противоположность двуглавой прямоугольности мужского подбородка, была настолько архетипично женской, что перекрывала все остальное, даже неровность и размер. Это была женщина; он был уверен.

Но прочность и размер были полезны сами по себе, поскольку именно они подсказали ему, что владелец нижней челюсти, вероятно, был крупным и крепко сложенным. Когда нижняя челюсть или любая другая кость была прочной, с сильно выраженными ребрами и загрубевшей от прикрепления мышц, это означало, что прикрепленные к ней мышцы были сильными и хорошо развитыми. И если мышцы нижней челюсти были хорошо развиты, было разумно предположить, что мышцы черепа и шеи были хорошо развиты, и если это было так, то было разумно предположить, что хорошо развиты мышцы туловища и конечностей и т.д. и т.п. Старый добрый закон морфологической согласованности.

Таким образом, даже по одной кости - нижней челюсти - можно было сделать некоторую оценку общего размера и физического состояния. Конечно, Закон морфологической согласованности был не совсем законом, иногда случалось, что у человека могли быть сильно развитые челюсть и шея в сочетании со слабой грудной клеткой или толстые руки в сочетании с тонкими ногами, и когда такие вещи происходили, антропологические оценки шли наперекосяк. Но они случались не очень часто, и если только не появлялось чего-то противоречащего этому, Гидеон продолжал свое чтение. Он предпочел бы иметь для осмотра еще несколько костей, но в такого рода работах фрагментарные останки были правилом.

Состарить материал скелета было сложнее, чем определить его пол (начнем с того, что у вас было гораздо больше, чем две возможности), но в данном случае это было проще из-за наличия двух частично прорезавшихся третьих коренных зубов - заслуженно сильно оклеветанных зубов мудрости. Поскольку третьи коренные зубы, наиболее изменчивые из человеческих зубов по времени прорезывания, обычно появлялись (когда они вообще появлялись) где-то в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, и именно эти зубы не проломились полностью, из этого следует, что человеку, вероятно, было где-то между этими возрастами, когда она умерла. (Судебная антропология, подумал он, не в первый раз, включала в себя ужасно много “вероятно”.)

Расстройство пищевого поведения? Это было легко, работа одного взгляда. Края резцов были утонченными и “зубчатыми”, почти как если бы их аккуратно подпиливали. И язычные поверхности - по бокам от языка - были глубоко эродированы и обесцвечены, почти сквозь эмаль. На двух центральных резцах, казалось, что дентин может местами просвечивать. Когда вы видели подобные резцы, особенно у молодого человека, наиболее вероятной причиной, и первое, что приходило на ум, была булимия: обычная, повторяющаяся рвота, которая сопровождалась выделением желудочной кислоты, разъедающей эмаль.

Следовательно, он смотрел на нижнюю челюсть ширококостной женщины. Ей от двадцати до середины. С расстройством пищевого поведения.

Клаудия Альберт. И тот факт - ну, высокая вероятность - что это была Клаудия Альберт, придавал вес идее, что Магнус Торкельсон тоже был на борту, даже если ничего о нем не обнаружится.

Все эти наблюдения были сделаны без использования измерительных приборов, уравнений регрессии или статистических таблиц, но он занимался этим достаточно долго, чтобы чувствовать себя достаточно комфортно в своих выводах и без них. Цифры и таблицы пригодились, когда вы пытались убедить присяжных или скептически настроенного адвоката защиты, что знаете, о чем говорите, но Гидеон, как и большинство его коллег, больше доверял своим инстинктам - то есть своим образованным и хорошо отточенным инстинктам, - чем всему, что выходило из компьютера. В любом случае, в этом деле не было адвокатов или присяжных, о которых стоило беспокоиться.

Сонный от жары, прислонившись спиной к столбу, опустив голову, он некоторое время сидел, размышляя о нижней челюсти. Если бы она была жива, эти третьи коренные зубы доставили бы ей много неприятностей. Они оба были повреждены - кончиком в сторону вторых коренных зубов, расположенных перед ними, - так что, когда они полностью прорезывались, они сильно давили на них, создавая нагрузку на ткани всего рта. Скорее всего, им пришлось бы выйти.

Зубы мудрости, размышлял он; одна из тех маленьких ошибок, которые допускает эволюционный процесс, или, скорее, один из тех маленьких провалов. Что большинству людей, казалось, никогда не было ясно в отношении того, как работала эволюция, так это то, что Мать-Природа не придавала большого значения общей картине. Она суетилась и возилась с деталями, которые привлекли ее интерес, и предоставила остальному позаботиться о себе. Как только мозговая оболочка гоминида начала расширяться, а морда отступать примерно полтора миллиона лет назад, на новом, более коротком лице оставалось все меньше и меньше места для полного рта больших, скрежещущих, дробящих зубов. Они начали неуютно сжиматься вместе, не то чтобы это беспокоило мать-природу. Она просто продолжала сжимать, и третьи коренные зубы, которые прорезывались последними, всегда сталкивались с нехваткой места к тому времени, когда они туда добирались, так что они начинали подниматься боком или задом наперед, или любым другим способом, каким только могли.

Обычно она справлялась с такими досадными маленькими проблемами, как эта, позволяя нам решать их самим. То есть, если бы поврежденные, больные зубы мудрости и нездоровый, переполненный рот стали достаточной проблемой, люди умирали бы от них раньше, чем население в целом, и в результате их представительство в генофонде уменьшилось бы, и в конечном итоге, при наличии достаточного времени, признак вымирал бы и его больше не было. Другими словами, мать-Природа предоставила нам устранять ошибки в ее программе. (“Вроде того, что мы делаем для Билла Гейтса”, - метко заметил один студент в предыдущей четверти.)

В случае с третьими коренными зубами мы, очевидно, все еще проходили через этот процесс - казалось, со временем они становятся все реже - но современная стоматология, какими бы благими намерениями она ни руководствовалась, имеет сложные проблемы ...

Он осознал, что двигатели "Сессны" уже некоторое время тарахтят, и, посмотрев вверх, он увидел, что самолет снова медленно движется над лагуной к ним. Он что, дремал? Очевидно, так; Джон вернулся с лагуны незаметно для него и как раз доедал свой второй сэндвич и комкал пластиковую обертку.

“С возвращением”, - сказал Джон. “Хорошо вздремнуть?”

“Я тут подумал”, - сказал Гидеон. “Переворачиваю все в своей голове”.

“Да, верно. Я тоже всегда храплю, когда переворачиваю что-то в уме. Послушай, у меня есть вопрос. Эта девушка, этот пилот, у нее была булимия, верно?”

“Верно, нервная булимия”.

“Это когда ты заставляешь себя блевать после еды”.

“Мм-хм”. Он зевнул, почесал спину, прислонившись к столбу, и выпрямился.

“Но она должна была быть таким большим, рослым ребенком. Разве у страдающих булимией не недостаточный вес?”

“Как ни странно, нет. У них никогда не бывает слишком большого недостатка в весе, и обычно вес выше среднего, на самом деле. Видите ли, они не делают этого все время. Они периодически устраивают запои, во время которых переедают, а затем вызывают у себя рвоту. Вы думаете об анорексичках, которые морят себя голодом, или заставляют себя блевать, или принимают слабительные, или что-то еще, но они делают это изо дня в день ”.

Джон приподнял бровь. “У них никогда не бывает недостаточного веса?”

“Нет”.

“Никогда?”

“Нет”.

“Невозможно иметь страдающего булимией худого?”

“Это верно, потому что технически вы не можете быть страдающим булимией и анорексией одновременно, поэтому, если у страдающей булимией патологически недостаточный вес, она автоматически классифицируется как страдающая анорексией, а не булимией”.

Джон, который думал, что приближается к редкому сократовскому убийству, был явно разочарован. “Это... но это...”

“Это полезный пример одного из инструментов современной науки”, - сказал Гидеон. “Мы, эксперты, используем это постоянно. Это известно как удаление несоответствующих данных посредством семантической перекатегоризации ”.

“Наука”, - сказал Джон, качая головой. “Это великолепно”.

“Эй, мы закончили!” - крикнул один из братьев с самолета, когда он приблизился к пирсу. “У меня есть кое-что хорошее для тебя”.

Гидеон встал, потянулся, прополоскал водой пересохший рот и пошел с Джоном им навстречу. На этот раз они привязались, и Лайл быстро спустился вниз, держа в руках маленькую сетчатую корзинку. “Возможные личные вещи”, - сказал он.

В корзинке были гнутые очки в проволочной оправе без линз; несколько монет - два четвертака, десятицентовик, пенни; кофейная кружка с крышкой и изображением танцовщицы хула; эмалированный металлический туристический сувенир, вероятно, подставка или настенное украшение в форме Большого острова с рельефными двумя вулканическими вершинами с белыми вершинами; черная пластиковая расческа; и резиновый каблук ботинка.

Сувенир с Большого острова был завернут в скомканный клубок серой клейкой ленты, который Гидеону удалось отклеить.

“Потрясающе”, - сказал он. “Этот материал действительно длится вечно”.

“Это и Твинки”, - сказал Джон.

На некоторых металлических предметах был слой зеленой патины, но в остальном все было в довольно хорошем состоянии, и украшение, кружка и стаканы вполне могли оказаться полезными при идентификации. Однако, никаких костей, и Гидеону было трудно скрыть свое разочарование. “Что ж, это хорошо”, - сказал он. “Кто-нибудь, возможно, что-то из этого помнит. Видишь что-нибудь, что тебе знакомо, Джон?”

Джон потрогал очки. “Может быть, эти”, - сказал он с сомнением. “Я не знаю”.

“Мы можем сделать лучше, чем это, проф”, - сказал Харви, спрыгивая на пирс. “Посмотри сюда, то, что мы нашли, застряло под правой педалью руля со стороны второго пилота”. В его руке был промокший, почерневший от воды ковбойский сапог, раздутый и деформированный, без каблука, но с замысловатой строчкой, которая все еще была на месте. “Тебе это понравится”.

“Сапог?”

“Нет, нет, придурок, загляни внутрь”. Он наклонил его так, чтобы Гидеон мог заглянуть сверху.

И там, глубоко внутри, был спрятан скелет правой стопы, или, по крайней мере, все, что от нее можно было разглядеть: таранная кость и пяточная кость, две самые верхние кости человеческой лодыжки и стопы. Было мало сомнений в том, что остальная часть стопы тоже была там. Громоздкие таранная кость и пяточная кость, их анатомические отношения друг к другу нарушены лишь минимально, заблокировали отверстие, и, поскольку кожа была целой, а подошва ботинка все еще прикреплена, остальным костям было некуда идти.

“Эй, как насчет этого?” - сказал он, его энтузиазм возродился. Двадцать шесть костей стопы и лодыжки были далеко не самыми полезными частями скелета, когда дело доходило до старения, определения пола и так далее (учитывая его увлечения, он, естественно, выбрал бы череп, или таз, или даже бедренную кость), но он давным-давно обнаружил, что всегда -всегда - есть чему поучиться, что бы ни подвернулось. И полная ступня не должна была вызывать насмешек.

Ботинок, из которого сочилась вода, был положен подошвой вниз на массажный стол. Металлическими ножницами из рубанка Гидеон разрезал его сверху вниз, сначала сзади, затем спереди, а затем - очень осторожно - над подъемом, пока Джон держал его вертикально для него. Когда он закончил, он отделил половинки кожи друг от друга, еще немного надрезав на подошве, где это было необходимо, чтобы половинки полностью расправились. Несколько разваливающихся клочьев носка, которые все еще присутствовали, были сняты и отложены в сторону.

“Вау”, - выдохнул Лайл.

“Вау”, - сказал Харви. “Фантастика”.

Стопа скелета, ossa pedis, лежала на подстилке из чистого, влажного, белого песка, который покрывал подошву, как иллюстрация в учебнике анатомии. Только несколько фаланг - пальцев ног - были повреждены. Четверо мужчин несколько секунд молча любовались этим, пока Харви внезапно не пропел: “Время обеда, у нас есть куриные палочки, у нас есть чипсы барбекю, Твинки, ух, у нас есть Динь-донги, ух, ух ...”

“У тебя есть шлюхи?” С надеждой спросил Джон.

“Конечно, Хо-Хо. Э-э, зажигательные, э-э...”

“Вы, ребята, идите вперед”, - сказал Гидеон. “Я хочу еще немного на это посмотреть. У меня еще остался сэндвич. Я бы не отказался от кока-колы или чего-нибудь еще, если она есть ”.

Братья Шерц, у которых на уме были куриные палочки, а интерес к костям иссяк, отправились в "Сессну" перекусить.

“Джон, помоги мне со столом, хорошо?” Сказал Гидеон. К этому времени солнце начало садиться, и массажный стол больше не был полностью защищен соломенной крышей. “Я не хочу, чтобы кости запекались на этом жарком солнце. Они слишком долго пробыли в воде; они расколются, если высохнут слишком быстро ”.

“Спасибо”, - сказал он после того, как они передвинули тяжелый стол на пару футов. “Если хочешь, Джон, сходи купи себе чего-нибудь поесть. Мне и здесь хорошо ”.

“Нет, я тоже в порядке, док”.

Гидеон стоял, снова глядя на подножие. Его солнечные очки, испачканные потом и солнцезащитным кремом, лежали на столе. Он уже сделал свое первое заключение: ступня и нижняя челюсть принадлежали двум разным людям. Вы не видели таких ног у двадцатипятилетних. Признаки артрита в суставах, особенно плюсневых, начинающийся остеопороз, а также тривиальные и не очень тривиальные деформации, которые, к сожалению, но предсказуемо поражают стареющую человеческую ногу, обутую в обувь (или ботфорты), предполагают минимальный возраст в районе пятидесяти и, вероятно, старше. Зернистый вид кости сочетался с этим; ничто не сравнится с молодой гладкостью нижней челюсти, присущей младенцу. Что касается секса…

“Ну, ты знаешь, ” весело сказал Джон, “ может быть, я все-таки пойду посмотрю, как обстоят дела с этими шлюхами”.

“Хм? Хорошо, конечно, ” рассеянно пробормотал Гидеон.

“Я принесу тебе эту колу, когда вернусь”.

“Хм”.

Что касается секса, он не хотел бы строить догадки на данный момент; не только с одной ногой, чтобы продолжить. Кости не были ни слишком большими и крепкими, чтобы принадлежать женщине, ни слишком изящными, чтобы принадлежать мужчине. Существовал метод, не стопроцентно надежный, но лучше, чем угадывание, для определения пола на основе комбинированных измерений таранной и пяточной костей, но для этого требовался анализ дискриминантных функций, статистический метод, требующий таблицы коэффициентов, выполненных с точностью до пятого знака после запятой. И которой у него не было. Кроме того, единственными измерительными инструментами, которые изобрели Шерцы, были металлическая рулетка и линейка, ни одно из которых и близко не подходило для проведения сложных измерений, связанных с этими асимметричными костями уникальной формы.

Был также способ оценить рост по длине плюсневых костей, длинных костей стопы, но с этим тоже пришлось бы подождать, и по тем же причинам.

В данный момент он был поглощен пристальным разглядыванием пяточной кости, которую теперь держал в левой руке, поворачивая ее так и этак, чтобы изучить грубые, изогнутые, асимметричные поверхности. Да, это был ряд крошечных экзостозов - маленьких костных выступов - прямо перед пяточным бугром, с нижней стороны. И еще один маленький гребень, которому там не место, идущий в продольном направлении прямо перед ним, и третий бугристый костный гребень длиной в дюйм на верхней стороне, где кость была самой узкой, позади задней суставной поверхности. Эти неровности были мозолями, прочными костными укреплениями, которые организм заложил, чтобы залечить переломы и усилить восстановление.

Итак, эта пяточная кость была сломана по меньшей мере три раза, может быть, больше (костные мозоли могли полностью исчезнуть, если бы прошло достаточно времени). Все, по-видимому, были “стрессовыми“ или ”усталостными" переломами: не результатом внезапного сдавливания или травмы тупым предметом, а результатом накопления повторяющегося, относительно незначительного напряжения с течением времени. Гидеон осмотрел остальные кости, ища похожие повреждения. Ничего. Итак, вот был человек, который трижды ломал пяточную кость, но никогда, насколько он мог судить, не ломал ни одной из других костей своей стопы.

Вот это было интересно. Обычные травмы стоп, связанные с усталостью или стрессом - от ходьбы, бега трусцой - были обнаружены в плюсневых костях и пальцах ног, а не в пяточной кости. Пяточные шпоры, да; у вас их много, но не переломы, не обычно. Однако, когда вы действительно видели стрессовые переломы пяточной кости, они, как правило, обнаруживались у людей, которые прыгали или иным образом падали с высоты, причем парашютисты-любители и дельтапланеристы возглавляли список любимых хирургами-ортопедами. Однако в этих случаях можно ожидать сопутствующих повреждений других костей стопы; вы не просто сломали пяточную кость, вы сломали пару плюсневых костей или сломали клиновидную форму.

Но повторяющиеся стрессовые переломы пяточной кости без сопутствующих повреждений? Повторный сильный удар пяткой, но не всей остальной частью стопы, о неподатливую поверхность? Он и раньше сталкивался с этим феноменом в монографиях, но никогда во плоти (так сказать). Это называлось “каблук наездника”, и произошло это от того, как ковбои обычно слезали с лошади, перекидывая правую ногу - никогда левую - через седло и сильно наступая на свою ногу, на правую ступню, ударяя по узкому, приподнятому каблуку ботинка. Снова, и снова, и снова. Ой. И чем старше становится кость, тем тоньше кортекс, чем менее плотны трабекулы, тем более восприимчивой она будет к перелому.

Если сложить все воедино, это, казалось, означало “Лайл и Харви - они должны знать, как долго вы собираетесь”. Гидеон, погруженный в свои размышления, не заметил возвращения Джона.

“Недолго”. Он повернулся к самолету и крикнул: “Если вы дадите мне картонную коробку”, - руками он указал на что-то размером с обувную коробку, - “и немного бумаги для упаковочного материала, мы сможем отправиться в путь через десять минут”.

“Понял, профессор”, - крикнул Харви в ответ.

Гидеон повернулся обратно к Джону, указывая на кости взмахом руки. “Это Магнус, все в порядке, Джон”.

“Да?” Сказал Джон, глядя на кости с новым интересом. “Ты знаешь это?”

“Уверен на девяносто процентов”, - сказал Гидеон, пожимая плечами. “Хорошо, пусть будет восемьдесят пять”. Он повторил свои рассуждения, используя маленькое складное увеличительное стекло, предоставленное братьями, чтобы показать Джону мозоли, которые Джон послушно и уважительно трогал пальцами.

“Конечно,” сказал Гидеон, “насколько я знаю, могут быть и другие причины, которые могли бы объяснить неоднократный перелом правой пяточной кости от напряжения без признаков повреждения плюсневых костей или чего-то еще - но я чертовски уверен, что не могу придумать никаких вероятных причин”.

“Подождите минутку, док. Если у вас нет его левой пяточной кости, откуда вы знаете, что она тоже не была сломана? И если бы это было так, то эта теория демонтажа не сработала бы, не так ли?”

“Нет, это было бы не так. И, конечно, было бы неплохо иметь еще и левую ногу, но я мало что могу с этим поделать, не так ли?”

“Эй, не занимайте всю мою оборону, док. Я просто задаю вопрос.”

“Кто занимает оборонительную позицию?” Сказал Гидеон.

Но, конечно, он был. Он только что завершил то, что казалось ему изящным рассуждением, и ему не помешало бы немного изумления или, по крайней мере, одобрения, а не череды скептических вопросов. “Брось, Джон, ты же полицейский. Как часто вы получаете все доказательства, которые хотели бы иметь? Ты разыгрываешь ту комбинацию, которая тебе сдана, и эта конкретная комбинация заканчивается одним концом: Магнусом Торкельсоном ”.

Он указал, что дело было не только в ноге. Все сходилось, и не было ничего, что могло бы увести в каком-либо другом направлении. Самолет с ранчо Хоалоха, пропавший с той самой ночи, когда Магнус улетел на нем и исчез; женщина, которая прекрасно подходила под описание его пилота; - он загибал пункты на пальцах - и мужчина преклонного возраста, который, как оказалось, провел много времени в седле. Скольким другим людям - пропавшим без вести - подошла бы эта комбинация?

Джон поднял руки. “Эй, если ты говоришь, что это он, для меня этого достаточно. Это Магнус. Что я знаю?”

Улыбка тронула уголки его рта, а затем кожа вокруг его глаз собралась в морщинки, и затем они оба рассмеялись.

“Мне жаль, что я заняла оборонительную позицию, Джон”.

“Нет проблем, док”.

Он признался, что его немного беспокоило только одно, и это был тот факт, что он слишком много знал об этом деле, чтобы начать с этого. Судебная антропология была похожа на все остальное: вы стремились найти то, что искали. Это не должно было сработать таким образом. Когда он консультировался в полиции или ФБР, он старался, по возможности, ничего не знать о предполагаемой идентичности останков, которые ему предстояло исследовать: ни пола, ни возраста, ни расы, ничего. Но здесь он знал о том, сколько Магнусу лет, о его поле, о том факте, что он ездил верхом, о возрасте и поле пилота, даже о ее булимии. И что вы знаете, его анализ очень немногих костей подтвердил все ожидания. Это было немного тревожно: не переборщил ли он с тем, во что априори верил, чтобы быть фактами?

“Не-а”, - беззаботно сказал Джон. “Ты никогда не ошибаешься в такого рода вещах. Ну, не так часто.”

“Я ценю вотум доверия, если это то, что это было. В любом случае, у меня есть туз в рукаве. Когда я проверял кости на наличие переломов, я увидел, что в конце концов, не хватало пары пальцев на ногах, и когда я рассмотрел поближе… что ж, взгляните на средние фаланги второго и третьего пальцев.”

“Э-э, середина...?”

“Эти двое”, - сказал Гидеон. “Дистальные фаланги - самые внешние части, сегменты, на которых были ногти на ногах - отсутствуют, а эти две - те, которые к ним примыкали”.

“Они есть?” Сказал Джон, наклоняясь ближе. “Они не похожи на других, не так ли? Они едва ли вдвое длиннее. И они тоньше, и они, как бы, доходят до точки, почти ... ”

“Пальцы были ампутированы, Джон. Дистальные фаланги и сегмент средних фаланг были удалены. И когда это произойдет, оставшаяся кость - в данном случае проксимальная часть средних фаланг - вероятно, со временем разовьет остеопоротическую атрофию и рассосется - снова впитается в себя - начиная с того конца, где произошла ампутация. Вот почему они так выглядят ”.

“Так это случилось давным-давно?”

“О, да. Годы и еще много лет. Вероятно, десятилетия.”

“И когда вы говорите ‘ампутация’, вы имеете в виду врача? Операция? Не какой-то несчастный случай?”

“Нет способа сказать, больше нет. Там было слишком много переделок. Место первоначального разделения давно исчезло ”.

Джон выглядел немного смущенным. “Итак ... почему это козырь у тебя в рукаве? О чем это тебе говорит?”

“Мне это ни о чем не говорит, но это должно что-то сказать Торкельсонам. Это ‘фактор индивидуации’, как мы это высокопарно называем. Если выяснится, что у Магнуса Торкельсона не хватало двух пальцев на ноге - а я думаю, так и будет, - это уладит дело навсегда. Дело закрыто, все сомнения разрешены ”.

Харви принес материалы, которые он просил, и Гидеон начал заворачивать отдельные кости в газету. “Ты случайно не знаешь, не так ли, Джон?”

“Если бы у него не было пальцев на ногах?” Он покачал головой. “Я бы не знал. У него не было хромоты; во всяком случае, я ничего такого не заметил ”.

“Что ж, сегодня вечером мы увидим Феликса в Вайкики”, - сказал Гидеон, закрывая коробку крышкой с чувством удовлетворения от того, что выполнил то, ради чего приехал. “Он узнает”.

СЕМЬ

“Ух ты”, - сказал Джон, сделав первый большой глоток замороженного Май Тай, который был поставлен перед ним. “Я на небесах”.

Гидеон был таким же. После застойной жары атолла Маравово океанский бриз пляжа Вайкики, благоухающий гарденией и франжипани, обвевал их, как бальзам. Они прибыли в аэропорт Гонолулу двумя часами ранее и взяли такси до отеля Royal Hawaiian - шикарного, почтенного “Pink Palace”, - где портье извинился за то, что у него нет двух свободных номеров с видом на океан, но Гидеон, если не Джон, был счастлив любоваться зеленой кроной гигантского баньяна и тихими, тенистыми садами, а не переполненным пляжем с его острыми запахами солнцезащитного крема и множеством обнаженных, блестящих, не очень красивых тел, медленно двигающихся по пляжу. -приготовление пищи на их свернутых соломенных циновках.

Их ждало сообщение от Феликса: Он задержался на встрече на Кауаи и вернется не раньше пяти. И ему нужно было лететь срочным рейсом в Сан-Франциско позже вечером, но, если повезет, он встретится с ними за выпивкой в половине седьмого в "Доме без ключа", ресторане-баре под открытым небом отеля "Халекулани". Они приняли душ и переоделись, затем прошли два квартала по Калакауа-авеню от Royal Hawaiian до Halekulani, оба слегка ошеломленные приятным чувством разъединенности. Совсем недавно они были на крошечный клочок суши в Тихом океане, одно из самых отдаленных и изолированных мест в мире, где нет ничего, кроме черных мух и сухопутных крабов в компании (но их много). И вот, позже в тот же день, они были на одном из самых космополитичных бульваров, которые можно найти где угодно, преодолевая потоки заядлых покупателей, туристов и местных жителей, по-видимому, представителей всех рас и подрас на планете. Там были серферы в шлепанцах с досками на голове или подмышками, потные бегуны трусцой с мрачными лицами, достойные японские старейшины, прогуливающиеся, заложив руки за спину и осматривающие достопримечательности, плотные группы нервно выглядящих восточноевропейцев, чопорные азиатские дамы, раздающие брошюры о шоу и автобусных турах, и пиратски настроенные, рассеянные мужчины с попугаями ара на плечах (“Что скажешь, Джек, сфотографируйся с одним за десять баксов, со всеми четырьмя за двадцать баксов?”).

Терраса в доме без ключа, напротив, была оазисом вкуса и спокойствия. Когда они прибыли, вечерняя гавайская музыка только начиналась. Они некоторое время с удовольствием слушали тихие, приятные мелодии и шум прибоя, затем заказали напитки - "Май Тай" Джона и светлый эль "Файр Рок" из Коны для Гидеона.

“Довольно романтическое место”, - сказал Гидеон, осматривая сцену. Музыканты - гитарист, гитарист со слабыми клавишами, гавайский певец фальцетом с мучительно сладким голосом - и улыбающаяся танцовщица хула выступали на низкой эстраде под древним деревом киаве, за их спинами виднелось пурпурное море и заходящее солнце. Любители выпить и поужинать сидели за столиками под тропическим небом темно-сине-зеленого цвета с розовым оттенком. Слева вырисовывался безошибочно узнаваемый профиль Diamond Head, постепенно теряющий свои складки и впалые контуры в тени.

“Это, конечно, так”, - ответил Джон. “Так что я здесь с тобой делаю?”

Они откинулись назад, чтобы посмотреть, как танцовщица хула, элегантное, похожее на олененка создание в длинном платье в цветочек, исполняет еще несколько изящных номеров, но часть разума Гидеона продолжала возвращаться к Магнусу Торкельсону.

“Джон, я тут подумал...”

“О-о”.

“Во всем этом деле есть некоторые вещи, которые начинают меня беспокоить”.

Руки Джона взметнулись в стороны. “Что, теперь это не Магнус? Почему вы всегда это делаете, Док? Знаешь, что говорит мой босс? Каждый раз, когда мы призываем тебя к чему-то, каким бы простым это ни казалось, к тому времени, когда ты заканчиваешь ...”

“Нет, нет, это Магнус, я не меняю своего мнения на этот счет”.

“Что тогда?”

“Ну, что-то не совсем понятно. Чего-то не хватает”.

“Чего не хватает?”

“Откуда они точно знают, что с ним случилось?”

“Они этого не делают, это точно. Разве не за этим мы туда отправились?”

“Нет, я имею в виду, откуда они знают, что он вообще улетел? Откуда они знают, что именно это с ним случилось? Это просто из-за того, что самолет пропал, и Магнус пропал, и пилот пропал, поэтому они предположили ... ”

“О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Я не знаю ответа на этот вопрос, док. На самом деле я не так уж много знаю обо всем этом; они не любят говорить об этом, за что вы точно не можете их винить. Но я предполагаю, что Магнус, должно быть, рассказал кому-то перед отъездом - я не знаю - возможно, Дагмар. Вероятно, он позвонил своей сестре.”

“Нет, если бы он это сделал, они бы знали, куда он направляется. Но они этого не сделали. Помнишь? Вчера за ужином? Они пытались выяснить, куда он направлялся ”.

“Итак? Может быть, он чувствовал себя в большей безопасности, если никто не знал, где он будет. Может быть, он думал, что так будет безопаснее для них. ”

Гидеон покачал головой. “Могло бы быть, но мне все еще кажется, что что-то не так. Может быть, просто все это дело - я имею в виду убийство, исчезновение, завещание, обнаружение самолета - все это кажется слишком аккуратным, слишком завернутым. Никаких свободных концов. Разве у тебя нет этого чувства?”

Джон обдумал это, сделал еще один большой глоток и пожал плечами. “Нет. Отсутствие свободных концов - это хорошо, док. Зачем тебе свободные концы?”

“Ну, ты эксперт”, - сказал Гидеон, откидываясь назад, почти, но не совсем убежденный. “Джули думает, что у меня развивается подозрительный склад ума. Может быть, она права.”

“Она права. Ты должен перестать ошиваться рядом с мертвецами. Я бы не отказался от еще одного Май Тай. Хочешь еще пива?”

К тому времени, когда Феликс вышел на террасу, солнце уже опустилось за горизонт, Даймонд-Хед казалась серо-черным силуэтом, а в домах на склоне холма мигали огни. Самолеты, заходящие в аэропорт в нескольких милях отсюда, сверкали белизной, все еще освещенные исчезнувшим солнцем.

“Извините, что я так опоздал, ребята! Извините, у меня так мало времени!” Его голос, слегка приглушенный, чтобы не мешать музыке, был таким же сердечным и гудящим, как всегда, но в его глазах появилось встревоженное выражение, когда он бросил свою летную сумку на террасу, тяжело вздохнул и плюхнулся в кресло. Его льняной спортивный пиджак был мятым и обвисшим, брюки мятыми. Закрыв глаза, он воспользовался моментом, чтобы собраться с мыслями. “Что за жизнь”, - сказал он себе под нос - или настолько близко к своему дыханию, насколько это у него когда-либо получалось, - а затем Джону и Гидеону: “Ваши комнаты в порядке? Никаких проблем?”

Они с благодарностью заверили его, что их комнаты не могли быть лучше, и Гидеон спросил его, что он хочет выпить. Кроме того, они подумывали о том, чтобы раздобыть что-нибудь поесть. Хотел ли он что-нибудь заказать?

“Я желаю!” - устало сказал он. “Но мне ничего, спасибо, у меня действительно нет времени на еду”. Он с тоской посмотрел на Май Тай Джона. “И, к сожалению, у меня куча работы во время полета, так что мне лучше сохранять ясную голову. Итак, ” сказал он, поворачиваясь к Гидеону. “Как все прошло? Что за история?”

“Ну...” - начал Гидеон.

“Ах, какого черта, это был долгий день”. Феликс повернулся на своем стуле и подозвал официанта. “Добрый вечер, Сэнфорд. Могу я попросить у вас мартини, прямо сейчас? Джин, две оливки. И раз уж ты об этом, почему бы тебе не принести нам немного куколок? Один заказ ваших кокосовых креветок, заказ чипсов и гуакамоле, и, о, мм, заказ овощных спринг-роллов, просто для поддержания здоровья. Лучше сделай это быстро, у меня не так много времени ”.

“Да, сэр, мистер Торкельссон”, - сказал Сэнфорд. “Я скоро вернусь”.

“Если подумать, ” крикнул Феликс ему вслед, - сделай двойной мартини!“ Спасибо тебе, мой друг!”

Наблюдать за ним - все равно что наблюдать за персонажем пьесы, подумал Гидеон. Все, что он делает, больше, чем жизнь, представление, разыгрываемое до последнего ряда на балконе. Он был бы нокаутирован в зале суда.

“Я думал, тебе нужна ясная голова”, - сказал Джон.

Феликс пожал плечами. “О, это будет достаточно ясно. Это всего лишь легальная работа”, - сказал он со своим животным смехом, достаточно громким, чтобы женщина за соседним столиком отругала его. “Не будете ли вы любезны оставить это там? Мы пытаемся слушать музыку ”.

“Прости, прости, прости”, - ответил Феликс, немедленно понижая голос. “Это больше не повторится. Итак, - еще раз подсказал он, и даже его попытка говорить шепотом вызвала раздраженный взгляд за соседним столиком. “Каков вердикт? Мы наконец-то встретились с дорогим старым дядей Магнусом?”

“Похоже на то”, - сказал Гидеон и рассказал ему, что они нашли: нижняя челюсть крепко сложенной молодой женщины лет двадцати пяти, зубы которой свидетельствовали о том, что она, очевидно, страдала булимией “Ха. Клаудия”, - шепотом прокричал Феликс.

– и ботинок, в котором были кости стопы мужчины лет пятидесяти или старше, получившего переломы от стресса, которые наводят на мысль, что его владелец был всадником.

“И Магнус”, - сказал Феликс с кивком. Принесли его мартини, и он отпил немного, благодарно закрыв глаза. “Ботинок, в который вставлена нога”, - сказал он и слегка вздрогнул. “Это вроде как ... ты вернул это обратно? Оно у тебя с собой?”

“Спасательная команда забрала его обратно. Они думали, что будет меньше хлопот, если они это сделают, потому что служба безопасности и таможня привыкли к тому, что они ввозят всевозможные странные вещи. У них также есть несколько других вещей, которые они нашли - пара очков, расческа, я забыл, что еще.”

“Каблук - вероятно, от того же ботинка - китчевый сувенир в форме Большого острова и кружка с изображением танцовщицы хула”, - быстро ответил Джон. “Мы подумали, что кто-нибудь может их узнать”.

“Хорошая идея”, - сказал Феликс.

“Тебе что-нибудь из этого кажется знакомым?”

Феликс покатал мартини во рту, пока раздумывал. “Не совсем. Может быть, кубок с изображением танцовщицы. Я не уверен. Таких, должно быть, десять миллионов вокруг ”.

“Ну, часть или все это, возможно, принадлежало пилоту. Но мальчики оставят все у Акселя, когда вернутся ”, - сказал Гидеон. “Все это часть служения. Может быть, кто-то еще увидит то, что они помнят ”.

Когда принесли закуски, они угощались сами: Гидеон и Феликс принялись за спринг-роллы и креветки в кокосовой корочке, а Джон с удовольствием ограничился гуакамоле и толстыми картофельными чипсами по-мауйски.

“Гидеон”, - сказал Феликс, “звучит так, как будто ты уже опознал его по костям. Зачем тебе другие вещи - чашка и все остальное?”

“Я бы не сказал, что они нам нужны. Отчасти мы отослали их обратно, потому что они могли быть его последними вещами, и в них могла быть какая-то сентиментальная ценность для кого-то ”.

“В каблуке ботинка?”

“Ты был бы удивлен. Но главное в том, что в чем-то подобном у людей, вероятно, будут затяжные сомнения. Иногда они всплывают только спустя годы. Так что чем больше у нас подтверждений, тем лучше. Что подводит меня к вопросу, который я хочу вам задать: у вашего дяди было что-нибудь не так с правой ногой?”

Феликс выглядел озадаченным. “Ну, ты только что сказал, что у него был перелом ...”

“Нет, помимо этого. Что-нибудь еще?”

Феликс выглядел еще более озадаченным. “Насколько я знаю, нет. Например, что?”

“Как если бы не хватало пары пальцев на ногах”, - сказал Джон.

Реакция Феликса вышла за рамки театральности. Его рот сжался, глаза выпучились, и с громким фырканьем тонкая двойная струйка джина и вермута вырвалась из его ноздрей, еще больше вызвав недовольство компании за соседним столиком, которые немедленно начали собирать свои напитки. В течение пяти секунд на лице Феликса отразились удивление, замешательство, ужас, сомнение и неуверенность, более или менее в таком порядке, и все это во время кашля. Пораженные, Джон и Гидеон посмотрели друг на друга, задаваясь вопросом, что же это они затеяли.

“Феликс, ты в порядке?” - Спросил Джон, но Феликс, задыхаясь, опустил голову и махнул ему, чтобы он замолчал.

Последнее бормотание, вытирание губ и бороды, прикосновение к слезящимся глазам, и он был готов снова попытаться заговорить, издав сдавленное “Пальцы?”

“Это верно”, - сказал Гидеон. “На ноге не хватало двух пальцев”.

“Да, но ты уверен ...” Еще один короткий приступ удушья, во время которого Феликс снова поднял руку и сделал большой глоток своего мартини, на этот раз сумев удержать его в себе. “Откуда ты знаешь, что они не исчезли после его смерти? Я имею в виду, ради бога, практически все остальное унесли рыбы, не так ли? Разве они не могли бы ...”

“Нет, они были ампутированы задолго до этого. Ты можешь сказать”.

“Боже мой”, - выдохнул Феликс. Он медленно покачал головой взад-вперед, затем, к удивлению, хихикнул. “О, боже”.

Он снова поднимал свой бокал, когда Джон, не самый терпеливый из мужчин, наконец взорвался. “ Что, уже? Что? ЧТО?”

Феликс провел языком по своим губам. “У Магнуса не было отсутствующих пальцев на ногах”.

Теперь настала очередь Гидеона. “Что?”

“Торкель был тем, у кого была искалечена нога. Он попал в молотилку, когда я был маленьким. В шестидесятых ”.

“ Торкель? ” воскликнул Джон. “Его брат Торкель?”

“Да, конечно, его брат Торкель”, - сказал Феликс. “Как ты думаешь, сколько торкелей здесь поблизости?”

“Притормози на минутку, теперь ты действительно меня запутал”, - сказал Гидеон. “Я думал, что Торкель был тем, кого застрелили - еще до того, как Магнус взлетел на самолете”.

Феликс серьезно кивнул. “Это верно. Застрелен, убит ... и похоронен на ранчо восемь лет назад.”

Трое мужчин посмотрели друг на друга. Джон поставил свой стакан. “Или нет”, - сказал он.

ВОСЕМЬ

Они продолжали смотреть друг на друга, почти слышно было, как бурлят их умы. На заднем плане шипел прибой, и нежные звуки гавайской свадебной песни висели в воздухе. И затем последовал шквал вопросов, все трое говорили одновременно. Принадлежал ли скелетонизированный труп в "Груммане" Торкелю, чье изрешеченное пулями тело пролежало в могиле на Большом острове последние десять лет? Магнуса? Если да, то что на самом деле произошло в ночь убийства? Если нет, то где был Магнус? В любом случае, как все могли - семья, друзья, полиция - перепутать чье-то тело с телом Торкеля? И в чем был смысл обмана, если обман там был?

У Феликса были ответы на некоторые, но не на все, вопросы. “Вы должны понять, тело было сожжено до неузнаваемости...”

“Тело было сожжено?” Сказал Гидеон, удивленный.

“До неузнаваемости”, - сказал Феликс, - “и еще кое-что”.

“Вы знали это, док”, - сказал Джон. “Я говорил тебе по дороге на ранчо”.

“Нет, ты этого не делал. Ты сказал мне, что Торкеля застрелили, а здание штаба было сожжено дотла ...”

“Верно, это то, что я сказал”.

“Но ты никогда явно… ладно, неважно. Если тело было сожжено до неузнаваемости, ” спросил он Феликса, - почему все были так уверены, что это был Торкель в первую очередь? Почему это не мог быть Магнус? Ни одного из них больше не было рядом ”.

“Ну, нет, но он позвонил Дагмар. Он позвонил ей из аэропорта перед тем, как улететь.”

“Ха”, - сказал Джон, бросив самодовольный взгляд на Гидеона. Затем он нахмурился. “Подожди минутку, кто звонил Дагмар?”

“Магнус...” Феликс моргнул. “То есть Торкель. Должно быть, это был Торкель. Но он сказал, что он Магнус.”

“И Дагмар не смогла отличить их голоса?” - Спросил Гидеон.

Джон услышал налет скептицизма. “Вы на это не купитесь, док?”

“Ну, я не уверен. Если бы я позвонил тебе и попытался говорить как Феликс, смог бы я тебя обмануть? ”

“Конечно, нет, но это потому, что никто не звучит так, как Феликс”.

“Никто не звучит как кто-то другой, для близких им людей. Отличительные характеристики конкретного голоса могут быть неопределимыми, но они сразу узнаваемы ”.

“А как насчет мимики?” Спросил Феликс. “Они могут быть потрясающими”.

Гидеон пожал плечами. “Был ли Торкель имитатором?”

“Что ж… кто знает? Но ты должен помнить, что эти двое звучали очень похоже с самого начала ”.

“Это правда”, - согласился Джон. “Они сделали”.

“Хорошо”, - сказал Гидеон. “Забудь об этом. Я просто размышлял вслух. Продолжай, Феликс. Что он ей сказал?”

Феликс нахмурился. “Если я правильно помню, Магнус только что сказал - я имею в виду Торкеля, черт возьми - Торкель только что сказал ей, что ... что Торкеля убили, и ему пришлось уехать на некоторое время, потому что он сам был в опасности”.

“‘Он’ предположительно является Магнусом”, - сказал Гидеон.

Феликс кивнул. “И ‘его братом’ предположительно является Торкель. Ху.”

“Что еще он сказал?” - Спросил Джон.

“Я действительно не помню, Джон, это было десять лет назад. Я просто пытался дать вам общую идею. Он, наверное, сказал… черт возьми, я не знаю, что он, вероятно, сказал. Что бы это ни было, Дагмар поверила ему на слово. Почему бы и нет? Она была взволнована, сбита с толку, и вдруг посреди ночи ей звонит этот перепуганный телефонный звонок ...”

Пока предложение оставалось незаконченным, они втроем тихо сидели, прислушиваясь к ритмичному шуму прибоя и слыша случайные обрывки разговоров - люди говорили о обычных, повседневных вещах: есть ли в их отеле прачечная на выходные, расписание покупок на завтра, плюсы и минусы похода на шоу Дона Хо в Beachcomber. “Итак, как дела с канатным бизнесом в эти дни?” - донеслось до них так отчетливо, как если бы говоривший был за их столом, вместе с последовавшим за этим подавленным зевком. Музыканты либо взяли перерыв, либо благоразумно ушли, пока они больше не будут конкурировать с Felix.

“Хорошо”, - сказал Гидеон, с минуту или около того двигая свой стакан по кругу. “Это объясняет, почему Дагмар подумала, что на кону Магнус. Но это не объясняет, почему полиция поверила в то, что обгоревшее тело принадлежало Торкелю.”

“Конечно, так и есть, док”, - сказал Джон. “У тебя есть два брата. Один из них сгорает дотла - о, прости, Феликс. Другой уходит, чтобы с ним не случилось то же самое. Копы знают - они думают, что знают, - кто из них сбежал. Так что, какая бы кучка пепла ни осталась после пожара - черт, извини за это, Феликс, - это должна быть другая.”

Гидеона это не убедило. “Послушай, когда тело сгорает в огне, оно не полностью превращается в пепел или золу. Всегда что-то остается. Даже когда тело профессионально кремируют при высокой температуре, они должны измельчить то, что осталось, чтобы превратить его в пепел, и даже тогда судебный эксперт ...

“Гидеон, ты предполагаешь, что они привлекли экспертов, консультантов”, - сказал Феликс. “Они этого не сделали. Мы говорим не о Сиэтле ”. Он улыбнулся. “Насколько я знаю, поблизости от Ваймеа нет никаких детективов-скелетов”.

Гидеон надул щеки. “Тело сгорело до неузнаваемости, предполагаемых преступников даже не опознали, не говоря уже о том, чтобы осудить, брат исчез ... Парень, говорю тебе, я начинаю видеть несколько дыр в этом деле”.

“Да ладно, док, - сказал Джон, - не бывает такого дела, как убийство, в котором не было бы дыр, ты это знаешь. Это никогда не бывает вырезано и высушено. Копы никогда не смогут собрать все воедино. Ты идешь с перевесом доказательств. Разве не об этом ты говорил мне на атолле?”

“Это другое”, - сказал Гидеон. “В этом случае они даже не знали, кого убили. В чем еще они ошиблись?”

“Теперь придержи коней всего на одну минуту”, - горячо сказал Феликс. “Ты же не предполагаешь, что Торкель убил Магнуса, не так ли? Потому что это было бы...”

“Нет, конечно, нет”, - сказал Гидеон, удивленный вопросом.

“Черт возьми, Гидеон, Торкель не знал бы, как стрелять из пистолета. У них даже оружия не было. Во всяком случае, не пистолет.”

“Ну, нет, это не совсем так”, - сказал Джон. “В доме был пистолет. По крайней мере, раньше была.”

“Было?” Феликс казался искренне удивленным.

“Это принадлежало Андреасу, со Второй мировой войны. Торкель достал его для меня однажды, когда показывал мне это место. Классика; один из ранних пистолетов Walther PPK, сделанных еще в сороковых. Вероятно, стоит изрядную сумму денег ”.

“Но это был антиквариат. Ты не смог бы выстрелить в эту штуку ”.

“Я не говорил, что ты можешь”, - сказал Джон.

“Послушайте, у меня просто создается впечатление, что вы двое пытаетесь представить это так, будто мой дядя был каким-то монстром, как будто он убил собственного брата ...”

Когда люди за соседними столиками оглянулись, Джон поднял ладони в успокаивающем жесте. “Успокойся, Феликс”.

“Феликс, никто на это не намекает”, - сказал Гидеон. Но теперь он задавался вопросом, какого рода нерв он задел.

“Хорошо, хорошо”, - натянуто сказал Феликс. “Прости”.

“В конце концов”, - сказал Гидеон, “на данный момент мы даже не знаем наверняка, что Магнус мертв, не так ли?”

Напряжение Феликса продержалось еще мгновение, затем ослабло. Из него вырвался еще один утробный смешок, но уже тихий. “Ну, если его нет, то кого бы мы похоронили в этой могиле?”

В этот момент они поняли, что прошли полный круг, вернувшись к вопросу, с которого начали. “Черт, я лучше пойду”, - сказал Феликс, вскакивая. “Я не могу опоздать на свой самолет. Извини, я тут немного погорячился. Послушайте, вы двое. Другие знают об этом больше, чем я. Ты поговоришь с ними завтра, когда вернешься на ранчо. Посмотрим, что они скажут ”.

“Тебя там не будет?” - Спросил Джон.

“Ни за что. Я не вернусь до вечера воскресенья ”. Он взглянул на свои часы. “Но я думаю, что позвоню Инге из аэропорта, если ты не против; дай ей знать, что ты нашел, как бы ненавязчиво поделись с ней этим. Она может рассказать другим. Я имею в виду, это будет своего рода шоком. Я думаю, было бы лучше, если бы оно исходило от кого-то из семьи. Тебя это устраивает, Гидеон, или ты хотел быть тем единственным...?”

“Нет, продолжай. Я бы хотел, чтобы они как можно скорее получили это от тебя. Я могу посвятить их в любые детали, которые они захотят ”.

“Хорошо. И спасибо за хорошую работу, вам обоим. Давай, разоряйся на ужин. Приготовьте махи-махи с крабовой корочкой; его невозможно превзойти. Я уже позаботился о чеке.”

Когда Феликс ушел, Гидеон сидел там, медленно качая головой. “Невероятно. Во что ты меня сюда втянул?”

Джон ухмыльнулся ему. “Эй, поправь меня, если я ошибаюсь, но разве ты не тот парень, который хотел свести концы с концами?”

ГИДЕОН останавливался в Royal Hawaiian раньше, с Джули на их третью годовщину. Их любимой частью дня был восход солнца, когда они спускались вниз и брали чашечку удивительно ароматного кофе Kona - не купажа, а чистого, терпкого напитка - в кафе-баре отеля, как только он открывался в шесть утра, и несли ее в несколько шагов к нетронутому пляжу. Тогда еще не было толп, не пахло лосьонами, маслом и горчицей, не было седых, высохших, как всегда, "бич бойз", катающихся на байдарках с выносными опорами. Их единственной компанией были несколько гуляющих, обычно “определенного возраста”, которые носили обувь и тихо прогуливались рука об руку вдоль линии прибоя, и один или два охотника за сокровищами, опустив головы, совершенно поглощенные, рыскающие по пляжу со своими металлоискателями в надежде на зарытое золото. И, конечно, неровная, вездесущая вереница серферов (они когда-нибудь заходили, даже ночью?) с надеждой подпрыгивая на расстоянии нескольких сотен ярдов, бесконечно ожидая главного.

Погода в это время дня была прохладной, даже немного прохладноватой, песок чистым и приятно пахнущим - большие отели подметали и разгребали свои пляжные полосы каждый вечер, - и акт тихого сидения на твердой, свежей, влажной поверхности с картонными стаканчиками дымящегося кофе, пока первые лучи солнца освещали сначала верхние этажи больших отелей, затем Даймонд-Хед и, наконец, голубой Тихий океан, казалось, очищал разум от беспорядка и подготавливал его к новому дню.

Это было то, что Гидеон имел в виду на утро после встречи с Феликсом (на него уставились с изумлением, когда он предложил Джону, не особо ожидая, присоединиться к нему), но когда он проснулся в половине шестого, моросил мелкий дождь, так что вместо этого он выпил кофе в самой кофейне под открытым небом, одурманенный сном, в розовом кресле у розовой стены, увешанной черно-белыми фотографиями смеющихся светил Золотого века, которые когда-то останавливались здесь: крошечная Ширли Темпл, приветствующая поклонников своим обычным искрящийся апломб перед доской для серфинга с надписью “Алоха, капитан Ширли” об этом; Эстер Уильямс; Уильям Пауэлл; Кэрол Ломбард; неудобно выглядящий Бинг Кросби промокает на аутригере; Спенсер Трейси раздает автографы на пляже; престарелый Дюк Каханомоку показывает внимательному молодому Джо Ди Маджио, как пользоваться веслом.

Кофе, крепкий и горячий, взбодрил его, и хотя они сразу же перешли к приготовлению Торкельсонов, он смог уловить в этом не больше смысла, чем они смогли сделать за ужином накануне вечером. Самым разумным объяснением, казалось, было то, что Торкель принял облик Магнуса в рамках своих усилий остаться в живых. Если бы у убийц и остального мира сложилось впечатление, что они убили Торкеля, а Магнус сбежал, то они охотились бы за несуществующим Магнусом.

Разумно, да, но подвергнутый небольшому вдумчивому изучению во время их обратной прогулки в Royal Hawaiian - они возвращались по пляжу, сейчас почти пустынному и мягко освещенному тики-фонариками прибрежных отелей, - сценарий начал расходиться по швам или, по крайней мере, дал несколько течей.

Насколько вероятно, спросил Гидеон, что убийцы не будут знать, в кого из братьев они стреляли? И если бы это было так, что хорошего Торкелю было бы бегать повсюду, притворяясь Магнусом? Даже если бы это было не так, зачем бы им охотиться за тем братом, который сбежал? Конечно, убийство одного из них, преследование другого с острова и сожжение штаб-квартиры ранчо сделали свое дело для них. В конце концов, как Джон знал лучше, чем он сам, организации, стремящиеся к возмездию - особенно организации, которые решили нанять наемных убийц, - не стали бы тратить время и усилия на убийства людей, если это не служило утилитарной, обычно денежной, цели.

У Джона были готовы для него некоторые ответы. То, что убийцы думали или не думали, знали или не мог знать, не имело значения. Единственное, что имело значение, это то, что было в голове у Торкеля, и Торкель, вполне вероятно, был напуган до полусмерти, что вполне понятно, и сделал первую и самую очевидную вещь, которая пришла на ум: заставил их думать, что он мертв, и сбежал. Возможно, через несколько дней он бы все обдумал и пришел к другому выводу, но у него не было нескольких дней. Из всего, что они могли сказать, выходило, что его самолет потерпел крушение той же ночью, всего через несколько часов после вылета с Большого острова.

У Гидеона был еще один важный вопрос: зачем бы ему лгать Дагмар, своей родной сестре, выдавая себя за Магнуса?

На этот вопрос у Джона не было готовых ответов. Но оба мужчины знали, что сложное дело, в котором нет вопросов без ответов, действительно редкая птица. У всех них были несоответствия, неправдоподобия, которые невозможно было объяснить. Это не означало, что вы не могли разрешить дело. Вы уехали, как они продолжали говорить друг другу, с перевесом улик, и все доказательства здесь рассказывали одну и ту же историю: Торкель бежал с Гавайев, и он сделал это, притворяясь своим братом. Его мотив был менее очевиден, но, тем не менее, на девяносто процентов уверен: чтобы избежать того, что, как он считал, было его собственным неминуемым убийством.

В любом случае, на девяносто процентов уверен в Джоне. Гидеон дал бы ему семьдесят. Снова эти незаконченные концы.

Когда дождь превратился в стелющиеся струйки и переместился в море, а на верхних склонах Даймонд-Хед появился первый намек на бронзу, Гидеон взял вторую чашку кофе и отправился на пляж, чтобы еще немного все обдумать. Но, как это было в прошлом, сочетание искрящегося соленого воздуха, морского бриза и непреодолимой, обновляющей мир свежести счастливо очистило его разум от убийств, обмана и других гадостей, обратив его к более счастливым мыслям о Джули, которая сейчас была в пути, всего в нескольких часах езды от Гонолулу.

Только когда он сел за ранний обед / поздний завтрак с Джоном в Cheeseburger in Paradise - “Лучший ресторан в Вайкики, без бара”, по словам Джона, - они снова заговорили о Торкельсонах.

“Джон, позволь мне спросить тебя кое о чем. Вы сказали, что убийство было классическим убийством профессионального типа, верно?”

Джон закатил глаза. “Ты же не собираешься оставить это в покое, не так ли?”

“Ну, и что это конкретно значит - классическая бандитская казнь? Пара выстрелов в затылок, с близкого расстояния?”

Но внимание Джона было сосредоточено на другом. Его глаза загорелись при виде его “Фирменного блюда из пяти салфеток”, монументального гамбургера, густо намазанного двумя видами плавленого сыра и пропитанного клейким соусом "Тысяча островов", который почтительно поставила перед ним официантка в юбке из искусственной травы, надетой поверх джинсовых шорт. Рядом с гамбургером и сопровождающей его горкой картофеля фри заказ Гидеона из трех яиц-болтуньи, бекона, картофельных оладий и вездесущего ломтика свежего ананаса выглядел как диетическое блюдо дня.

Гидеон позволил ему проглотить несколько кусочков и повторил вопрос.

“Конечно, это один из способов, ” сказал Джон, “ но в данном случае он был убит выстрелом в грудь. Я не знаю о диапазоне.” Он откусил от бургера.

“Так что же в этом такого классического?”

“Во-первых, стрелявших было двое”. Джон вытер подбородок первой из стопки бумажных салфеток, которые принесли с едой. “Вы не получите этого в своем обычном любительском расследовании убийств”.

“Это другое дело. Откуда они знают, сколько там было стрелков?”

“Они знают, потому что в нем были пули из двух разных пистолетов”.

“Ах”. Гидеон какое-то время ел яичницу-болтунью и тосты. “Так почему это не мог быть один парень с двумя пистолетами?”

“Один парень с ... Предполагается, что это серьезное предложение? Этот убийца носит два пистолета разного калибра, как у Уайатта Эрпа или кого-то еще, и стреляет в него по одному разу из каждого? ”

“Это возможно”.

“Да, также возможно, что я собираюсь оставить остатки этого гамбургера”.

“Но вряд ли”.

“Нет”.

“Ну, ладно, два наемных убийцы. Что-нибудь еще?”

“Да, это место было сожжено дотла со всем, что в нем находилось - машинами, тяжелым оборудованием, припасами. Это тоже соответствует сценарию возмездия ”.

“Значит, полиция точно знала, что это был поджог?”

Джон кивал, пока не проглотил полный рот еды и снова не смог говорить. “Да, я почти уверен, что они сделали. Повсюду был разбрызган керосин, или бензин, или что-то в этом роде ”. Джон отложил гамбургер и вытер измазанные жиром пальцы. Аккуратная стопка чистых салфеток быстро уменьшалась, а куча скомканных росла. “Док, что с тобой, к чему все эти вопросы? Если у тебя есть еще одна из твоих теорий о том, что "на самом деле" произошло, я не думаю, что хочу это слышать ”.

“Просто спрашиваю”, - задумчиво сказал Гидеон. И на этот раз это было правдой. Более или менее.

Они встретили рейс Джули из Сиэтла в аэропорту Гонолулу Интернешнл, чего она никак не ожидала, и ее откровенно восхищенное выражение лица при виде Гидеона пронзило его сердце подобно лучу солнечного света. Как мне повезло, - пронеслась у него мысль, и не в первый раз, - как мне повезло, что эта потрясающая женщина так рада меня видеть.

Джули была второй женой Гидеона. Его первая дочь, Нора, погибла в автомобильной аварии девять лет назад, погрузив его на год в каменную апатию. Он любил Нору всем сердцем - хотя теперь начинало казаться, что это было очень давно, - и думал, что не способен когда-либо снова испытывать что-либо подобное. Это было то, чего он даже не хотел. И затем, когда его бдительность ослабла, или, скорее, ее вообще не существовало, из ниоткуда появилась эта симпатичная черноволосая смотрительница парка, Джули Тендлер, полная остроумия, блеска и интеллигентности. Она вернула его к жизни; он действительно снова влюбился, глубоко и тотально. Они были женаты уже семь лет (поразительная мысль!), и когда ему время от времени приходило в голову, насколько случайным было их сближение, как легко они могли разминуться и никогда не встретиться, как невероятно, что они оба не были связаны в тот момент, он бы постучал в ближайшее дерево, не будь он профессором антропологии и выше подобных вещей.

“Но что ты делаешь в Гонолулу?” спросила она, когда оправилась от удивления и они закончили обниматься. “Я думал, вы двое собирались встретиться со мной в Коне”.

“Это долгая история”, - сказал Джон.

Они начали свое объяснение в автобусе до межостровного терминала, но закончили только через десять минут полета до Коны, причем большую часть разговора вел Джон. Когда он закончил, она сидела там, кивая головой и улыбаясь таким образом, который предполагал, что какая-то давняя теория только что была подтверждена еще раз.

“Потрясающе. Это должно быть рекордом, Гидеон. Не прошло и двух полных дней гавайских каникул, а вы уже по колено в осколках костей и ошибочных идентификациях. Обычно ты ждешь немного дольше. Я понятия не имею, как ты это делаешь ”.

“Ты хочешь знать, что я думаю?” Сказал Джон с другого конца прохода. “Я думаю, он навлекает это на себя”.

“Эй, они спросили меня, помнишь?” Сказал Гидеон. “Что я должен был сказать?”

“Я предполагаю, ” продолжал Джон, “ что это его аура. Джули, ты знала, что у него была аура? На астральном плане?”

“Меня бы это не удивило”, - сказала Джули.

Когда стюардесса принесла тележку с напитками, Джон и Гидеон взяли кофе, а Джули бутылку воды.

“Джон, ты случайно не знаешь, что было в завещании Торкеля?” - спросила она, ломая печать и отвинчивая крышку. “То есть, как он разделил ранчо, или делил ли он его вообще?”

“Торкель? Понятия не имею, ” сказал Джон. “Эти парни были похожи как две капли воды, так что, вероятно, это было то же самое, что и у Магнуса ...” Он сделал паузу, нахмурившись. “Но я просто предполагаю, я действительно не знаю. Почему?”

“Ну, если человеком в самолете действительно был Торкель, а не Магнус - я правильно назвал имена?- и тот, кого застрелили и похоронили на Гавайях, действительно был Магнусом… фух… тогда это означает, что Магнус, должно быть, умер первым, а Торкель, должно быть, умер последним.”

“Это было бы правдой”, - сказал Гидеон, который понял, к чему она клонит.

“Тогда все в порядке. С этими взаимными завещаниями, о которых говорил Джон, не означает ли это, что завещание Торкеля действительно должно было вступить в силу? Поскольку он был последним, кто остался в живых?”

“Да, ты прав”, - медленно сказал Джон. “Технически, Магнус оставил бы все Торкелю - потому что, похоже, прошло всего несколько часов, пока Торкель не упал в самолете. И когда это случилось...”

“Завещание Торкеля стало бы действующим”, - сказала Джули. “Значит ли это, что завещание Магнуса теперь будет признано недействительным?”

“Меня поражает”, - сказал Джон. “Хороший вопрос”.

“Меня это тоже поражает”, - сказал Гидеон. “Но дело в том, что нет доказательств, что тот, кто в могиле, - Магнус”.

“Кто еще это мог быть?” - спросила Джули.

“Я понятия не имею. Вероятно, это Магнус, но я сомневаюсь, что ‘вероятно’ будет достаточно, чтобы вопрос о завещаниях был вновь открыт. Не после всего этого времени.”

“Что, если бы вы посмотрели на тело? Не могли бы вы сказать?”

“Ты имеешь в виду изучить это? Эксгумировать его?”

Она кивнула.

“Ну, может быть, но кто знает, в каком оно состоянии? Оно было сожжено, помните, и прошло восемь лет. Это долгий срок”.

“Прошло восемь лет с тех пор, как Торкель тоже умер, и вы опознали его. С одной ноги.”

“Да, но...” Гидеон поморщился. “Я ненавижу эксгумации. Они бередят старые раны, приносят много боли семье. Кроме того, меня никто не спрашивал.”

“О, они спросят тебя”, - радостно сказал Джон и, обращаясь к Джули: “Это его аура”.

ДЕВЯТЬ

“Мне кажется, - сказала Малани, - что мы могли бы навсегда решить этот вопрос, если бы Гидеон посмотрел отчет о вскрытии. Он смог сказать, что тело в самолете принадлежало Торкелю; он вполне может подтвердить, что тело, найденное на пожаре, принадлежало Магнусу.” Она мило улыбнулась ему. “Разве это не так, Гидеон?”

“Я не думаю, что Гидеон приехал на Гавайи, чтобы проводить время, разглядывая тела”, - сказала Хедвиг, прежде чем он смог ответить. “Он уже более чем достаточно приложил усилий, чтобы помочь нам. Позволь мужчине расслабиться.” Она повернулась к нему с самодовольным выражением властелина, собирающегося преподнести драгоценный подарок. “Гидеон, завтра днем у меня будет немного свободного времени. Как ты смотришь на смазанное маслом обертывание из листьев лотоса для тела?” Она бросила такой же великодушный взгляд на Джули. “Ты и твоя прекрасная невеста оба?”

“Мы оба в одном листе лотоса? Разве это не было бы немного неудобно? ” - сказал он в слабой попытке пошутить.

Хедвиг рассмеялась, но было очевидно, что это прошло мимо ее ушей. Она продолжала настаивать. “И если вы хотите остаться на ночь, мы могли бы сделать вам двоим очистку толстой кишки Лапау. Они сенсационные, вы никогда не чувствовали ничего подобного. Что ты скажешь?”

Ему удалось не вздрогнуть, но лишь едва-едва. Краем глаза он мог видеть Джули, с выражением ужаса на лице, молча сигнализирующую ему "НЕТ!"

“Большое тебе спасибо, но ...”

“Нет, не благодари меня. Это просто мой способ поблагодарить вас за то, что вы сделали для нас ”.

“Без сомнения, бесплатно”, - сухо сказала Инге.

Хедвиг пронзила ее взглядом. “Забавно”.

Поскольку помещения Inge были переполнены группой счастливых потенциальных ковбоев из ассоциации индонезийских бизнесменов, они собирались на широкой крытой задней веранде дома Акселя и Малани. С того места, где они сидели, им были видны облупленные, выкрашенные в красный цвет конюшни и огороженный разделительными перилами загон, в котором трое или четверо жилистых паниоло, вернувшихся с дневного выгула, неторопливо расседлали и чистили своих лошадей.

За ними влажные зеленые холмы сменяли друг друга до горизонта, с редкими небольшими группами бродящих черных точек-скотоводов, видимых тут и там на склонах. Кроме Феликса, который все еще был на материке, они все были там, чтобы услышать отчет Гидеона из Маравово, в основном сидя полукругом в старых плетеных креслах, как белых, так и зеленых, ни одно из которых не видело свежего слоя краски в течение десяти лет: Дагмар, Хедвиг, Кеони и Инге - сидели на перилах крыльца, покачивая одной ногой в ботинке - и Аксель и Малани. Джули, которая была приглашена и Малани, и Акселем прийти, и которой было любопытно, но которая немного неохотно относилась к тому, что ее слишком много среди посторонних, отодвинула свой стул на несколько футов от остальных, чтобы быть вне общего потока разговоров.

Как он и обещал, Феликс позвонил Инге накануне вечером со странными новостями о Торкеле; Инге сообщила остальным, и в течение последних двадцати минут они обсуждали те же вопросы, через которые Гидеон и Джон уже проходили, и пришли к тем же ответам и неотвечениям. Появилось мало новой информации, кроме подтверждения того, что Дагмар действительно получила телефонный звонок, предположительно от Магнуса, в котором он сказал, что “Торкель” был убит, и что ему пришлось ненадолго уехать и он вылетает на "Груммане", но скоро выйдет на связь. Это было в значительной степени то, что Феликс сказал им предыдущим вечером.

Что касается того, что именно было сказано во время телефонного разговора, Дагмар была единственной, кто мог знать напрямую, но информация о Торкеле и / или возобновление этих старых ран, очевидно, повлияли на нее. Гидеон предполагал, что если кто-то и собирался оспаривать предположение о том, что на самом деле это был Торкель, а не Магнус, разговаривавший по телефону той ночью, то это была бы сама Дагмар, но она приняла это, всего лишь внешне равнодушно пожав плечами. Да, это было возможно. Все это было так давно, что она едва помнила. И что именно он сказал? Еще одно усталое пожатие плечами - это было слишком давно. Все это было где-то в полицейском отчете. Какое это имело значение сейчас?

Гидеон никогда не видел, чтобы кто-то так сильно постарел за два дня. Она была как призрак самой себя, пассивная, неуверенная и глубоко, глубоко подавленная. Ее сигарилла погасла через пару минут и больше никогда не зажигалась. Дерзость, подвижный ум, даже колючая раздражительность, полностью исчезли.

Кости стопы из самолета теперь были в закрытой коробке из-под обуви рядом со стулом Гидеона. Только Кеони и Инге проявили хоть какой-то интерес к встрече с ними. Остальные покачали головами и отвернулись.

“Это действительно хорошее предложение, Хедвиг”, - сказал Гидеон, - “но на самом деле я был бы рад посмотреть, что я мог бы сделать для подтверждения личности Магнуса. Только...” Он колебался.

“Только что?” Спросила Малани.

“Я не знаю, как много я мог бы узнать из отчета о вскрытии. Патологоанатом ищет другие вещи, чем я. Было бы лучше - если вы действительно хотите продолжить это - если бы мы эксгумировали останки ”.

“Но он был весь обожжен”, - сказала Инге. Она приехала прямо с пикника Paniolo Chuck Wagon со своими индонезийцами и все еще была при всех регалиях Старого Запада: большая красная бандана на шее, покрытые шрамами, скрипящие кожаные ботинки и сапоги из змеиной кожи со звенящими шпорами.

“Я понимаю это,” сказал Гидеон, “но там обязательно должен остаться какой-то костный материал. Там может быть что-то полезное ”.

“Нет, ты не понимаешь. Нет никакого каркасного материала. Там ничего нет”.

“Но… Я думал, его похоронили ”.

“Я тоже”, - сказал Джон, не менее удивленный.

“Ну, он похоронен, ” сказала Инге, - но там нет ничего, кроме маленькой коробочки с прахом. Он был кремирован ”.

“Кремирован после того, как его сожгли?” Воскликнул Джон.

“Они хотели убедиться, что он действительно, действительно мертв”, - объяснил Кеони.

Инге сердито посмотрела на него. “Это было в его завещании”.

Кеони пожал плечами. “Правдоподобная история”.

Внезапно появилась прежняя Дагмар. “Будь проклят твой острый язык”, - огрызнулась она. “Почему бы тебе не помолчать, пока не придумаешь что-нибудь стоящее сказать?”

Кеони, очевидно привыкший к такому обращению, ухмыльнулся и поднял руки в знак капитуляции. “Да, о великая королева”.

Дагмар с отвращением отвернулась от него и снова погрузилась в депрессию.

“Хорошо, тогда,“ сказал Гидеон, "отчет о вскрытии был бы единственным выходом”. Он оглядел их. “Но ты уверен, что хочешь, чтобы я это сделал?”

Хедвиг, Инге и Аксель выглядели неуверенно. Кеони снова пожал плечами. Малани сказала "да", но затем уловила их колебания. “Ну, я так думаю. Мы делаем, не так ли? Тетя, что ты думаешь?”

“Что я думаю?” Сказала Дагмар крыше крыльца. “Я согласен с Малани. Пусть все это выйдет наружу. Но какая разница, что я думаю? Я старая леди, мой день закончен ”. Они ждали продолжения, и после глубокого вздоха она продолжила. “Что я думаю, так это то, что я до смерти устал от всего этого. Вы, люди, делайте, что хотите, мне все равно. Я вообще не должен был утруждать себя приходом, я должен был просто... О, черт с этим. Делай, что хочешь, мне все равно ”. Наконец, осознав, что ее сигарилла кончилась, она потянулась за спичкой, но Аксель мгновенно подскочил, чтобы зажечь ее для нее.

Вернувшись к своему креслу, он вежливо подождал, пока не был уверен, что она закончила говорить, затем поставил свой стакан с соком гуавы и содовой на потертые доски рядом со стулом и наклонился вперед, глядя в пол, поставив локти на колени и сцепив руки. “Я не могу перестать удивляться, как сильно мы на самом деле хотим вернуться к этому снова. Это было ужасное время, и, да, было бы хорошо все понять, но это в прошлом. Теперь все улажено. Действительно ли мы хотим снова ее разжечь? Допустим, они застрелили не того человека ... То есть, если это был застрелен Магнус… ну, какая теперь разница? Они оба мертвы, ни мы, ни кто-либо другой больше ничего не можем с этим поделать ”.

Хедвиг и Инге кивали головами. “Это так”, - сказала Инге. “Чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что, может быть, было бы лучше просто позволить им покоиться с миром. Отбрось все это ”.

“Эй, ребята, давайте просто подождем минутку”, - мягко сказал Джон. “На самом деле у тебя нет никакого выбора. Все будет перемешано, хочешь ты этого или нет. Я знаю, это не мое дело, но мы говорим об убийстве. Ты не можешь позволить копам продолжать думать, что был убит один человек, когда на самом деле это был кто-то другой ”.

“Это правда”, - сказал Гидеон. “Несмотря на то, что я поехал в Маравово по вашей просьбе, я обязан сообщить полиции о том, что я нашел, учитывая, что именно я нашел”.

“Вы хотите сказать, что нам снова придется привлекать к этому полицию?” Жалобно спросил Аксель. “Еще интервью, еще показания, все сначала? Ради бога, мы все еще проводим облавы поздней весной ”.

“О, Господи, ” сказала Инге со вздохом, - теперь я сожалею, что мы все это затеяли”.

“Мы можем позаботиться о том, чтобы сообщить об этом в полицию за вас”, - сказал Джон. “Им все равно нужно будет услышать это от Дока. Кто вел дело? Они ведь не вывезли это из Ваймеи, не так ли?”

“Нет”, - сказала Хедвиг, - “этим занялся какой-то детектив из Коны. Он был из следственного отдела или что-то в этом роде. Не очень приятный мужчина. Очень несимпатично”.

“Это, должно быть, Отдел уголовного розыска, ” сказал Джон. “Мы пойдем и поговорим с ними. Я знаю там одного парня ”.

“Спасибо тебе”, - сказала Инге. “Мы ценим это”.

“Но они почти наверняка захотят продолжить сотрудничество с вами”, - сказал им Гидеон. “Это вызывает много вопросов. Я уверен, ты можешь это видеть. Я не удивлюсь, если они возобновят дело ”.

“Возможно, но, возможно, и нет”, - сказал Джон. “Возможно, они просто захотят похоронить все это и забыть об этом, учитывая, как они облажались в первый раз. Копы отличаются от ученых, док. Иногда поиск истины отходит на второй план по сравнению с прикрытием их задних кончиков ”.

Гидеон думал об этом. “Не так уж сильно отличается, может быть”.

“О, черт возьми”, - пробормотала Хедвиг. “Что мы должны им сказать? Это было десять лет назад. Кто еще помнит?”

“Я все еще не вижу, какая это имеет значение”, - проворчал Аксель.

“Аксель, честно”, - сказала Малани, покачав головой. “Конечно, это имеет значение. Я не понимаю вас, люди. Разве ты не хочешь знать, что произошло на самом деле?”

“Ну, конечно, мы хотим знать, Малани”, - сказала Инге. “Это просто... это кажется таким… Я не знаю, морбид.”

“Мягко говоря”, - сказал Аксель.

Резко высказалась Дагмар. “Захотят ли они поговорить со мной?”

“Я бы точно так и думал”, - сказал ей Джон. “Я был бы удивлен, если бы они этого не сделали”.

Хрупкая рука коснулась ее лба. Она выглядела физически больной, подумал Гидеон. “Я жила слишком долго”, - сказала она рассеянно. “Я слишком стар, чтобы проходить через это снова”.

В загоне под ними лошадь, освобожденная от седла, плюхнулась на землю и скребла спину в грязи, катаясь, сопя, поднимая клубы пыли. Они наблюдали, как один из паниоло поднял его на ноги всего лишь парой тихих щелчков и движением руки, чтобы встать. Он был самым старшим из ковбоев, гавайцем цвета красного дерева, который носил гавайскую рубашку в цветочек и десятигаллоновую шляпу с запыленной гирляндой цветов вокруг ленты. Другие паниоло, помоложе, были в майках и бейсбольных кепках, большинство из которых были надеты задом наперед.

“Старик, - сказал Джон Акселю, - это Вилли Акау, не так ли?“ Он был бригадиром моего участка, когда я работал на ранчо.”

“Это Вилли”, - сказал Аксель. “Сейчас он управляющий нашим ранчо, ему шестьдесят девять лет, и он все еще полон сил. И ребенок, который вытирает большого серого? Это его внук. Я пытаюсь сохранить это в семье, точно так же, как это сделали Торкель и Магнус. Только мы недостаточно велики. Для всех не хватает работы. У нас здесь их всего пятеро ”.

“У меня тоже есть два наших старых паниоло на ранчо чуваков”, - сказала Инге. “Но нам пришлось отпустить остальных. Грустно.”

“Я наняла одного, чтобы он помогал в Хуэй Хоолане”, - вставила Хедвиг. “Хоган Лекелеса, но из этого ничего не вышло. По какой-то причине он просто не мог вписаться ”.

“Послушайте, ребята”, - сказал Джон, поскольку разговор продолжал отклоняться. “Есть еще одна вещь, о которой тебе, вероятно, стоит подумать, потому что это может вызвать у тебя некоторые проблемы”.

“Завещания”, - сказал Кеони. “Ого, мальчик”.

“Это верно. Я не эксперт, и Док здесь тоже, но мы подумали, что это может означать, что, поскольку Торкель умер после Магнуса - мы думаем - что завещание Магнуса недействительно, никогда не было действительным ...

“И вместо этого вступает в силу завещание Торкеля?” Хедвиг воскликнула. “После всего этого времени? Они действительно сделали бы это?”

“Блин”, - сказал Аксель, откидываясь на спинку стула. “Какой беспорядок”.

“Мы не знаем”, - сказал Джон. “Но если хочешь моего совета, тебе лучше поговорить с адвокатом”.

“Феликс - юрист”, - сказала Инге. “Что он сказал?”

“Это никогда не всплывало. Мы не думали об этом, пока не оказались на пути сюда ”.

Гидеон, больше из любопытства, чем по какой-либо другой причине, пытался придумать способ спросить, что было в завещании Торкеля, не проявляя любопытства, когда Джон, со своей обычной прямотой, избавил его от хлопот.

“Итак, что говорилось в завещании Торкеля? Кто-нибудь знает?”

После чего было много покашливаний и шарканья ногами, пока Инге неохотно не заговорила. “Ну, конечно, потому что его завещание должно было пройти процедуру завещания, прежде чем завещание Магнуса могло вступить в силу. Но мы знали задолго до этого ”, - сказала она, покачав головой.

На мрачной вечеринке по случаю своего семидесятилетия, казалось, меланхоличный Торкель, страдающий от намеков на смертность, объявил, что недавно изменил свое завещание, и он счел своим долгом сообщить им о новых положениях, чтобы они не были застигнуты врасплох, когда наступит печальное время. Раньше его завещание было почти точной копией завещания Магнуса, но после долгих серьезных размышлений он пришел к выводу, что людям лучше самим зарабатывать на жизнь; что большие наследства морально разлагают. Таким образом, у него больше не было намерения оставить ранчо своему потомки, либо по частям, как это сделал Магнус, либо целиком. Согласно его новому завещанию, каждая из племянниц и племянниц получила бы символическую единовременную сумму в размере примерно 10 000 долларов. Но большая часть имущества - ранчо Хоалоха и его оставшиеся активы - была бы передана в руки благотворительного фонда, прибыль от которого направлялась бы в дом для неимущих шведских моряков торгового флота в Стокгольме, за исключением того, что его сестра Дагмар будет щедро обеспечена (даже более щедро, чем по завещанию Магнуса) до конца ее жизни.

Другими словами, подумал Гидеон, если бы завещание Магнуса было признано недействительным сейчас, а вместо него было исполнено завещание Торкеля, Хедвиг, Инге, Аксель и Феликс потеряли бы все. Неудивительно, что они выглядели немного приторможенными.

“Ну, теперь, подождите минутку, - сказала Инге, - возможно, это вообще не проблема. Гидеон, допустим, ты смотришь на фотографии вскрытия или что-то еще, и ты не можешь с уверенностью сказать, Магнус это или нет.”

“Что весьма вероятно”, - сказал Гидеон.

“Таким образом, в этом случае не было бы доказано, что Магнус умер до Торкеля - или после него, или что-то еще. Разве это не означало бы, что завещание Магнуса останется таким, какое оно есть? Не было бы никаких конкретных оснований для перехода к завещанию Торкеля ”.

“Меня поражает”, - сказал Гидеон. “Это не по моей части”.

“Ну, я говорю вам, ” со знанием дела сказал Кеони, - у меня был небольшой опыт работы с завещаниями, и я думаю, что все будет зависеть от того, захочет ли "Дом моряков" подать на нас в суд по этому поводу. Они могут и не быть.”

“Они должны были бы сначала услышать об этом”, - мрачно сказала Инге, затем рассмеялась, чтобы показать, что она пошутила. “Но дело в том, что здесь мы забегаем вперед. Феликс возвращается домой завтра, не так ли? Посмотрим, что он скажет. А пока давайте посмотрим, что выяснится или не выяснится у Гидеона, когда он посмотрит отчет ”.

Все, казалось, согласились с этим.

Гидеон посмотрел на свои часы. “Сейчас четыре пятнадцать. Немного поздновато начинать сегодня с полицией. Давай подождем до завтра”.

На этом, казалось, дискуссия закончилась. Люди поднимались на ноги, когда Гидеон воскликнул: “О, чуть не забыл. Люди из Ocean Quest собирались оставить здесь еще одну коробку. Они когда-нибудь делали это? Я имею в виду, кроме костей стопы.”

“Да, они это сделали”, - сказал Аксель. “Нас не было дома, когда они пришли, но они оставили их с Килией - нашей домработницей. Это на кухонном столе. Что это за хлам, в любом случае?”

Когда Гидеон объяснил, что в нем содержалось то, что вполне могло быть последними вещами Торкеля, и семья проявила интерес, Малани пошла за ним. Минуту спустя она вернулась. “Нет, этого там нет”, - сказала она Акселю. “Интересно, убрала ли она его куда-нибудь, когда убирала сегодня утром”.

“Наверное, ты знаешь Килию и ее чистые столешницы. Мы можем спросить ее, когда она придет завтра.”

Когда они расстались, Джон подошел к Кеони. “Итак, Кеони… как хаоле демонстрирует свою расовую терпимость?”

Кеони ухмыльнулся ему. “Хи, хи. Встречаясь с канадцем.”

Гидеон, Джули и Джон спокойно поужинали - снова стейком - в доме на ранчо с Акселем и Малани, во время которого, по обоюдному, но безмолвному согласию, никто не говорил о Торкеле, Магнусе или Уиллсе. Они, однако, кратко обсудили Дагмар.

“С ней все в порядке?” - Спросил Джон. “Она выглядела как сущий ад”.

“Она, конечно, сделала”, - согласился Аксель. “Ну, мы ворошили некоторые довольно болезненные воспоминания, но с ней все будет в порядке. Ты знаешь, какая она крепкая старая птица ”.

“Она также отправилась на ежегодную замену смазки и масла сегодня днем”, - сказала Малани, затем рассмеялась над озадаченным выражением на лицах своих гостей. “Так она называет свое ежегодное обследование в больнице Кона. Она остается на ночь, и она всегда волнуется перед тем, как войти… вы бы не подумали, что она ипохондрик, не так ли, но это так. Но она всегда выходит с блестящими результатами. Она доживет до ста, вот увидишь”.

“Постучи по дереву”, - сказал Аксель и продемонстрировал на крышке стола.

Остальная часть разговора за ужином была посвящена разглагольствованиям Акселя по поводу письма, отправленного сегодня на Западные Гавайи, в котором местная экологическая группа жаловалась на загрязнение земли навозом крупного рогатого скота.

“Вы никогда, никогда не должны путать человеческие отходы с отходами животного происхождения”, - кипел он. “Навоз крупного рогатого скота - это не ваше повседневное дерьмо, а коровий помет - это не кошачий. Навоз крупного рогатого скота - это не что иное, как разбавленное многокомпонентное удобрение, наполненное микро- и макроэлементами, которые улучшают состояние почвы - азотом, фосфором, калием. Не только это, у этого есть физические преимущества. Это улучшает способность к углеродному обмену, улучшает фильтрацию воды, делает всевозможные полезные вещи. Теперь, конечно, я признаю, что запах иногда может быть немного ...

“Какие очаровательные темы мы обсуждаем за ужином”, - задумчиво произнесла Малани.

Джули рассмеялась. “В моем доме это скелеты и выходные отверстия”.

“Это так?” Она думала об этом. “Ну, учитывая все обстоятельства, я думаю, что предпочел бы поесть у тебя дома”.

Это был кульминационный момент трапезы, и завтрак на следующее утро был почти таким же, без разговоров о том, что на самом деле у всех на уме. Но позже, когда Малани и Аксель ушли заниматься делами ранчо, Джон, Гидеон и Джули вышли на крыльцо. Завтрак состоял из обильных блинчиков на закваске, толстых ломтиков бекона, картофеля, свежих ананасов и манго и нескольких порций густого кофе, и было приятно стоять на свежем утреннем воздухе, глядя на окутанные утренним туманом холмы, чувствуя росу на своих лицах и слушая глухое, отдаленное мычание скота , которого они не могли видеть.

“Знаешь, - сказала Джули, - я просто подумала, что теперь, похоже, есть еще один из тех незакрытых концов, о которых вы двое говорили”.

“Что это?” - Спросил Гидеон.

“Нет тела”.

“Никто?”

“Нет... тела”, - сказала Джули. “Нет Магнуса. Предполагая, что это Магнус, он просто кучка пепла в маленькой коробке ”.

“Ты знаешь, это правда”, - задумчиво сказал Джон. “Ни тела, ни суда, ни преступников, жертва, личность которой установлена неверно… Я должен признать, что здесь много незаконченных дел ”. Он посмотрел на свои часы. “Что ж, пора посмотреть, сможем ли мы связать нескольких из них. Док, готов пойти поговорить с полицией Ваймеи?”

Гидеон колебался. “Я предполагаю”.

Джон нахмурился. “В чем проблема?”

“Проблема в том, что я собираюсь ворваться на территорию какого-нибудь детектива, совершенно без приглашения, совершенно незнакомый человек, самопровозглашенный "эксперт", о котором он никогда не слышал, и сказать ему, что он провалил дело, которым занимался восемь лет назад, даже не выяснив, кого убили. Я был там раньше, Джон, и я могу представить его реакцию. Я знаю, что бы я чувствовал ”.

“Эй, не беспокойся об этом. В ФБР мы постоянно сталкиваемся с подобными ситуациями. Есть методы, чтобы ее разрядить. Видишь ли, фокус в том, что ты должен заставить их видеть, что ты им помогаешь, а не лезешь не в свое дело. Кроме того, я раньше работал в полиции Гонолулу, помнишь? Я знаю этих людей, я знаю, как они думают. Поверь мне. Просто следуй моему примеру, и мы отлично поладим ”.

“Джон, я безоговорочно доверяю тебе”, - сказал Гидеон, “но если этим занималась Kona CIS, почему мы едем в полицию Ваймеа?”

“Потому что они были бы первыми на месте преступления и теми, кто открыл дело. И они - местная полиция. Это вопрос профессиональной вежливости. Понимаете, что я имею в виду? Есть правильный способ сделать это ”.

Полицейское управление Ваймеа было закрыто.

“Закрыто!” Джон кричал через стеклянные входные двери на суровую и озабоченного вида женщину с другой стороны. В ответ на их стук в стекло она неохотно вышла в неосвещенный вестибюль откуда-то сзади, чтобы рявкнуть на них: она не могла их впустить; офис был закрыт. В уголке ее рта сигарета покачивалась вверх-вниз, пока она говорила.

“Как, черт возьми, ты можешь быть закрытым?” Джон кричал. “Что, в воскресенье в Ваймеа нет преступлений?”

Ее глаза сузились. Она вынула сигарету изо рта. Ее губы, с самого начала тонкие, совсем исчезли. “У вас что-то срочное, сэр?”

“Нет, мы не...”

“Вам срочно нужна помощь сотрудника полиции?”

“Нет, черт возьми, но нам нужно поговорить с ...”

“Часы работы офиса с понедельника по пятницу, с восьми до пяти”.

“Смотрите, леди”, - крикнул Джон еще громче, поднося свое удостоверение к стеклу. “Я пытаюсь быть вежливым здесь. Меня зовут Специальный агент Джон Лау из Федерального бюро расследований, и я, черт возьми, хочу поговорить ...

“С понедельника по пятницу, с восьми до пяти”. Она сунула сигарету обратно в рот и скрылась из виду за углом. Джон остался в ярости, держа свою визитницу в опустевшем вестибюле. “Ты веришь в это?”

Гидеон все это время благоразумно молчал. “Ну, теперь, Джон”, - начал он, когда они шли обратно по аккуратно подстриженным лужайкам Гражданского центра к парковке, “это был, безусловно, поучительный пример ...”

Джон прервал его, предупреждающе ткнув пальцем в воздух. “Не... говори... ничего”.

“Ты планируешь сказать мне, куда мы направляемся?” Спросил Гидеон после того, как они некоторое время ехали. “В какой-то момент?”

“Куда мы должны были поехать в первую очередь”, - пробормотал Джон, не сводя глаз с шоссе впереди. “Кона СНГ”. Он сжал челюсть. “И им лучше быть открытыми”.

ДЕСЯТЬ

Отдел уголовного розыска Западных Гавайев находился на боковой дороге от прибрежного шоссе, в плоской низменности между Коной и аэропортом. Его окрестности были, мягко говоря, невзрачными. Идея, казалось, заключалась в том, чтобы собрать большую часть необходимых, но непривлекательных коммунальных услуг и поместить их в одном отдаленном месте, где они с наименьшей вероятностью могли бы оскорбить глаза, уши и носы чувствительных: мусорная свалка с ее огромной, сюрреалистической кучей разбитых автомобилей, ожидающих уплотнения, Общество защиты животных, держащее загоны… и Западные Гавайи СНГ, которые одновременно служили полицейским участком Кона. Площадка для ремонта трейлеров и тяжелой техники и две огромные дымящиеся кучи “органических отходов” завершили комплекс, добавив свои отличительные штрихи.

Но само здание полиции внушало доверие: современное, белое, одноэтажное строение, чистое и ухоженное, на собственном маленьком островке с бетонными дорожками и декоративными насаждениями.

И оно было открыто.

Что еще лучше, детектив, к которому их послали, когда Джон сказал, что они хотят поговорить о деле Торкельсона, оказался старым знакомым. Детектив-сержант Тед Фукида был новым сержантом в полицейском управлении Гонолулу, когда Джон был там молодым копом, и он помнил его.

“Как я мог забыть тебя, Лау?” Сказал Фукида, протягивая руку. Это был язвительный мужчина лет пятидесяти, который выглядел так, словно боролся с незначительной зубной болью. “Ты тот парень, который не смог бы правильно заполнить форму о расходах, даже если бы от этого зависела его жизнь. Итак, как у тебя дела со Слабаками?”

“Все еще не могу правильно заполнить формы”, - сказал Джон. “Кроме этого, хорошо”.

“Хорошо-хорошо. Итак, что я могу для тебя сделать? Пожалуйста, скажи мне, что это не официальное дело слабаков ”.

Он был примером неугомонности: легкомысленный, болтливый и суетливый. В этот момент он хрустел жвачкой между зубами, раскачиваясь взад-вперед на своем вращающемся стуле и постукивая носком ботинка по пластиковому ковровому покрытию под ним.

“Нет, на самом деле, это старое дело СНГ”, - сказал ему Джон.

Они быстро узнали, что Фукида не был первоначальным куратором дела. Когда детектив, который вел расследование, ушел на пенсию вскоре после окончания активной фазы, дело было передано для надзора Фукиде; более или менее формальный жест, поскольку нераскрытые дела об убийствах, хотя они вполне могли бы бездействовать, никогда официально не закрывались. Контролировать было особо нечего, но трудолюбивый Фукида ознакомился с материалами дела, а это означало, что не было необходимости тратить много времени на то, чтобы ввести его в курс дела. Что более важно, с точки зрения Гидеона, поскольку на этапе расследования это было дело не Фукиды, ему не о чем было самозащититься.

Что не означало, что он собирался сидеть там и принимать все, что ему говорили; конечно, не в силу предполагаемой репутации Гидеона. (Когда Джон несколько экспансивно представил Гидеона как всемирно известного детектива-скелета, его ответом было лаконичное, щелкающее жвачкой: “Да, я думаю, что, возможно, слышал о нем”.) Действительно, когда Гидеон начал с заявления - возможно, немного чересчур откровенного - что скелет в "Груммане" принадлежал не Магнусу Торкельсону, а его предположительно убитому брату Торкелю, Фукида прервал Гидеона прежде, чем тот произнес свое первое законченное предложение.

“Что? Ты не в своем уме. Что это должно быть, шутка? Мы провели вскрытие, мы взяли показания, у нас было... Как, черт возьми, ты придумал такую по-королевски запутанную историю, как эта? ”

“Королевская ошибка была, все верно”, - спокойно сказал ему Джон, - “но вы, ребята, справились”.

Голова Фукиды откинулась назад, а затем снова и снова поворачивалась на его шее. Гидеон уловил аромат мяты.

“Все, что я могу сказать, это то, что вам двоим лучше иметь вескую причину тратить мое время”.

“Это все ваше, док”, - сказал Джон. “Просто подожди, Тедди, тебе это понравится, это здорово”.

Большое спасибо, Джон, подумал Гидеон.

“Ммф”, - сказал Фукида, закрыв глаза, продолжая разминать мышцы шеи.

Гидеон, как правило, был хорош в том, чтобы сказать, когда полицейский должен быть непредубежденным относительно того, что может сделать судебная антропология, а когда он собирается упереться в пятки и сопротивляться, и Фукида не производил впечатления многообещающего студента. К счастью, однако, сержант доказал, что он ошибался, хотя его было совсем не легко продать. Разложив кости стопы в их анатомическом соотношении на своем рабочем столе, он провел Гидеона через подробное упражнение "покажи и расскажи", прерывая вопросами и спорами, пока тот более или менее не убедился , что старые переломы таранной кости действительно были и они означали то, о чем говорил Гидеон. К тому времени, когда они закончили с этим, он казался более счастливым, более вовлеченным человеком, его зубная боль, возможно, прошла.

“Хорошо, я куплю это”, - сказал он, возвращая осыпь Гидеону, который завернул ее в бумажный носовой платок со стола Фукиды и положил в коробку. “Мне это нравится. И мне нравятся возрастные вещи. Это интересно. Но ты хочешь знать, чего я не понимаю? Я не понимаю, почему это должен быть Торкель. Почему это не Магнус? Они оба ездили на лошадях, верно? Они оба были одного возраста, верно? Насколько я вижу, это может быть любой из них, или я что-то упускаю?”

“Да, ты кое-что упускаешь”, - сказал Джон. “Может быть, если бы вы заткнулись на одну минуту, Док смог бы перейти к делу. Ты точно не изменился, Тедди.”

Гидеон ожидал, что Фукида вспыхнет от этого, но вместо этого он рассмеялся; не такой уж недружелюбный звук, что-то среднее между сопением и хихиканьем на одной ноте. “Ладно, ‘Док’, приступайте к делу. Я постараюсь быть тихим. Но это не обещание ”.

“Это пальцы ног”, - сказал Гидеон. “Пальцы ног - решающий фактор”. Он указал на ногу. “Те двое, что идут сюда, отсутствуют. Дистальные фаланги второго и третьего пальцев. Они были ампутированы десятилетия назад, в результате несчастного случая, который произошел с Торкелем сорок лет назад. У Магнуса не было отсутствующих пальцев на ногах.”

Фукида уставился на оставшиеся кости. Он хмурился и шевелил губами; он казался на удивление встревоженным; шестеренки, вращающиеся в его голове, казалось, были едва слышны. В тишине низкий гул разговоров доносился из других кабинок. “Вы уверены, что никогда не видели его лица?” - любезно спросил детектив. “Вы бы не узнали его, если бы увидели снова?”

“Хорошо, откуда мы знаем, что пальцы просто не потерялись после его смерти, как почти все остальные чертовы кости в его теле?” - Наконец потребовал Фукида. “Почему вы так уверены, что они были ампутированы?”

“Потому что...” - начал Гидеон.

“Потому что”, - вмешался Джон, - “когда удаляются дистальные фаланги и сегмент средних фаланг, оставшаяся кость, то есть, э-э, проксимальные сегменты средних фаланг, подвергается, э-э, остеопоротической атрофии и рассасывается”. Он указал на кости. “Я имею в виду, ” сказал он вежливо, “ это очевидно, на самом деле”.

“Да, мне тоже так кажется”, - сказал Гидеон, подавляя улыбку.

“Будь я проклят”. Фукида не смотрел на кости, он слегка раскачивался взад-вперед на своем наклонном стуле, глядя через окно позади них на компостные кучи и защелкивая резиновую ленту, которая была у него на запястье. Выражение его лица было отчасти озадаченным, отчасти веселым. “И так вот как вы идентифицировали его как Торкеля? Это вся часть?”

“Это было главным, да”, - сказал Гидеон. “Были некоторые другие вещи, но… почему? В чем дело? Есть ли в этом что-то смешное?”

“О, да. Веселый.” Он перестал раскачиваться, еще раз энергично щелкнул резинкой и посмотрел прямо на Гидеона. “Труп в сгоревшем здании, вот как они идентифицировали его как Торкеля. В остальном он был неузнаваем ”.

“Я не понимаю”.

“ У него тоже не хватало двух пальцев на ноге. Те же самые два гребаных пальца, я почти уверен ”.

“Но Магнус не ... Но Торкель был единственным ...”

“Ты прав, чемпион”, - сказал Фукида. “И о чем это говорит нам, спрашиваю я себя?" Это говорит нам, отвечаю я, что мы получили слишком много торкелей ”.

“И недостаточно Магнусов”, - сказал Джон через мгновение. Он откинул голову назад, напрягая мышцы шеи так, как это делал Фукида. “Я бы точно не отказался от чашки кофе”.

В закусочной, за картонными стаканчиками с водянистым кофе из торгового автомата (“Ты можешь в это поверить?” Кисло сказал Фукида. “Мы здесь, посреди проклятого побережья Коны, и они ожидают, что мы будем пить это дерьмо”.), они поговорили о том, что нужно было сделать, и согласились, что начать следует с того, ради чего приехал Гидеон: просмотреть медицинские записи пациента, чтобы понять, что он может из них сделать.

“Хорошо, но между нами, - сказал им Фукида, - у парня, который проводил вскрытие, старого дока Мейкелджона, какое-то время был серьезный роман с бутылкой, так что к тому времени ему, скажем, не хватало пары тако до комбинированной тарелки, понимаете? Я хочу сказать, что эти два отсутствующих пальца на ноге могли быть у него в голове. Я имею в виду, учитывая пожар и все такое, тело было в довольно плохом состоянии. Возможно, это была просто неаккуратная работа. Или, может быть, пальцы на ногах сгорели ”.

“Но именно эти два пальца?” Сказал Джон. “Те самые, которых не хватало Торкелю? Насколько это вероятно?”

“Не очень”, - признался Фукида. “Но тогда вскрытие не проводилось в течение нескольких дней. К тому времени у них были показания старой леди, и все, включая Мейкелджона, знали… ну, они думали, что знали… что это был Торкель. Насколько я знаю, он также знал, что у Торкеля не хватает пары пальцев на ноге - вероятно, так и было. Итак, я имею в виду, если принять во внимание состояние тела и тот факт, что "Мейкельджон” был не самым острым ножом в ящике ...

“Он пришел к неправильному выводу”, - закончил за него Джон. “Он ожидал ампутации пальцев на ногах, и вот что он нашел. Да, Док говорит, что с ним это происходит постоянно.”

“Джон, когда я вообще говорил...” - начал Гидеон, затем рассмеялся. “Неважно”.

“Меня бы это не удивило, Джонни”, - сказал Фукида. “Но если вы хотите знать, что я думаю, я думаю, у нас есть совершенно другой сценарий”.

“Которая есть?” - Спросил Джон.

“Этот Торкель Торкельсон - настоящий Торкель - отрезал два пальца на ноге у своего мертвого брата перед тем, как скрыться, чтобы все думали, что это он был мертвецом, и стрелки совсем забыли о нем”.

“Да, мы думали в том же направлении”, - сказал Гидеон.

“Однако, есть одна вещь”, - сказал Джон. “Откуда нам знать наверняка, что парень, которого вы вскрывали, действительно его брат Магнус? Ладно, это не Торкель - Торкель был в самолете, с этим мы согласны - но этот парень здесь может быть кем угодно, не так ли? Я имею в виду, он был неузнаваем, верно?”

“Очень сомневаюсь, парень”, - сказал Фукида. “Кто еще это мог быть? Это была последняя ночь, когда кто-либо видел старого Магнуса живым. С тех пор он точно не появлялся, и у нас нет никого, кто пропал с тех пор. Нет, я думаю, мы можем быть уверены, что это Магнус, все в порядке.”

“Да, как будто еще двадцать минут назад ты был уверен, что это Торкель”.

Фукида нахмурился. “Мудрый парень. Это было потому, что...”

“Давай не будем забегать вперед”, - вмешался Гидеон. “Это то, что я здесь, чтобы попытаться прояснить. Если есть какие-либо четкие фотографии ступни, и там не слишком много повреждений от пожара, я мог бы с уверенностью сказать, что пальцы были потеряны после того, как он умер. Это дало бы нам отправную точку. И кто знает, может быть, я смогу придумать что-нибудь еще ”.

“Хорошо, шеф”, - согласился Фукида, пожав плечами. “Делай свое дело. Что тебе нужно?”

“Любые фотографии, которые у вас есть. Фотографии с места преступления, фотографии до вскрытия и фотографии с самого вскрытия, если таковые имеются.”

“Нет проблем”, - сказал Фукида.

“И мне, вероятно, следует взглянуть на сам отчет о вскрытии, даже если вы считаете, что это подозрительно. Коронер мог заметить что-нибудь полезное.”

“Я бы на это не рассчитывал”. Он встал и вылил большую часть своего кофе в раковину. “Послушайте, мне нужно ненадолго заехать к Коне, но я отведу вас, ребята, в тихую комнату и попрошу Сару принести вам все это”.

“Как насчет того, чтобы отправить все материалы дела, пока вы этим занимаетесь?” Сказал Джон. “Я был бы не прочь просмотреть его”.

“Ты говоришь о куче бумаги”.

Джон пожал плечами. “Это даст мне возможность что-нибудь сделать”.

“Хорошо, но я не могу позволить вам, ребята, ничего забрать с собой, вы это понимаете. Все это должно остаться здесь ”.

“Нет проблем”, - сказал Джон.

Пятнадцать минут спустя, когда Гидеона и Джона разместили в приятном конференц-зале с удобными креслами из искусственной кожи, темным, блестящим столом и окнами, вид из которых искусно избегал куч компоста и разбитых автомобилей, вместо этого открывался на лавовые поля, мимо Boeing 717, снижающихся к близлежащему аэропорту, и на массивный, окутанный облаками горб, которым был Мауи, приветливый клерк с морковной макушкой втащил тележку на колесиках, набитую висящими папками, и поставил ее рядом со столом, между их стулья. Толстый желтый конверт с застежкой девять на двенадцать также был брошен на стол.

“Вот вы где, мальчики. Материалы дела в папках. В конверте фотографии с места преступления. Если тебе понадобится что-нибудь еще, возьми этот телефон и набери сорок четыре. I’m Sarah Andersen.”

“Отчет о вскрытии прилагается к материалам дела?” - Спросил Гидеон.

“Нет, этого бы там не было. Его величество не сказал мне, что вы этого хотите. Вернусь через секунду ”.

В конверте была стопка черно-белых фотографий восемь на десять и аккуратно напечатанный журнал с их нумерацией и описанием; всего сто шестьдесят пять, как обычно, начиная с внешнего вида здания и заканчивая внутренним, постепенно переходя от снимков с дальнего и среднего расстояния к крупным планам. Гидеон был на сто тридцатом месте, прежде чем добрался до первого относительно близкого изображения тела в полный рост, которое было найдено лежащим наполовину на боку, наполовину на лице.

Это заставило его закрыть глаза.

Где есть воля

Аарон Элкинс – Гидеон Оливер 12 – Где есть воля

ОДИННАДЦАТЬ

Кости - это одно: гладкие, чистые, цвета слоновой кости, обычно не предполагающие ничего такого, что могло бы уберечь от агонии или насильственной смерти. Зазубрина здесь, аккуратное круглое отверстие там, несколько безобидных на вид трещин. Даже когда были более обширные переломы, кости, казалось, имели больше общего с разбитой керамикой, чем с окровавленными, разбитыми головами и вылинявшими мозгами. Его самым робким, страдающим тошнотой ученикам не составило труда склеить раздробленный череп или раздробленный таз. Но такие ужасно искалеченные тела, как это… хрустящие твари, его коллеги называли the burnt ones, и хотя Гидеон не возражал против использования черного юмора, чтобы дистанцироваться от ужасов, для него это не сработало. Ни один из них не сделал ничего другого.

“Вот его фотография”, - сказал он, протягивая ее Джону, который просматривал материалы дела.

Джон отложил открытую папку. “Иисус, это после или до того, как его кремировали?”

С другой стороны, он должен был признать, что иногда черный юмор действительно помогал, и он был благодарен за возможность улыбнуться. “Раньше. Но вы правы, он был довольно сильно обуглен, особенно верхняя часть тела. Внешне он довольно сильно обуглен от груди и выше. Не совсем так плохо внизу ”.

“Есть ли одно из его изображений лицом вверх? Они, должно быть, перевернули его ”.

Гидеон пролистал еще несколько фотографий. “Да, здесь”.

Оба мужчины наклонились ближе, чтобы рассмотреть это. “Тьфу. Вы можете понять, почему они не узнали бы, кто это был, по лицу ”, - сказал Гидеон.

“Лицо, какое лицо? Его голова выглядит как... как кусок угля, как… Я имею в виду, где глаза, где нос?”

Гидеон кивнул. “Обратите внимание, что повреждения намного более выражены вокруг головы и плеч. Интересно.”

“Я могу сказать тебе, почему это так”, - сказал Джон. “Я только что прочитал отчет следователя по делу о поджоге. Между прочим, нет никаких сомнений в том, что это был поджог. Они обнаружили следы двух разных катализаторов - растворителя для краски и дизельного топлива - и, по крайней мере, пять различных источников в здании, одним из которых был он. ”

“Он? Ты имеешь в виду, что они подожгли его?”

“Да, в значительной степени. Его лицо покоилось прямо на рулоне соломенной циновки, которая была пропитана дизельным маслом ”.

Гидеон посмотрел на фотографии. “Да, я думаю, может быть, вы можете увидеть несколько обгоревших кусков циновки - чего-то, во всяком случае - там, на полу”.

Всего было шесть фотографий тела, и Гидеон разложил их веером, чтобы они оба могли на них посмотреть. От груди и выше в нем едва можно было распознать человеческую форму, больше похожую на черную, едва начатую скульптуру, чем на остатки плоти, костей и мышц. Ниже груди очертания были узнаваемо человеческими, но сделаны из обугленной пегой кожи, местами расщепленной, как сосиска, слишком долго оставленная на гриле. Одежда сгорела полностью, за исключением остатков широкого ремня на талии - или, возможно, это был просто отпечаток, который горящий ремень оставил на обожженной коже, - и слипшихся остатков ковбойских сапог на ногах.

“Джон, я ничего не могу сказать по этому. Просто нет ничего особенного, нечего сказать, Магнус это или не Магнус. Это по-человечески, вот и все. И, очевидно, пальцы ног не видны. Я просто надеюсь, что в отчете о вскрытии есть что-то еще ”.

“Что ж, я могу сказать вам, кем Торкель хотел, чтобы все думали, что это был он сам - Торкель”.

“Конечно, но мы уже это выяснили”.

“Мы думали, что. Мы предполагали это. Но теперь есть доказательство. Торкель снял свое собственное кольцо и надел его на тело Магнуса.” Он листал одну из папок, пока не дошел до того, что хотел. “Вот. Также под правой рукой покойного было кольцо с печаткой из белого золота или аналогичного материала, с рубином или подобным камнем, обрамленным круглой плетеной каймой. Это кольцо было впоследствии идентифицировано семьей покойного как принадлежащее ему, семейная реликвия, подарок его отца, когда покойный поступил на службу в шведский торговый флот ”.

“Так ты думаешь, Торкель подбросил его, чтобы подделать документы”.

“Конечно, док, это очевидно. Что еще это может быть? Он хотел, чтобы все думали, что он мертв ”.

Гидеон покачал головой. “Джон, я больше не знаю...” Он поднял одну из фотографий и некоторое время смотрел на нее. “Может быть, это Торкель”.

У Джона была привычка внезапно раскидывать руки, когда он был взволнован, и он сделал это сейчас. Гидеон знал достаточно, чтобы предвидеть это, и просто смог убрать голову с пути размахивающей правой руки. “Док, не начинайте с меня! Зачем ты это делаешь? Иисус! Во-первых, парень в самолете - Магнус, однозначно. Тогда это Торкель, безусловно. И теперь ты говоришь мне, что этот парень ...”

“Все, что я вам говорю, это то, что я пришел к выводу, что тело в самолете принадлежало Торкелю из-за ампутированных пальцев на ногах - разумный вывод, согласитесь, - но теперь, по словам Фукиды, у этого парня отсутствовали те же два пальца на ногах, что я не могу подтвердить или опровергнуть по этим фотографиям. И когда вы говорите мне, что кольцо Торкеля было найдено рядом с телом, откуда я должен знать, что думать? Может быть, кто-то хотел, чтобы все думали, что тело в самолете принадлежало Торкелю, когда на самом деле оно принадлежало Магнусу.”

Руки Джона, все еще раскинутые в стороны, поднялись к вискам. “Пожалуйста, пусть он скажет мне, что он шутит”.

“Я шучу”, - сказал Гидеон. “Ну, я думаю, что да”.

“Док...”

“Нет, я есть, я есть”, - сказал Гидеон. “Шучу. Никто не лечил эту ногу для эффекта. Рассасывание, помнишь? Остеопоротическая атрофия, помнишь?”

“Верно, верно”, - успокоенно сказал Джон.

“Нет, человеком в самолете был Торкель Торкельсон, точка. Мы можем забыть о нем. Но чего мы не знаем, так это кто был тем парнем в огне. Я никак не могу придумать что-нибудь основательное из этих фотографий ”.

“Это Магнус”, - флегматично сказал Джон. “Это не мог быть никто другой. Ты слышал Фукиду”.

“Так что случилось с его пальцами на ногах?” Пробормотал Гидеон.

“Произошло то, что сказал Фукида. Торкель сам их отрезал. Или, может быть, парень, который проводил вскрытие, дал волю своему воображению. Либо то, либо другое - вероятно, и то, и другое, было бы моим предположением ”.

“Я полагаю, да”, - сказал Гидеон.

Джон достаточно успокоился, чтобы вернуться к листанию папок, пока говорил. “Эй, вот заявление тети Дагмар детективу, ведущему это дело. Хочешь это услышать?”

“Конечно”.

“Ладно, заявление Дагмар Торкельссон, датированное 5 ноября 1994 года, снятое детективом Полом Вебстером’, бла-бла-бла ... Вот мы и пришли:

ДТ: Да, это верно. После обеда мои братья вернулись в сарай для сена, чтобы немного поработать.

PW: Сарай для сена? Это то здание, которое сгорело дотла? ДТ: Да, в старые времена это был наш сарай для сена, но сейчас он используется просто как складское помещение и офисы ранчо. Мы все еще называем это сеновалом. То есть, мы сделали.

PW: Они всегда так делали? Пойти в сарай для сена, чтобы вернуться к работе после обеда?

ДТ: Не всегда. Два, три раза в неделю.

PW: Ты пошел с ними?

ДТ: Нет, я никогда этого не делаю. Я остался дома. Я вымыла посуду и включила телевизор.

“Да, это верно”, - сказал Гидеон. “Они все жили вместе, не так ли?”

“Ага. В Большом доме. Теперь это ранчо приключений "Кохала Трейлс" принадлежит Инге и Кеони. Дагмар переехала на побережье после пожара. У нее проблемы с суставами, так что погода там для нее намного лучше ”.

“Они поладили?”

“Как будто можно ожидать, что два брата и сестра в возрасте семидесяти лет, живущие в одном доме, поладят”.

“Другими словами, они этого не сделали”.

“Нет, это не совсем верно. Давайте просто скажем, что они были действительно близки, но в то же время они могли быть довольно раздражительными друг с другом. С кем угодно, если уж на то пошло. Все они были единственными в своем роде, док. Для этой группы нет проблем со слабыми личностями ”.

Гидеон рассмеялся. “Я начинаю думать, что ты прав насчет этого”.

Джон снова начал читать вслух.

PW: И в следующий раз, когда ты получил известие от своего брата?

ДТ: Я уже сказал офицеру ПВ: Я знаю, но скажите мне еще раз, пожалуйста.

ДТ: Ну, он позвонил мне… Магнус… и он сказал PW: В котором часу это было?

ДТ: Я не знаю. Я смотрел Hill Street Blues, так что, должно быть, это было PW: Хорошо, и что он сказал?

ДТ: Он сказал, что Торкель был ... что они убили Торкеля, и ему пришлось убираться с Гавайев, пока с ним не случилось то же самое.

PW: Теперь, когда вы говорите, что он сказал “они” DT: Я не знаю, кого он имел в виду. Он сказал “они”, это все, что я знаю.

PW: Он определенно сказал “они”? Множественное число? Не “он” или “она”? Ни имен, ни описаний?

ДТ: Он сказал… Я думаю, он сказал “они”. Я не уверен, я не могу вспомнить.

PW: Он сказал, как был убит ваш брат?

ДТ: (Качает головой.)

PW: Он сказал, что был пожар?

ДТ: Я-я не уверен. Я так не думаю. Может быть, он и сделал, я просто не уверен. Все это было так, что PW: Хорошо. И что еще он сказал?

ДТ: Он сказал, что должен уйти. Он сказал, что вернется, как только сможет. Он сказал, что любит меня. Он был… он был очень взволнован, я едва мог…

PW: Просто не торопитесь, мэм. Не хотите ли немного воды или DT: Он сказал, что за ним тоже охотятся, и PW: Мэм, почему вы так долго ждали, чтобы сказать нам об этом? Почему вы не рассказали об этом полиции прошлой ночью?

ДТ: Он сказал мне подождать.

PW: Твой брат сказал тебе подождать?

ДТ: Да, до сегодняшнего дня. Магнус сказал никому не говорить, чем он занимался до сегодняшнего дня.

PW: Кто-нибудь? Или только полиция?

ДТ: Кто угодно. Я продолжаю говорить вам, он тоже боялся, что они придут за ним, и ему нужен был шанс сбежать.

PW: Он тебе это сказал? Что “они” пришли за ним?

ДТ: Нет, он сказал не совсем это. Ну, я так не думаю. Это было очень быстро, всего несколько предложений. Он был так взволнован.

PW: И он сказал, куда он направляется?

ДТ: (Качает головой.) Он садился в самолет, это все, что он сказал.

В этот момент вернулась Сара. “Миссия выполнена”. Она положила на стол другой конверт с застежкой, потоньше. “Фотографии со вскрытия. А здесь, - она помахала толстой пачкой бумаги в другой руке, - сам отчет о вскрытии. Скопировать его было проще, чем проверить, поэтому я сделал для вас то, что вы можете сохранить. Никому не говори ”. Она вложила его в руку Гидеона. “Наслаждайся”.

Доктор Мейкельджон, заместитель коронера, возможно, и не был самым острым ножом в ящике стола, но его нельзя было обвинить в исчерпываемости. Или многословие. Его проблемой была организация. Не было разбивки на внешний осмотр и внутреннее обследование, не было раздела "Доказательства травмы", раздела "Доказательства медицинского и / или хирургического вмешательства", раздела "патология", не было разделов "Обобщенные выводы и мнения", никакой четкой структуры любого рода. Отчет состоял всего из двадцати двух страниц (по сравнению с обычными четырьмя или около того) , содержащих неорганизованные, плотно напечатанные наблюдения, наряду со множеством длинных обходных путей потока сознания, приводящих к предположениям, спекуляциям и догадкам, которые обычно - и по уважительной причине - не встречаются в отчетах о вскрытии. Гидеону было трудно даже найти ту часть, в которой описывалось состояние пальцев ног. Когда он искал его, его внимание привлекли несколько страниц, на которых в мельчайших подробностях описывались пути и расположения двух пуль, найденных в теле.

Несмотря на обугленное состояние внешних останков, огнестрельное ранение размером пять на три сантиметра видно в брюшной части грудной клетки на уровне третьего межреберья, в четырех сантиметрах слева от боковой границы грудины. Из-за разрушения тканей кожных покровов в результате посмертного термического повреждения невозможно определить характеристики раны, имеющие значение для судебной экспертизы, например, наличие или отсутствие на ней краевых ссадин, отложений сажи, пятен и других дополнительных признаков.

Последующее вскрытие показывает, что оба снаряда вошли через этот вход, пробив большую левую грудную мышцу и пройдя медиадорсально, задев верхнюю границу четвертого реберного хряща и пробив верхнюю долю левого легкого. Войдя в среднее средостение, снаряды пронзили сердце через правый желудочек и левое предсердие, отделили нисходящую грудную аорту “В любом случае, нет проблем с определением причины смерти”, - пробормотал Гидеон.

Несколькими абзацами ранее он прочитал, что в дыхательных путях не было обнаружено сажи или другого углеродного материала, что является несомненным доказательством того, что жертва больше не дышала во время пожара; он был мертв, когда это началось. И описание Мейкельджоном ужасающего пути пуль сделало причину этого кристально ясной.

Гидеон рассказал Джону, что он прочитал, убрав жаргон. “Выстрел прямо в сердце, да?” Сказал Джон, отрываясь от папки с делом.

“Прямо в сердце. Дважды. И если этого было недостаточно, пули также разрушили аорту. Ты не можешь получить намного больше убийств, чем это ”.

“Две пули”, - задумчиво произнес Джон. “Оба в сердце. Ну, вот так, видишь? У вас была пара стрелков, которые знали, что они делают. Копы сделали одну вещь правильно, док. Это были профессионалы, а не один старый чудак, стреляющий в другого ”.

“Мм”, - сказал Гидеон и молча вернулся к отчету.

– отделена нисходящая аорта и застряла в теле восьмого грудного позвонка (T8), один над другим, на расстоянии трех миллиметров друг от друга. Было обнаружено, что снаряды представляли собой несколько деформированные свинцовые пули среднего размера без оболочки разных калибров, причем на более низкой, меньшей по размеру, были обнаружены фрагменты. Среди интересных обстоятельств, связанных с ними, было наличие гильзы от патрона, частично внедренной в межпозвоночный фиброзно-хрящевой барьер, разделяющий Т8 и Т9. Различные возможности приходят на ум, чтобы объяснить ее присутствие там…

И добрый доктор пустился в очередную из своих окольных экскурсий в предположения и догадки. Гидеон листал дальше, пока не нашел то, что искал, внизу тринадцатой страницы.

“Поехали, Джон”. Он прочитал вслух. “‘Правая нога, естественно, была осмотрена с особой тщательностью. Внешний осмотр пальцев ног был невозможен, поскольку частично расплавленный ботинок сросся с кожей. Следовательно...”

“Ах, вот, видишь?” - воскликнул Джон, тыча пальцем в направлении Гидеона. “Он ожидал найти эти ампутации. Они уже были у него в голове. Зачем еще ему ‘естественно’ осматривать правую ногу с ‘особой тщательностью’?”

Гидеон кивнул. “Это хороший довод”. Он продолжил чтение.

Поэтому было выполнено частичное глубокое рассечение передней части спины, чтобы выявить состояние пальцев ног. Было обнаружено, что части второго и третьего пальцев были ампутированы, резекция была произведена примерно в одном сантиметре от дистальных концов медиальных фаланг.

Он перевернул страницу, просмотрел следующую. “Я в это не верю”, - воскликнул он, перелистывая следующую страницу, а затем следующую за ней. “Ты издеваешься надо мной”.

“В чем проблема?” - Спросил Джон.

“В чем проблема? Проблема в том, вот и все: ‘На правой стопе были ампутированы части второго и третьего пальцев, резекция была произведена примерно в одном сантиметре от дистальных концов медиальных фаланг’. Вот этот парень занимает страницы, описывая каждую бороздку и прыщик на мочевом пузыре, но когда дело доходит до чего-то важного, чего-то, что может создать или разрушить идентификацию, что мы получаем? ‘На правой ноге, части второй и третьей...”

“Хорошо, хорошо, я слышал тебя первые два раза”. Джон озадаченно покачал головой. “Но я этого не понимаю. Разве это не то, что ты искал? Я имею в виду, пальцев на ногах больше нет, что еще тут сказать?”

“Он многое мог бы - должен был бы - сказать. Было ли образование мозолей на культях? Была ли костномозговая полость открыта или закрыта? Была ли какая-нибудь атрофия? Все, что могло бы дать нам некоторое представление о том, было ли это после или до смерти ”. Он встал, швырнул пачку на стол и заметался по комнате.

“Ну и дела, док, не впутывайся в...”

“Было ли что-нибудь, что указывало бы на то, была ли это чистая хирургическая процедура или какая-то любительская ерунда? Был ли там...”

Дверь открылась, и вошел Фукида в бейсболке "Колорадо Скалистые горы" и с бумажным пакетом в руках. “Проблема?” он спросил.

“Не-а”, - сказал Джон. “Иногда он становится таким. Не волнуйся, обычно он не склонен к насилию ”.

Фукида открыл пакет и достал три картонных стаканчика по шестнадцать унций с крышками. “Вот, я остановился на Али-Драйв и купил нам настоящего кофе. Я не знаю, ” сказал он, пристально глядя на Гидеона, когда протягивал ему чашку, - думаю, мне следовало взять тебе кофе без кофеина.

“Все будет хорошо”, - сказал Гидеон. Он рассмеялся и откинулся на спинку стула. “Спасибо, пахнет чудесно”.

Фукида сел за стол напротив них, снял крышку со своей чашки, закинул лодыжку на одно колено и сразу же начал покачивать ступней. “Я так понимаю, отчет о вскрытии был не слишком полезным?”

“Не об этих отсутствующих пальцах, нет. Это единственное место в отчете, где он решил быть кратким ”.

“А как насчет фотографий?”

“Нет, не было ничего...”

“Он имеет в виду фотографии со вскрытия, а не с места преступления, док. Ты даже не взглянул на них ”.

“ Фотографии со вскрытия! Я совсем забыл о них!” Он потянулся за конвертом.

“Он также немного рассеян”, - объяснил Джон.

Там было шесть черно-белых фотографий: два снимка тела до вскрытия с разных ракурсов, один с входным отверстием, два, сделанные во время вскрытия, на которых видна траектория пуль ... и одна превосходного качества, крупный план правой стопы, после вскрытия.

“Ах”, - удовлетворенно пробормотал Гидеон. Он прислонил фотографию к одной из папок с делами, которые теперь были разбросаны по столу, и откинулся на спинку стула, сложив руки на животе, чтобы изучить ее с расстояния трех футов. Через минуту он наклонился вперед так, что его лицо оказалось в двенадцати или пятнадцати дюймах от нее. Наконец, он выпрямился.

“Вы оба попали в цель”, - объявил он. “Это было подделано. Это не Торкель. Эти пальцы были отрублены после его смерти ”.

“Я знал это. Я же говорил тебе.” Фукида на мгновение обрадовался, но затем закатил глаза. “О, боже, как будто мне это действительно нужно”.

“Или, возможно, прямо перед этим”, - сказал Гидеон, “но это не имеет смысла. В любом случае, это было предсмертно, а не до смерти. Это не случилось много лет назад, это точно ”.

“Ты уверен в этом?” Удрученно спросил Фукида.

“О, да. И это не было сделано никаким хирургом, в этом я тоже уверен. Или, если бы оно было, тебе лучше надеяться, что он никогда тебя не прооперирует ”.

Что бы это ни было, что сделало эту работу, объяснил он, это был острый инструмент, но острый, как тяжелый поварской нож, а не как скальпель или хирургическая пила.

“Смотрите”, - он указал на фотографию, - “если вы посмотрите на срезанные концы костей, вы увидите, что они не чистые. На полях произошел некоторый разгром ”.

Фукида совсем не был уверен, что смог это увидеть, но Джон, у которого было больше опыта в этой области, кивнул. “Взломанный’ - это подходящее слово, все верно. Топор, это мое предположение.”

“Я так не думаю, Джон. Посмотри на второй палец, прямо над порезом - эти бороздки, идущие сбоку через кость? Они довольно ясны ”.

Эти Фукида смог разобрать. “Следы колебаний?”

“Правильно. То же самое, что случается, когда кто-то пытается перерезать себе вены и не может собраться с духом или найти нужное место. Я думаю, это были первые попытки отрезать палец на ноге, и Торкель - или кто бы это ни сделал - пытался перерезать сустав, что довольно сложно найти, если вы не в курсе своей анатомии, потому что основания и головки фаланг прижаты очень близко друг к другу; они как бы накладываются друг на друга, чем старше становишься. Итак, при следующей попытке он прибегнул к грубой силе и просто перерубил себе кость; каждый раз по одному удару, или может быть, одним ударом отрубил оба пальца на ноге, но я так не думаю. Почти наверняка использовали молоток или что-то подобное, чтобы вогнать лезвие насквозь. Само оружие, вероятно, представляло собой какое-то маленькое тяжелое лезвие, что-то вроде сверхмощного ножа для резки картона, возможно ”.

“Почему это не мог быть топор?” - Спросил Джон.

“Если бы у него с самого начала был топор, зачем бы вообще были какие-то следы колебаний? Когда ты размахиваешь топором, ты размахиваешь им. Ты не ищешь какой-нибудь деликатный маленький косячок, чтобы просунуть его через. Оба пальца на ногах оторвались бы с первого удара. Кроме того, ты должен был бы неплохо управляться с топором или чем-нибудь другим большим, чтобы отсечь только эти два и не повредить те, что с обеих сторон; особенно большой палец ноги.”

“Это правда”, - согласился Джон.

“И причина, по которой мы знаем, что это произошло после его смерти, - сказал Фукида, - в том, что нет ... как ты это назвал, Джонни?”

“Остеопоротическая атрофия. И рассасывание, давайте никогда не забывать о рассасывании ”.

“Кроме того, мозговые полости широко открыты”, - сказал Гидеон. “Нет укупорки, нет исцеления вообще. У этого человека были эти два пальца на ноге вплоть до самой смерти. Следовательно, кем бы он ни был, Торкелем Торкельсоном он не является ”.

Фукида испустил долгий вздох отвращения. “Разве там не было кольца? Я правильно помню? Разве он не носил кольцо Торкеля?”

“Не совсем одетый”, - сказал Гидеон. “Там не было никаких пальцев, но кольцо было рядом с его рукой, там, где должны были быть пальцы”.

Фукида кивнул. “Значит, это тоже было подстроено; часть аферы. И мы купили это. ‘Облажаться’ - это правильно ”.

“Похоже на то”, - сказал Джон. “Док, вы хотите мне что-то сказать? Все, что вам нужно было сделать, это бросить один взгляд на картинку, и вы заметили это. Этот коронер, у него была настоящая вещь прямо перед ним, и он никогда ее не видел? Меня не волнует, насколько он был расстроен. Я имею в виду, даже я могу это видеть ...”

“Теперь, когда я указал на это”.

“Ну, да, но я не судебно-медицинский эксперт. Господи, Тедди, что у вас здесь за коронеры?”

“Эй, дай мне передохнуть”, - сказал Фукида. “Это не то, что было в Гонолулу. Люди здесь добры друг к другу. У нас не так много убийств. У нас нет настоящего судебного патологоанатома. У нас даже нет настоящих коронеров; все полицейские - заместители коронера, и вскрытия, когда мы их проводим, проводятся по контракту местными врачами. Мейкельджон был простым урологом из Ваймеа, который был готов это сделать, поэтому мы обращались к нему пару раз. Что он мог знать от кости?”

“Верно, в мочевыводящих путях не слишком много костей. По крайней мере, теперь, - сказал Гидеон, улыбаясь, - я знаю, почему мочевому пузырю уделялось столько любящего внимания”.

“Как насчет удостоверения личности?” - Спросил Фукида. “Фотографии говорят тебе что-нибудь, что указывает на то, что это определенно Магнус?”

“Или определенно нет?” Добавил Джон.

Гидеон качает головой. “Здесь не с чем работать. Пол подходящий, а возраст где-то в пределах нормы. Примерно так и есть, и это относится ко множеству людей. Итак, ответ таков

... Я не знаю, не наверняка ”.

“Итак, ” сказал Джон Фукиде, “ что теперь?”

“Сейчас? Теперь я добавляю в материалы дела дополнение о том, что мы немного напортачили ”.

“А потом?”

“Тогда что?”

“Тогда что ты делаешь? Куда ты пойдешь оттуда?”

Фукида повернул свою бейсболку так, что она оказалась козырьком назад, откинулся на спинку стула и сцепил руки за шеей. “Выбивает из меня дух. Что ты предлагаешь?”

Джон уставился на него. “Что, черт возьми, за...”

Гидеон прервал. “Мы подумали, ” мягко сказал он, - что вы, возможно, захотите возобновить дело”.

Фукида раскачивался взад-вперед на своем стуле, размышляя, его руки все еще были сцеплены за головой. “Нет, я так не думаю”.

“Но...” - начал Джон.

“Нет, подожди.” Он снял кепку, провел рукой по своим густым черным волосам и серьезно наклонился вперед. “Послушайте, Оливер, Джонни - вы убедили меня. Парень, которого вскрывали, не Торкель Торкельсон. Этот парень провернул аферу всей своей жизни, заставив нас - заставив всех - думать, что тело в огне принадлежало ему, чтобы он мог уйти, не оставив следов ”.

“Правильно!” Сказал Джон. “Итак...”

“Итак, кто-нибудь здесь хочет сказать мне, какое именно преступление я должен расследовать? Какой раздел уголовного кодекса применим?”

“Я не знаю”, - сказал Джон. “Может быть...”

“А как насчет сроков давности? Все это случилось десять лет назад ”.

“Сроки давности не применяются”, - сказал Джон. “Это было убийство - преступление, караемое смертной казнью”.

“Конечно, но он никого не убивал. По крайней мере, мы так не думаем”, - добавил он вполголоса.

“Что ж, верно, но...”

“Что более важно, кто-нибудь хочет сказать мне, кого я должен расследовать? Все, что осталось от Торкеля Торкельсона, лежит в коробке из-под обуви на моем столе. Даже если бы он совершил что-то преступное, я бы сказал, это надежно выводит его за пределы длинной руки закона, не так ли?”

Джон и Гидеон одновременно кивнули. “Думаю, да”, - сказал Джон.

Фукида минуту сидел неподвижно, защелкивая резиновую ленту на запястье, затем вскочил и пожал руки им обоим.

“Рад снова тебя видеть, Джонни. Доктор, это было действительно нечто, то, что вы сделали. Я очень впечатлен ”.

Он провел их по коридору, через вестибюль и до парадных дверей.

“Послушайте, ребята, - сказал он, провожая их, “ извините, что ничем не могу помочь, но я не вижу, что мне можно сделать. Если здесь замешано преступление, подлежащее судебному преследованию, и кого-то нужно привлечь к ответственности, позвоните мне, когда выясните, кто и что это такое ”.

ДВЕНАДЦАТЬ

“Что-то не так”, - сказал Гидеон.

Джон рассмеялся. “Ты говоришь мне”.

“Нет, я имею в виду, что это еще более безумно, чем кажется”.

На этот раз за рулем пикапа был Гидеон, они только что покинули офис Фукиды и повернули на север, на шоссе королевы Каахуману, чтобы направиться обратно в нагорье, к Ваймеа и ранчо.

“Я знаю”, - сказал Джон, кивая. “Каждый раз, когда мы узнаем что-то новое, это только еще больше сбивает с толку. Так не должно работать ”.

“Выбор времени не имеет никакого смысла, Джон. Невозможно, чтобы это произошло так, как мы думаем ”.

“Как же так?”

“Ну, когда бы у Торкеля было время сделать то, что он сделал - отрезать пальцы Магнусу, оставить кольцо, поменяться с ним одеждой и все остальное?”

“Откуда ты знаешь, что он сменил одежду? Это не так просто с мертвым парнем. Ты когда-нибудь пытался переместить мертвеца? Мертвые люди - это тяжело ”.

“Ну, по крайней мере, мы знаем, что Торкелю вернули ботинок на ногу после того, как оторвало пальцы, и он не был бы настолько глуп, чтобы снова надеть ботинки Магнуса. Я предполагаю, что он также одел его в остальную часть своей собственной одежды ”.

“Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. И он, должно быть, подменил бумажники и любые другие идентифицирующие вещи, но они, вероятно, сгорели - за исключением кольца.”

“Возможно, так, но когда он все это сделал? Как он мог это сделать между моментом стрельбы и временем, когда они сожгли это место дотла? Они убили Магнуса, затем удобно ушли на час или два, оставив Торкеля одного возиться с телом его брата, а затем вернулись позже, на досуге, и сожгли это место дотла?”

Джон на мгновение задумался об этом, закрыв глаза и высунув лицо из открытого окна, чтобы получить полное удовольствие от горячего, как духовка, ветерка. “Довольно сомнительно”, - согласился он, втягивая голову обратно. Его жесткие черные волосы были почти не растрепаны. “Итак, какова твоя теория? Я знаю, что она у тебя должна быть ”.

“О, эй, я не собираюсь называть это теорией. В лучшем случае мы говорим о гипотезе или ...

“Да, да, неважно”, - сказал Джон, махнув рукой. Тонкие академические различия не были его сильной стороной.

“Давайте назовем это предположением, мне было бы так удобнее”, - сказал Гидеон. “Предположение, которое на данный момент не подтверждено, но одно ...”

“Док, я клянусь!”

“Прости, прости. Джон, что мне интересно, так это то, что убийцы вообще не сжигали это место дотла. Мне интересно, не Торкель ли тот, кто вернулся и сам устроил пожар.”

“Ты имеешь в виду прикрыть подмену личности”.

“Именно так”.

“Да, может быть”. Он кивнул сам себе. “Вполне могло бы быть. Подходит ”.

“Это сочетается с отрезанием пальцев на ногах, не так ли?”

“Это также связано с тем, что нужно положить его лицо прямо на пропитанный маслом коврик, чтобы не осталось ничего, что можно было бы узнать”. На мгновение он все прокрутил в уме. “А что насчет его пальцев? Помнишь фотографии? Его пальцы были... ну, его руки; у него ведь не было никаких пальцев, не так ли?-его руки тоже были расположены у лица, где на них падал весь этот жар. Таким образом, никаких отпечатков пальцев ”.

“Ну, возможно, но это просто может быть ...”

“О, точно, точно, когда мышцы напрягаются ... Как ты это еще раз называешь?”

“Боксерский настрой”, - сказал Гидеон. “Мышечные волокна обезвоживаются и сжимаются, и натягивают сухожилия, поэтому предплечья сгибаются, а кисти поднимаются к лицу, как у бойца, прикрывающего себя. Колени сгибаются, и ступни тоже поднимаются. Помнишь, как его ноги оставались в воздухе, когда они перевернули его?”

“Да, это верно. Ладно, отбросим эту идею. Но в остальном все держится вместе ”. Джон начинал погружаться в это сейчас. Его руки начали рубить воздух. Гидеон переместился влево, чтобы обеспечить себе немного больше защиты. “Стрелки убивают Магнуса. Торкель уходит. Он знает, или думает, что знает, что они не знают, в кого стреляли. Итак, после того, как они ушли, он возвращается, отрубает пальцы на ногах своего брата, оставляет свое кольцо и сжигает это место дотла. Все считают, что это сделали плохие парни, а плохие парни - и все остальные - думают, что в сарае лежит тело Торкеля. Он кивнул, соглашаясь сам с собой. “Мне это нравится”.

“Это один из сценариев”, - осторожно сказал Гидеон. “У меня тоже есть еще одно. Другая возможность”.

“Что никто другой вообще не был вовлечен? Что никогда не было никаких ‘плохих парней’? Что Торкель не только сжег это место дотла, но и убил своего собственного брата?”

“Это верно”, - сказал удивленный Гидеон. “Это то, что ты думаешь?”

“Нет, это не то, что я думаю. Я просто знаю, как ты думаешь. У тебя этот жучок в ухе. Сначала это был Магнус, который убил Торкеля, и поскольку это не сработало, теперь это Торкель, который убил Магнуса. Что ты имеешь против этих парней?”

“Джон, я просто...”

“Док, мы все это обсуждали. Против этого есть всевозможные доказательства. Ловкая казнь двух человек, заявление Дагмар ...

“Конечно, но разве Дагмар не солгала бы, если бы это помогло ее собственному брату избежать наказания за убийство?”

“Другого ее собственного брата? Я не знаю, но, да, хорошо, это возможно. Теоретически. Но послушай, главное - зачем Торкелю стрелять в своего брата? Назови мне хотя бы одну возможную причину.”

“Откуда мне это знать? Может быть, из-за воли? Чтобы получить полный титул на ранчо?”

“Нет, как это складывается? Если это то, чего он хотел, зачем притворяться, что он мертв? Как бы это дало ему ранчо?”

Гидеон кивнул, утомленный более чем разумными доводами Джона. “Да, в этом ты тоже прав. Ладно, забудь об этом. Еще одно непроверенное предположение рассыпается в прах.”

“Еще одна безумная теория”, - сказал Джон.

Теперь они поднимались. Ветерок, дующий в окно со стороны водителя, был пропитан ароматом сосны и эвкалипта и был освежающе прохладным. Джон, почувствовав, что холод нежелателен, поднял окно, прислонился к нему головой и устроился так удобно, как только мог. Через несколько минут он начал погружаться в дремоту, но затем сел с внезапным “Черт! ” Он повернулся с серьезным взглядом на Гидеона.

“Док, может быть, вы все-таки на что-то натолкнулись. Они лгали нам. Я только что осознал это. Ну, в любом случае, сдерживаюсь.”

“О ком мы говорим?”

“Семья. Вся чертова семья. Они с самого начала знали, что в самолете был Торкель!”

Гидеон нахмурился. “Как ты это себе представляешь?”

“Послушайте, когда мы сказали им, что тело в самолете принадлежало Торкелю, почему никто не упомянул кольцо? Почему никто не вскочил и не сказал: ‘Нет, это невозможно, это не может быть Торкель; мы знаем, что тот, кто сгорел, был Торкель, потому что он носил кольцо Торкеля’? Или, по крайней мере, заговорил об этом?” Он стукнул себя кулаком по бедру. “Разве ты не сказал бы что-нибудь? Но не было ничего, ни единого писка. Почему бы и нет?”

“Возможно ли, что они не знали об этом?”

“Нет, это не так. В файле сказано, что члены семьи опознали его, помнишь?”

“Ну, да, но там не сказано, какие члены семьи”.

“В чем разница? Даже если бы их было всего двое, зачем бы им держать что-то подобное при себе? Нет, говорю тебе, кто-то должен был что-то сказать ”.

“Кто-то должен был”, - согласился Гидеон.

“Что ты скажешь, если мы поговорим об этом с Акселем?” Предположил Джон. “Я хотел бы услышать, что он хочет сказать”.

На следующие несколько минут они ушли в свои собственные мысли. У ворот в Литтл-Хоалоха именно Джон вышел, чтобы распахнуть их. Когда Гидеон забрался обратно в грузовик, на его лице было выражение, среднее между замешательством и раздражением, с акцентом на первое.

“Что?” - Спросил Джон. У него было обеспокоенное выражение, которое означало, что в глубине души он знал, что его друг собирается еще больше все усложнить.

“Все это тоже не имеет никакого смысла”, - сказал ему Гидеон.

Джон взорвался. Он прострелил руки. Он сильно ударился локтем о дверной косяк и поморщился. “Я знал, что ты собираешься это сказать. Я знал, что это будет слишком просто для тебя. В чем проблема, недостаточно свободных концов?”

“Нет, я серьезно. Посмотри”. Он подождал, пока Джон успокоится, прежде чем спокойно продолжить. “Если бы они все знали, что произошло на самом деле - что Магнус не был Магнусом, а Торкель не был Торкелем - тогда зачем бы они попросили меня взглянуть на отчет о вскрытии? Почему они попросили меня отправиться на атолл Маравово и в первую очередь проверить самолет? Они должны быть сумасшедшими, чтобы так рисковать. У них не было причин это делать. Они могли бы просто позволить компании по утилизации вернуть кости, похоронить их и оставить меня в покое. Ничего из этого не всплыло бы ”.

“Да, но… ну, может быть, они...” Джон откинулся на спинку сиденья. “У меня болит голова”.

“Джон, что ты скажешь, если мы забудем о поездке на встречу с Акселем? Что ты скажешь, если мы развернем грузовик, вернемся и снова поговорим с Фукидой? Расскажи ему, о чем мы говорили, посмотрим, что он думает ”.

“Ты имеешь в виду, свалить это ему на колени”.

“Абсолютно. Это его ребенок, не наш ”.

Теперь Джон увиливал. “Всю дорогу обратно в Кону? Не похоже, что у нас здесь есть что-то определенное, док. Всему может быть простое объяснение. Возможно, мы создаем много проблем для всех без уважительной причины. В принципе, это хорошие люди ”. Он хмуро посмотрел вниз на свои руки. “Я думаю, что это хорошие люди”.

“Ну, ты же полицейский. Я оставляю это на твое усмотрение. Если ты просто хочешь бросить все это ...”

“Нет”, - устало сказал Джон, - “ты знаешь лучше, чем это. Ладно, поехали. Представь, как Тедди будет счастлив увидеть нас снова ”.

Сержант Фукида выглядел каким угодно, но только не счастливым. С другого конца своего стола он наблюдал за ними с настороженным выражением петуха на скотном дворе, смотрящего на пару улыбающихся лисиц, пришедших на зов. Теперь у него на запястье были две резинки, широкие, и он защелкивал их обе легким поворотом большого пальца. Это должно быть больно, подумал Гидеон. Его бейсболка все еще была на нем, но уже не задом наперед.

“Я знал, что вы, ребята, вернетесь”, - сказал Фукида. “Я чувствовал это всеми костями. Я просто не думал, что это произойдет сегодня ”.

“Это серьезно, Тедди”, - сказал Джон. “Есть некоторые проблемы”.

Фукида испустил колоссальный вздох. “Хорошо, давайте их послушаем”.

Возможность того, что Торкель сам поджег сарай с сеном, чтобы скрыть свой побег, оставила его равнодушным и нетерпеливым (“Ты вернулся, чтобы сказать мне это? ”), но вопрос о том, почему никто не заговорил о кольце после того, как Гидеон опознал тело в самолете как тело Торкеля, заинтересовал его, и в течение нескольких минут они перебирали варианты взад и вперед. Не потребовалось много времени, чтобы свести вероятные объяснения к одному: когда Торкельсоны узнали, что Гидеон знал, что тело в лагуне Маравово принадлежало Торкелю, они поняли, что упоминание кольца прояснит, что путаница личностей была не случайной, а целенаправленной; что Торкель оставил свое кольцо на теле Магнуса в преднамеренной попытке ввести полицию в заблуждение.

И если они боялись обнародовать это, не означало ли это, что они знали о подмене с самого начала? Что они все это время знали, что Торкель на самом деле пережил Магнуса? Что они держали это при себе, потому что предпочитали жить в соответствии с условиями щедрого завещания Магнуса? (А кто бы не захотел?) Если бы вместо этого вступило в силу завещание Торкеля, большая часть имущества отошла бы Дому шведских моряков.

Почему они попросили Гидеона взглянуть на останки в самолете, вопрос по-прежнему оставался без ответа, но это не меняло остального.

“И если все это правда, ” размышлял мрачный Джон, “ тогда они виновны в сговоре с целью совершения мошенничества с целью получения денежной выгоды”.

“Даже твой друг Аксель?” Спросил Гидеон через мгновение.

Джон потер лоб и запустил пальцы в волосы. “Фух, в это довольно трудно поверить”. Но полицейский в нем проявился. “Тем не менее, я этого не исключаю”.

“Они сделали больше, чем это”, - сказал Фукида. Он протянул пачку мятной жвачки. Когда они покачали головами, он сложил две палочки, положил их в рот, разжевал до одного приемлемого количества и продолжил. “Если они все это время знали, что Торкель сбежал, и покрывали его все это время, тогда они участвовали в”, - он начал считать на пальцах, - “во-первых, в фальсификации публичных записей; во-вторых, в предоставлении ложной информации полиции; в-третьих, в краже личных данных. И если Торкель устроил пожар, и они знали об этом и ничего не сказали , тогда есть еще и мошенничество со страховкой. И если они сознательно приняли имущество, которое должно было перейти в Дом моряков, это не просто мошенничество, это воровство ”.

“Это действительно становится отвратительным”, - пробормотал Джон. “Вы собираетесь возобновить дело?”

Последовал период потрескивания жвачки, щелканья пластыря и общего покачивания стулом, пока Фукида обдумывал это. “А ты бы не стала?” - спросил он.

Джон пожал плечами. “Я не знаю. Я думаю, да ”.

“Ну, я бы тоже так поступил. Мне придется поговорить с лейтенантом, но я не думаю, что есть большие сомнения. По крайней мере, это стоит того, чтобы все встряхнуть. Может быть, не полномасштабное официальное расследование на данный момент, нет, но взглянуть. По-настоящему сесть за файлы, повторно взять интервью у этих персонажей ... ”

“А как насчет сроков давности?” - Спросил Гидеон. “По прошествии десяти лет что-нибудь из этого все еще подлежит судебному преследованию?”

“Кто знает?” Фукида отмахнулся от вопроса и наклонился вперед в своем кресле. “Мне наплевать на мошенничество или кражу личных данных, по крайней мере, десятилетней давности. Но если эти люди помогли Торкелю сменить личность - если они сознательно участвовали в этом поддельном удостоверении личности - тем самым вводя полицию в заблуждение, тогда они просто могут понести уголовную ответственность, по крайней мере, как соучастники убийства Магнуса постфактум. На это стоит взглянуть - и нет срока давности, о котором стоило бы беспокоиться ”.

“ Убийство? ” Джон взорвался. “Давай, Тедди, будь настоящим. Ты чертовски растягиваешь...”

Фукида перекричал его - это нелегко сделать. “Они также несут уголовную ответственность за то, что выставили Kona CIS сборищем некомпетентных придурков и смеялись над этим всю дорогу до банка!” Заявление было выкрикнуто в гробницу тишины. Гул разговоров из других кабинок и столов полностью прекратился. Все прислушивались. Вряд ли кто-то мог с этим поделать, подумал Гидеон.

Джон понизил голос до шипения. “Вот в чем дело на самом деле, не так ли, Тедди? Они выставили вас идиотами, и теперь вы хотите им отомстить ”.

Фукида свирепо посмотрел на него, открыл рот, чтобы крикнуть еще что-нибудь, передумал и откинулся назад, качая головой. Через секунду он снова выпрямился, фыркнул и сердито швырнул свою кепку в угол. “Я тебя не понимаю, Лау. Ты приходишь сюда без приглашения, ты ворошишь все виды грязного белья, ты говоришь мне, что мы сделали это неправильно, и то неправильно, ты поднимаешь миллион вопросов… а потом, когда я говорю тебе, ну, может быть, в этом что-то есть и нам следует возобновить, ты лезешь на меня всем телом. Чего ты хочешь? Вы хотите, чтобы мы провели расследование? Или ты хочешь, чтобы мы отказались от этого?”

Джон успокоился, пока Фукида говорил. Он выглядел настолько несчастным, насколько позволяло его открытое, жизнерадостное лицо. “Да”, - сказал он. “И да”.

Прошла пауза, прежде чем Фукида заговорил. “Что это такое, дзен? Я этого не понимаю ”.

Гидеон сделал. Это было то, что беспокоило Джона весь день; конфликт между человеком и блюстителем закона. Придя к Фукиде, он чувствовал, что вполне понятно, как будто он предает своих друзей. Но как сам полицейский, он не мог заставить себя притворяться, что всех двусмысленностей, искажений, недомолвок и вообще сомнительного поведения со стороны этой семьи, которую он так долго знал, никогда не было.

“У меня есть идея”, - сказал Гидеон. “Насколько мы знаем, мы раздуваем ситуацию до несоразмерности. По сути, мы действуем без фактов. Может быть, они не сделали ничего противозаконного. Может быть, мы все видим неправильно. Я знаю, это выглядит плохо, но, может быть, есть простое объяснение всему, о чем мы не подумали ”.

Лица Джона и Фукиды показывали, что они верили в это примерно так же сильно, как и он, но что они были готовы слушать.

“Итак, что я предлагаю, прежде чем вы начнете врываться любым официальным способом, сержант, так это то, что вы позволите нам еще немного покопаться. Осторожно, конечно.”

“Например, каким образом?”

“Ну, например, мы двое - Джон и я - возвращаемся и разговариваем с Акселем. Неофициально. Мы все равно собирались это сделать, прежде чем решили вернуться сюда. Поднимите некоторые из этих же вопросов и посмотрите, что он скажет ”.

Фукида качал головой. “Я не думаю, что это хорошая идея для гражданских ...”

“Кого ты называешь гражданским?” - Потребовал Джон. “И кто вообще откопал для тебя все это?" Где бы ты был, если бы не мы? Именно там, где ты был десять лет назад - толстый и счастливый, оказавшийся на грани, о которой ты даже не подозревал ”.

“Это правда”, - проворчал Фукида. “Счастлив, это точно. Ладно, я ничего не буду делать пару дней. Иди поговори с Акселем. Все же не стоит все переворачивать. Будь осторожен, понимаешь?”

Джон приложил руку к своему сердцу. “Осмотрительность - это мое второе имя”.

“Это хорошо”, - сказал Джон, когда они направились к грузовику. “Я доверяю Акселю. Он будет с нами откровенен ”.

“Я надеюсь на это”.

Джон забрался внутрь и пристегнул ремень безопасности. “Особенно, если мы его немного подтолкнем”, - сказал он себе под нос.

ТРИНАДЦАТЬ

Старик не поднял глаз, когда Джон и Гидеон поднимались по ступенькам переднего крыльца. Он медленно продвигался на коленях, его рот был полон гвоздей, он забивал искореженные концы половиц крыльца.

“Привет, Вилли”, - сказал Джон. “Я вижу, они теперь заставили тебя работать разнорабочим, да?”

“Заставил меня делать все”, - пробормотал старик сквозь гвозди, все еще не поднимая глаз. “Что еще нового? Ты называешь это, я это делаю ”.

Затем что-то в голосе Джона привлекло его внимание. Он поднял глаза, сдвинул назад свою заломленную, пропитанную потом шляпу с цветочными гирляндами, выплюнул гвозди на ладонь и ухмыльнулся. Его добродушное лицо было таким же обветренным и почти таким же темным, как некрашеное дерево крыльца.

“Что ты знаешь, это Джонни Лау, парень, который никогда не мог наесться досыта. Ты уже закончил расти?”

“Я очень на это надеюсь”, - сказал Джон. “Нелегко найти обувь такого размера. Как дела, босс?”

“Неплохо. Прекрасно ”. Он поднялся на ноги, слегка поморщившись, когда его колени выпрямились. Невысокий, коренастый мужчина в старых джинсах и древних, поношенных рабочих ботинках. “Знаешь, я видел тебя вчера здесь, на крыльце. Я думал, это был ты. Так почему же ты не поздоровался?”

“Ну, ты знаешь”, - сказал Джон.

“Да, верно. Я Вилли Акау”, - сказал он Гидеону. “Здесь бригадир. Я тот парень, который научил Джонни всему, что он знает. Во всяком случае, все важные вещи ”.

“Правдивее, чем ты думаешь”, - сказал Джон. “Вилли, мы ищем Акселя. Он внутри?”

“Нет, он в Паддоке номер четыре вместе с остальными”.

“Они клеймят?”

“Клеймить, кастрировать, делать прививки, все такое. Весна, понимаешь? Вот что я тебе скажу, я почти закончил здесь, и я все равно хочу посмотреть, как у них идут дела. Дай мне взять одну из этих японских четвертных лошадей, и мы выйдем и посмотрим ”.

“Лошади японского квартала?” - эхом повторил озадаченный Джон. “Кто они?”

Вилли ухмыльнулся ему. “Все изменилось с тех пор, как ты работал здесь, брудда. Японская лошадка на четверть - так мы называем квадроцикл Honda ”.

“Квадроцикл? Что, вы, паниоло, больше не ездите на лошадях?”

“Конечно, мы делаем, большую часть времени. Я думал о твоем друге. По-моему, он не похож ни на какого всадника ”.

Гидеон рассмеялся. “Насчет этого ты прав”. Несколькими годами ранее в Орегоне он был сброшен с лошади, упал со склона холма, получил сотрясение мозга и чуть не расплющился, когда перепуганная лошадь была в нескольких дюймах от того, чтобы переехать его. С тех пор он с опаской относился к тому, чтобы снова сесть на одну из них.

“Выглядит как какой-то профессор или что-то в этомроде”.

“Снова правильно”. Боже милостивый, подумал он, неужели до этого дошло? Неужели я стал похож на профессора? “Откуда ты можешь знать?”

“Это твоя аура”, - сказал Джон. “Ладно, Вилли, давай начнем”.

“Я возьму квадроцикл. Вам лучше сесть сзади, профессор. Легче держаться за перекладину сзади ”.

Квадроцикл, на котором Вилли вернулся, был не Honda, а желтый Argo с шестью приводами на колеса, оснащенный гусеницами; нечто среднее между пляжным багги и мини-танком топлесс, вмещающим шестерых.

“Подумал, что вам будет удобнее в этом монстре, профессор. Безопаснее, понимаешь? Убедись, что теперь ты крепко держишься за эту перекладину ”.

Что-то бормоча, Гидеон забрался на заднее сиденье, как было указано, но решительно отказался взяться за перекладину, в результате чего дважды был опасно близок к тому, чтобы вываливаться. Но как только они съехали с грунтовых трасс на покрытые травой холмы, поездка выровнялась, и они добрались до паддока без происшествий. Вилли зашел в огороженный трубами загон, чтобы присоединиться к своим паниоло. Гидеон и Джон остались снаружи, облокотившись на забор с Акселем.

Из прочитанного и из того, что рассказал ему Джон, Гидеон ожидал - и надеялся на - красочную сцену, с вопящими паниоло, обвязывающими телят веревкой и бросающими их, в стиле родео, для клеймения. Но скотоводство, как он продолжал слышать, изменилось. Все, что потребовалось, - это тихое кудахтанье и подталкивание всадников, чтобы погнать пять или шесть дюжин телят, по одному за раз, вверх по пандусу и в “ящик для выжимания”, узкий деревянный загон длиной в десять футов, в котором, как объяснил Аксель, им делали прививку от черной ножки, клеймили маленькой хоалоха “LH”, на ушах у них были вырезаны бирки, и, если бы это были быки, безболезненно кастрированные - метод включал в себя резиновую ленту, которая перекрыла бы кровоснабжение яичек в течение следующих нескольких недель; не нож или набор клещей, как в старые времена. И все было под наблюдением ветеринара, который был там с ними; еще одно изменение по сравнению с прежними временами.

Не было испуганного лая или мычания из коробки для выжимания. Через минуту или две теленок просто появлялся с другого конца, фыркая и мотая головой, но выглядя скорее обиженным, чем обиженным или испуганным. И пришел бы следующий.

“Мы не кастрируем их всех”, - сказал Аксель. “Некоторым из них просто сделали вазэктомию и держат повсюду в качестве дразнилок”.

“Дразнилки?” Сказал Гидеон.

“Мы используем их, чтобы определить, когда корова готова к осеменению. Видите ли, плата за племенное разведение хороших быков довольно пугающая, поэтому мы не посылаем за крупными парнями, пока не убедимся, что коровы готовы согласиться с этим. Ну, ни одна корова не позволит быку взобраться на нее, за исключением случаев, когда у нее течка, поэтому мы узнаем, что один из них готов, когда мы видим, как один из наших подвергшихся вазэктомии быков садится на нее и отправляется на работу. Вот почему мы называем их задирами ”.

“Хорошая работа, если ты можешь ее получить”, - сказал Джон. “Ах, Аксель, нам нужно с тобой поговорить”.

“Конечно”, - сказал Аксель, не сводя глаз с паниоло. “Давай, стреляй. Вилли!” - позвал он. “Та, которая только что вышла. Взгляните на эту переднюю лапу, не могли бы вы? С этим что-то не так ”.

“Нет, давай пойдем куда-нибудь, где ты сможешь уделить внимание”, - сказал Джон. “Это важно”.

Внезапная перемена тона заставила Акселя моргнуть. “Хорошо. Сарай с гвоздями.”

Они подошли к крытому жестью, грубо сколоченному навесу с веревками и ремнями из сыромятной кожи, свисающими с потолка и стен, и инструментами, мешками и старым седельным снаряжением, развешанными на стеллажах, лежащими на верстаках или разбросанными по земляному полу. Кожаные изделия были потрескавшимися и пыльными, как будто сарай годами не использовался в качестве рабочего места. Аксель вытащил три потрепанных складных металлических стула из стопки, которая была сложена у одной из стен.

“Не обращай внимания на стулья, Аксель”, - сказал Джон.

Но Аксель все равно их изложил. Было что-то упрямое в том, как он это делал, как будто он чувствовал, что ничего хорошего не грядет, и он пытался сдерживать это так долго, как мог.

“В чем проблема, Джон?” спросил он, когда они сели, трое из них несколько неловко смотрели друг на друга, три пары колен в джинсах почти соприкасались. “Вы видели отчет о вскрытии?” Он посмотрел на Гидеона. “Это был Магнус?”

“Этого я не могу сказать наверняка”, - ответил Гидеон. “Это невозможно определить по...”

“Что мы можем сказать наверняка, ” вмешался Джон, которому не терпелось начать подталкивать, “ так это то, что, кто бы это ни был, кто-то отрубил ему два пальца на ноге”.

Акселя удовлетворительно подтолкнули. Его лицо исказилось в гримасе. “Кто-то отрубил ему пальцы на ногах - ты имеешь в виду, нарочно?”

“Я не думаю, что это было случайно”.

“Нет, ну, конечно, нет. Я имею в виду… Господи, это ужасно, это отвратительно! Ты уверен?”

“Абсолютно”, - сказал Гидеон. “Вот почему врач, проводивший вскрытие, был так уверен, что это был Торкель”.

“Но кто бы… кто бы...”

“Мы предполагаем, что это был Торкель”, - сказал Джон.

“Ах, нет, это безумие, это ...”

“Мы также предполагаем, что это Торкель оставил свое кольцо на теле”.

“Что ты...” - начал Аксель, яростно тряся головой, но остановился на середине предложения, открыв рот. “Кольцо!”

“Так ты знал о кольце?”

“Да, конечно, все знали об этом”. Он снял очки в черной оправе и принялся грызть кусочек виска, напряженно размышляя. Без них его лицо было странно пустым и беззащитным. Гидеон заметил, что у него не было ресниц. “Ты прав, ты абсолютно прав. Торкель, должно быть, оставил его там, чтобы одурачить всех. О, это слишком странно!”

“Почему никто не упомянул об этом, когда мы вернулись из Маравово и сказали, что тело в самолете принадлежало Торкелю?”

“Упомянула о чем?”

Джон вздохнул. “Кольцо, Аксель”.

“Я не знаю”. Он пожал плечами. “Я думаю, мы забыли об этом. Это было десять лет назад.”

“А ты?” - Спросил Джон, с каждым словом все больше походя на полицейского. “Вы хотите сказать мне, что каждый из вас забыл, что у него было кольцо?”

Аксель выпятил свой непростительный подбородок. “Ну, я, конечно, так и сделал”.

“Тебе, я могу поверить”, - сказал Джон, расслабляясь достаточно, чтобы позволить себе улыбнуться. “Вы, вероятно, думали обо всех этих макроэлементах в навозе в то время. Но другие...” То, что осталось от улыбки, медленно исчезло. “Что-то не так, Аксель. Все произошло не так, как все говорили. Люди не сравнялись с нами, и я не думаю, что они сравнялись и с полицией. Я надеюсь, что ты ...”

Аксель резко отодвинул свой стул и вскочил, подняв с пола облако похожей на муку пыли. “Джон, ты… ты давишь на меня ”. Он топал маленькими узкими кругами, хлопая своей шляпой - синей теннисной кепкой с названиями Гавайских островов на ленте; такие продаются в каждом магазине ABC - по своим джинсам. Пыль взлетала с каждым ударом. “Я имею в виду, я ценю, что ты обеспокоен, и я, конечно, ценю то, что ты сделал, Гидеон, но… послушайте, без обид, но я действительно не понимаю, какое это имеет отношение к вам, к любому из вас. Я не понимаю, почему ты так чертовски заинтересован в этом, и мне не нравится, что ты пытаешься заставить меня сказать что-то против моей собственной семьи. Я не знаю, что Торкель сделал или не сделал, но я могу сказать вам, что никто здесь, никто в этой семье, не сделал ничего плохого!”

Он выдохнул большую часть этого на одном дыхании, его голос поднялся до писка, и теперь он глотал воздух, глядя на них сверху вниз выпученными и взволнованными глазами. В его глазах стояли слезы.

“Сядь, Аксель”, - спокойно сказал Джон.

“Я имею в виду… просто это… ты приходишь сюда, ты ведешь себя как...”

“Сядь, Аксель”.

“Ну, я просто...” Аксель сел.

“Надень свои очки обратно”.

Он потер костяшками пальцев уголки глаз, шмыгнул носом и надел очки.

Джон положил руку ему на колено, необычный жест для него. “Аксель, послушай меня. Ты мой друг, ты был им много лет. Но более того, твоя семья много значила для меня. Особенно Торкель и Магнус, эти ребята действительно помогли мне, они научили меня… ну, повзрослеть. Вторая лучшая вещь, которая когда-либо случалась со мной, была, когда Магнус уволил меня в мой первый день на работе, потому что я не пришел вовремя. Лучше всего было, когда Торкель снова нанял меня. И Дагмар - она сто раз выручала меня из беды. Она была первой, кто сказал мне, что я должен пойти на полицейскую работу, ты знал это?”

“Конечно, я все это знаю”, - сказал Аксель неловко, “и это не значит, что я не ...”

“Так уверен, что мне интересно. Надвигаются неприятности, Аксель, и если есть какой-то способ, которым я могу помочь, я хочу это сделать. Мы только что закончили долгий разговор с сержантом из CIS. Он говорит...”

У Акселя отвисла челюсть. “Полиция? Ты рассказал им все это?”

“Да, мы сделали. Фукида хочет возобновить дело ...”

Рука Акселя взлетела ко лбу. “О, милосердие”.

“ - но он не собирается заниматься этим в течение пары дней. Мы сказали, что хотим сначала поговорить с тобой, и он согласился. Так что, если вы знаете что-то, о чем не рассказали нам - или не рассказали полиции тогда, - сейчас самое время это сделать, поверьте мне. Вам будет намного лучше - вам всем будет намного лучше, - если вы расскажете об этом сейчас, чем если вы заставите Фукиду копаться в этом самостоятельно. Я знаю этого парня, Акселя. Ты не хочешь с ним связываться. Это упрямый сукин сын, и он уже взбешен ”.

Аксель внимательно слушал, становясь упрямым и выглядя испуганным. “Но я ничего не знаю! Здесь нечего знать!”

“Мы думаем, что есть”, - сказал Джон. “Например, мы думаем, что Торкель тоже был тем, кто устроил пожар”.

“Ты имеешь в виду, сбежать? Чтобы скрыть... подмену?”

Гидеон думал, что он собирается отрицать это, спорить, но через мгновение он отрывисто кивнул. “Хорошо. Ладно, я понимаю, к чему ты клонишь. Может быть, он и сделал. Может быть, это возможно, я не знаю. Я имею в виду, откуда мне знать? Но я все еще не понимаю, почему полиция захотела вмешаться после всего этого времени. Какая теперь разница?”

“О, я могу сказать тебе, почему это имеет значение”, - бесстрастно сказал Джон. “Это имеет значение, потому что десять лет назад была совершена афера, и результатом этой аферы стало то, что вы, ваш брат Феликс, ваша сестра Хедвиг и ваша сестра Инге”, - теперь он говорил очень медленно, подчеркивая каждое слово, - “все унаследовали большие, ценные участки земли, которые не должны были достаться вам. Если бы была известна правда о том, кто на самом деле умер первым, этого бы так не случилось. Завещание Торкеля было бы оставшимся в живых, и каждый из вас получил бы по несколько тысяч баксов на каждого, точка. И дом моряков был бы тем, который катался бы в тесте ”.

“О”, - сказал Аксель несчастным голосом, - “Я понимаю”.

“И послушайте меня сейчас - если бы кто-нибудь из вас знал об этом ...”

“Мы этого не делали! Я клянусь! Первым, что я услышал, было то, что Торкель охотился за вами двумя ...

“- и не сообщили полиции, тогда вы совершили преступление мошенничества, или, по крайней мере, вы были бы соучастниками после свершившегося факта”.

“Джон, ты должен мне поверить!”

“Аксель, Торкель убил Магнуса?” - Спросил Гидеон. Это было не то, во что он мог честно сказать, что верит, но он решил, что настала его очередь немного подтолкнуть и посмотреть, что из этого получилось.

С другой стороны, это было интересно, то, как его мысли постоянно возвращались к этому вопросу.

Аксель уставился на него выпученными глазами. “Откуда это взялось?” Очевидно, не в силах усидеть на месте, он снова вскочил со стула, нахлобучил шляпу и рассеянно побрел наружу, щурясь от яркого солнечного света. “Я не могу поверить, что слышу это”, - сказал он в пустоту. “Я не могу поверить, что это происходит”.

“Аксель, успокойся”, - крикнул Джон. “Мы тут барахтаемся. Мы просто пытаемся разобраться в том, что произошло ”.

Сутулые плечи Акселя поднимались и опускались. Он вернулся, снова плюхнулся в свое кресло и развел руками. “Я не знаю, что тебе сказать. Я просто не знаю, что тебе сказать ”.

Джон покачал головой. “Ну, между нами, я не уверен, куда, черт возьми, мы отсюда пойдем”. Он взглянул на Гидеона в поисках помощи, но все, что Гидеон мог сделать, это пожать плечами. Он тоже не был уверен.

“Разве мы не можем просто оставить это в покое?” Аксель умолял. “Это было десять лет назад”.

“Ну, я знаю, но все это слишком странно ...”

“Джон, я не собираюсь терять свое ранчо! Клянусь Богом, я не сделал ничего плохого. Не сознательно. Никто из нас этого не делал ”.

Джон колебался. “Аксель… Я твой друг, ты это знаешь, но я также присягнувший служитель закона. У меня есть обязательства, чтобы” - он покраснел, что он делал, когда думал, что ведет себя напыщенно - “Ну, не технически, но… Я имею в виду… Я думаю… о, черт, я не знаю. Я думаю, мы просто оставим это Фукиде. Я не знаю, что еще предложить.”

Несколько секунд трое мужчин сидели, не говоря ни слова. Казалось, что запахи пыли и изношенной кожи уже исходили от их кожи. В задней части сарая пара мух вяло и прерывисто жужжала, биясь об оконное стекло. Джон продолжал молча качать головой.

Как редко это было, подумал Гидеон, видеть Джона Лау в нерешительности. “Послушай, все это действительно не мое дело, - сказал он, - но у меня есть идея”.

Джон и Аксель с надеждой посмотрели вверх.

“Прежде чем придет Фукида, может быть, кому-нибудь стоит поговорить с Дагмар”.

Аксель нахмурился. “Почему Дагмар?”

“Потому что если кто и знает, что на самом деле произошло той ночью, так это Дагмар”.

“О, это действительно смешно”, - горячо сказал Аксель. “Мне жаль, но это действительно перебор. Я не могу поверить, что ты обвиняешь эту фантастическую старую леди, которая через столько прошла ...”

“Я не слышал, чтобы кто-нибудь выдвигал какие-либо обвинения”, - натянуто сказал Джон. “Продолжайте, док”.

“Честно говоря, я не уверен, выдвигаю ли я какие-либо обвинения или нет, но если вы подумаете об этом, все, что мы знаем, или думаем, что знаем, о той ночи, пришло через Дагмар: история о том, как Торкель звонил ей, выдавая себя за Магнуса; вся история о том, как ‘они’ убили его брата и угрожали ему - каждая частичка этого всплыла из показаний Дагмар. Для этого не было никакого другого источника, никакой независимой проверки ”.

“Это так, но...” - начал Аксель.

“Все, что я говорю, это то, что было бы хорошо услышать, что она скажет обо всем этом”.

“Ну...”

“Док прав”, - сказал Джон. “Мы должны поговорить с ней. Лучше мы, чем полиция, для начала. Если мы не можем предотвратить все это, то, может быть, по крайней мере, мы сможем смягчить это ”.

Аксель сдался. “Думаю, я могу это видеть. Послушай, не думай, что я не ценю то, что ты пытаешься сделать ”.

“Когда было бы подходящее время, чтобы увидеть ее?”

“Ну, каждое утро она ест булочки с корицей и кофе на своей террасе и сидит там около часа. Тогда она всегда в лучшем настроении дня. Это было бы хорошее время ”.

“Во сколько утром?” - С сомнением спросил Джон.

“Девять, девять тридцать”.

Джон просиял. “О, это прекрасно. Мы сделаем это завтра ”.

“Не завтра, она все еще будет в больнице для сдачи анализов. Она не выходит до трех часов дня ”.

“Хорошо, тогда послезавтра - это сколько, вторник?" Мы сможем удерживать Фукиду так долго. Мы с Доком могли бы просто зайти утром, сказать, что были по соседству ...”

“Нет, на меня в этом деле не рассчитывай”, - сказал Гидеон.

Джон был удивлен. “Это была твоя идея”.

“Да, но я встречался с этой женщиной всего пару раз. Она едва знает меня. Как я могу врываться без приглашения с кучей вопросов?”

Джон понял. “Ну, ничего страшного, я сделаю это сам. Нет проблем ”.

“Я мог бы пойти с тобой, если так будет удобнее”, - предложил Аксель. “В любом случае, я время от времени заглядываю на чашечку кофе, если я на пути в Кону”.

“Нет, все в порядке. Мы с тетей Дагмар старые приятели.”

Аксель колебался. “Ты же не собираешься допрашивать ее, не так ли?”

Джон рассмеялся. “Нет, Аксель, я не собираюсь допрашивать ее. Я оставлю свой резиновый шланг дома ”.

“Мы немного поработали над твоим другом”, - сказал Гидеон, когда Вилли Акау высадил их на складе оборудования рядом с домом на ранчо. “Я чувствую себя немного нехорошо из-за этого”.

Джон кивнул. “Должно было быть сделано. Мы возместим ему это. Как ты думаешь, как все прошло? Ты веришь в то, что он сказал? О том, что никто из них не знает?”

“Я не знаю, Джон. Довольно трудно поверить, что причина, по которой никто не говорил о кольце, заключается в том, что каждый из них просто удобно забыл о нем ”.

Джон кивнул. “Ты прав насчет этого, но что касается самого Акселя, кем бы он ни был, он не мошенник. С Акселем ты получаешь то, что видишь ”.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Даже с прижатым к уху мобильным телефоном Инге с трудом слышала его, из-за всех этих "йи-ха-ха" и "кии-и-и-ин", не говоря уже о мычании и топоте коров. Она ехала задним ходом во время дневного приключения на перегоне скота (“Самый настоящий перегон скота, в котором вы будете ездить на дрессированных лошадях, помогая wranglers перегонять наше мини-стадо помесей породы ангус по открытому пастбищу”), и ей просто повезло, что она услышала звуковой сигнал телефона.

Она отвела свою лошадь в сторону и поскакала галопом прочь от суматохи.

“Аксель, успокойся. Сказать еще раз?”

“Я сказал, я думаю, что они знают все! Или они находятся примерно в двух дюймах от этого. Джон и Гидеон, они только что были здесь. Ты должен был слышать их вопросы. И... и...”

“Аксель, сделай глубокий вдох. Итак, о чем, черт возьми, ты говоришь?” Она сама сделала вдох и закрыла глаза. Не позволяй этому быть тем, что я думаю.

Но это было. Сквозь его бормотание ей удалось уловить суть того, что он говорил. Нет, подумала она, они не выяснили всего, но они были близки. По крайней мере, они знали, что в принятой версии событий были некоторые пробелы, большие пробелы. Она боялась, что это может случиться с того момента, как они вернулись из Маравово с новостями о Торкеле, но к тому времени просто не было способа остановить их. Думай, сказала она себе. Подумай.

Аксель просто повторял себя сейчас, запинаясь, обрывочными фразами, как старомодная пластинка с иглой, застрявшей в канавке, и она перебила. “Что ты им сказал?”

“Я им ничего не говорил. Инге, они продолжали говорить о завещаниях, и как вступило в силу неправильное, и как мы могли быть сообщниками - я имею в виду, соучастниками - ”

“Как они узнали, что там было кольцо?”

“Я не знаю. Может быть, они...”

“Что ты сказал, когда они спросили, почему никто не упомянул об этом?”

“Я сказал… Я не помню, что я сказал. Но я знаю, что я им ничего не говорил ”.

“Но ты не помнишь, что ты сказал”, - криво усмехнулась Инге.

Теперь она спешилась и бродила с поводьями в руке, позволяя Бетси пощипывать жесткую траву. Теперь она могла ясно слышать его. Вопящие индонезийцы и возмущенный скот отошли на сотню ярдов.

“Нет, но я знаю, что не сказал им ничего, что… Инге, я был так взволнован, что едва понимал, что говорю. Они продолжали говорить о том, что завещание может быть признано недействительным, если мы с самого начала знали, что в самолете был Торкель ...

“Ладно, Аксель, шшш, все в порядке, ты отлично справился. С этим ничего нельзя было поделать”.

Какая отвратительная глупая удача, что они выбрали его, чтобы прийти со своими вопросами. Если бы это была она, она могла бы… ну и что?

“Инге, они спросили меня, убил ли Торкель Магнуса!”

Это остановило ее. “Они спросили тебя о чем?”

“Они спросили меня...”

“Я слышал тебя, я слышал тебя! Откуда у них такая идея?”

“Я не знаю! Это был Гидеон ...”

“И что ты на это сказал? Или ты и этого не помнишь?”

“Что ты имеешь в виду, что я сказал?" Я сказал им, что это смешно. Но тот факт, что они даже задали подобный вопрос ... что это значит?”

“Это значит, что они ловили рыбу. Они знают, что что-то не так, но они не знают, что. Это нехорошо, Аксель.”

“Ты не… ты не думаешь, что… Я имею в виду, ничего не могло случиться, не после всего этого времени, не так ли?”

“Ничего серьезного, только то, что мы все можем попасть в тюрьму и потерять наше наследство”, - отрезала она.

Она услышала его вздох. “Но что нам теперь делать?” - прошептал он.

“Позволь мне убедиться, что я все правильно понял. Этот сержант Фукида хочет разобраться с этим, но он дал Джону и Гидеону пару дней отсрочки, прежде чем приступить к работе, и Джон собирается встретиться с Дагмар во вторник? Послезавтра?”

“Утром, да. Я думаю, он хотел отправиться прямо отсюда, но я сказал ему, что она в больнице до завтрашнего дня, и было бы лучше ...”

“Ладно, это было хорошо. А теперь помолчи, дай мне подумать.”

Он продолжал издавать взволнованные негромкие звуки, как будто ходил по кругу, разговаривая сам с собой, чем он, вероятно, и был. “Господи”, - пробормотала она, засовывая телефон в седельную сумку. Она положила руки на зад Бетси, оперлась лбом на руки и задумалась. Когда она снова достала телефон из седельной сумки, Аксель все еще болтал без умолку.

“Но должны быть какие-то сроки давности. Феликс бы знал ...”

“Хорошо, вот что мы делаем”, - сказала она, и Аксель мгновенно замолчал. “Это не то, с чем мы хотим, чтобы Дагмар пришлось разбираться в одиночку. Ты видел, какой трясущейся она была на днях. Ее нужно будет как-то поддержать ”.

“Я знаю, я знаю. Это именно то, о чем я думал - что нам всем лучше быть там, когда приедет Джон ...”

“Нет, как бы это выглядело? Аксель, для умного парня ты можешь быть самым ...” Она вздохнула. “Что нам нужно сделать, так это сначала поговорить с Дагмар, но, да, все должны быть в курсе. Это касается всех, и каждый имеет право высказать свое мнение. Вот как это будет работать: завтра утром я сбегаю в больницу, чтобы отвезти ее домой ”.

“Она не выйдет до полудня”.

“Аксель, ради Христа, они не держат ее в плену! У нас не так много времени; мы сократим тесты. Я скажу им, чтобы она была готова пораньше, и я все объясню ей на обратном пути. Она устанет, и это ее расстроит ...”

“Это определенно расстраивает меня”, - пробормотал Аксель.

“ - так что мы дадим ей несколько часов, чтобы отдохнуть и прийти в себя. Мы все встретимся в, о, час дня. Ты сможешь собрать всех у нее к тому времени?”

“Не было бы проще встретиться здесь, может быть, у тебя дома?”

“Аксель, пожалуйста, попробуй хоть раз поработать головой. Мы же не хотим, чтобы Джон и Гидеон увидели, как мы все собираемся с ней первыми, не так ли? ”

“Ох. Ну, я думаю...”

“Не гадай. Просто раздобудь остальных и доставай их по одному ”.

“Все? Но Феликс в Гонолулу.”

Она стиснула зубы. “Я знаю это, младший брат, но он вполне способен сесть на самолет и оказаться на Большом острове через час после того, как вышел из своей парадной двери. Он нам понадобится. Он наш адвокат.”

“Хорошо, я сразу же этим займусь. ’Пока, Инге”.

“Аксель?”

“Инге?”

“Когда я сказал ‘все’, это не относилось к Малани. Не приводи Малани ”.

Она могла сказать, что он держал телефон подальше от уха и смотрел на него. “Ну, святая корова, Инге, я не глупый”.

“Пока, Аксель”.

Когда Гидеон и Джон вернулись в дом, они обнаружили Джули, развалившуюся на одном из двух стульев на веранде, наблюдающую за ними и выглядящую усталой, но довольной. На столике рядом с ней стоял кувшин апельсиново-гуавового сока со льдом и два стакана.

“Придвиньте пару стульев. Малани в доме, готовит что-нибудь перекусить. Стаканы в столовой, в шкафчике над...

“Я знаю, где они”, - сказал Джон, заходя за ними.

“Ты выглядишь счастливой”, - сказал Гидеон, подтаскивая еще два стула. “Хорошо провести день?”

“Очень”, - сказала Джули. “Малани показала мне ранчо. Это огромно. Мы ехали целых три часа. Это было замечательно ”. Она потерла бедро и поморщилась. “Но я сомневаюсь, что смогу ходить завтра. Я задействовал мускулы, о которых даже забыл, что у меня есть ”.

Гидеон кивнул. “Ого, старые добрые медиальные вращатели. Вы не уделяете им особого внимания изо дня в день, но они нужны вам для того, чтобы держаться за лошадь коленями. Приводящие мышцы тоже получили бы разминку: грудная кость, пектиновые мышцы ... ”

“Видишь? Разве я не говорил, что он читает лекции?” Сказал Джон, возвращаясь со стаканами.

“Я предполагал, что она захочет знать”, - сказал Гидеон. “Я знаю, это станет для вас шоком, но некоторые люди интеллектуально любопытны”.

“Я, безусловно, хотела знать”, - преданно сказала Джули. “Я как раз собиралась спросить.” Она ласково улыбнулась двум мужчинам, взяла кувшин и налила им. “Итак, как все прошло в полицейском участке? Ты придумал какие-нибудь хорошие ответы?”

“Нет, но у нас, конечно, есть несколько отличных вопросов”, - сказал Джон. “Я надеюсь, что Дагмар сможет помочь с ответами. Я собираюсь навестить ее во вторник утром ”.

“Почему Дагмар?”

К тому времени, когда Джон, с помощью Гидеона, закончил объяснять, они пили по второму стакану, и все трое шли по тому же пути и заходили в те же тупики, в которые они зашли с Акселем и с Фукидой.

“Джон, не ставишь ли ты себя в неудобное положение, разговаривая с Акселем, а теперь и с Дагмар?” - Спросила Джули. “Это твои друзья, а не просто какие-то анонимные подозреваемые”.

“Расскажи мне об этом. Мне неудобно, Джули, но я уже сказал, что сделаю это ”.

“Акселю, верно? Дагмар тебя не ждет, не так ли? Вы уверены, что не хотите просто оставить это сержанту Фукиде? В долгосрочной перспективе, это могло бы быть лучше ”.

Джон колебался, рассуждая внутри себя. “Может быть, в этом я и прав”, - тихо сказал он. “Не то чтобы я действительно думал, что могу что-то для них сделать. Я могу позвонить Фукиде и сообщить ему, что мяч на его площадке, я не участвую. Почему-то я не думаю, что он будет жаловаться ”.

“Мне тоже неудобно”, - сказал Гидеон. “Это беспокоило меня весь день”.

“Из-за чего тебе должно быть неудобно?” - Спросил Джон.

“Мне неудобно принимать гостеприимство этих милых людей, в то же время я, кажется, делаю все возможное, чтобы натравить на них полицию, и полностью расстраиваю их жизни, и, возможно, теряю их наследство. Я не могу продолжать разъезжать в их пикапе, есть их еду, вести себя так, как будто… ну, как будто все в порядке, когда это явно не так. И большая часть этого - моя вина ”.

“А остальное - мое”, - сказал Джон.

“Очевидно, это не превращается в настоящий отпуск - ни для кого из нас”. сказала Джули. Она со стуком поставила свой бокал. “У меня есть предложение. Я думаю, нам всем следует уехать из Чез Торкельсона, отправиться на несколько дней на один из тех великолепных курортов на побережье, забыть обо всем этом и устроить себе настоящий отпуск. Поплавать, осмотреть достопримечательности, отведать луау, вкусно поесть и просто расслабиться на солнышке. Как это звучит?”

“Потрясающе”, - сказал Гидеон, просияв.

Джон пожал плечами. “Не, я думаю, я бы, наверное, просто пошел домой, если вы, ребята, это сделаете”.

“Ты видел погоду в Сиэтле?” Джули спросила его. “Давайте посмотрим, я думаю, я помню: завтра низкая облачность и разрозненные дожди; вторник, ливни в первой половине дня, усиливающиеся до постоянного дождя, иногда сильного, во второй половине дня; Среда, облачно с вероятностью сильного ...”

Джон развел руками. “Хорошо, хорошо. Звучит ужасно ”.

“А как насчет Тупоголового? Ты не можешь забыть Тупицу”, - сказал Гидеон.

Джон рассмеялся. “Хорошо, ты убедил меня”. Он посерьезнел. “Но как, черт возьми, мы скажем Акселю и Малани? Это будет немного неловко ”.

“Это женская работа”, - сказала Джули. “Для этого нужны чувствительные руки. Ты оставляешь это мне. Я улажу это с Малани сегодня после ужина, и мы сможем уехать завтра. Я гарантирую: никаких оскорбленных чувств ”.

Как по команде, Малани вышла с подносом крекеров и сырной смеси. “Мне показалось, я слышала ваши голоса”, - весело сказала она. “Хорошо, давайте спланируем ужин”. Она поставила поднос и села на стул. “Я хочу, чтобы мы все уехали с ранчо и поехали в город перекусить для разнообразия. Не знаю, как вы, но если мне придется посмотреть в глаза еще одному прожаренному стейку, меня ... стошнит.”

“Как насчет пиццы?” С надеждой предположил Джон. “Мы проходили мимо Домино в Ваймеа”.

“Мы будем есть китайскую кухню”, - продолжила Малани, как будто он ничего не говорил. “Я знаю одно место”.

“Да, мэм”, - сказал Джон.

“А теперь, ” сказала Малани, прикладывая руку ко лбу и делая вид, что разглядывает что-то сквозь окружающие ветви деревьев, “ солнце стоит над реем. Кто хочет бокал вина?”

На кухне она достала бутылку Шардоне из холодильника и поставила ее на столешницу. Гидеон, со штопором в руке, внезапно кое-что вспомнил. “Малани, помнишь ту коробку, которую ты не могла найти на днях?”

Она оторвала взгляд от расставления четырех больших бокалов для вина. “Шкатулка?”

“Да, с эффектами от самолета. Ты сказал, что оно лежало на прилавке, но...

“О, верно, тот самый ... ну, я забыла спросить”. Она просунула голову в дверной проем гостиной. “Килия!”

Килия - невысокая, толстая и энергичная - вбежала в столовую с тряпкой для чистки в руке. “Да, миссис?”

“Килия, помнишь коробку, которую те молодые люди принесли на днях? С чашкой и той маленькой керамической картой ...”

“Конечно, миссис”.

“Ты его куда-нибудь спрятал?”

“Нет, мэм!” Килия заявила с содроганием. “Эта коробка и та, в которой кости скелета - я бы не стал прикасаться к этим вещам”.

“Спасибо тебе, Килия. Что ж, не волнуйся, ” сказала она Гидеону. “Это проявится”.

Тетя Дагмар старела.

Эта мысль поразила Инге, как удар, когда она заглянула в открытую дверь палаты Дагмар в больнице Кона. Она, конечно, казалась подавленной в течение нескольких дней, но это было по-другому. Она была старой. Старая, и сморщенная, и... хрупкая. Старение и усыхание продолжалось долгое время, но хрупкость была чем-то новым. Значит, даже Дагмар не была неуничтожимой, подумала она с крошечным, непредвиденным комом в горле; даже Дагмар, которая, казалось бы, была здесь с начала времен, не была постоянной в этом мире.

Пожилая женщина сидела, сгорбившись, на краю своей кровати, полностью одетая в черный брючный костюм, свесив ноги так, что ступни не доставали до пола, держась за маленький синий чемодан с твердыми стенками, который был установлен вертикально рядом с ней. На этот раз она накрасила губы помадой и румянами, и ее иссиня-черный парик был на самом деле выпрямлен, но с ее белой, как бумага, кожей эффект был где-то между клоунским и омерзительным. Она была похожа на древнего, сморщенного ребенка - нежеланную сироту военного времени - брошенную на какой-нибудь пустынной железнодорожной станции со своими жалкими пожитками и жалобно, безнадежно ожидающую, когда кто-нибудь придет и заберет ее.

“Самое время”, - отрезала она, увидев Инге. “Спеши, спеши, спеши, так что я готов, чтобы меня подобрали, тогда жди, жди, жди. Они даже не накормили меня завтраком. Помоги мне спуститься отсюда. Я полагаю, ты не подумал захватить с собой шнапс?”

Инге улыбнулась. Это то, что она получила за то, что сентиментально относилась к тете Дагмар. “Не обращай внимания на шнапс, тетя. Сейчас восемь часов утра. У нас проблема, большая проблема ”.

“Я ненавижу проблемы”, - сказала Дагмар.

“Не волнуйся, у меня все продумано”. Она взяла Дагмар за локоть - ее рука была похожа на сухую ветку - и помогла ей спуститься с помощью стремянки. “Нам просто нужно это обсудить. Давай сходим куда-нибудь и возьмем что-нибудь поесть ”.

“Теперь ты говоришь. Остров лавы Ява? Булочки с корицей?”

“Все, что ты захочешь. Но я не думаю, что у них есть шнапс ”.

Дагмар разрезала свою булочку с корицей ровно пополам и намазала одну порцию сливочным маслом, которое она заказала, но не поднесла ко рту. Пока Инге говорила, в ее кофе также добавляли сливки и сахар, но в остальном к нему не притронулись. Она смотрела на туристов, исследующих Али-и-драйв, и на морскую стену на другой стороне улицы, и на залив Кайлуа за ним. Белый круизный лайнер Norwegian Line стоял на якоре в нескольких сотнях ярдов от берега, и Кона кишела любопытными, неуверенными в себе шестидесятилетними и семидесятилетними в майках, шлепанцах и солнцезащитных очках. Даже от их столика Инге чувствовала запах солнцезащитного крема.

“Нет”, - сказала Дагмар.

Инге уставилась на нее. “Нет? Нет, что?”

“Нет, все. Я не собираюсь сидеть там, где люди тянут меня туда-сюда, указывая мне, с чем следует быть осторожным, и как действовать, и что говорить, когда я разговариваю с Джоном, а чего не говорить. И я тоже не буду разговаривать с Джоном ”.

Инге вздохнула. В природе Дагмар было быть непокорной; не было никакого смысла становиться нетерпеливой. “Все будет не так, тетя”, - сказала она ласково. “Мы можем просто выработать несколько рекомендаций - темы, от которых следует держаться подальше”.

“Это будет так. Феликс прикажет мне сказать это, ты прикажешь мне сказать то, Хедвиг прочтет мне лекцию о карме ”. Она взяла кусочек булочки с корицей только для того, чтобы снова положить его. “Нет”, - сказала она снова, еще более твердо. “Я не могу вспомнить, что я говорил полиции раньше, это было так давно. У них есть запись об этом. Я вынужден противоречить самому себе. Джон поймал бы меня. Разве он сейчас не детектив или что-то в этом роде?”

“Он агент ФБР”.

“Ну, он раньше был детективом”.

“Раньше он был полицейским в Гонолулу ...”

“Не продолжай менять тему. Это твоя плохая привычка. Дело в том, что я больше не могу проходить через это, когда они повторяют каждое слово, которое я сказал раньше. Невозможно”.

“Но что ты предлагаешь, тетя? Ты не сможешь избежать встречи с ним завтра ”.

“Я, безусловно, могу”.

“Как?”

“Повидавшись с этим сержантом, как-его-там, и рассказав ему правду сегодня”.

Инге была ошеломлена. Она не знала, чего ожидала, но это было не это. “Но если ты расскажешь ему всю правду ...”

“Я не сказал всей правды, я сказал правду”.

Сбитая с толку, Инге дернула головой. “Я не...”

Дагмар схватила ее за запястье. “Инге, подумай о том, что ты мне только что сказала. Что они знают? Они знают, что Торкель поменялся личностями с Магнусом. Что они подозревают? Они подозревают, что я - что мы - знали об этом и солгали, чтобы защитить его ”.

“Нет, они также думают, что мы солгали, чтобы защитить наше наследство. Ну, не ты, потому что ты получил то же самое по обоим завещаниям, но ...

“Да, все в порядке. Итак, ты думаешь, они просто откажутся от этого сейчас? Это только вопрос времени, пока они не выяснят, что произошло на самом деле. Не лучше ли признаться в этом добровольно, чем быть пойманным на одной лжи за другой, как крысы в мышеловке?”

“Но ты же не хочешь сказать, что сказал бы им ...?”

“Все? Конечно, нет. Возможно, я впадаю в маразм, но я еще не сошел с ума ”.

“Понятно”, - задумчиво произнесла Инге. Просто может быть, что у Дагмар была правильная идея. Пожилая леди, возможно, становится слабой, но не в голове. Тем не менее, были проблемы. Она наклонилась ближе и понизила голос. “Тетя, могут быть предъявлены уголовные обвинения. И... как насчет нашего наследства? Мы можем их потерять ”.

“Пух, я ни на минуту в это не верю. Не после стольких лет. Есть законы о таких вещах. Феликс может уладить любые проблемы ”.

Инге тоже в это верила, но было приятно слышать, как это говорит Дагмар. “Но как это будет выглядеть?”

“Это будет выглядеть так, как будто было сделано все возможное, чтобы защитить моего дорогого брата и твоего дорогого дядю от жестоких убийц, которые угрожали его жизни, даже если закон действительно был слегка нарушен в техническом смысле. Люди поймут”.

Не так технично, подумала Инге, и все же, чем больше Дагмар говорила, тем больше убеждалась, что это лучший ход. Люди бы поняли. “Однако остальным членам семьи это может не понравиться”, - сказала она. “Это касается всех нас”.

“Тогда им придется объединить это, не так ли?” Весело сказала Дагмар. Почувствовав зарождающееся согласие Инге и довольная тем, как развивался разговор, она, наконец, откусила от булочки, причмокнула губами и слизнула масло с пальцев. “Теперь, Инге, дорогая, я полагаю, ты хотела бы поспорить со мной об этом некоторое время. Хватит ли пятнадцати минут? Если это затянется, я бы хотел еще чашечку кофе ”.

“Я не собираюсь спорить”, - сказала Инге, смеясь. “У тебя есть моя полная поддержка. Ты бы хотела, чтобы я был с тобой, или ты хочешь увидеть его наедине?”

“Поступай как знаешь, дорогая”, - сказала Дагмар. Ее проницательные серые глаза радостно блестели из-под пергаментных складок кожи. Она больше не выглядела хрупкой. Она, как всегда, с нетерпением ждала, чтобы все встряхнуть.

ПЯТНАДЦАТЬ

Сержант Фукида был не в том настроении, чтобы с ним шутили. Его ежегодный приступ аллергии на пыльцу псевдо-апельсина в конце этого года наконец настиг его, когда он возвращался домой с работы накануне, поразив его зудом, насморком, головной болью, заложенностью пазух носа, ломотой в суставах и общим недомоганием. Поскольку Тиеко осталась на ночь у их дочери на Оаху, ему пришлось самому заботиться о себе, что означало не только отсутствие столь необходимой заботы и сочувствия со стороны жены, но и жалкий одинокий ужин из яичницы с рисом, представляющий собой крайний предел его кулинарной виртуозности. Он принял пару таблеток от аллергии в восемь и лег спать, еще две в полночь и еще две в три часа ночи, когда заложенный нос лишил его сна. Он проснулся по будильнику в семь с жутким антигистаминным похмельем и ощущением, будто носовые проходы прочистили скребком для краски.

Страдающий головной болью, тупоголовый и, как правило, злой на весь мир, он поехал на работу на завтрак, состоявший из разогретой в микроволновке яичницы-болтуньи с рисом и трех чашек чая. Его план состоял в том, чтобы сказать Саре: “Никаких посетителей, никаких телефонных звонков”, забаррикадироваться в своем кабинете и провести день за бумажной работой, которой у него было предостаточно, и проспать до обеда, если это вообще возможно. Это был не тот день, когда от него следовало ожидать, что он будет иметь дело с живыми, говорящими человеческими существами. К счастью, в его календаре не было назначений или встреч.

Его план не сработал.

“Доброе утро, сержант, пара дам ждут там, чтобы увидеть вас”, - было нарочито бодрым приветствием Сары. “Они сидели в вестибюле, когда я пришел сюда”.

Он подавил стон. “Увидеться конкретно со мной или с кем-нибудь еще?” он спросил, но без какой-либо реальной надежды.

“Извини”, - сказала Сара с усмешкой. “Чтобы увидеть тебя. Я справился у лейтенанта, и он сказал, что это ты, все в порядке.”

“Ты знаешь, о чем это?”

“Дело Торкельсона”.

“Я знал, что мне не следовало приходить на работу”, - сказал он с горечью. “Моя голова не в том состоянии, чтобы разбираться с делом Торкельсона”.

“Ты хочешь, чтобы я ...”

“Нет”, - сказал он, выпрямляясь и впервые заглядывая в отверстие, ведущее в его кабинку. Он мог видеть только пару обтянутых черными штанами ног, ступни которых едва касались пола. “Я разберусь с этим”.

“Храбрый сержант”, - сказала Сара. “Хороший сержант”.

Они ему сразу не понравились. Пожилая женщина сидела так, словно это место принадлежало ей, едва повернув голову, чтобы бросить на него неодобрительный взгляд-бусинку, когда он вошел в свой кабинет. Тот, что помоложе, в джинсах и рубашке в стиле вестерн, развалился в кресле для посетителей, как мужчина, подбоченившись, положив лодыжку в ботинке на другое колено. Его это тоже не особо заботило.

“Мы ждали некоторое время”, - сказала ему пожилая женщина.

Жесткая. Он протиснулся вокруг стола, занял свое место и вопросительно посмотрел на них с нейтральным выражением лица.

“Я Дагмар Торкельссон”, - сказала пожилая дама. “Это моя племянница, Инге Торкельссон Накоа. Ты знаешь, кто мы такие?”

“Да. Что я могу для тебя сделать?”

“Вы знакомы с делом Торкельсона, произошедшим несколько лет назад?”

Фукида кивнул.

“Превосходно. Мы здесь для того, чтобы исправить определенные заблуждения, которые могут возникнуть у полиции в отношении этих событий ”.

Ты здесь, подумал Фукида, потому что Лау и Оливер занялись своими “осторожными” расспросами, как пара слонов в посудной лавке, выбив зубы у всего заведения Торкельсона. Теперь они понимали, что ложь, которую они говорили десять лет назад, настигла их, и, если он не ошибался, он собирался услышать какую-то фальшивую, недавно состряпанную версию событий, которая предположительно объяснила бы старые противоречия и двусмысленности. Еще немного причудливых танцев в исполнении дуайенн клана, чтобы еще раз поразить умы доверчивых полицейских округа Гавайи, заслуживающих доверия. Что ж, давайте попробуем. Каким бы раздражительным он ни был, ему было искренне любопытно посмотреть, что они придумали. Он обнаружил, что его головная боль отступила. Он поудобнее устроился в кресле и пододвинул блокнот и ручку так, чтобы до них было легко дотянуться.

“Заблуждения?” он сказал.

Племянница, Инге, заговорила впервые, изо всех сил стараясь выглядеть услужливой и раскаивающейся. “Видишь ли, раньше мы были не совсем правдивы”.

Нет! Неужели? он подумал, но не сказал. “Каким образом это могло бы быть, миссис Накоа?”

После мимолетного обмена взглядами между двумя женщинами мяч забрала Дагмар. “Факт в том, что мы - все мы - с самого начала знали, что тело в сарае для сена принадлежало не моему брату Торкелю”.

Он попытался не показать своего удивления, но прямое, непринужденное признание этого центрального, критического факта было не тем, чего он ожидал. В какую игру они играли? Он внезапно почувствовал, что теряет равновесие. Его снова пронзила головная боль. “Ты был...?”

“Молодой человек”, - резко сказала Дагмар, “не будете ли вы любезны прекратить это ерзание? Это мешает сосредоточиться ”.

“Шевеление?”

Она сделала серию раздраженных жестов в сторону шариковой ручки, которую он, несомненно, открывал и закрывал щелчком, в сторону его постукивающей ноги, в сторону основания его стула, которое скрипело при каждом легком покачивании его тела. В гневе он заставил себя успокоиться, но кто, черт возьми, сделал это, старина, пришло время, решил он, перехватить инициативу. “Вы также случайно не знаете, кто отрубил ему два пальца на ноге, чтобы заставить нас думать, что это был Торкель?” - грубо спросил он.

“Да”, - ответила Инге. “Это был я”.

“Это был ты”, - тупо повторил Фукида, в основном потому, что не мог придумать, что еще сказать. Должен ли он был поверить ей? Чем занимались эти двое? Черт бы побрал эти таблетки от аллергии; внутри его черепа было ощущение, будто он набит ватными шариками.

“Ага”, - продолжил он. “Ты отрезаешь пальцы на ногах. И что ты использовал для этого?”

Она ответила без колебаний. “Я использовал швейцарскую чеснокодавилку, что-то вроде крошечного тесака. И пресс-папье - это был рабочий конец старого утюга для клеймения - в качестве молотка, чтобы пробивать его насквозь ”. Она держала воображаемую ручку в одной руке, притворяясь, что постукивает по ней предметом в другой руке.

Это должно быть правдой, подумал Фукида. Кто мог придумать что-то подобное? Швейцарский измельчитель чеснока, ради Бога.

“Я думаю, нам лучше записать это”, - сказал он. “Давай пойдем куда-нибудь, где будет немного комфортнее”.

К счастью, не подозревая о том, что происходило в полицейском управлении, Джули, Гидеон и Джон провели утро понедельника, выполняя свое решение, принятое накануне. Как и обещала Джули, предыдущим вечером она вывела их из неловкого положения у Акселя и Малани, ни у кого серьезно не вызвав раздражения. И сегодня рано утром они зарегистрировались в отеле Waikoloa Outrigger, оставили свои сумки у консьержа и позавтракали в гриль-баре у бассейна с виноватым, но долгожданным чувством свободы. Затем они взяли напрокат Ford Taurus и поехали по южному побережью Коны, чтобы посетить несколько любимых мест Джона: скрытый пляж с черным песком в Хоокене, памятник капитану Куку в заливе Килакекуа, вызывающий воспоминания и красивый Пуохунуа О Хонаунау - исторический парк "Место убежища", город из камня, где древние, нарушившие законы против богов или королей (которые были почти такими же), могли найти убежище и избежать слишком частых смертных приговоров прежних дней.

В городке Капитан Кук они остановились в фермерском кооперативе, чтобы понаблюдать за обработкой орехов макадамии и забрать несколько подарков домой. Ни разу не прозвучали слова “Торкель”, “Магнус”, ”пальцы“ или "кольцо”.

На обратном пути, по настоянию Гидеона, они остановились в Коне, чтобы посетить место, о котором не знал даже Джон: любовно отреставрированный гавайский комплекс на поросшем травой клочке земли на территории отеля King Kamehameha. С антропологической точки зрения, сказал им Гидеон, это, возможно, самое важное место на Гавайях, Ахуэна-Хеяу, где более века назад произошло событие, любимое антропологами; редчайший случай, когда все общество изменилось буквально за одну ночь. Это было здесь, в самом большом и впечатляющем из строения с соломенными крышами, за которые Лихолихо, сын Камехамехи, садился обедать в компании женщин, тем самым перевернув условности с ног на голову и одним ударом положив конец давнему, строго соблюдаемому табу, и - в конечном итоге - полностью изменив отношения мужчин и женщин на Гавайях. Гидеон бродил, очарованный: Это должно было быть леле, где подданные оставляли подарки. Смотри, это, должно быть, была башня оракула, это, должно быть, было… Джули и Джон терпеливо тащились среди зданий и резных статуй, издавая уважительные звуки, пока Гидеон не насытился.

Незадолго до часа они выезжали с парковки отеля в поисках подходящего места, где можно было бы пообедать, когда Джон, развалившись боком на заднем сиденье "Тауруса" и читая что-то, что он привез с собой с ранчо, издал вопль.

“Что? ” Он сел прямо и взволнованно прочитал вслух с листков бумаги, которые держал в руке. “Среди интересных обстоятельств, связанных с ними, было наличие гильзы, частично застрявшей в межпозвоночной фибро... фиброзно-хрящевой ткани, разделяющей Т8 и ...” Он потряс бумагами и практически застонал. “Док, док, как ты мог не рассказать мне об этом?”

“Джон, о чем ты говоришь? Это отчет о вскрытии? Как ты его получил? Я думал, мы не должны были ...”

“Это копия, которую сделал клерк. Сара. Она отдала его нам, помнишь?”

“И с тех пор оно у тебя?”

“Да. Почему ты не сказал мне о гильзе?”

“Дело?” Он едва помнил, что читал об этом. “Это не казалось важным. Мейкельджон думал, что это был просто какой-то странный несчастный случай. Я не хотел утомлять тебя.”

“Ладно, ладно, неважно. Давайте вернемся на шоссе. Мы должны пойти навестить Фукиду ”.

“Я думал, вы все закончили ...”

“Я тоже так думал, но я был неправ”.

“Нам обязательно отправляться прямо сию минуту?” Сказала Джули. “Я просто подумал, что тот греческий ресторан на углу, со столиками на балконе, выглядит очень привлекательно”.

“Забудь об обеде, ладно? Мы можем поесть позже. Мы должны отправиться в СНГ”.

“Забыть пообедать?” Пробормотал Гидеон. “Мы можем поесть позже? Это, должно быть, серьезно ”.

“Ты все правильно понял”, - сказал Джон.

ШЕСТНАДЦАТЬ

“Тедди, у тебя здесь есть библиотека криминалистики?”

Они оставили Джули в Коне - где она хотела посмотреть старую церковь и королевский дворец - и ворвались к Фукиде, который ел сэндвич с тунцом в ржаном соусе и банку диетической колы за своим столом. Перед ним была разложена гора папок, на нем была кепка "Колорадо Скалистые горы", и он напряженно думал, глядя в окно с мечтательным, вдумчивым выражением лица. Хотя сэндвич был у него в руке, он не ел. Появление Гидеона и Джона вырвало его из размышлений и привело в более характерное для него настроение.

“Что это, очередное дерьмо Торкеля-Магнуса? Вы что, люди, думаете, у меня недостаточно денег, чтобы занять себя?”

“У вас есть библиотека судебной экспертизы?” Джон повторил.

“Присядь на минутку. У меня есть небольшая новость для вас двоих.”

“У меня есть для тебя новости, Тедди”, - сказал Джон. Руки на бедрах, он переминался с ноги на ногу, пока они смотрели друг на друга. “Итак, я полагаю, ты не собираешься сказать мне, есть ли библиотека судебной экспертизы?”

Фукида вздохнул и шлепнул по своему бутерброду. “Сара!”

“Голос моего хозяина”, - донеслось из-за перегородки из конторки, и через мгновение Сара сама последовала за ним. “Вы ревели, сир?” Она тоже обедала. Она все еще жевала.

“Отведи этого парня в библиотеку, будь добр, пожалуйста”.

“Э-э... библиотека?” - сказала она с сомнением. “Сейчас время обеда. У мальчиков продолжается игра в покер ”.

“Я не собираюсь их беспокоить”, - сказал Джон. “О, и мне также нужен отчет баллистической экспертизы, если таковой имеется, Тедди. На Торкельсона.”

“Что ты имеешь в виду, если она есть?" Как ты думаешь, какого рода организацией мы здесь заправляем?”

“Я начинаю задаваться вопросом. Итак, могу я взглянуть на это или нет?”

“Дай человеку все, что он хочет”, - сказал Фукида, повелительно махнув рукой. “ Mi casa es su casa.”

Когда Джон ушел, Фукида указал Гидеону на стул. “Садись, шеф. Хочешь кока-колы или еще чего-нибудь?”

“Нет, спасибо”.

“Так чего же так взволнован этот большой парень?”

“Понятия не имею, сержант. Но это было достаточно важно, чтобы пропустить обед, так что, что бы это ни было, придержи свою шляпу ”.

Фукида вернулся к своему сэндвичу. “Можешь с таким же успехом называть меня Тедом”, - пробормотал он.

“Спасибо, Тед”.

“До тех пор, пока ты будешь приходить сюда каждый день”.

“Надеюсь, не каждый день”, - сказал Гидеон, улыбаясь. Теперь он увидел, что папки, разбросанные по столу Фукиды, были из досье Торкельсона. Вот это было интересно. “Ты сказал, были какие-то новости?”

“Много, но подожди, пока Лау вернется. Я не хочу проходить через это дважды ”. Он развернул свой стул, чтобы посмотреть в окно, и методично жевал, как будто считал пережеванные кусочки. “Интересно, зачем ему нужен отчет баллистической экспертизы”.

“Меня поражает. Не знаю, известно тебе это или нет, Тед, но одна из специальностей Джона в Бюро - баллистика. Он действительно знает свое дело. Он читает лекции по этому вопросу в Куантико каждые пару лет ”.

“Нет, я не знал. Я впечатлен. Это хорошая организация, Академия. Некоторое время назад я прошел там курс по технологии отпечатков пальцев; многому научился. Парень прошел долгий путь. Я знал, что он это сделает. Не говори ему, что я это сказал ”.

В этот момент Джон влетел в комнату с открытой книгой в одной руке и зеленой папкой в другой. “Вот оно. Слушай.” Он поднял книгу, чтобы они могли видеть обложку. “Это Ди Майо, огнестрельные ранения. Он говорит об этом деле, где этому парню прострелили колено, ясно? Вот что он говорит ...”

“Колено? ” Фукида взорвался. “Кому какое дело до парня, которому прострелили колено?”

“Дело в том, что...”

“Сядь, Лау”, - скомандовал Фукида. “Я должен сказать тебе кое-что важное”.

“Ну, это тоже важно. Ты думаешь, я...”

“Джонни, в последний раз...”

“Хорошо, хорошо”, - сказал Джон, занимая оставшийся стул. “Ты не хочешь мне сказать? Скажи мне. Видишь? Я сажусь”. Один заметный указательный палец остался в книге, отмечая его место.

“И слушай”.

“Я слушаю”. Он закрыл книгу и поднял палец для проверки. “Видишь?”

“Хорошо. Сейчас. Дагмар и Инге Торкельссон заходили повидаться со мной некоторое время назад. Очевидно, вы двое, ребята, напугали Акселя до полусмерти этим ‘осторожным’ интервью, и Аксель позвонил Инге, а Инге поговорила с Дагмар, и они вдвоем решили, что лучше всего признаться во всем прямо сейчас, пока они не увязли еще глубже ”.

Он сложил руки, начал кружить большими пальцами друг вокруг друга и откинулся назад. “Основная проблема в том, что все они знали о подмене Торкеля и Магнуса с первого дня - все они, вся чертова семейка, и все они сговорились это скрыть. Они сидели прямо здесь и признали это ”.

Он выжидающе откинулся на спинку стула, ожидая их реакции.

Гидеон не был уверен, какой была его собственная. Был ли он удивлен? Нет, не совсем; не после вопросов, которые они с Джоном поднимали последние несколько дней. Означало ли это, что он ожидал этого? Нет, этого он тоже не мог сказать. Он знал, что большая часть истории Торкельсонов была фальшивкой, но он не мог сказать, что у него явно сформировалась теория о том, что все они были вовлечены в подмену личности. В то же время он ощущал странное чувство антиклимакса, как будто он ожидал чего-то большего, чего-то худшего, но что это могло быть, он не был уверен.

Помимо этого, чувствовал ли он, что они эксплуатируют его, выставляют дураком? Ну, да. Они отвезли его на влажный, кишащий мухами атолл, чтобы сделать свое дело, когда они уже прекрасно знали, кто был в том самолете. С другой стороны, он не мог отрицать, что ему понравился день, и Вайкики были приятной интерлюдией, так на что же было злиться?

Была еще одна вещь. Когда Джон предложил навестить Дагмар дома тем утром, разве Аксель не сказал, что она пробудет в больнице до трех часов дня, через два часа? Но, очевидно, она не была. Что все это значило?

Но в основном он был сбит с толку, в очередной раз задаваясь вопросом, почему, если бы они знали о подмене Торкеля-Магнуса и хотели сохранить это в тайне, они бы поощрили его сначала поехать в Маравово, а затем изучить отчет о вскрытии. Конечно, они бы поняли, что он может раскрыть правду о личностях. Они действительно думали, что он не заметит отрубленные пальцы на ногах?

Реакция Джона была более определенной. Его лицо потемнело, мясистые щеки впали, а подбородок опустился почти до груди. Он был зол, и ему было больно. “Все они знали?” он спросил. “Ты включаешь в это дело Акселя?”

“О, да. Они все были в этом замешаны, все до единого ”.

“Ад”.

“Что ж, послушай историю, прежде чем будешь с ним слишком строг”, - сказал Фукида. “Вот как, по их словам, это произошло”.

Первая часть показаний Дагмар была точной, сказала она. Торкель и Магнус после ужина отправились в сарай для сена, чтобы немного поработать, и там на них напали двое вооруженных людей. Это было так. Но все, что было после этого, было ложью. Не было никакого телефонного звонка от Торкеля, притворяющегося Магнусом. Вместо этого он появился в доме, ошеломленный и баюкающий свою окровавленную руку. Он объяснил своей сестре, что Магнус был убит, но ему самому удалось скрыться в темноте, хотя один из выстрелов, которые они выпустили вслед, прошел через его руку. Он прятался на крыше ближайшего сарая задолго до того, как они ушли, затем прошел полмили по грунтовой дороге домой.

“Кто в него стрелял?” - Спросил Гидеон. “Он сказал ей, или это снова были просто ‘они’?”

“Она говорит, что он видел их, но он был почти уверен, что не знал их. Понятия не имел, кто их отправил. Они просто появились из ниоткуда. Два парня, оба белые, оба невысокого роста, оба с револьверами ...

“Револьверы?” Джон прервал. “Она сказала ‘револьверы’? Не просто "пистолеты" или "ружья”?"

Фукида нахмурился. “Она сказала ‘револьверы’, но я не уверен, что она понимает разницу, или что Торкель был достаточно быстр, чтобы увидеть, что они несли в темноте. Она, вероятно, просто имела в виду пистолеты. Почему, что в этом такого?”

“Забудь об этом”, - сказал Джон. “Продолжай”. Но Гидеон уловил легкий наклон его головы, который сказал ему, что он знал что-то, чего не знали они, и приберегал это на потом.

“В любом случае, - сказал Фукида, рассеянно доставая пару толстых резиновых лент из стаканчика на своем столе и надевая их на запястье, - Дагмар звонит Инге, и Инге тут же подбегает, и они немного лечат его и пытаются сказать ему, что лучшее, что можно сделать, это пойти в полицию прямо сейчас и на месте, но он не хочет этого слышать. Парень в шоке, и он до смерти напуган, что за ним тоже придут, и все, чего он хочет сделать, это убраться оттуда ко всем чертям. Только куда он должен пойти?”

“Он понятия не имел, кто они такие или почему они были там, и все же он был уверен, что они вернутся за ним?” Сказал Гидеон. “Тебе это не кажется немного странным?”

“Парень был в шоке”, - повторил Фукида, пожимая плечами. “Это делает тебя странным”.

Джон держался своего мнения, выглядя с каждой минутой все более загадочным.

Фукида продолжил: “В этот момент они отзывают остальных - Хедвиг, и Акселя, и того, кто сейчас живет в Гонолулу ...”

“Феликс”, - сказал Гидеон.

“Феликс, верно. Кот Феликс. И они держат военный совет. Все говорят Торкелю, что лучшее, что он может сделать, это пойти прямо в полицию ... ”

“Так говорят сейчас”, - сказал Джон.

“Так говорят сейчас”, - согласился Фукида.

Но никто не мог убедить его, продолжил Фукида. Они не могли поколебать его уверенности в том, что он был следующим в списке. Они, наконец, сдались и, собравшись с мыслями, придумали, каким будет их план. Торкель сбежал бы, направляясь к крошечной посадочной полосе на частном острове Тарабао, где теперь жил бывший муж Хедвиг, остеопат, ставший пляжным бродягой, и там он оставался бы до тех пор, пока не стало бы безопасно возвращаться; они надеялись, если повезет, что это будет вопросом нескольких недель или месяцев. Идея обменяться личностями с Магнусом принадлежала Торкелю. Они громогласно спорили против этого, так они говорят сейчас, подумал Гидеон.

– но в конце концов неохотно согласился, когда они не смогли его переубедить. Уход с ринга, удаление пальцев на ногах и поджог сенного сарая были сокрытиями, вытекающими из этого. И они решили, что, если это вообще будет сделано, было бы лучше, если бы ответственность за обман разделили все. Итак, каждая племянница взяла на себя определенную задачу. Инге и Хедвиг вернулись в сарай для сена, где Хедвиг устроила пожар, а Инге силой надела кольцо ему на палец и удалила непослушные пальцы.

“Что она использовала?” - Спросил Джон.

“Она использовала швейцарскую чеснокодавилку”, - сказал Фукида.

“Придешь снова?”

“Швейцарский измельчитель чеснока. Как миниатюрный тесак. Используя старое пресс-папье из клейменого железа в качестве молотка.”

Джон взглянул на Гидеона. “Один балл в твою пользу, док”.

Гидеон скромно пожал плечами. “Легко, когда знаешь как. Интересно, что она с ними сделала - с пальцами ног.”

“Я спросил ее об этом”, - сказал Фукида. “В то время у них были свиньи. Она сказала, что выбросила их в корыто.”

Гидеон содрогнулся. “Жесткая леди”.

Работа Акселя заключалась в том, чтобы отвезти теряющего сознание Торкеля в аэропорт, вывести самолет из ангара, заправить его газом и усадить в него своего дядю, чтобы он дождался прибытия пилота. Феликс остался на ночь с Дагмар, чтобы оказать моральную поддержку и содействие после того, как были обнаружены пожар и тело, и полиция и пожарные приступили к действиям.

Как только Грумман взлетел, все, кроме Феликса, вернулись по домам. Супругов - Малани и Кеони - держали в неведении и скормили ту же историю, которую вскоре должна была услышать полиция. Торкель должен был позвонить Инге на следующий день, чтобы сообщить им, что он в безопасности, но, конечно, этого так и не произошло.

Фукида, который сейчас жевал пару палочек мятной жвачки, откинулся на спинку стула и сцепил руки за шеей, показывая, что он подошел к концу.

“Все сходится”, - сказал Джон наполовину самому себе. “Все, черт возьми, сходится”.

“Я не совсем понимаю”, - сказал Гидеон. “Они когда-нибудь собирались рассказать полиции, что на самом деле произошло, или Торкель планировал быть Магнусом до конца своей жизни?”

“В то время, я не думаю, что они все продумали”, - сказал Фукида. “Они не особо занимались долгосрочным планированием. Они все были напуганы, не только Торкель ”.

“А как насчет завещаний?” Кисло спросил Джон. “Не говори мне, что им не приходило в голову, что им было бы намного лучше, если бы Торкель предположительно был мертв, исчез и выбыл из игры, и завещание Магнуса было бы тем, что имело значение. Они все выиграли от подмены ”.

“Я не знаю. Они говорят, что это не имело к этому никакого отношения ”.

“И ты на это купился?”

Фукида растянул толстые резиновые ленты на своем запястье. Гидеон приготовился к щелчку, но сержант просто ослабил хватку. “Я думаю, что знаю, да. Я бы предположил, что в то время это не приходило им в голову ”.

“Что ж, тогда у тебя больше веры в людей, чем у меня”.

“Не так уж много. Потому что я бы также предположил, что это чертовски хорошо приходило им в голову позже, особенно когда они ничего не слышали от Торкеля - и что это во многом связано с тем, почему они придерживались своей истории. Вплоть до сегодняшнего дня”.

“Другая причина в том, - сказал Джон, - что им также пришло в голову, что они совершили всевозможные правонарушения, подлежащие судебному преследованию, вплоть до тюремного заключения”.

“Это тоже”.

“Что теперь будет с завещаниями?” - Спросил Гидеон.

“Не моя забота. Вопрос к адвокатам ”.

“Вы собираетесь возобновить уголовное дело?”

“Адвокат сейчас проверяет различные сроки давности. Если есть что-то, что еще можно предпринять, держу пари, что мы. Мне не нравится, когда мной вот так дергают ”.

“Они выступили сами по себе”, - указал Гидеон, удивляясь, почему он их защищает.

“Да,” горячо сказал Джон, “но только потому, что они были напуганы. И есть кое-что, что все еще можно осуществить, все верно. Для убийства нет ограничений ”.

Теперь резина ударяется о плоть. “Теперь ты рассматриваешь этих людей как соучастников постфактум?”

“Может быть, до свершившегося факта”.

Фукида посмотрел на него. “Теперь подожди минутку. Вы хотите сказать, что думаете, что они имели какое-то отношение к самому убийству? Я думал, это твои приятели ”.

Джон вздохнул. “Тедди, ты закончил? Могу я сказать тебе то, что я пришел сюда, чтобы сказать тебе?”

Фукида скрестил руки, разогнул их, повернул свою кепку задом наперед, отчего из отверстия нелепо выбилась копна мальчишеских черных волос, и снова скрестил руки. “Я бы хотел, чтобы ты уже это сделал, вместо того, чтобы сидеть там, как чертов кот, который съел канарейку”.

“Хорошо, тогда дай мне прочитать то, что я собирался прочитать раньше”.

“О парне, которому прострелили колено”, - сказал Фукида со вздохом. “Конечно, что еще я должен сделать сегодня?”

“Просто заткнись и дай мне почитать”. Он нашел нужное место в книге, откашлялся и начал читать вслух, что у него получалось неуклюже.

... при хирургическом исследовании были обнаружены две пули и гильза в коленном суставе. Все три ракеты вошли через одно входное отверстие. Пули были. калибр 32 ACP и. 380 ACP, а гильза была. 32 акта.

Он поднял взгляд, нахмурившись. “Вы, ребята, следите?”

“Нет”, - сказал Фукида сквозь свой сэндвич. Гидеон никогда не видел, чтобы кто-то откусывал такие маленькие кусочки или обходил края так, как он. Эта штука выглядела так, как будто ее обглодало семейство кроликов.

“Я слежу”, - сказал Гидеон. “Это практически та же ситуация, что описана в отчете о вскрытии”.

“Это точно такая же ситуация”.

“Ну, я бы так не сказал. Две пули в колено - это не совсем та же ситуация, что две пули в сердце ”.

Джон отмахнулся от этого. “Я говорю о ситуации с пулями и гильзой. Это то же самое ”.

“Хорошо, и что?”

“Итак, это”. Он вернулся к книге.

Была выдвинута гипотеза, что патрон 32 ACP был случайно вставлен в автоматический пистолет калибра 380. Патрон скользнул вперед, застряв в стволе. Патрон A. 380 ACP был затем вставлен в патронник. При выстреле пуля калибра 380 попала в. Капсюль емкостью 32 литра, разряжающий картридж. Весь комплекс из двух пуль и одной гильзы прошел по стволу, вышел из дула и вошел в жертву.

Он захлопнул книгу, бросил ее на папки на заставленном столе и навис над Фукидой. “Другими словами, пули в контрейлере!” - завопил он, раскинув руки. “Тандемные пули! Ты когда-нибудь слышал о таких раньше?”

“Нет! ” Фукида заорал на него в ответ.

“Я тоже”, - медленно сказал Гидеон, когда Джон уловил суть, “но я понимаю, к чему ты клонишь с этим. Ты хочешь сказать...”

Джон откинулся на спинку стула. “Правильно!” - сказал он, все еще крича. “Я говорю, что все это вздор, вся эта дурацкая история. Не было никаких наемных убийц, не было никакой казни, не было никакого ...

“Воу-воу-воу”, - прервал его Фукида. “Притормози, парень. Контролируй себя, дыши глубоко ”. Он сделал успокаивающие движения руками. “Послушайте, я всего лишь простой островной коп, я не знаю, что такое пули в спину. Ты не хочешь объяснить, о чем, черт возьми, ты говоришь?”

Джон предпринял видимую, не совсем успешную попытку сдержать свое волнение. “Я говорю, ” сказал он с мучительно точной дикцией, - о старом полуавтоматическом “Вальтере", который тогда был у них в Большом доме. Это было...”

“Какой большой дом?” - Спросил Фукида.

“Большой дом. Там сейчас находится ранчо Инге. В те времена здесь жили Торкель, Магнус и Дагмар. Они построили это -”

“Подожди, черт возьми! У них был пистолет прямо в доме?” Фукида с отвращением указал на папки. “Я просто просматривал первые допросы. Дагмар спросили, было ли у них завещание.” Он раздраженно порылся среди папок, ища нужную, чтобы доказать свое утверждение, но сдался и отбросил их в сторону. “Она сказала, что нет, определенно нет, за исключением нескольких старых винтовок varmint, которые были у менеджеров отдела”.

Джон пожал плечами. “Она солгала. Что еще нового?”

Фукида медленно покачал головой. “Эти люди”.

“Джон”, - сказал Гидеон, - “это тот пистолет, о котором вы с Феликсом говорили в Вайкики? Я думал, это не сработало ”.

“Они сказали, что это не сработало. Очевидно, это сработало, все верно, только не очень хорошо. Это именно моя точка зрения ”.

Фукида повернулся на своем стуле, чтобы посмотреть на Гидеона. “Это его точка зрения? К чему он клонит, ты знаешь?”

“Я думаю, да”, - сказал Гидеон и обратился к Джону: “Вы говорите, что обе пули, найденные в Магнусе, могли быть выпущены из одного пистолета - точно так же, как они были выпущены в парня, которому прострелили колено. Верно?”

“Правильно”.

Фукида задумался, энергично хрустя жвачкой в течение нескольких секунд, прежде чем прийти к своему выводу. “Нет, я так не думаю. Это слишком безумно ”.

Джон вздохнул. “Боже, Тедди, а ты раньше был таким проницательным. Смотри, "Вальтер" был старой работы времен Второй мировой войны, под патрон 9 мм. короткие пули. Теперь, что мы называем 9 мм. шорты в Штатах, или разве простой островной коп не знал бы этого?”

“Мы зовем их. 380 ACPs, ” медленно произнес Фукида, и у Гидеона создалось впечатление, что он начинает думать, что Джон, возможно, все-таки на что-то натолкнулся.

“И что это были за две пули, найденные в теле Магнуса?”

“Давай посмотрим...” Крошечный кусочек сэндвича с тунцом, который остался, был снова отложен в сторону на подстилку из вощеной бумаги. “Один из них был 380 фунтов стерлингов. Я забыл, каким был тот, другой, но у меня такое предчувствие, что ты собираешься сказать мне, что это был калибр 32 ”.

Джон бросил зеленую папку, которая была у него с собой - очевидно, отчет баллистической экспертизы - на стол. “Я есть. Посмотри сам ”.

Фукида сидел там. “Совсем как в твоей книге”.

“Просто нравится”. Он похлопал по книге.

“Ладно, ” сказал Фукида, “ либо я схожу с ума, либо в тебе начинает проясняться”. Он сделал паузу и о чем-то задумался. “Или ты...?” В конце концов, он потянулся за отчетом баллистической экспертизы. “Дай мне взглянуть на эту штуку”.

В папке было три листа. Фукида нашел то, что искал, на втором.

“Вот, послушай”:

Были проведены сравнительные микроскопические исследования с участием представленных. 32 и. 380 патронов ACP. Основываясь на полном различии класса нарезов (на. 32 не было следов нарезов; на. 380 ACP были глубокие и отчетливые следы) и отсутствии индивидуальных характеристик, общих для двух ракет, эксперт приходит к выводу, что пули были выпущены из разного оружия.

В случае с . 32 отсутствие нарезных меток наводит на мысль, что оружие было либо зип-пистолетом, гладкоствольным пистолетом или винтовкой, либо револьвером, ствол которого был удален, чтобы предотвратить нанесение таких меток. В случае с . 380 оружием, скорее всего, был полуавтоматический пистолет.

“Ребята из лаборатории в Гонолулу хороши, Джонни”, - сказал он, закрывая папку. “Ты знаешь это. Если они говорят о двух разных пистолетах, я должен с этим согласиться. Они не совершают такого рода ошибок ”.

“Ну, на этот раз они сделали, но это была не их вина. Нарезы не совпадали, это правда, но на то была причина. Видите, у 380-го калибра была бы желобка, когда он спускался по стволу, именно так, как и предполагалось. Но. 32-й был бы слишком мал для ствола "Вальтера". Он просто проскользнул насквозь, не получив желобков ”.

Фукида откинулся назад и кивнул. “Ты действительно все продумал”.

Джон был явно доволен тем, что получил нечто, близкое к комплименту, от своего бывшего начальника. “Спасибо, Тедди. Это имеет смысл, если подумать об этом. Хотя док здесь так не думает.”

Гидеон не осознавал, что его сомнения были настолько очевидны. Джон становился не хуже Джули в чтении по его лицу - отрезвляющая мысль. “Нет, ” сказал он, - в том, что ты говоришь, есть большой смысл. Мне просто интересно, почему криминалистическая лаборатория действовала так нестандартно. Почему они не пришли к такому же выводу?”

“Просто”, - сказал Джон. “Во-первых, такого рода вещи случаются не каждый день недели. Во-вторых, все, на что им нужно было опереться, - это две пули. Они не знали о гильзе. Оно так и не было отправлено в Гонолулу. И без этого они ни за что не смогли бы рассказать о том, что произошло на самом деле. Я бы тоже этого не сделал ”.

“Мы не пересылали...?” Фукида наклонился, выхватил папку у Джона, яростно пролистал три страницы и со стоном бросил ее обратно. “Это правда. Они так и не получили ее. Я не могу в это поверить.” Он сорвал свою кепку и тоже бросил ее на стол.

“Ах, такие вещи случаются”, - добродушно сказал Джон.

Гидеон знал, что они действительно это делали, и гораздо чаще, чем большинство людей осознавали. Какой-то клерк или офицер ниже по званию, рассуждая, что работа баллистиков заключается в исследовании пуль и оружия, решил, вероятно, не придавая этому никакого сознательного значения, что гильзы, не являющиеся ни пулями, ни оружием, не должны отправляться в баллистическую лабораторию. Многие в остальном солидные судебные процессы развалились в результате подобных невинных, обоснованных ошибок в суждениях и бездействия.

“Не в мое дежурство, они этого не делают”, - мрачно сказал Фукида. Он встал и подошел к окну. Облокотившись на подоконник, он наблюдал, как белый авиалайнер оторвался от лавовых полей, сделал круг над головой, почти прямо над полицейским участком, и взял курс на Гонолулу. “Ты, конечно, все сделал правильно, Джонни”, - сказал он, качая головой. “Все это дело было королевским провалом с самого начала”.

“Но не похоже, что это твоя вина, Тед”, - сказал Джон. “Тебя даже не было в деле”.

Последовал неловкий период молчания, в то время как Фукида продолжал слепо смотреть в окно. “Итак”, - тихо сказал он, “наемные убийцы, в конце концов, были дерьмом. Так кто убил Магнуса?”

“Должно быть, Торкель”, - сказал Джон. “Зачем бы еще ему убегать? Зачем еще ему менять свою личность? Кроме того, пистолет был в его доме.”

“Это был и дом Дагмар тоже”, - сказал Фукида. “Она, должно быть, знала, где был пистолет. И в любом случае, разве никто из них - Аксель, Инге, вся компания - не мог бы добраться до этого, если бы захотел?”

“Да, но "любой из них" не мог тайно сорваться с места посреди ночи и сбежать ради этого. ‘Ни один из них’ не менял личности со своим братом. Это не то, что ты делаешь - отказываешься от всей своей жизни, отказываешься от того, кто ты есть, - если только у тебя нет для этого чертовски веской причины. Нет, Торкель - наш человек ”.

Гидеон тоже видел это таким образом. “И другие покрывали его с тех пор - чтобы защитить его”. Мгновение спустя он добавил: “И их наследство”.

“И самих себя”, - сказал Фукида. “Если хотя бы половина из этого правда ...”

“Это правда”, - сказал Джон.

“ - они совершили целую книгу преступлений. Добавь это к тому, что они сказали мне сегодня ...”

“Да, но мне интересно, правда ли что-нибудь из этого”, - пробормотал Джон.

“О, да, кое-что из этого есть, все в порядке. Они точно рассказали мне, что это были за катализаторы и куда они были помещены. Это полностью совпало с отчетом о поджоге ”.

“И измельчитель чеснока”, - добавил Гидеон. “Это тоже соответствует фактам. Многих других вещей не было бы ”.

“Кроме этого, кто мог придумать что-то подобное?”

“Похоже, единственное, что вылетело у них из головы, это то, кто на самом деле убил Магнуса”, - криво усмехнулся Джон.

“Вы не допускаете, что возможно, что они действительно не знали?” Гидеон размышлял вслух. “Что Торкель их тоже обманул?” Он посмотрел на выражения их лиц. “Нет, я думаю, что нет”.

“Стань настоящим”, - сказал Джон.

“Хорошо, тогда разве не возможно, что Торкель и Дагмар вместе обманули остальных? Если они вдвоем придумали историю с наемными убийцами, а затем позвонили племянницам, откуда кому-то из них знать что-то лучше? ”

“Что ж, теперь это возможно”, - сказал Джон.

“Эта пожилая леди, она просто шедевр”, - сказал Фукида почти восхищенно. “Так или иначе, она в этом по самые бедра. Я думаю, что пойду еще раз поговорю с ней завтра ”.

“Тедди, я тоже планировал поговорить с ней завтра утром”, - сказал Джон. “Могу я пойти с тобой? Я знаю ее довольно хорошо. Может быть, я мог бы помочь ”.

“Я думал, ты не собираешься...” - начал Гидеон.

“Это было тогда. Это сейчас. Я тоже не в восторге от того, что мной дергают ”.

“Конечно, ты можешь прийти”, - сказал Фукида. “Это было бы хорошо. Ты на выносной опоре? Я заеду за тобой без четверти девять. Я надеюсь, ты не думал о том, чтобы прийти, Гидеон. Мне пришлось бы сказать ”нет" этому ".

“Нет, сэр, на меня не рассчитывайте. Я в отпуске ”.

Фукида рассмеялся. “Правильно, облажайся ради всех остальных, затем откажись и скажи, что ты в отпуске. Очень мило”.

“Всегда рад быть полезным”.

Фукида быстро постучал пальцами по своим бедрам и потянулся к телефону. “О'кей-доук, я собираюсь получить ордер”.

“Для чего?” Сказал Джон. “Вам не нужен ордер, чтобы поговорить с ...”

“Не для Дагмар. Ордер на обыск. Для Большого дома. Я подумал, что посмотрю, может быть, тот старый ”Вальтер" все еще где-нибудь поблизости ".

“Ты думаешь, они хранили бы это все эти годы?” С сомнением спросил Гидеон.

“Наверное, нет, но посмотреть не помешает. Я собираюсь отправить пару парней прямо сейчас ”.

“Прямо сейчас?” Сказал Джон. “Вы можете получить ордер просто так?”

“Следи за мной”, - сказал Фукида и нажал кнопку на своем телефоне.

СЕМНАДЦАТЬ

“Не будь жадным, Эйнар”, - рассеянно сказала Дагмар, наблюдая, как самая крупная из морских черепах расталкивает своих собратьев в погоне за быстро тонущим куском маффина с отрубями и изюмом. “Ты получил свою долю”.

Как и у всех них. Это было незапланированное кормление, результат обилия остатков из корзинки с выпечкой, которую она заказала, когда эта орда племянников и племянниц неожиданно обрушилась на нее, излучая заботу о ее благополучии и внимание к ее чувствам.

Пусть Бог отправит их в ад.

На этот раз прекрасной Коув и ее старым друзьям зеленым черепахам не удалось сотворить свое волшебство. Ее разум, далекий от успокоения, гудел, как натянутая проволока, от того, что казалось сотней эмоций: разочарования, стыда, отвращения к своей бесхребетной, эгоистичной семье, так разительно отличающейся от ее собственного поколения, гнева на то, что они ее эксплуатируют, гнева на то, что она слабая старая женщина…

Поначалу встреча прошла так хорошо, как можно было ожидать. Конечно, были предсказуемые взрывы от слабаков - Хедвиг и Акселя - услышав, что она отправилась к Фукиде. Как она могла решиться на такое? Что было бы с ними сейчас? Отправились бы они все в тюрьму? Что это означало для их наследства? Все ли теперь достанется Дому шведских моряков?

Но Феликс, весь раздутый от шумного чувства собственной важности, как адвокат, которым он был, пересилил и успокоил их. Если бы они задумались об этом на мгновение, они бы увидели, что тетя Дагмар не сделала ничего такого ужасного. Сроки давности сделали маловероятным, что полиция сочтет целесообразным возобновить расследование или начать новое. Что касается Дома шведских моряков, то опасаться было нечего, благодаря восхитительному правовому принципу, известному как незаконное владение: как только собственность удерживалась без оспаривания в течение установленного периода времени, суды неодобрительно относились к возвращению о новых костюмах. И, к счастью, так уж случилось, что этот период времени почти всегда считался равным ... десяти годам. Итак, чтобы оспорить право Торкельсонов на их землю, Дому моряков пришлось бы доказать, а не просто утверждать, намерение совершить мошенничество. То, что они могли бы попытаться сделать это, было, конечно, возможно, но, учитывая, что прошло десятилетие, что доказать что-либо в суде невозможно, а также огромные хлопоты и судебные издержки, связанные с подачей такого иска, Феликс был бы очень удивлен, если бы из этого что-то вышло.

И даже в том маловероятном случае, если бы это произошло, если бы иск действительно был возбужден, тогда "Дом моряков" столкнулся бы с древней концепцией res judicata: дело, однажды урегулированное компетентным судом (как в случае с завещанием), не должно было стать предметом будущих судебных разбирательств ...

Похожий на слякоть поток словоблудия успокоил их. Все успокоились. Затем поступил звонок от Кеони. Инге, которая взяла его, вернулась такой бледной и испуганной, какой Дагмар ее никогда не видела. Полиция побывала в Большом доме - даже была в тот момент в доме - с ордером на обыск: они искали - Инге закрыла глаза, как будто желая отогнать реальность - полуавтоматический пистолет Walther PPK образца Второй мировой войны.

После первого немого шока, весь ад вырвался на свободу. Даже Феликс был в растерянности, пытаясь придать хорошее выражение ясному смыслу этого развития событий: Полиция каким-то образом пришла к выводу, что история о неопознанных убийцах была фикцией; что Магнус был убит из оружия, которое находилось в его собственном доме. Конечно, они бы ее не нашли; пистолет ржавел на глубине пятидесяти футов от мыса Уполу с той самой ночи. Но это не изменило ужасающего подтекста: полиция знала.

В тот момент они все отвернулись от Дагмар, даже Феликс, даже Инге. Почему она не могла оставить все как есть в покое? Что она сказала Фукиде, что могло привести его к этому?

Ничего, ничего, она кричала им в ответ - Инге была там, Инге знала! К ее ужасу, ее голос надломился и перешел в ведьмин визг. В этот момент Феликс затмил их всех и снова взял контроль в свои руки. Сейчас было не время паниковать и бросать обвинения друг в друга. Больше, чем когда-либо, они должны были держаться вместе, быть семьей. Теперь у них наверняка были серьезные неприятности. Их наследство, сама их свобода, были в опасности. Тем не менее, не все было потеряно. Фукида не мог знать, что произошло на самом деле, он мог только подозревать. Еще было время предотвратить катастрофу, но им пришлось надеть свои мыслительные колпаки ...

Из всех людей именно Аксель придумал план. Если бы Дагмар захотела еще немного исказить правду - ту малость правды, которую еще оставалось исказить, - она могла бы спасти их всех. Если нет, то все было кончено. Их будущее, сами их жизни были в ее руках, в руках их дорогой тетушки Дагмар.

Нет, это было невозможно, она сказала им. Она и так слишком долго несла на себе основную тяжесть всего этого. Она не могла вспомнить, что говорила полиции раньше, и теперь, с этой новой сфабрикованной историей, которую они ей навязали (“чуть-чуть подправив факты”, как назвал это Аксель), как они ожидали, что она будет держать все в чистоте? Как она могла не завязать себя в узлы? Они не были глупы, эти детективы, они должны были видеть ее насквозь, и тогда где бы все были? И она была больна до глубины души искажением правды и так и сказала. Но в конце концов, измученная непрерывными понуканиями, бесконечными самооправданиями и воздушными заверениями, она подчинилась им, слишком старая и слишком уставшая, чтобы бороться дальше.

Да, она понимала, насколько это было важнее для всех них, чем для нее, но, клянусь Богом, это застряло у нее в горле. Что насчет нее? То, что они просили ее сказать, если она поняла это правильно (а она совсем не была уверена, что поняла), было равносильно признанию полиции, что она виновна в совершении преступления, серьезного преступления. Что бы с ней случилось? Но Феликс отмахнулся от этого, вежливо заверив всех и каждого, что власти никогда не будут преследовать восьмидесятидвухлетнюю женщину, легенду острова, за несколько проступков, совершенных десять лет назад в попытке защитить жизнь ее единственного живого брата и помочь ее любимой семье пережить трудные времена. Кроме того, действовали сроки давности, бла-бла-бла. Нет, нет, там вообще не о чем беспокоиться.

Ему легко говорить.

Последние пирожные были брошены черепашкам, и она рассеянно вытерла пальцы о льняную салфетку. Черепахи, не так уж отличающиеся от ее племянниц, развернулись и уплыли, как только увидели, что им больше нечего от нее получить. Она открутила крышку своей фляжки с аквавитом, выпила и снова наполнила ее. Прошло много времени с тех пор, как она по-настоящему напивалась, но если это был неподходящий день для того, чтобы напиваться, то она не знала, что именно. Завтра будет достаточно времени, чтобы разобраться с ее проблемами.

На крышке корзиночки для выпечки осталось несколько крошек, и, сама того не подозревая, она поднесла их ко рту смоченным пальцем. Ранее она закурила сигариллу, но дала ей погаснуть после одной затяжки; ее горло было слишком тугим и саднящим, чтобы курить. Еще несколько глотков и все уладится.

Услышав шаги по гравийной дорожке позади себя, она инстинктивно потянулась за париком, но затем передумала. Черт с ним, было слишком рано для симпатичного парня с ее ужином, и перед кем еще ей нужно было притворяться? Ей было восемьдесят два года, она имела право лысеть, если хотела. Если кому-то это не понравилось, это было слишком плохо для него, он мог просто продолжать.

Она так глубоко погрязла в негодовании и взаимных обвинениях, что его присутствие не замечала снова, пока не почувствовала его прямо у себя за спиной. Ее шею покалывало. Он стоял слишком близко. Ей это не нравилось, не нравилось, что кто-то смотрит прямо на ее макушку. Ей следовало надеть парик, черт возьми.

Теперь он был так близко, что она почувствовала, как пряжка его ремня коснулась ее затылка. Получив отвращение, она сердито дернулась в сторону, чтобы уйти от него. “Теперь смотри сюда ...”

Но когда его рука сомкнулась на ее плече сзади, как какой-то ужасный коготь, из нее вышел воздух, скорее от изумления, чем от боли. Что… что…

Слишком быстро, чтобы она могла осознать, его другая рука сомкнулась на ее запястье, и она каким-то образом больше не соприкасалась с землей, а дико трепыхалась в воздухе, камнем падая к острым черным скалам, обрамлявшим бухту. Она вытаращила глаза на них, а затем на безоблачное голубое небо, когда она падала, рот открыт, глаза расширены от непонимания.

Что… что…

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Острое, как игла, разделение низменностей Северной Кохалы на выжженные лавовые поля и огромные, роскошные прибрежные курорты поражает воображение. По одну сторону прибрежного шоссе раскинулась коричневая, пыльная, безжизненная равнина, покрытая лавой. С другой стороны - самый роскошный пейзаж, который только можно вообразить: густая, мягкая трава, пальмы, франжипани, джакаранда, великолепные массы удивительно ароматных цветов - красных, оранжевых, белых, фиолетовых. Два человека могли бы пройти вдоль границы, практически взявшись за руки, многие мили, причем один всю дорогу шел по влажной, зеленой земле тропических растений, ярких цветов и зеленых лужаек, а другой никогда не покидал выжженный, бесплодный лунный пейзаж с зазубренными скалами серовато-коричневого цвета.

Свернув на Аутригер и другие курорты Вайколоа, Джон, Джули и Гидеон резко свернули с последнего на первый, направляясь по широкому, изгибающемуся бульвару, обсаженному пышными деревьями и благоухающему всеми сладкими запахами тропиков.

“Я тут подумал...” Начала Джули.

“О-о”, - сказал Джон. Он был в одном из своих приступов паники с момента сеанса с Фукидой, и это было самое близкое к связному предложение, к которому он подошел за последнее время. Они забрали Джули, поздно пообедали в греческом ресторане и отправились обратно в отель, и все это без какого-либо заметного вмешательства с его стороны.

Гидеон посмотрел на него через плечо. “Джон, ты знаешь, что всякий раз, когда кто-нибудь говорит: "Я тут подумал", ты говоришь: ‘о-о-о’?”

“Не кто-нибудь. В основном только вы двое ”. Он рассмеялся и выпрямился на заднем сиденье, показывая, что готов воссоединиться с миром. Когда его испуг прошел, он был долгим.

“О чем ты думала, Джули?” - Спросил Гидеон.

“Ну, ты знаешь, как ты продолжаешь задаваться вопросом, почему они вообще позволили тебе ввязаться в это дело? Кажется, я знаю.”

Это удивило его. “Почему?”

“Ну, кто именно попросил тебя отправиться на тот атолл?”

“Они все спрашивали его”, - сказал Джон.

“Это верно”, - согласился Гидеон.

“Нет, это не то, что ты сказал, когда впервые рассказал мне об этом. Ты сказал, что Малани попросила тебя.”

Мы сделали? Гидеон подумал.

“Хм...” - сказал Джон, подумав.

“Да, ты сделал. Ты сказал, что это она позвонила в компанию по утилизации, и когда она вернулась после разговора с ними, она сказала ...

“Она сказала, что они не знают, как обращаться со скелетами, - вспомнил Гидеон, - и она вызвала меня добровольцем”.

“Это верно, а почему бы и нет? Из того, что сказали Инге и Дагмар, она ничего не знала о сокрытии. Она не знала, что было что скрывать.”

“Это хороший момент, но смотри, они все согласились с этим, никаких возражений. Зачем им это делать? Феликс даже приютил нас в Гонолулу ”.

“Какой у них был выбор?” - Возразила Джули. “Подумай об этом. Как бы это выглядело, если бы они сказали ”нет", ты не мог, после того, как спасательная компания сказала, что ты им нужен, и ты сказал, что сделаешь это? "

“Но как они могли не волноваться, что я узнаю, что в том самолете был Торкель?" Можно подумать, они придумали бы какой-нибудь предлог, любой предлог, чтобы удержать меня от ...

С заднего сиденья донесся взрыв смеха. “Они не волновались, потому что ты сказал им, что беспокоиться не о чем”.

“Я рассказал им?”

“Вы сказали - и я в значительной степени цитирую - что, если повезет, вы могли бы, возможно, определить возраст, пол, расу и, эм ...”

“Приблизительный рост”, - подсказал Гидеон. “Все это подошло бы Магнусу так же, как и Торкелю. Я думаю, ты попала в точку, Джули. Малани не знала, что она вмешивалась в это ...”

“Или нога Торкеля”, - сказал Джон, вскидывая руки. “Прости”.

“- но когда она это сделала, остальные согласились с этим, потому что думали, что они в безопасности. Хорошая мысль, Джули. Это бы все объяснило ”.

“Потрясающе”, - сказал Джон. “Ее даже там не было, и она помнит это лучше, чем мы”.

“Спасибо”, - счастливо сказала Джули. “Должен ли я продолжать?”

“Есть еще что-то?”

“О, да. Кто заставил вас взглянуть на отчет о вскрытии после того, как вы вернулись с атолла?”

Джон и Гидеон посмотрели друг на друга в зеркало заднего вида. “Малани?” - предложили они оба.

Она решительно кивнула. “Да. И я был там ради этого ”.

“Ты прав”, - сказал Гидеон, вспоминая собрание на крыльце Акселя. “Малани был тем, кто вынудил проблему… снова.”

“Это верно, она была”, - сказал Джон. “Малани такая. Если ей в голову приходит идея, она не отступает ”.

“Но на этот раз это сделали другие”, - сказал Гидеон. “Помнишь? Хедвиг хотела поместить меня в лист лотоса вместо этого, а Аксель не хотел поднимать шумиху, а Инге хотела, чтобы он покоился с миром ...”

“Но потом вы двое убедили их, что им лучше, чтобы это сделал ты, верно?” Сказала Джули. “Итак, это было как в первый раз. Как они могли сказать "нет ", не сделав очевидным, что они что-то скрывают - даже если они думали, что ты можешь узнать о кольце?”

“Ах, ах!” - Воскликнул Джон; теперь он полностью вернулся в форму. “Но они не думали, что мы узнаем о кольце. Кольца не было в отчете о вскрытии, оно было в материалах дела! И, насколько они знали, мы не собирались просматривать материалы дела!”

Гидеон медленно кивнул. “Все это имеет смысл”.

Джули постучала пальцем по губам, прикрывая зевок от притворной скуки. “Чем еще я могу вам помочь, мальчики, просто дайте мне знать. О, смотри, вот выносная опора. Плавательный бассейн, вот я и иду. И я за еще один мораторий на сегодняшний вечер. Завтра будет другой день ”.

“Я тоже”, - сказал Гидеон.

Джон поднял руку. “Рассчитывай на меня. Хватит, значит хватит”.

Фаустино Парра обставил все так, как любила пожилая леди в такие безветренные дни, как этот: на круглом столе со стеклянной столешницей в конце террасы, позади нее фонтан, выложенный испанской плиткой, а перед ней расстилается большой голубой океан. Тихий океан. Он отодвинул три из четырех стульев - по ее словам, из-за них она чувствовала себя одинокой - и открыл молнию термокартины еще на пару дюймов, чтобы ее ужин не разварился в собственном соку. Тушеные устрицы, рыба-луна на гриле с полентой из черных оливок и грибами шиитаке, а в отдельном пакете-холодильнике - полбутылки Совиньон блан и торт с орехами макадамия, украшенный смородиной, взбитыми сливками и поджаренным кокосом на десерт. Для женщины, которая весит не более девяноста фунтов, она, безусловно, могла бы убрать все это подальше, подумал он с уважением. Не то чтобы большая часть этого не досталась черепахам, конечно.

Он отступил, еще раз взглянул на сервировку, выровнял столовое серебро так, чтобы оно идеально совпадало с нижним краем бамбукового коврика, удовлетворенно кивнул, проверил свой галстук-бабочку, чтобы убедиться, что он ровный, и пошел искать ее в ее бухте, с нетерпением ожидая возвращения.

Он не всегда с нетерпением ждал этого. Поначалу она ему активно не нравилась. Ему казалось неправильным, что женщина - не говоря уже о женщине такого возраста - утром и вечером пахнет, как в баре после тяжелого дня: выпивкой и сигарами. И то, как она ждала, когда он предложит ей руку, как будто она была королевой Венгрии или что-то в этом роде. Это не было частью его работы, и он был возмущен этим. Она ничуть не улучшила ситуацию, когда он вручил ей ее первый счет на подпись. “Итак, Рэймонд, - говорила она (иногда это был ”Рэймонд“, иногда ”Стивен“, время от времени ”Фаустино“), - давай кое-что проясним с самого начала. Я не могу утруждать себя подсчетом процентов каждый раз, когда я подписываюсь на что-то, вы понимаете? Итак, вы следите за тем, что вы приносите, и всякий раз, когда сумма доходит до четырехсот долларов, вы говорите мне, и я дам вам соответствующие чаевые. Это удовлетворяет?”

Что он мог сказать, кроме "да"? Но в глубине души он кипел. Почему он должен просить чаевые? Это было унизительно. Более того, он предположил, что это был ее способ вообще отказаться от чаевых, в надежде, что у него не хватит наглости поднять этот вопрос. Но он сделал это, и две недели спустя, когда он сказал ей, что ее счет на сегодняшний день составил 405,24 доллара, она улыбнулась и протянула ему две хрустящие пятидесятидолларовые купюры, которые у нее были наготове и ждали - сверх автоматических восемнадцати процентов, которые уже были добавлены за обслуживание.

Это потрясло его. И это было наличными, это была лучшая часть. Нечего вносить в пул услуг, нечего декларировать как доход. Это имело все значение в мире. Ему все еще не нравилось, как пахнет ее дыхание, и ему все еще не нравилось, как ее пальцы впиваются в его руку, как маленькие твердые зубочистки, но она была хороша за минимум 200 долларов в месяц, его лучший клиент на милю; он привык зависеть от этого. Более того, в конце концов, она ему действительно понравилась. После того, как ты узнал ее получше, ты начал видеть ее хорошую сторону. Она была щедрой, она была забавной, у нее было много хороших черт.

И теперь у него было еще 400 долларов для отчета; на самом деле, 418 долларов, но теперь он возвращал ее щедрость, регулярно округляя в меньшую сторону, что заставляло его чувствовать себя хорошо. Кроме того, он подозревал, что она вела более точный учет, чем он, так что это был еще один способ оставаться на ее стороне. Его деньги действительно должны были быть выплачены в то утро, когда он принес выпечку, но у нее была компания, и ему не хотелось спрашивать при них.

Когда он приблизился к изгибу, который открывался на мыс, он остановился, чтобы немного пошаркать ногами по гравию, чтобы у нее было время надеть этот жалкий парик, но когда он обогнул его, он резко остановился. Она не была там, ожидая его; чего никогда не случалось раньше за все эти месяцы. На земле рядом со скамейкой валялась пустая, перевернутая корзинка для выпечки, а на самой скамейке было что-то черное, шелковистое… парик.

Его горло сжалось. Это было неправильно. Что-то было не так. Он, сам того не зная, перекрестился, задержал дыхание, сделал два быстрых шага к краю мыса и посмотрел вниз.

“О, боже мой”, - сказал он и отвернулся, его вырвало.

“Позвоню тебе в два”, - сказала Сара Фукиде по телефону.

“Кто?”

“Два человека на линии. Мисс Сакадо, дневной менеджер в ”Мауна Кай", и официант по имени Фаустино Парра - он немного истеричен, так что будьте с ним помягче ".

“В чем дело, ты знаешь?”

“Опять что-то насчет Торкельсонов”.

Он рассмеялся немного дико. “Конечно. Что еще это может быть? Зачем я утруждал себя расспросами?”

“Ты справишься с этим, босс. У меня есть полная уверенность ”.

Он нажал кнопку для второй линии. “Сержант Фукида”, - сказал он, рисуя лошадей в своем блокноте, - “чем я могу вам помочь?”

Пять секунд спустя рисование прекратилось. Ручка была отброшена на пол. “Иисус. Мы будем прямо там. Не подпускай к ней никого ближе чем на пятьдесят ярдов.”

Солнечным утром, аккуратно разложенные на низком стеклянном столике на широкой террасе Outrigger с колоннами, откуда открывается приятная панорама рукотворных ручьев, водопадов и изысканно ухоженных тропических садов, зловещие фотографии казались дико неуместными: кровь, травмы и насильственная смерть.

Джули и Гидеон встретились с Джоном за утренним кофе, пока Джон ждал, когда за ним заедет Фукида по дороге в дом Дагмар, расположенный всего в паре миль вверх по побережью. Они заказали латте и кексы в лобби-кафе и вынесли их на террасу, чтобы насладиться ими на свежем воздухе. Когда Фукида не появился в 8:45, как было условлено, они заказали латте по второй порции. В 9:05 он прибыл.

“Эй, ты опоздал”, - начал Джон, “Я думал, ты тот, кто всегда ...” Но выражение лица Фукиды остановило его. “В чем дело?”

Фукида колебался, глядя на Джули. “И эта леди...?”

“Моя жена, Джули”, - сказал Гидеон. “Джули, это сержант Фукида”.

Фукида коротко кивнул в знак приветствия и сел. “Дагмар мертва”, - сказал он.

На нем был бесформенный твидовый пиджак, брюки, которые почти, но не совсем подходили к нему, и невзрачный галстук. Никакой бейсболки. Он казался уменьшенным, как великовозрастный, недоедающий продавец в универмаге.

Все трое уставились на него, и он быстро объяснил. Ее тело было обнаружено официантом из "Мауна Кай" в пять часов накануне, у подножия двадцатифутовой скалы недалеко от ее дома.

Джон закрыл глаза и опустил голову. “Ах, нет”.

“Доктор говорит, что смерть наступила где-то между полуднем и четырьмя вчера, в результате тяжелых травм головы, по-видимому, от падения”.

“Несчастный случай?” - Спросил Гидеон. “Или...”

Это было, когда появились фотографии. “Вы двое хороши в картинах. Ты скажи мне.” Но он держал их, глядя на Джули, прежде чем выложить их. “Это довольно наглядно, мэм. Возможно, ты не захочешь...”

“Все в порядке, я останусь”, - сказала Джули, что удивило Гидеона. “Я хочу знать. В ней было что-то особенное”, - сказала она ему в качестве объяснения. “Она мне нравилась...”

“Да, и если ты замужем за ним, я думаю, ты видела подобные вещи раньше”, - сказал Фукида, раскладывая фотографии веером над столом. “Итак, где ты берешь кофе?”

Они указали ему на кофейню, и когда он ушел, они начали просматривать цветные фотографии. Фукида, по-видимому, привел только нескольких избранных; всего шестерых. Гидеон поднял первую. Снимок был сделан на вершине мыса, обзор скамейки и территории вокруг нее.

“Что это, ее парик?” - Спросила Джули.

“Похоже на то”, - сказал Джон. “Итак, мы знаем одну вещь, которой в любом случае не было”.

“Верно, мы знаем, что это не было самоубийством”, - согласился Гидеон. “Людям нравится хорошо выглядеть, когда они убивают себя. Она бы никогда этого не сделала, позволив незнакомцам застать ее без парика.”

“Не тетя Дагмар, это точно”, - сказал Джон.

Остальные были фотографиями тела, начиная с снимков всего тела и заканчивая крупным планом окровавленной головы Дагмар. Джули сглотнула и пару раз отвела взгляд, но выдержала это. Одно из них было сделано после того, как Дагмар расстегнула две верхние пуговицы блузки и спустила ее через правое плечо.

“Это кажется... неприличным”, - сказала Джули. “Достойная, замкнутая пожилая женщина вроде этой - мертвая, беспомощная - выставленная на всеобщее обозрение, как ... как ...”

“Это должно быть сделано”, - тихо сказал Джон. “И не многие люди видят это”.

“Я знаю это”.

“Ах, посмотри на это”, - сказал Гидеон. Он похлопал по области чуть правее ее обнаженной шеи, где даже тощая трапециевидная мышца Дагмар создала треугольную подушку из плоти над ключицей. “Эти три голубоватых пятна… ты едва ли можешь видеть двух из них… это выброс крови прямо под кожу ”.

“Это будет ‘синяки’ по-английски?” - Спросила Джули.

“Да, синяки”.

“Отпечатки пальцев”, - сказал Джон.

Гидеон кивнул. Он налил немного кофе на салфетку, смочил ею указательный, средний и безымянный пальцы и ухватился за край стола большим пальцем снизу, сильно сжимая. Когда он поднял руку, на стекле был изогнутый ряд из трех пятен, по сути, точь-в-точь как синяки на плече Дагмар.

“Кто-то схватил ее сзади - сильно - возможно, когда она сидела на скамейке запасных”. Он нежно положил пальцы на плечо Джули, чтобы проиллюстрировать, его большой палец сзади.

Она вздрогнула. “И толкнул ее через край?”

“Похоже на то”.

“Итак, каков вердикт?” - Спросил Фукида, возвращаясь со своим картонным стаканчиком кофе; размером с четырехдолларовый венте.

“Убийство”, - сказал Джон. “Ты согласен?”

“Конечно, никаких вопросов по этому поводу. Кроме того - и этого вы, вероятно, не можете сказать по фотографиям - она лежала в добрых четырех футах от основания скалы. Она ни в коем случае не могла просто упасть или даже прыгнуть. Кто-то толкнул ее, хорошо и сильно.”

“Или бросил ее”, - сказала Джули. “Насколько тяжело это было бы? От нее ничего нет, кроме кожи и костей ”.

“Это тоже правда”.

“Отпечатки пальцев?” - Спросил Джон.

“Нет”.

“Ты проверил скамейку запасных? Краска могла быть мягкой от пребывания на солнце, там могло быть ...”

“Джонни, ради Христа! Конечно, я проверил скамейку запасных. Мы вытерли пыль со всего. Окажи мне немного доверия, ладно?”

“Прости”.

“В любом случае, тот, кто это сделал, был в перчатках”.

“Откуда ты можешь это знать?” - Спросила Джули.

“Мы подобрали несколько отпечатков перчаток из кожи. Одна на ее дежурстве, одна, может быть, две, на скамейке запасных.”

“Мазки на перчатке”, - сказал Джон. “Это не принесет тебе много пользы”.

Фукида пожал плечами. “Да, хорошо”.

“А как насчет подозреваемых?” - Спросил Гидеон, возвращая фотографии.

“О, да, подозреваемые, у нас есть подозреваемые”. Он высосал кофе через отверстие в крышке, скорчил гримасу и открутил крышку, чтобы сделать здоровый глоток. Гидеон почувствовал запах посыпанного сверху шоколада. “Парень, который нашел ее, официант, он тоже был там раньше, доставлял ей выпечку примерно в час ...”

“Один?” Джон прервал. “Подождите минутку, это означает, что конец диапазона TOD в полдень неверен. Это должно было быть после этого ”.

Фукида приложил палец к виску и лукаво посмотрел на него. “Ого, не так уж много достается этому парню”.

“Ага”, - сказал Джон, не обижаясь.

“И девочка сказала нам, что у нее была компания. Угадай, кто.”

“Инге?” Гидеон ответил под влиянием момента.

“Хедвиг?” Предложил Джон. “Аксель?”

“Правильно, правильно и еще раз правильно. А также Кот Феликс, родом из солнечного Вайкики. Вся их жалкая кучка ”.

“Феликс?” Джон повторил. “Должно быть, было важно привести его сюда. Ты знаешь, о чем это было?”

“Нет. Парень говорит, что ничего не слышал, но они выглядели так, будто им было совсем не весело. Он подумал, что они из-за чего-то поссорились, и заткнулся, когда он вошел. Он сказал, что Дагмар выглядела действительно расстроенной ”.

“Как ты думаешь, о чем это было?”

“Как ты думаешь, о чем это было?”

“Я думаю, у них была стратегическая сессия”, - прямо сказал Джон. “Выясняли, куда они пойдут отсюда, придумывая какую-нибудь новую нелепую историю, которой они собирались одурманить вас, ребята”.

“Я тоже так думаю”.

“И так это ваши подозреваемые?” - Спросил Гидеон. “Племянницы и племяннички?”

“Кто еще? Последние люди, которые видели ее живой… ссориться из-за чего-то… в старом деле всплывают всевозможные мерзкие, угрожающие вещи ... Конечно, они мои главные подозреваемые, можешь не сомневаться. Ну, и два супруга тоже - Малани и как там его, Кеони. Они тоже заинтересованы в этом. На данный момент я предполагаю, что один из них - кто знает, может быть, не один из них - хотел быть абсолютно уверен, что она никому не рассказала о том, что произошло на самом деле ”.

“Да”, - кивнула Джули, - “Я помню, на днях, когда мы все разговаривали на крыльце Акселя, она выглядела очень подавленной, очень уставшей. Она говорила о том, что должна быть готова к тому, что все это выйдет наружу ”.

“Ну, вот и все”. Фукида нетерпеливо вертел крышку чашки на столе, оставляя маленькие кольца пены. Он был готов уйти. “Что ж...”

“И на данный момент мы думаем, что реальная история заключается в том, что Магнус был убит Торкелем?” Предположил Гидеон.

“Это... или от одного из племянников - или племянниц”.

Джон пристально посмотрел на него. “Ты серьезно об этом, Тедди?”

“Я серьезно отношусь к этому как к возможности, да, можешь не сомневаться”. Фукида до упора наклонил чашку, чтобы допить свой кофе, высасывая остатки пенки, и встал. “Сегодня всех допрашивают, этим утром. Я сейчас еду поговорить с Инге, и двое моих детективов собираются встретиться с Акселем и Хедвиг.”

“А как насчет Феликса?”

“Полиция Гонолулу оказывает там помощь. Мы дали им список вопросов. Я хочу, чтобы со всеми поговорили примерно в одно и то же время, чтобы они не могли сравнить свои впечатления раньше времени ”.

“Это хорошо”, - сказал Джон.

“Я рад, что ты одобряешь”. Фукида сделал паузу перед уходом, откинувшись на спинку стула. “Я не приглашаю тебя с собой, Джонни. Ты отлично справился, но я думаю, может быть, тебе пора покончить с этим ”.

“Ты не дождешься от меня никаких аргументов по этому поводу. Если я никогда больше не увижу никого из этой паршивой шайки, это будет слишком скоро ”.

Когда Фукида ушел, они втроем сидели, глядя поверх садов на море. “Какие ужасные новости”, - сказала Джули, после чего наступило долгое молчание.

“Я должен уехать отсюда”, - сказал Джон, все еще глядя на море. “Я просто больше не хочу здесь ошиваться”.

“Ты готов отправиться домой?” - Сочувственно спросила Джули.

“Нет, если я могу с этим поделать, не пока Тупоголовый все еще на свободе. Но моя сестра Бренда хочет, чтобы мы все приехали в Хило. Вам, ребята, интересно?”

“Это твоя сестра, которая работает смотрителем парка?” - Спросила Джули. “Я бы хотел с ней познакомиться”.

“Правильно, на вулканах. У вас двоих было бы много общего. Так что я тут подумал ...”

“О-о”, - сказал Гидеон.

Джон ответил мимолетной улыбкой. “- что мы могли бы сегодня отправиться на юг, может быть, снять комнаты в Volcano House на пару ночей - это будет намного дешевле, чем Аутриггер, я могу вам это сказать. Мы могли бы поехать в Хило на ужин с Брендой и ее семьей сегодня вечером, а потом, может быть, завтра Бренда могла бы показать нам парк. Что ты скажешь?”

“Звучит заманчиво”, - сказал Гидеон.

“Я бы с удовольствием”, - сказала Джули.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Это был вид, от которого старик с конским хвостом и в капитанской фуражке с золотой тесьмой никогда не уставал - и от которого, насколько он знал, никто никогда не уставал: остров Таити, вставший перед ним утром, верхние склоны его зеленых гор и висячие долины, светящиеся, как огонь, тяжелые туманы, которые всю ночь держались на дне глубоких ущелий, медленно распадались на перистые завитки, когда на них падало солнце, само небо все еще было прозрачно-аквамаринового цвета, а не бледно-голубого. синим он станет позже. Позади него, в девяти милях за Лунным морем, был еще более роскошный экзотический остров Муреа, где он жил и откуда только что приехал на автомобиле.

Боже, что за место.

Со вздохом самодовольства он медленно провел Cap'n Jack's Reward, переоборудованный пятидесятифутовый датский рыболовный траулер, между судами, стоящими на якоре в гавани Папеэте, а затем, водя его вперед и назад так ловко, как если бы это была двенадцатифутовая шлюпка, поставил на отведенное место вдоль бетонной переборки, окаймляющей длинный прибрежный причал. Хорошо. Выполнено.

Девять тридцать, если верить часам на стене каюты. Это оставило ему более часа до того, как дневные клиенты, шесть подражателей Хемингуэю, которых ему порекомендовало туристическое агентство "Ночи Таити" (за обычные пятнадцать процентов), объявились, чтобы провести мужественный день в открытом море в погоне за марлином и махи-махи. Он просто надеялся, что никого не стошнит на его прекрасную, недавно окрашенную, но еще не покрытую полиуретаном палубу из тикового дерева.

“Доброе утро, капитан Джек, брось мне веревку, я тебя свяжу”.

Команда Teoni, ожидавшая его на причале, состояла из одного человека: надежного, компетентного и неизменно добродушного, даже с проблемными клиентами, которых было много. Капитан Джек часто задавался вопросом, что такого было в глубоководной рыбалке, что пробуждало худшее во многих людях. По мнению Теони, это было результатом временного отсутствия цивилизующего влияния женщин, и капитан Джек считал, что это такая же хорошая теория, как и любая другая.

Последняя проверка холодильника (бутерброды с ветчиной и сыром, чипсы таро, пиво, вода в бутылках, фруктовый сок, яблоки и апельсины, твинки, печенье с шоколадной крошкой), быстрый взгляд в буфет, чтобы убедиться, что туалетная бумага и бумажные полотенца на месте и что все в порядке (к концу дня наверняка так не будет), несколько ненужных инструкций Теони, и после того, как он опустил повязку на глаз, чтобы не беспокоить брезгливых прохожих, он отправился в свой двухквартальный поход в магазин Интернет-кафе "Тики Софт", где можно выпить утренний кофе и немного заняться серфингом в стиле двадцать первого века.

Полчаса спустя, с шоколадным круассаном и кофе со сливками и сахаром за пазухой, а перед ним на столе стояла свежая чашка, он проверил и ответил на скудную коллекцию электронных писем в своем почтовом ящике, заказал два новых держателя для удочек от Pomare Marine и открыл папку “Избранное", чтобы расслабиться на последние несколько минут, прочитав "События в сельской местности, ваши электронные новости на Северных Гавайях”.

Как обычно, в нем было мало того, что его волновало, но чтение к настоящему времени стало укоренившейся привычкой, и он послушно пролистал его, ища имена и места, которые что-то напоминали. Он уже нажал клавишу “СТРАНИЦА ВНИЗ", чтобы пролистать "Печальные новости с побережья Северной Кохалы” - на побережье не было ничего, что его интересовало, - когда его разум уловил имя ”Торкельсон" в тексте статьи.

Теперь это заинтересовало его.

Он прокрутил страницу назад и стал внимательно читать, его рука ритмично поглаживала бороду, о кофе он забыл.

Печальные новости с северного побережья Кохалы

Тело Дагмар Биргет Торкельсон, одной из наших настоящих первопроходцев, было обнаружено вчера днем на пляже недалеко от ее дома в Хулопоэ Бич Эстейтс. Мисс Торкельссон, как полагают, умерла от травм, полученных при падении. Полиция Коны расследует это дело.

Дагмар Торкельссон было восемьдесят два года. Она жила на Большом острове с тех пор, как приехала из Швеции со своими тремя братьями в 1950-х годах. В течение следующих сорока лет эта замечательная семья создала и медленно развивала ранчо Хоалоха над Ваймеа. Ныне распавшаяся Хоалоха в свое время представляла собой империю скотоводства, уступающую только империи ранчо Паркера.

У госпожи Торкельссон остались ее племянницы Хедвиг Торкельссон и Инге Накоа, а также ее племянники Аксель и Феликс Торкельссоны.

Частная поминальная служба состоится в пятницу в Объединенной церкви Христа Ваймеа, за которой последует ответный прием в Общественном центре Ваймеа для семьи и близких друзей. Все желающие выразить свое почтение покойному сердечно приглашаются на публичный мемориал и прием в Центре в субботу в два часа дня.

Старик допил кофе, заплатил десять центов за то, чтобы напечатать статью, снова надел капитанскую шляпу с золотым галуном и задумчиво вернулся на свою лодку.

ДВАДЦАТЬ

В отличие от полицейского участка на Западных Гавайях в Коне, штаб-квартира HPD - полицейского управления Гонолулу - находится на оживленной улице в самом центре города. В поле зрения нет мусорной свалки или кучи компоста. Само здание большое, красивое и внушительное: белое четырехэтажное строение с рядами бетонных ступеней, ведущих к входу с колоннами, тридцатифутовыми пальмами по углам и сверкающей красной черепичной крышей. Вестибюль гудит от активности и целеустремленности, как в любом полицейском управлении большого города.

Но двумя этажами ниже вестибюля, на уровне B-2, где находится Отдел научных расследований - единственная полицейская криминалистическая лаборатория на Гавайских островах, - вы бы ничего об этом не знали. Там криминалисты в белых халатах в своих ярко освещенных, но без окон помещениях спокойно занимаются своей работой, склонившись над микроскопами, спектрографами и компьютерными экранами.

Один из таких, Бенджамин Каауа, пристально смотрел на экран своего компаратора отпечатков пальцев, на который бок о бок проецировались два увеличенных изображения. Слева был отпечаток - не отпечаток пальца, а сильно увеличенный отпечаток основания большого пальца кожаной перчатки левой руки, снятый с циферблата часов на запястье убитой пожилой женщины. Справа было одинаково увеличенное изображение небольшого участка той же области с одной из четырех кожаных перчаток для левой руки, которые Фукида получил от двух подозреваемых по делу. Изображение слева было устойчивым. Та, что справа, изменилась, когда Каауа периодически перемещал карту на платформе фокусировки под экраном. На карточке было двенадцать крошечных фотографий различных частей поверхности перчатки. Это была вторая из трех подобных карточек для этой перчатки, и теперь он был на последнем из ее двенадцати изображений. Аналогичный процесс с тремя картами для трех других перчаток ничего не дал. В общей сложности он работал на тренажере два часа без перерыва. Окончательное изображение на карточке тоже не совпало, и карточку вытащили из-под зажима и отложили в сторону.

Прежде чем вставить последнюю, Каауа встал, чтобы кровь снова прилила к ногам, потянулся и обошел вокруг стола, покачивая головой из стороны в сторону и крепко зажмурив глаза. Действительно, пришло время для перерыва, но с одной картой в запасе ему не терпелось закончить.

То, что он делал - на что криминалисты тратили большую часть своего времени, - применял Первый закон криминалистики: во Вселенной нет двух абсолютно одинаковых объектов. Даже объекты массового производства или вещи, сделанные по формам, хотя они могут быть чрезвычайно похожи, когда новые, быстро станут другими. Две вещи никогда не носятся совершенно одинаково. Две вещи никогда не рвутся, или ломаются, или привыкают, или ржавеют, или их режут совершенно одинаково.

Кожа любой перчатки из воловьей кожи, сделанная из кожи животного, отличалась от любой другой перчатки из воловьей кожи, которая когда-либо была сделана или когда-либо будет сделана. И как только он был использован, на нем остались бы изгибы, линии натяжения, борозды износа и потертости, которые сделали бы его еще более уникальным.

Итак, если эта перчатка действительно была той самой, на которой остался отпечаток на месте преступления, где-то на последней карточке должно быть видимое совпадение.

В теории.

Оригинальный отпечаток, тот, что с циферблата, был необычайно четким, едва смазанным, совсем не похожим на обычный нечеткий мазок. И Фукида, благодаря курсу, который он прошел в Академии ФБР, знал достаточно, чтобы искать это и понимать, что это может быть важно, когда он это увидел. Он проделал хорошую работу и по ее снятию, используя суперклей и краситель. Он снял другой снимок со спинки скамейки, на которой сидела Дагмар Торкельсон, но он был слишком нечетким для сравнения.

Каауа снова сел на свой табурет, обхватил ногами основание, протер глаза, надел очки, снова сфокусировался на первой фотографии финальной открытки и перевел дыхание. Чтобы быть уверенным, что он видит то, что, как ему казалось, он видит, он увеличил увеличение до двадцати семи раз, затем уменьшил до трех, чтобы он мог рассмотреть более широкую область. Он выключил свет и радостно замурлыкал себе под нос.

У нас есть совпадение.

На этот раз сержант Фукида был неподвижен. Его руки спокойно лежат на столе, ноги плотно прижаты к полу. Его кепка "Колорадо Скалистые горы" была у него на голове в положении для размышления (задом наперед). Он размышлял.

Дагмар была не единственной Торкельсон, которая была мастером своего дела. За всю свою карьеру он никогда не сталкивался с такой компанией, как эта. Это было так, как если бы у них было неограниченное количество версий, доступных для ответа на любой их вопрос. Уличите их во лжи, и выскочит еще одна, как сосиски из сосисочной машины, чтобы объяснить причину первой. Когда вчера в конце дня он и его детективы сравнили свои заметки, казалось, что все они работали над совершенно разными делами.

Но сегодня все изменилось. Очевидно, члены семьи тоже сравнили записи, потому что рано утром Феликс позвонил из Гонолулу; они пришли к выводу, что давно пора расставить все точки над "i".

“Мм”, - скептически ответил Фукида. Он слышал это раньше.

Вчера, объяснил Феликс, они были в состоянии шока, узнав о смерти Дагмар - об убийстве Дагмар - и были напуганы и выведены из равновесия, едва понимая, что говорят. Теперь они хотели разрядить обстановку и сделать все возможное, чтобы продемонстрировать свою невиновность в ее убийстве и помочь в поиске ее убийцы. Они назначили его своим представителем, и если с Фукидой все в порядке, он хотел бы встретиться с ним как можно скорее.

Будет ли он выступать в качестве их адвоката, хотел знать Фукида. Феликс сказал, что не будет, но просто как их представитель. Действительно, он надеялся, что, когда все станет известно, не будет необходимости в адвокате. В конце предложения был подразумеваемый вопросительный знак, на который Фукида не ответил.

“Приезжай”, - было все, что он сказал. “Когда ты сможешь быть здесь?”

Два часа спустя они сидели в самой спартанской из комнат для допросов, между ними на поцарапанном столе стоял работающий магнитофон. Ни кофе, ни безалкогольных напитков. Несмотря на строгую обстановку и холодность в приветствии Фукиды, Феликс был раздражающе самоуверен и непринужден, как будто он был здесь, чтобы оказать услугу другу. У Фукиды было сильное ощущение, что очередная куча дерьма на пути к разгребанию.

Он нажал кнопку запуска на магнитофоне. “Хорошо”, - сказал он без всякого вступления, кроме указания их имен и даты для записи, “сначала я хочу знать, почему вы все собрались с ней в ее доме вчера утром. О чем это было на самом деле ”, - добавил он, когда Феликс открыл рот. “Я не хочу слышать ту же чушь о "моральной поддержке’ и ‘поддержании ее’, которую я слышал вчера. Им не нужно было доставлять тебя самолетом из Оаху для моральной поддержки ”.

Феликс запрокинул голову и рассмеялся, как будто Фукида рассказал шутку. “На самом деле, я думаю, было бы лучше, если бы я начал с самого начала”.

У Фукиды было каменное лицо. “Я думаю, было бы лучше, если бы вы ответили на мои вопросы”.

Феликс ответил любезным пожатием плеч и невозмутимо продолжил. Этот, подумал Фукида, был очень крутым парнем, вероятно, отличным адвокатом. “Дело в том, что встреча должна была быть о моральной поддержке, в некотором роде - вы знаете, давайте все держаться вместе и держать все в секрете - но когда мы приехали туда, мы узнали, что она уже была у вас и рассказала вам кое-что, а затем, когда позвонил муж Инге, чтобы сообщить нам, что ваши люди только что появились у них дома с ордером на обыск старого пистолета ...”

Интерес Фукиды усилился. На вчерашних собеседованиях никто, включая Феликса, не упоминал о таком звонке. Он действительно собирался получить здесь какую-то достоверную информацию?

“ - все изменилось. Мы знали, что эта старая история о наемных убийцах больше не выдержит критики, но мы не могли позволить, чтобы настоящая история вышла наружу ... ”

“Из-за вашего наследства?”

Феликс проявил первые признаки беспокойства. “Да”.

“Но теперь ты чувствуешь, что можешь позволить реальной истории выйти наружу?”

“Это верно. Кто-то убил нашу тетю - я имею в виду, это тетя Дагмар, ради Бога. Это все меняет. Потребовалось некоторое время, чтобы осознать, но это, наконец, произошло. Как и идея, что это в значительной степени должен был быть один из нас ”.

“Я бы не сказал ...”

“Давай, сержант, я с тобой откровенен. Ты можешь быть со мной откровенен ”.

“Продолжай”, - сказал Фукида. “Ты не мог позволить, чтобы настоящая история вышла наружу ...”

“Нет. Мы хотели, чтобы она… что ж, солгать - сказать новую ложь - все мы это делали. Включая меня. И мы бы ее поддержали ”.

“И эта ложь была...?”

“Что Торкель убил своего брата Магнуса”.

“Это...” Кусочки головоломки, которые Фукида собрал и был готов сложить на место, рассыпались. “Вы имеете в виду, что он этого не делал?”

“Нет, он этого не делал”.

“Тогда… кто это сделал?”

“Никто его не убивал, сержант. Все это было случайностью ”.

“Черт возьми, Торкельссон, не морочь мне голову. Я сыт по горло вами, люди. Если это был несчастный случай, в чем была проблема с тем, чтобы позволить этому выйти наружу? Почему ты не мог… зачем тебе...” Он покачал головой. “Я думаю, может быть, вам лучше начать с самого начала, советник”.

История, рассказанная Феликсом, заняла полтора часа, и, какой бы странной она ни была, в ней было что-то подлинное, чего не было ни в одной из других бесчисленных постоянно развивающихся версий. И это соответствует известным фактам.

По словам Феликса, два пожилых брата-холостяка с годами все больше действовали друг другу на нервы. Казалось бы, раз в месяц они решали, что им будет лучше жить порознь, но Дагмар всегда улаживала все. В конце концов, они втроем прожили вместе сорок лет, и перспектива расставания - “развода”, как она это называла, - в их семидесятые годы была просто нелепой. Неприлично. Поэтому они остались.

Но это было не только раздражение от того, что мы постоянно мешали друг другу. У двух мужчин была разная философия управления ранчо. Внимание Магнуса было сосредоточено на итогах, на расходах, списаниях и движении денежных средств. Торкель был больше мечтателем, и чем старше он становился, тем более дерзкими и дорогостоящими становились его планы. В тот вечер, о котором идет речь, они ссорились на протяжении всего ужина из-за его грандиозного плана собирать сточные воды с возвышенностей Кохала в выложенный бетоном отстойник, откуда она самотеком будет подаваться по трубопроводам в дюжину резервуаров , а затем направляться в пятьсот гигантских желобов, расположенных в стратегически важных местах на ранчо. Это стоило бы миллионы. Они выпили несколько бокалов вина, как обычно делали за ужином, и Торкель, торопя события, вытащил чековую книжку и сказал, что прямо здесь и сейчас выпишет чек на рытье выгребной ямы.

Взбешенный Магнус пошел за пистолетом “Подожди минутку”, - сказал Фукида. “Ты хочешь сказать мне, что Магнус пытался убить Торкеля за то, что тот вытащил его чековую книжку?”

“Нет, нет, не убивать. Смотри, этот пистолет был там всегда. Никто не знал, что в нем были пули. Никто не думал, что это сработает. Зажим был настолько ржавым, что ты не мог его вытащить ”.

“Так почему он его получил?”

“Потому что это то, что он сделал. Он делал это раньше; это была старая рутина ”.

“Это была старая привычка - угрожать его брату пистолетом?”

“Ты не понимаешь. Это была игра, в которую они играли ”.

“Это какая-то игра”.

“Никто не воспринял это всерьез. Он размахивал им повсюду, и Дагмар говорила: ‘О, убери эту штуку ’, и он убирал ее, и они все ложились спать, злясь друг на друга, а на следующее утро все было забыто ”.

“Но не в этот раз”.

Феликс покачал головой. “Нет, не в этот раз. Он бы убрал его, но когда он помахал им перед лицом Торкеля, Торкель с отвращением схватился за ствол и как бы отогнул руку Магнуса назад ... и бах. Пуля - вернее, пули, хотя в то время никто этого не знал - прошла сквозь руку Торкеля и попала в Магнуса. Магнус упал замертво на месте. Двое других были довольно хорошо оглушены, как вы можете себе представить ”.

“Мистер Торкельссон, откуда ты все это знаешь? Ты был там?”

“Нет, только они трое. Но Дагмар рассказала нам позже. Торкель тоже, хотя к тому времени, когда мы прибыли, он едва мог связно говорить.”

Снова Дагмар, подумал Фукида. Единственный живой свидетель. Только ее больше не было в живых.

Помимо того факта, что Инге и Хедвиг с помощью Феликса погрузили тело Магнуса в пикап и отвезли его в сарай для сена, прежде чем отрезали ему пальцы на ногах и устроили пожар, остальная часть истории - как Торкель отчаянно хотел уехать, как они доставили его в аэропорт и т.д. - Идеально согласуется с тем, что Инге и Дагмар рассказали ему накануне.

Что вряд ли доказывало, что это правда, но Фукида все больше склонялся к тому, чтобы принять этот последний пересказ. Запущенное состояние пистолета - ржавый, заряженный не теми пулями - делало идею случайного убийства весьма правдоподобной. Более того, если в этой версии и было что-то корыстное, он не мог этого увидеть. Рассказ этой истории открыл им всем массу юридических проблем, некоторые из них криминальные.

Тем не менее, в этом было много такого, что не поддавалось вычислению. “Послушай, если все произошло так, как ты сказал, если не было никаких наемных убийц, о которых стоило беспокоиться, то из-за чего, черт возьми, Торкель был в таком отчаянии?”

“Он был в отчаянии, потому что полагал, что это будет выглядеть как убийство, и он не мог смириться с мыслью о тюрьме - или даже суде - не в его возрасте. Дагмар продолжала говорить ему не делать этого, что если он сбежит, то действительно будет выглядеть виноватым ”. Феликс покачал головой. “Но ты не смог его урезонить”.

“Итак, кому пришла в голову идея сменить личность?”

“Это был Торкель, но, видите ли, идея заключалась не в том, чтобы менять личности, по крайней мере, поначалу. Он не был заинтересован в том, чтобы быть Магнусом. Он просто хотел, чтобы все выглядело так, как будто он был мертв. Он решил, что полиции будет намного сложнее найти его, поскольку они не будут его искать.”

“Легче от этого не стало бы”, - согласился Фукида.

“Итак, мы все согласились с этим. Но потом мы начали разговаривать. Если вы, люди, купились на историю о том, что в сарае было тело Торкеля, вы наверняка захотите узнать, что случилось с Магнусом… например, где он был? И как, черт возьми, мы собирались с этим справиться? Итак, мы начали обмениваться идеями, и лучшее, что мы придумали - честно говоря, я забыл, кто придумал это первым; Хедвиг, может быть, или, может быть, это был я - было в значительной степени говорить правду… с изюминкой. Одного брата убили, другой улетел. Только мы могли бы обратить их вспять ”.

Фукида кивнул. “Поскольку Магнус теперь был Торкелем, Торкель станет Магнусом”.

“Примерно так”.

“Я удивлен, что он пошел на это. Это чертовски трудное решение - стать кем-то другим. Особенно твоего собственного брата.”

“Да, но, видите ли, все было не так однозначно, сержант. В тот момент никто не думал о том, кем станет Торкель. Мы просто думали об истории, которую собирались рассказать полиции. В любом случае, все, что его интересовало, это убраться оттуда и замести следы, поэтому он сразу ухватился за эту идею, и мы все тоже с этим согласились. После этого...”

“Почему?”

Феликс был поражен. “Э-э... почему?”

“Да, почему вы все пошли вместе? Это не имело бы ничего общего с тем фактом, что вы все стали бы неприлично богатыми, если бы все думали, что Магнус был последним, кто остался в живых?”

Впервые Феликс продемонстрировал вспышку гнева. “Во-первых, никто из нас не ‘неприлично богат”..."

“Не кричи. Это портит запись. Это также раздражает меня ”.

“Мне жаль”. Он понизил голос до того, что, как ему казалось, было шепотом. “Во-вторых, Торкель не должен был погибнуть в авиакатастрофе. Он должен был вернуться на связь с нами, как только сможет. Идея заключалась в том, что я собирался все объяснить и уладить с вами, ребята, и с прокурором, а затем, предполагая, что я смогу обо всем позаботиться, он должен был вернуться и снова стать Торкелем ”. Он скрестил руки на груди и свирепо посмотрел на Фукиду. “Итак, ты не хочешь рассказать мне, как это могло сделать нас неприлично богатыми? Я думаю, ты знаешь, что Торкель собирался нам оставить - пшик ”.

Фукида ответил столь же горячо. “Да, верно, но потом, после того, как он не появился, и вы все еще немного пошалили, вы подумали, ну, почему бы просто не оставить все так, как есть? Я имею в виду, это было намного проще, чем снова все ворошить, и вы все вышли бы из этого намного лучше, и кому бы это повредило? За исключением этого дома моряков, конечно.”

Феликс обмяк, разжал руки и опустил глаза. “Я думаю, это примерно так”, - устало сказал он. “Я бы хотел выразить это немного более ... позитивно, чем это, но… это примерно так. Мы действовали в наших собственных эгоистичных интересах. И мы нарушили закон ”.

Мы приближаемся к этому, подумал Фукида. Может быть, еще не совсем вся правда, но близко, и становится ближе. “Послушайте, мистер Торкельссон, возможно, вы захотите пригласить сюда своего адвоката, прежде чем мы поговорим о чем-то большем. Я не хочу, чтобы меня обвинили в ...”

“Никакого адвоката”, - твердо сказал Феликс. “Если только я не арестован”.

Фукида покачал головой. “Не в данный момент”.

Феликс рассмеялся и расслабился. “Хорошо, что еще тебе нужно знать? И если в этой машине действительно есть немного кофе, я был бы признателен ”.

“Ты более храбрый человек, чем я”, - сказал Фукида, направляясь с ним в комнату отдыха.

Феликс положил свой доллар и нажал кнопки - два кусочка сахара, два крема (неудивительно, что он смог выпить это вещество) - и подождал, пока чашка наполнится полученной кашицей.

“Итак, скажите мне, ” сказал Фукида, - кому пришла в голову идея этих таинственных наемных убийц?“ Ты?”

Феликс рассмеялся. “Нет, ты”. Стоя у кофемашины, делая короткие, быстрые глотки слишком горячего кофе, он объяснил.

Когда Дагмар впервые говорила с полицией о том, что “Магнус” предположительно сказал по телефону, она использовала слово “они” - "они“ убили Торкеля, ”они" пришли за ним - но это была просто фигура речи; она не имела в виду, что было больше одного человека. Но когда было проведено вскрытие и в теле были обнаружены две пули разного калибра, полиция, по понятным причинам, отнеслась к “им” серьезно. С обеими пулями прямо в сердце прыжок к “профессиональным анонимным киллерам” был легким и логичным. Конечно, семья восприняла эту идею как дар божий, который временно снял напряжение с Торкеля. Позже, после того, как о нем больше ничего не было слышно и его сочли потерянным, всем просто было проще придерживаться этого, чем менять свою историю. И так полиция потратила месяцы на бессмысленную погоню за дикими гусями.

Королевский промах, подумал Фукида, качая головой. Это был термин для этого, все верно.

Вернувшись в комнату для допросов, он попросил Феликса повторить историю для записи. “Это насчет этого?” Сказал Феликс, когда он закончил.

Они оба уже начинали уставать. У Фукиды заболели носовые пазухи, и Феликс выглядел так, как будто он мог подумать, что кофе, в конце концов, был не такой уж и крутой идеей.

“Почти. Давайте вернемся к встрече с Дагмар в день, когда она была убита. Вы сказали, что вы все хотели, чтобы она солгала и сказала, что Торкель убил Магнуса?”

Феликс кивнул. “Правильно”.

“Я этого не понимаю. О чем это было?”

“Снова завещания, проклятые завещания. Видишь ли, если бы выплыла правда - что это был несчастный случай - тогда Торкель, как последний выживший, был бы единственным, у кого действительное завещание, верно? И дом моряков получил бы большую выгоду. Но если Торкель убил Магнуса - убил его - тогда ...

“Тогда завещание Магнуса было бы тем, что имело значение, потому что вы не можете наследовать от того, кого вы убили - так что деньги не могли перейти к Торкелю в первую очередь, и он не мог оставить их дому. Это перешло бы прямо от Магнуса к тебе.”

“Боюсь, это все”.

“Да, но - ты юрист, ты скажи мне - неужели суды действительно перевернут все с ног на голову и отменят завещание десятилетней давности?”

“Сержант, я не думаю, что мне нужно рассказывать вам о судах. Каждый раз, когда ты предстаешь перед судьей или присяжными, ты попадаешь впросак. Ты никогда не знаешь. Я предполагаю, что если бы дом не потрудился подать иск, все оставалось бы так, как есть. Но если бы они это сделали...” Он поднял руки и щелкнул пальцами, посылая в воздух неисчислимые возможности.

“И Дагмар не согласилась бы с этим? Поэтому ты думаешь, что кто-то ее убил?”

“Ну, она согласилась с этим, или сказала, что согласилась. Но любой мог видеть, что ее сердце не было к этому причастно. Она была на грани, она просто хотела покончить с этим. Кто бы ни убил ее, он просто не мог так рисковать. Это то, что я думаю ”.

Фукида криво улыбнулся. “Все это становится все страннее и страннее”, - медленно произнес он. “Я знаю о случаях, когда кого-то убивали, чтобы они не рассказали полиции, что убийцей был кто-то другой. Но убивать кого-то, чтобы не дать им сказать, что кто-то другой не был убийцей? Теперь это другое ”.

Феликс улыбнулся в ответ. “Мы всегда были новаторской семьей”, - сказал он, мягко для себя.

И на этом все закончилось. Феликс побродил поблизости, пока запись расшифровывалась для его подписи, и ушел. Теперь Фукида, с транскрипцией перед ним, обдумывал ситуацию. Он был склонен верить тому, что ему сказали, и все это было очень интересно и многое объясняло, и так далее, но приблизило ли это его хоть на йоту к поиску убийцы Дагмар? У всех четырех племянниц - он ни в коем случае не исключал Феликса - были бы точно такие же мотивы для ее убийства. Что касается возможности, ни у кого из них не было твердого алиби на время убийства, но никому из них оно и не требовалось. Она, по-видимому, была убита вскоре после того, как встреча в ее доме закончилась, и любой из них мог сделать это перед тем, как отправиться домой - они приходили и уходили порознь - и все еще были в горах примерно через час. Итак, телефонный звонок ворвался в его мысли, которые все равно никуда не приводили. “Ага?”

“Четвертая строка для вас, сержант”, - сказала Сара. “Это Бен Каауа из Гонолулу”.

“Привет, Бен, я очень надеюсь, что у тебя есть кое-что для меня”.

“Ну, что у нас есть”, - самодовольно сказал Каауа и сделал паузу для драматического эффекта, “это ... ... совпадение!”

“Ты уверен? Вы могли бы сказать это в суде?”

“Скажи это, и имей это в виду, и докажи это”.

Фукида стукнул кулаком по столу. “Бен, это фантастика. В следующий раз, когда мы увидимся за ланчем, я должен тебе один сэндвич со стейком ”.

“Черт с этим, приятель. Ты должен мне стейк на ужин.”

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Вилли Акау стоял неподвижно, подняв одну руку прямо над головой, держа в руке свою пыльную шляпу с гирляндами, когда последний из грузовиков с прицепами дюйм за дюймом подъезжал к длинной, узкой погрузочной рампе с высокими стенами, которая вела в трюм "Филомены Перселл", старого грузового судна Corral Line, которое последние пятнадцать лет перевозило скот с ранчо Хоалоха - а с недавних пор и скот Литтл Хоалоха - в Ванкувер. В кондиционированном комфорте, не меньше.

В нужный момент рука, держащая шляпу, мелькнула вниз, и грузовик мгновенно остановился. “Ладно, Сомоа, открывай”, - крикнул Вилли молодому паниоло, стоящему наготове.

Сомоа запрыгнул на кузов грузовика и потянул за тяговую цепь, перебирая руками. Перфорированная металлическая дверь с грохотом поднялась, Сомоа отскочил в сторону, и скот, неуверенно мычащий, но послушный и сговорчивый, направился к пандусу, их копыта удовлетворенно барабанили по деревянному полу.

“Э-ху! Эххххх-ху! Ху!”

Вилли слышал этот призыв, будучи мужчиной и мальчиком, вот уже шестьдесят лет. Сегодня это исходило от двух дополнительных паниоло, которых он разместил по обе стороны пандуса с шестами, чтобы подгонять коров на случай, если кому-то из них понадобится уговорить.

Но на этот раз им не нужны были поляки, и на самом деле, они редко это делали. На самом деле им тоже не нужны были "эй-ху". Когда дошло до дела, им не так уж и нужен был Вилли Акау.

В старые времена все было по-другому. Поездка в доки Кавайхэ в то время была диким и запутанным делом, полноценным старомодным перегоном скота с гор к морю. Им пришлось выехать в час ночи, чтобы вовремя пригнать коров. А потом, когда ты добрался до доков, тебе пришлось въехать верхом прямо в воду и переплыть каждую чертову корову к стоящему на якоре кораблю, по одной за раз, затем изо всех сил постараться перетянуть перепуганному животному живот (при этом он один раз сломал руку и дважды нос), чтобы матросы могли вытащить его на перевязи. Ты должен был знать, что ты делаешь на каждом этапе пути.

Теперь они просто погрузили их на грузовики, прежде чем вообще покинуть ранчо, и увели их, когда они добрались до пристани. И они начали в девять, а не в час.

Вилли получал 1,50 доллара в день за свой первый перегон скота - именно столько Сомоа вложил в ближайший торговый автомат, чтобы купить шоколадное молоко большого размера, над которым он работал. Теперь Вилли зарабатывал почти в сто раз больше, выполняя примерно в сто раз меньше работы.

Приближалось время выхода на пенсию, подумал он со вздохом. Он проделал хорошую работу, тренируя руки, и Сомоа был более чем готов взять верх. Это было время, все верно. Торкельсоны поступили с ним правильно, когда дело дошло до пенсии, но он не собирался жить вечно, и если бы он продолжал в том же духе, то в конечном итоге упал бы замертво в седле - или, что более вероятно, за рулем квадроцикла. Не то чтобы это было так уж плохо, но было бы неплохо потратить часть этой пенсии, расслабиться, порыбачить, попутешествовать, поболтаться по докам, пообщаться и выпить пива днем, как многие старые работники ранчо, ставшие пляжными бродягами.

Сейчас он наблюдал за одним из них, идущим к нему по причалу переваливающейся, прихрамывающей походкой. Загорелый и бородатый, лохматые седые волосы собраны в конский хвост, на голове бесформенная старая капитанская фуражка, на одном глазу черная повязка. Интересно выглядящий парень. Но не работник с ранчо. Старая соль, на самом деле, крепкий, хрящеватый старый пират; никого, кого он помнил, видел раньше.

“Как у тебя дела, приятель?” Сказал Вилли. “Могу я тебе кое с чем помочь?”

“О, я думаю, ты сможешь, Вилли”, - сказал старик, и его худое, обветренное лицо расплылось в усмешке.

Вилли внимательно осмотрел его, затем пристально вглядывался в него добрых пять секунд. Филомена Перселл дала короткую пробную очередь своего мощного противотуманного горна, напугав скот, заставив его толкаться и топать ногами, и вызвав припев "у-у-у" из рук.

Вилли ничего из этого не слышал. “О ... мой ... боже...”, - сказал он.

“Знаешь, держу пари, моему дяде Джейку это понравилось бы”, - сказала Джули.

“Абсолютно”, - сказал Джон. “Как кому-то может не понравиться танцовщица хула на приборной панели топлесс, которая исполняет гавайскую боевую песнь, покачиваясь?”

“Я не знаю, довольно сложно победить эту кокосовую копилку, вырезанную в виде головы обезьяны”, - сказал Гидеон, теребя ее. “Я думаю, это должен быть генон или, может быть, мангабей. Во всяком случае, один из Cercopithecinae.”

“Ну, очевидно”, - сказал Джон, зевая. “Cercopithecinae, наверняка”.

Они были у Хило Хэтти в Коне. Двухдневный тур в Хило и национальный парк вулканов сделал свое дело. Они оставили дело Торкельсона позади. Тема убийства Дагмар, естественно, всплывала несколько раз, но лишь в отрывочных выражениях. Разговоры и предположения ни к чему не привели и были удручающими, и, в любом случае, теперь они поняли и приняли - даже Джон понял, - что это ребенок Фукиды, а не их.

Кроме того, их мысли вполне естественно начали поворачиваться к дому. У них были места на рейс Hawaiian Airlines на следующий день, и они остановились в гигантском магазине на обратном пути к Аутригеру, где они планировали провести свою последнюю ночь, чтобы купить подарки для друзей и семьи. “Серьезные” покупки уже были сделаны - красивый коралловый пояс для жены Джона Марти и блузка Tommy Bahama Aloha для сестры Джули. Теперь они бродили по сувенирным рядам в поисках нескольких менее официальных подарков. Джон, покончив с покупками и заскучав, позвонил на аутригер, чтобы узнать, не было ли каких-нибудь сообщений.

“Звонок от Инге”, - сказал он им, когда повесил трубку и они стояли в очереди к кассе. “Мы приглашены на прием в память о Дагмар. Повседневная одежда. Только семья и близкие друзья ”.

“Я сомневаюсь, что нас с Джули можно назвать близкими друзьями”, - сказал Гидеон.

“Нет, она специально сказала, что они хотели бы заполучить тебя. Она говорила так, как будто имела это в виду. Я думаю, они действительно не хотят, чтобы были какие-то обиды ”.

“Я так не думаю”, - с сомнением сказал Гидеон. “Я доставил этим людям много неприятностей”. Он пропустил свою кредитную карточку через автомат на стойке.

“Я думаю, мы должны пойти”, - сказал Джон.

“Когда это будет?” - Спросила Джули.

“В два часа, в общественном центре в Ваймеа. Мы немного опоздаем, но мы сможем это сделать. Я думаю, было бы неплохо, если бы мы пришли. По крайней мере, на несколько минут.”

“Я тоже так думаю”, - сказала Джули. “Засвидетельствовать наше почтение”.

“Да, но...”

“Хорошо, это решено”, - сказал Джон. “Давайте начнем”. Гидеон со вздохом сдался. “Хорошо, я согласен”. Он подписал квитанцию на 57 долларов и спрятал копию в свой бумажник.

“Я все еще думаю, что мы должны были подарить ему обезьянью голову”, - пробормотал он, когда они уходили, просто чтобы доказать, что у него действительно был свой разум.

Хедвиг, Инге, Аксель и Феликс, выстроившиеся в неровную очередь на прием, казались искренне благодарными, когда появились Джон, Джули и Гидеон. Хедвиг, благоухающая жасмином и великолепно задрапированная в мерцающее шелковое платье королевского синего цвета с золотой нитью, прижала их всех к своей мягкой груди. Инге со слезами на глазах энергично качала их руки. Аксель, также проявляя эмоции, обнял Джона и Гидеона, но застенчиво пожал руку Джули. Феликс пошел другим путем, широко раскинув руки и по-медвежьи обняв испуганную Джули - это была их первая встреча, - но сердечно пожав руки Джону и Гидеону. Малани и Кеони, стоявшие рядом со своими супругами, вежливо кивнули и пробормотали слова признательности за их приход. Все очень гостеприимные, искренние и приятные.

И все же, подумал Гидеон, во всем этом было что-то сюрреалистичное. Если Фукида был прав - и он, Джули и Джон согласились с ним, - то один из этих людей, этих теплых, милых, порядочных людей (если вы сделали несколько скидок на мошенничество, воровство и один или два других небольших проступка) был убийцей женщины, которую они все собрались здесь, чтобы увековечить память.

Не то чтобы их было так уж много. У Торкельсонов, как оказалось, было не так много друзей. В дополнение к четырем братьям и сестрам и двум супругам, там было, возможно, с дюжину человек, которые выглядели так, как будто они, вероятно, были владельцами ранчо и их женами, и около десяти мужчин-гавайцев и азиатов, некоторые старые, некоторые молодые, но все с компактной атлетической грацией, которая выдавала в них действующих или вышедших на пенсию паниоло. Гидеон узнал Вилли Акау и пару других, которых он видел в "Маленькой Халоха". Паниоло, на рабочей одежде некоторых из которых все еще была пыль от выпекания, собрались в две кучки возле стола с закусками, большинство из них сжимали крошечные бумажные стаканчики с розовым лимонадом и выглядели крайне не в своей тарелке.

Угощений было предостаточно - пунш, лимонад, кофе, подносы с печеньем и фруктовым хлебом, - но зал с комфортом вместил бы сотню человек - простое, покрытое линолеумом, гулкое пространство, слишком большое для двух дюжин или около того человек, находившихся в нем, так что мероприятие носило унылый характер, гости скорее шептались, чем разговаривали, чтобы не создавать лишнего шума.

Пока Феликс не взял верх. “Я думаю, что теперь мы все здесь”, - просигналил он с середины комнаты. “От имени моей семьи я хочу поблагодарить вас за то, что пришли. Моя тетя была бы действительно признательна, зная, что ты здесь.”

“Она действительно знает”, - сказала Хедвиг с мудрой улыбкой.

Феликс выглядел огорченным. “Вы все знаете мою сестру Хедвиг, которая теперь поведет нас в ... в чем, Хедвиг?”

“В Круговороте кармической энергии”.

С театральным полупоклоном Феликс отступил в сторону и предоставил слово Хедвиг. “Неважно”, - Гидеон услышал, как он пробормотал уголком рта.

Хедвиг развела свои массивные руки, принося тишину. В полном, великолепном, сине-золотом муу-муу она выглядела потрясающе, сама Богиня-Мать.

“Должно быть, трудно стать таким большим, будучи вегетарианцем”, - размышлял Гидеон.

“Будь хорошим”, - предупредила его Джули, но она улыбалась.

Хедвиг опустила голову и пошевелила растопыренными пальцами. “Мы возьмемся за руки и образуем круг”.

Круг был должным образом сформирован. Джон держал Джули за левую руку, Гидеон - за правую. По другую сторону от Гидеона он схватил мозолистую руку жилистого старого паниоло, отчего им обоим стало неловко.

Хедвиг подняла глаза, чтобы убедиться, что все в порядке, и снова опустила свою коротко остриженную белокурую голову и начала нараспев.

“Пусть те, кто образуют этот круг, будут здесь в мире и любви, и пусть это будет защитой от любой негативной энергии, которая может прийти, чтобы причинить нам вред. Мы здесь, чтобы почтить любимого человека, который перешел на другой уровень. Образуя этот круг, мы делаем тоньше завесу между мирами, чтобы мы могли воззвать к тем, кто жил до нас, и они услышат нас ...”

Хотя его голова была опущена, Гидеону удалось бросить многозначительный взгляд через Джули и на Джона. Это твоя вина, приятель, и не думай, что я позволю тебе забыть об этом.

“Я прошу вас сейчас, ” продолжала Хедвиг, “ ощутить присутствие среди нас сущности, которую мы знали как Дагмар Торкельсон, и позволить энергии и любви, которые она приносит нам, созидать и расти. Визуализируйте энергию, кружащуюся по кругу, набирающую силу.” Она сделала паузу на три долгих вдоха, визуализируя. “А теперь я хочу, чтобы вы еще немного погрелись в этой энергии, а затем разделитесь на группы по три или четыре человека и поделились друг с другом своими воспоминаниями и размышлениями. Таким образом, мы высвобождаем эту позитивную энергию обратно во вселенную ... ”

Гидеон, блуждая мыслями, обнаружил, что смотрит на общую кухню в одном конце комнаты. Что-то там - что-то важное, подумал он, - мимолетно привлекло его внимание, но что бы это ни было, он потерял это так же внезапно, как и появилось. Он окинул взглядом раковины из нержавеющей стали, столешницу, два больших холодильника из нержавеющей стали, электрические кофеварки, открытые полки с посудой. Его взгляд вернулся назад и сфокусировался на холодильниках, оба из которых были покрыты маленькими записками, прикрепленными множеством красочных магнитов на холодильник. Там были доски для серфинга, свиньи и пингвины в юбках из травы, танцовщицы хула, пальмы, бокалы для мартини с оливками, которые Он заморозил. “ Джон! ”Восклицание вырвалось само по себе. К счастью, круг теперь распадался на меньшие группы, так что он не помешал происходящей визуализации.

Джон с любопытством посмотрел на него. “Что?”

Он начал указывать на кухню, затем сказал: “Пойдемте, вы двое. Я хочу тебе кое-что показать ”.

“Боже мой”, - сказала Джули, когда он схватил ее за запястье, - “Из-за чего весь этот ажиотаж?”

Оказавшись на кухне, он указал на один из холодильников с магнитами. “Взгляни на это”.

“Посмотреть на что?” - спросил озадаченный Джон. “Что такого...”

Когда он понял, на которое указывал Гидеон, это остановило его на полпути. “Будь я проклят”, - прошептал он и сорвал его с металлической поверхности. “Святая корова, я спятил, или это то же самое ...”

“Я думаю, это точно то же самое”.

“Я тоже так думаю”.

“Джон, ты понимаешь, что это значит? Это должно...”

“Я знаю”, - сказал Джон, проводя рукой по неровной поверхности. “Это почти слишком фантастично, но...”

“Я знаю”.

“Я не могу передать вам, какой это кайф - наблюдать за великими умами в действии”, - сухо сказала Джули, - “но если бы кто-нибудь из вас смог составить связное предложение, я была бы бесконечно благодарна”.

“Эта штука - керамическая карта Большого острова”, - сказал Джон, предлагая ее ей для осмотра.

“Ах. Ну, на самом деле, мне действительно удалось постичь это самостоятельно ”.

“Это также магнит, Джули”, - сказал Гидеон. “Большой, для магнита на холодильник”.

“Ага. И...?”

“Ты помнишь ту коробку с вещами из самолета, которую никто не мог найти? В нем было одно из этих ”.

“Мы подумали, что это подставка, - сказал Джон, - или ... как вы это называете?”

“Подставка”, - добавил Гидеон, качая головой. “Мы должны были понять”.

“Как мы могли бы реализовать?” Джон запротестовал. “Мы понятия не имели, что происходит”.

“Ну, я думаю, это можно было бы квалифицировать как связные предложения”, - сказала Джули, “но я все еще не ...”

“Джули”, - сказал Гидеон, - “что магнит мог делать в кабине маленького самолета? Подумай, что бы он сделал, если бы оказался где-нибудь рядом с компасом.”

“Ты хочешь сказать ...” Внезапно осознав, что она почти кричит, она быстро огляделась вокруг и понизила голос. Все трое придвинули свои головы ближе друг к другу. “Вы хотите сказать, что кто-то намеренно пытался заставить самолет отклониться от курса ...”

“Пытался и преуспел”, - поправил Джон. “Маравово находится далеко от Тарабао. И там не так уж много других земель ”.

Джули дернула головой, как будто пытаясь прояснить ее. “Но разве это не было бы убийством? Разве это не означает, что кто-то убил Торкеля?”

“И пилот, Клаудия”, - сказал Гидеон, кивая.

“Но зачем кому-то...”

“И, эй, вспомни, - сказал Джон, - все это было замотано в комок клейкой ленты. Должно быть, оно было засунуто куда-то, где они его не увидели бы - под консоль, бьюсь об заклад, прямо рядом с компасом. Компас был бы полностью испорчен, и они бы никогда этого не узнали. И они летели в темноте, так что они не смогли бы отличить от ...

“Застрявший в ком? ” Потребовала Джули, ее голос снова повысился, поскольку ее разочарование возросло. “И почему?”

Джон и Гидеон посмотрели друг на друга. Ответил Гидеон. “Я не могу поручиться за "почему", но я думаю, мы можем довольно хорошо догадаться, кому”.

“Больше, чем предположение”, - мрачно сказал Джон. “Только один парень поехал в аэропорт с Торкелем. Только один парень вывел самолет из ангара и ждал, пока не появится пилот. Там был только один парень. И он сам когда-то был пилотом, не забывай об этом. Он знал все о компасах и самолетах ”. Его глаза, теперь сузившиеся, прошлись по комнате и сфокусировались. Джули проследила за направлением его взгляда. Ее рука потянулась ко рту.

“Аксель”, - выдохнула она.

“Жалкий сукин сын”, - сказал Джон.

Джон хотел подойти к нему прямо тогда, посадить его под гражданский арест и утащить, желательно насильно, в полицейское управление Коны, но Гидеон убедил его, что все пройдет более гладко, если он вместо этого позвонит Фукиде и позволит ему произвести арест. Джон, немного успокоившийся после того, как прошла первая волна гнева, согласился, но предложил Гидеону позвонить. “Все пройдет лучше, если он будет думать, что ты выяснил это за него, а не за меня”.

“Кроме того,” добавил он с полуулыбкой, “ты действительно это выяснила”.

“Это, конечно, заняло у меня достаточно много времени. Хорошо, я позвоню из коридора. Джули, держи этого парня, - он указал подбородком на Джона, - в узде. Не позволяй ему наложить лапы на Акселя. Было бы лучше, если бы он был еще жив, когда сюда приедет полиция ”.

Воспользовавшись одним из телефонов-автоматов в коридоре, Гидеон позвонил в CIS только для того, чтобы узнать, что Фукида вышел на вызов.

“Это довольно важно, Сара. Есть ли какой-нибудь способ, которым я могу связаться с ним?”

“Я свяжусь с ним по рации”, - сказала Сара. “Он тебе сразу же перезвонит. Какой у тебя номер?”

Потребовалось меньше минуты, чтобы звонок от Фукиды прошел. “Как дела, парень?” он практически прощебетал. “Что такого важного?”

Гидеон никогда не слышал его таким оптимистичным. “Где ты?” - спросил он. “Что случилось, Тед?”

“Где я нахожусь, так это в своей машине. И куда я направляюсь, так это в Общественный центр Ваймеа. И когда я доберусь туда, я собираюсь надеть ошейник на нашего убийцу. СНГ снова это сделало, шеф. Мы нашли своего человека!”

“Аксель”, - сказал Гидеон.

Гидеон услышал, как у него перехватило дыхание. “Откуда, черт возьми, ты это знаешь?”

“Магнит. Откуда ты знаешь?”

“Перчатка”. И затем, через несколько секунд: “Какой магнит?”

“Магнит, который… э-э, Тед, я не уверен, что мы здесь следим. Какая перчатка? О ком ты говоришь?”

“Кто я… Я только что сказал тебе. Аксель -перчатка Акселя. Он наш убийца, он убил Дагмар. Я думал, ты согласился со мной.”

“Нет, я говорю о другом убийстве”.

“Другой...? Ты имеешь в виду Магнуса? Ты хочешь сказать, что Аксель тоже ...

“Нет, не Магнус. Торкель. Послушайте, я сам в Центре ...”

“ Значит, теперь Торкель тоже был убит? Гидеон поморщился и отодвинул трубку от уха. “Вы, ребята, сводите меня с ума!”

С этими словами Фукида повесил трубку, но через несколько секунд перезвонил. “Не уходи”, - прорычал он. “Я собираюсь поговорить с тобой”.

Под ошеломленными и обвиняющими взглядами его родственников и друзей на поникшего, не сопротивляющегося Акселя Торкельсона надели наручники, зачитали его права и увели Фукида и офицер в форме. Малани, с сухими глазами, но слишком ошеломленная, чтобы говорить, была заключена в теплые, ароматные объятия Хедвиг. Люди смотрели друг на друга, но в основном ничего не говорили.

Через несколько секунд Феликс взял инициативу в свои руки со своим обычным напором.

“Я думаю, это все для приема, ребята”, - объявил он. “Спасибо вам всем, что пришли”.

“Хорошо, я понимаю, почему он убил Дагмар”, - сказала Джули. “Сержант Фукида объяснил это. Он боялся, что она сломается и расскажет полиции правду; то есть, что Торкель не был убийцей, что означало бы, что существовал реальный шанс - особенно после того, как об этом узнали в "Доме моряков", - что завещание Магнуса может быть отменено и вместо него будет исполнено завещание Торкеля. Фух, я правильно понял?”

“Вот как я это понимаю”, - сказал Джон. “Конечно, я всего лишь простой федеральный полицейский”.

“Хорошо. Прекрасно. Чего я не понимаю, так это почему он хотел, чтобы самолет Торкеля упал. Почему он хотел его убить? ”

“Ну ...” - начал Гидеон, затем сделал паузу, когда официантка принесла их заказы на напитки: чай со льдом для Джули, май Тай для Джона и бокал Шардоне для Гидеона. Они были в Hawaii Calls, ресторане Outrigger's без стен, за столиком в тени деревьев на открытом воздухе в задней части, со стороны пляжа. Они чокнулись бокалами и сделали свои первые приветственные глотки.

“Ну, - продолжил он, - это то, чего мы пока точно не знаем, но, как я предполагаю, причина, вероятно, была в значительной степени той же самой. Аксель, должно быть, понял, что если Торкель когда-нибудь вернется и объяснит, что он не Магнус - что он должен был сделать, в конечном счете, - это обернется тем же самым: прощай, завещание Магнуса, привет, Торкеля ”.

“Прощай, Маленький Хулоха”, - сказал Джон, “Привет, ничего”.

Джули медленно покачала головой. “И так он убил двух человек - забрал их жизни, потому что они встали на пути получения чего-то, что на самом деле ему все равно не принадлежало… этот приятный, безобидный на вид маленький человечек.”

“Три человека”, - сказал Гидеон. “Не забудь Клаудию”.

“Вы двое готовы заказать ужин?” Беспокойно спросил Джон. Он был более чем готов сменить тему.

“Конечно, я так думаю”, - сказала Джули, затем внезапно вздрогнула, дрожь заметно пробежала по ее телу.

“Холодно?” - Спросил Гидеон. “Ты хочешь переехать под крышу?”

“Нет, здесь красиво с океаном и заходящим солнцем. Думаю, мне все же не помешал бы пуловер. Коричневая в шкафу справа - вы не возражаете?”

Гидеон, в свитере, перекинутом через одно плечо, закрывал за собой дверь в их комнату, когда услышал телефонный звонок. На кону был Фукида.

“Эй, шеф, я рад, что застал тебя. Слушайте, ребята, вы уже поужинали?”

“Нет, мы просто думали об этом”.

“Отлично. Как насчет того, чтобы я присоединился к вам?”

“Ну, конечно”, - озадаченно сказал Гидеон. Он и Джон должны были быть свергнуты Фукидой на следующее утро в CIS. Что не могло подождать до тех пор? И ужин? Откуда такая внезапная общительность?

“Хм, хорошо, Тед. Мы будем ждать тебя. Мы на гавайских звонках, на курорте.”

Фукида услышал двусмысленность в его голосе и рассмеялся, довольно весело для него. “Ах, не звучи так обеспокоенно. Моя жена на этой неделе в Гонолулу. Я просто подумал, что было бы неплохо составить компанию и заодно поесть приличной еды. Увидимся через несколько минут ”.

“Прекрасно”.

“О, еще ... есть кое-кто, с кем я бы хотел тебя познакомить”. И с невероятным финальным счастливым смешком он повесил трубку.

ДВАДЦАТЬ ДВА

“У него что-то припрятано в рукаве, это все, что я знаю”, - сказал Гидеон. “Он посмеивался”.

“Посмеиваешься?” Сказал Джон. “Здесь что-то не так. Хихиканье, я мог видеть. Глумиться, конечно. Но посмеяться? Вау, это выглядит плохо. Говорю тебе, Тедди может быть… Тедди может быть...” Слова оборвались. Он смотрел в пространство, по-видимому, ни на что. “... Он может быть ...”

“Джон, в чем дело?” - Спросила Джули.

Но Джон не находил слов в самом буквальном смысле этой фразы. Он вскочил, опрокинув свой стул, и все, что он мог сделать, это указать.

Гидеон обернулся и увидел Фукиду, идущего к ним через ресторан со стариком в капитанской фуражке с выцветшей золотой тесьмой, желтой футболке с каким-то логотипом и мятых брюках цвета хаки. Не намного выше Фукиды, он был похож на старого повесу, бородатый, с конским хвостом, с черной повязкой на одном глазу и слегка прихрамывающий. Когда они подошли ближе, Гидеон смог прочитать логотип на футболке: "Старые рыбаки никогда не умирают, они просто так пахнут".

“Привет всем”, - сказал Фукида, ухмыляясь.

Джон, все еще пристально смотревший на старика, снова обрел дар речи. “Мистер Т! Как ты… мы думали, что ты был… мы были уверены, что ты... ”

“Ну, как вы можете видеть, я не такой”, - сказал старик. “Я здоров, сердечен и раздражительнее, чем когда-либо. Приятно видеть тебя, парень ”.

“А это Гидеон Оливер, ” сказал Фукида, “ тот, о ком я тебе рассказывал”.

Старик радостно рассмеялся. “О, да. Я слышал, вы работали над моим делом.”

Когда он поднялся на ноги, разум Гидеона кружился на максимальной скорости, переполненный тем, что казалось невозможным. Кем должен был быть этот парень? Мог ли он на самом деле быть Магнусом Торкельсоном, чье тело, в конце концов, так и не было точно опознано? Но если так, то чье обгоревшее тело было оставлено в сарае для сена? Или это может быть… как его звали, Андреас, старшего брата, который предположительно умер десятилетия назад? Но если да, то что означали “вы работали над моим делом”?

“Ты... ты Магнус Торкельссон?” - спросил он, выбирая менее невероятную невозможность.

Старик бросил взгляд на Фукиду и рассмеялся, они оба выглядели довольными собой. “Магнус? Нет, я не Магнус.” Он сел за стол. “Я, я Торкель”.

Гидеон был ошеломлен. “Ты не можешь быть Торкелем. Я сам осматривал твои останки, ” глупо сказал он. “Я опознал тебя по твоей правой ноге. Оно в ... оно в коробке в полицейском участке Коны ”.

“О, так вот где это”. Улыбаясь, он подтянул правую манжету выше белого носка и постучал костяшками пальцев по пластиковому панцирю почти телесного цвета, который заменял его правую голень.

Он сказал им, что видел огни, когда "Грумман" находился в пятидесяти футах над поверхностью лагуны, но он не знал, что это такое - пара фонарей из китового жира, подвешенных на стойках на передних концах двух каноэ-долбоебов, которые ночью ловили морского окуня и скатов вдоль рифа. Всего четверо мужчин, они прибыли с Тику, ближайшего обитаемого острова, и они были ошеломлены, когда самолет без предупреждения упал с неба и врезался в воду в нескольких сотнях футов от них.

Последнее, что он помнил из той ночи, был душераздирающий визг отрывающегося крыла, когда оно ударилось о воду. Следующим было пробуждение в хижине с крышей из пандануса два или, возможно, четыре дня спустя - он никогда не понимал их язык достаточно хорошо, чтобы знать наверняка. Но что он знал наверняка, так это то, что они доплыли до сбитого самолета до того, как он затонул. Они нашли пилота мертвым, а Торкеля без сознания, с ногой, намертво застрявшей в искореженном металле под консолью. Используя инструменты, которые они принесли для потрошения и четвертования скатов, они отрезали ему ногу по колено, остановили кровотечение жгутом, сделанным из его рубашки, и отвезли его в Тику.

Там, с культей, перевязанной листьями пандануса, которые были пропитаны дурно пахнущей припаркой, он медленно выздоравливал, хотя один глаз был поврежден безвозвратно. Он оставался на Тику в течение пяти недель, уехав с первыми людьми, которые побывали там во время его пребывания, - японской научной группой, изучающей влияние океанических течений на приливную морскую флору и фауну. Они отвезли его на Тараву, откуда он отправился сначала в Австралию, затем на Фиджи, а затем, через год после авиакатастрофы, на остров Муреа, часть Французской Полинезии. И там он остался, живя одинокой и изолированной жизнью, вырезая мебель и барабаны из местных лесов Мило и камани, пока не встретил и не женился на красивой французской вдове, своей “трофейной жене” (ей был семьдесят один).

После этого он бросил мебельный магазин, купил лодку (она была не только красивой, но и богатой) и занялся чартерным рыболовным бизнесом, на котором по-прежнему работал два-три дня в неделю, когда ему этого хотелось.

“И это примерно все”, - сказал он. “История моей жизни. Ни на минуту я не пожалел, что оставил Гавайи и ранчо позади. Лучшее решение, которое я когда-либо принимал ”.

“Это что, чертовски интересная история или что?” Сказал Фукида с восхищенным, почти собственническим видом. “Я был на нескольких довольно странных делах, но это должно быть впервые”.

“Для меня это тоже впервые”, - медленно произнес Гидеон, все еще пытаясь осознать то, что он только что услышал. “Это первый раз, когда я идентифицировал живого человека по его останкам скелета”. Он не мог удержаться от смеха. “Вероятно, это впервые в науке судебной антропологии”.

Торкель захохотал. Он действительно наслаждался собой. “Я бы тоже никогда не вернулся, но потом я прочитал о том, что случилось с моей сестрой, и я понял, что это просто должно быть как-то связано с тем, что произошло тогда, с завещанием и всем прочим, и я решил, что я обязан перед ней вернуться и, наконец, все уладить”, - он посерьезнел, - “и сделать все, что я мог, чтобы помочь полиции найти, кто ее убил”.

“И мистер Торкельссон был очень полезен”, - сказал Фукида. “То, что он сказал, полностью совпадает с тем, что сказал мне Феликс”.

“Вы были удивлены, что это был Аксель, мистер Торкельссон?” - Спросила Джули.

Торкель откинулся на спинку стула, снял кепку, пригладил свои жидкие седые волосы и снова навинтил кепку. "Уставы капитана Джека", - было написано выцветшей золотой тесьмой. “Не совсем. Мальчик всегда казался мне маленьким чистильщиком яблок. ‘Да, дядя Торкель, нет, дядя Торкель’. Но я никогда не знал до сегодняшнего дня, что кто-то пытался меня убить, хотя. Это был некоторый сюрприз ”.

Они и не думали заказывать еду, пока не получили деньги за счет Торкеля, и теперь появились официантка и помощник официанта, чтобы убрать салаты и разложить основные блюда. Поскольку никто не хотел прерывать его повествование изучением меню, все последовали рекомендации официантки: тушеный тунец в соево-горчичном соусе.

Однако, как только перед ними поставили тарелки с аппетитно пахнущими блюдами, они, казалось, поняли, насколько проголодались, поэтому в течение нескольких минут они просто поглощали еду, ограничивая свой разговор, каким бы он ни был, немногим более чем одобрительным хмыканьем.

“Тед”, - спросил Гидеон, когда они немного замедлили ход, - “что будет с племянниками и племянниц?”

“Ну, Аксель собирается уехать на некоторое время”, - сказал Фукида, жуя.

“Конечно. Но как насчет остальных? Инге, и Феликс, и Хедвиг?”

Фукида кивнул. “Ты имеешь в виду, собираюсь ли я что-нибудь делать со всеми этими фальсификациями десятилетней давности”. Он отложил вилку. “Я еще не принял решение. Есть много смягчающих обстоятельств. И куча проблем с повторным открытием ”.

Гидеон посмотрел на него, склонив голову набок. “Я вас неправильно понял, или это означает, что вы склонны оставить все как есть?”

“Нет, вы правильно меня поняли”, - сказал Фукида и вернулся к своему почерневшему тунцу.

“Подожди, придержи это”, - сказал Джон. “Как ты можешь просто отпустить это? Это собственность мистера Т., на которой они живут, и он сидит прямо здесь. Он был объявлен мертвым случайно ”.

“Не совсем случайно, Джонни. Его объявили мертвым, потому что он изо всех сил старался ввести в заблуждение полицию и всех остальных, чтобы все выглядело так, будто он мертв - его собственных рук дело. Я действительно не знаю, как отнеслись бы суды к возвращению ему его собственности сейчас ”.

“Мм. Я понимаю, что ты имеешь в виду насчет смягчающих обстоятельств, ” сказала Джули.

“О, черт, в любом случае, это спорный вопрос”, - сказал Торкель, который вымыл свою тарелку так, как будто не ел два дня. “Я счастлив там, где я есть, я смягчился, и у меня есть все, чего я хочу. Не беспокойся. Почему я должен хотеть снова стать владельцем ранчо? Это был кто-то другой, не я ”.

“Но как насчет дома моряков?” - Спросил Гидеон. “Ты хотел, чтобы они получили деньги с ранчо”.

“Вот это еще одна забавная вещь. Дому шведских моряков пришел конец в 1997 году. Вокруг больше нет достаточного количества старых шведских моряков, чтобы сделать это стоящим; во всяком случае, не неимущих. ” Он пожал плечами. “Итак, какая мне разница, у кого собственность? Мне нравятся эти дети, все в порядке, им всегда рады. На мой взгляд, они не сделали ничего плохого ”.

“Видишь?” Сказал Фукида. “Не так уж много смысла в том, чтобы я реанимировал это дело, даже если бы я хотел, чего я не делаю. Кому это было бы выгодно? Нет, позволь мне посадить Акселя, и я покончу с этим. Мне кажется, у меня была жизнь до Торкельсонов, и было бы неплохо вернуться к ней ”.

Джон намазал рулетом остатки соево-горчичного соуса и откинулся на спинку стула. “Итак, что теперь происходит, мистер Ти? Что у вас дальше?”

“Я?” Сказал Торкель. “Во-первых, я бы точно хотел увидеть этот ящик с моей ногой в нем. Я не видел эту ногу долгое время. Тогда мне нужно организовать похороны Дагмар, когда здешний сержант отпустит ее. И тогда...”

Он сделал глубокий вдох, наполненный удовлетворением. “Тогда я собираюсь вернуться на мой прекрасный Таити, к моей великолепной трофейной жене, собираюсь ловить марлина и махи-махи, когда захочу, жить в сандалиях и шортах и каждый вечер недели наблюдать, как солнце садится за горой Тохиеа из своего патио, с бокалом холодного джина с тоником в руке”.

Джон, Гидеон и Джули посмотрели друг на друга. “Для меня это имеет смысл”, - сказал Джон.

Неестественный отбор

Аарон Элкинс

Пустыня Селуэй-Биттеррут, Монтана 28 августа 2002

В течение шести дней и ночей она бродила, охваченная лихорадкой и дезориентированная, мало пила и почти ничего не ела. Несколько волокнистых древесных грибов, несколько муравьев и червей, которых она срезала с гниющих бревен, увядающий пучок скунсовой капусты, уже обглоданный труп лосенка, на которого она наткнулась. Но где были ягоды, от которых она зависела, сладкие, сочные, богатые питательными веществами ягоды ежевики и черники, которые поддерживали ее во время долгого зимнего сна? Раньше всегда были ягоды. Она поглощала их неделями напролет долгими, теплыми, солнечными осенними днями. В этом году те немногие, что были, были сморщенными и твердыми.

А следы и отметки, что с ними случилось? Где были деревья, кору которых она царапала, чтобы пометить свою территорию? Где были протоптанные, хорошо знакомые тропинки, по которым она ходила всю свою жизнь, начиная с того времени, когда она и ее братья боролись и рычали на них рядом с матерью? Они были там всегда, а потом однажды она проснулась от дремоты, и все изменилось. Запахи, виды, звуки, места - все новое и пугающее. Ничего не было знакомого. Как это могло быть?

Это не были мысли и вопросы в ее голове, потому что ее разум не мог формировать мысли или вопросы, но в каком-то смутном уголке ее мозга она осознавала, что все было не так, как должно было быть, как было всегда. Она тоже знала, если “знала” было правильным словом, что ей больно, но она забыла падение со скалы, которое раздробило ее плечевую кость и вонзило ее зазубренные концы в плоть, и она ничего не понимала в лихорадке и свирепствующей инфекции, которая распространилась по ее кровотоку из-за этого.

Что она знала - все, что она знала, - это: голод; жажда; боль; замешательство.

На седьмое утро, ошеломленная и умирающая от голода, следуя за запахами, с которыми она никогда раньше не сталкивалась, она, тяжело хромая, вышла на поляну и сразу почувствовала абсолютную чужеродность этого места. В нем были предметы, которых она никогда не видела, никогда не представляла. Она стояла совершенно неподвижно, на самом краю лесной стены, под защиту которой она могла бы убежать, если бы пришлось, ее морда была поднята, принюхиваясь к соблазнительным, тревожным запахам.

На дальней стороне пространства, за грудой незнакомых предметов в центре, появилось удивительное существо; единственное существо, которое она когда-либо видела, кроме ее собственного вида, которое могло стоять на задних лапах. Существо издавало неуверенные звуки.

“О, вау. Эй, ты. Кыш.”

Медведица тоже нервно встала на задние лапы, чтобы лучше разглядеть странную вещь, лучше принюхаться к ее запаху. Было ли это угрозой, врагом? Это была еда? Она запрокинула голову и издала свирепый, долгий, раздражающий рев, который был наполовину неуверенным, наполовину воинственным.

Меньшее существо отпрянуло назад, издавая больше звуков. “О, Боже мой! Дуг… Даг! Где же...”

Это была еда, решила медведица. Она опустилась на свои три неповрежденные ноги и, преодолевая боль, целенаправленно поскакала к нему.

The Missoula Messenger, 31 августа 2002

КАНАДСКАЯ ПАРА УБИТА, ЧАСТИЧНО СЪЕДЕНА ГРИЗЛИ

Билл Джайлс

Associated Press

Селуэй-Дикая местность Биттеррут, Маунтин -В результате ужасного инцидента в кемпинге Лост Хорс Крик, на границе Айдахо и Монтаны, примерно в сорока милях к юго-западу от Миссулы, двое отдыхающих подверглись нападению и были убиты в среду утром медведем гризли-мародером.

Погибшие - Дуглас Эдвард Борба и его жена Мэри Уокер Борба, оба двадцатишестилетние аспиранты по экологическим наукам Университета Макгилла в Монреале. По иронии судьбы, борбы оказались в дикой местности в рамках предварительного исследования по оценке экологического воздействия недавнего восстановления гризли в этом районе. Их сопровождал руководитель исследования Дж. Леонард Казин, 50 лет, адъюнкт-профессор университета, и два других студента, Эдвард К. Джекилл и Элиза Мартино. Мистер Кейзин не пострадал, как и мистер Джекилл и мисс Мартино, которые оба ходили в Дарби за припасами во время инцидента.

Нападение произошло вскоре после рассвета 28 августа, сообщила представительница дикой природы Селвей-Биттеррут Дон Гризи в подготовленном заявлении. “Медведь, по-видимому, напал без провокации. Насколько нам известно, это первый случай, когда медведь гризли смертельно напал на людей в дикой местности ”.

Казин, спавший в отдельной палатке, был разбужен звуками криков и возни и, выйдя, обнаружил, что мистер Борба отчаянно колотит медведя, который склонился над распростертым телом его жены. Казин видел, как медведь ударил Борбу, подбросив его на несколько футов в воздух и, по-видимому, раздробив ему череп и лопатку.

“Я побежал обратно в свою палатку и достал перцовый баллончик”, - сказал обезумевший Казин, одетый в позаимствованную форму рейнджера, - “но к тому времени медведь уже грыз тело Мэри, и вы могли видеть, что к тому времени ей уже было не помочь. Я смог оттащить Дага на несколько ярдов, но, думаю, он тоже был уже мертв. Я просто ничего не мог поделать. Я пытался позвонить в 911, но чертов сотовый не работал. Говорю вам, я абсолютно ничего не мог сделать, чтобы помочь им. Я чувствую себя ужасно. Но все, что я мог сделать, это взять свои ботинки, дойти до пикапа и вернуться в Дарби, на станцию рейнджеров Уэст Форк, чтобы рассказать им, что произошло. Я была в нижнем белье. У меня все еще нет своей одежды ”.

Когда рейнджеры прибыли на место происшествия, они обнаружили оба тела частично съеденными. Они смогли выследить медведя в радиоошейнике на протяжении четверти мили, а затем застрелить его.

“Дуг и Мэри были лучшими среди наших аспирантов”, - сказал Кейзин этому репортеру. “Мэри была на пути к тому, чтобы стать первоклассным экологом, следуя по стопам своего отца, а Дугу уже предложили место преподавателя на факультете на следующий год. Это не только ужасная личная трагедия, это ужасная потеря для науки ”.

Этот инцидент, несомненно, разожжет продолжающиеся споры по поводу федерального плана постепенного восстановления популяции медведя гризли в дикой местности Селуэй-Биттеррут. Более раннее предложение Службы рыболовства и дикой природы было отклонено в 2001 году перед лицом противодействия со стороны губернаторов Айдахо и Монтаны и групп граждан, сославшихся на опасность для людей и домашних животных.

Однако модифицированная версия плана была вновь представлена и частично реализована ранее в этом году, в основном благодаря кампании, возглавляемой известным защитником дикой природы и писателем Эдгаром Вильярреалом (Wild No More: наследие дикой природы Америки), который дважды выступал перед комитетами Конгресса в поддержку программы. Ошейник мертвого медведя идентифицирует его как одну из первоначальной группы из пяти, взятых с Северных каскадов в штате Вашингтон и переселенных в Селуэй-Биттеррут ранее в этом месяце.

“Медведи гризли, как и другие медведи, обычно избегают людей”, - сказал представитель Grisi в подготовленном заявлении. “Нападения на людей чрезвычайно редки. С 1970 года на всей территории Соединенных Штатов они случались в среднем только по одному в год, в основном у охотников, и в основном несмертельные. Мы предполагаем, что это конкретное животное, возможно, обезумело от боли в результате недавно сломанной и инфицированной ноги, а также, возможно, голодало из-за чрезвычайно засушливых местных условий в этом году, которые практически уничтожили урожай ягод в этом районе. Служба национальных парков выражает свои искренние соболезнования семьям погибших и сделает все возможное, чтобы гарантировать, что подобные инциденты не повторятся в будущем ”.

Вильярреал, с которым связались в его доме на Аляске, сказал, что инцидент был “прискорбным” и отказался от дальнейших комментариев.

ДВА

Пензанс, Корнуолл, Англия Три года спустя: 10 июня 2005

Вам пришлось бы пройти долгий путь, чтобы найти другой город с исторической привлекательностью Пензанса. Не то чтобы здесь было много интересного, чему больше пары сотен лет, но большую часть того, что здесь есть, можно найти в его очаровательных и атмосферных старых гостиницах и пабах. Джули и Гидеон Оливер, будучи страстными студентами-историками, а также заядлыми кулинарами, провели большую и приятную часть своего дня, погруженные в историко-кулинарные изыскания. Обед с рыбой и жареной картошкой в крошечном ресторане crooked Turk's Head на Чапел-стрит (“старейшее здание в Пензансе, около 1231 года”); пинты пива перед ужином в отеле Union, расположенном выше по кварталу (“В Англии впервые получили известие о великой победе адмирала Нельсона при Трафальгаре и о его трагической смерти”); и ужин на набережной в salty old Dolphin Inn (“Где впервые в Англии закурили табак”).

Сейчас они были в "Дельфине", или, скорее, за его пределами, за одним из деревянных столов на козлах в переднем дворе, откуда открывался вид на доки, где в маслянистой воде бок о бок покачивались покрытые пятнами от работы рыболовные суда, а вдоль каменной набережной, словно брошенные, стояли ржавые таинственные механизмы. Их пирог с говядиной и грибами удался на славу, и послеобеденный кофе подействовал так же. Расслабленный и сытый, клонящийся ко сну в косых лучах вечернего солнца, Гидеон с удовлетворением наблюдал, как паром "Сциллониан III" выгружает груз уставших пеших пассажиров с островов Силли, в сорока милях от побережья. Завтра они с Джули отправятся на том же пароме в другую сторону, чтобы на неделю задержаться на Сент-Мэри, самом большом и заселенном из малоизвестных островов архипелага.

Джули тем временем рассеянно просматривала "Интернэшнл Геральд трибюн", время от времени цитируя что-то, что, по ее мнению, могло заинтересовать Гидеона.

“О, смотрите, - сказала она, - они нашли Эдгара Вильярреала”.

“Нашли его? Он все-таки не умер?”

“Нет, он мертв, все в порядке”, - сказала она, продолжая читать. “Я имею в виду, что они наконец нашли его останки. Он... ” Она внезапно выпрямилась. “О, Боже мой, его съел медведь гризли! Ты можешь в это поверить? Разве это не странно?”

“Не такой уж и долгий путь”.

“Нет, я имею в виду… медведь? Помните, когда та пара была убита в Монтане -”

“Борбы”.

“И Эдгар просто… Что ты сказал?”

“Борбы. Таково было их название”.

“Удивительно”. Она опустила газету. “Теперь, почему ты помнишь что-то подобное? Это было три года назад ”.

“Я полагаю, это дар. Безошибочная память. Пригодится в моей работе ”.

“Да, хорошо, я бы хотел, чтобы твой подарок срабатывал время от времени, когда я прошу тебя остановиться, чтобы купить молока или овощей по дороге домой”.

“Ну, вы знаете, это приходит и уходит”, - сказал он, улыбаясь. “Что ты говорил о ”Вильярреале"?"

“Ну, когда эти люди, Борба, были убиты, люди в значительной степени обвинили его в возвращении гризли - разве одна из семей не подала на него в суд?- и он просто отмахнулся от этого ”. Она изобразила притворный зевок. “Это жизнь, одна из таких вещей”.

“Да, я помню. Это действительно казалось немного хладнокровным ”.

“Немного! Брр. И теперь то же самое случилось с ним. Это почти как... судьба. Только десерты ”.

“Я понимаю, что ты имеешь в виду. И некоторые люди говорят, что нет такой вещи, как поэтическая справедливость ”.

“Но дело не только в этом, просто смертельные нападения медведя гризли в наши дни практически не встречаются. Они просто больше не случаются ”.

Гидеон кивнул. Джули была смотрителем национального парка Олимпик, у себя дома, в Порт-Анджелесе, штат Вашингтон, и она знала, о чем говорила. “Возможно, я ошибаюсь, - сказала она, - но я почти уверена, что последними людьми, убитыми гризли в Северной Америке - во всяком случае, за пределами Аляски, - были те же двое в Биттерруте. И, возможно, пара смертей на Аляске с тех пор, не больше. А теперь Эдгар. Это ... я не знаю, это почти слишком похоже на совпадение ”.

“Да, это странно”, - согласился Гидеон. “Откуда они знают, что с ним случилось именно это?”

“Ну, здесь не так уж много ...” Она сложила газету обратно и прочитала вслух: “Останки американского писателя и активиста, которого никто не видел с тех пор, как он не вернулся из своего отдаленного базового лагеря для изучения медведей в девяноста милях к востоку от Анкориджа в августе 2003 года, были обнаружены в медвежьей берлоге менее чем в миле от лагеря. Они были идентифицированы как человеческие доктором Лесли Роуч, полицейским хирургом-консультантом полицейского поста штата Аляска в Талкитне, который определил, что фрагментам было примерно два-три года и они прошли через пищеварительную систему медведя.’ Она вздрогнула. “Ты действительно можешь определить это по костям?”

“О, да”, - сказал Гидеон, “если ты знаешь, что делаешь”.

Она продолжила читать. “Нет никаких сомнений в том, что это останки мистера Вильярреала”, - сказал сержант полиции штата Монте Фрэнкс. “Никто другой, по-видимому, это не мог бы быть”.

“Хм”, - сказал Гидеон.

“Хм, что?”

“Хм, ничего, просто ”хм"."

“Нет, когда ты говоришь "хм", это должно что-то значить. Что это?”

“Джули, я профессор. Предполагается, что я должен ходить и говорить ‘хм’. От меня этого ожидают ”.

Она посмотрела на него, склонив набок свою темную, хорошенькую, коротко остриженную головку. “Хммм”, - с сомнением произнесла она.

Гидеон рассмеялся. “Что-нибудь еще в статье?”

Она вернулась к чтению вслух. “Мистера Вильярреала, жителя Уиллоу, Аляска, часто упоминали как современную американскую историю успеха, сына кубинских рабочих-мигрантов из цитрусовых во Флориде. Он работал бок о бок с ними с тех пор, как ему исполнилось пять лет. Его агент Маркус Стейн, с которым мы связались сегодня, сказал: “В семнадцать лет этот парень все еще собирал апельсины в округе Дейд, едва говоря по-английски. В сорок лет он был одним из самых уважаемых и известных защитников окружающей среды в Америке. Он был чертовски хорошим парнем ”. Mr. Вильярреал был, однако, также противоречивой фигурой, чья энергичная, прямолинейная защита дикой природы и диких животных много раз на протяжении многих лет втягивала его в споры. Он не оставляет ближайших родственников”.

Она сложила газету. “Вот и все”.

Чек пришел, пока она говорила, и Гидеон выложил сумму на стол. “Итак”, - сказал он. “Могу я заинтересовать вас прогулкой на закате по набережной?”

“К нему прилагается рожок мороженого со взбитыми сливками по-корнуэльски?”

“Но, конечно”.

“Я знаю, что с моей стороны ужасно говорить это”, - сказала она трезво, когда они встали, - “но встреча в этом году будет намного больше… ну, вежливый, расслабленный ... без присутствия Эдгара, если вы понимаете, что я имею в виду ”.

“Мм”, - сказал Гидеон.

“Мм’? Это отличается от ‘хм’?”

“Незначительный диалектический вариант”.

Встреча, о которой они говорили, и причина их пребывания в этом отдаленном уголке Англии, была Консорциумом the Scillies, удивительно неподходящим названием детища американского мультимиллионера и известного эксцентрика Василия Козлова. Козлов, приехавший в Соединенные Штаты из Советского Союза двадцативосьмилетним юношей, не говорящим по-английски, с трудом закончил вечернюю среднюю школу и общественный колледж всего за пять лет, а затем получил работу лаборанта низшего звена в исследовательском подразделении компании по производству мыла и моющих средств в Нью-Джерси, где он работал почти пять лет. В свободное время блестящий, любознательный Козлов придумал революционный способ определения поверхностного натяжения жидкостей путем измерения отраженной дисперсии интенсивности света в разных точках поверхности. Когда он предложил продать свой метод компании, химики, которые были его начальниками, посмеялись над тощим парнем с растрепанными волосами, двухлетним дипломом, безумно русским акцентом и грандиозными идеями. Козлов уволился с работы, вернулся к родителям в Бруклин в возрасте тридцати восьми лет и провел следующие несколько лет, совершенствуя свою технику и пытаясь продать ее другим компаниям и правительству Соединенных Штатов. Но он был сбит с толку бюрократической волокитой и научным безразличием.

Дядя, владелец сети российских пекарен, пришел ему на помощь, предложив поддержать его в обмен на долю прибыли, если таковая будет. Козлов ухватился за этот шанс, и в течение года он создал свой первый прототип. Два года спустя компания, в которой он первоначально работал, вернулась со шляпой в руке, чтобы подать заявку на лицензию на его использование. И еще через десять лет все крупные производители моющих средств и зубной пасты в Европе и Соединенных Штатах использовали метод Козлова в своих исследовательских и производственных отделах. Вскоре после этого этот одаренный иностранец с небольшим формальным образованием, работая в своей собственной лаборатории, разработал новое поверхностно-активное вещество не на нефтяной основе, из-за которого производители моющих средств снова выстроились в очередь у его порога.

К пятидесяти пяти годам Козлов был чрезвычайно богатым человеком. Он также был убежденным иконоборцем, со свирепым презрением к научным и бюрократическим учреждениям. Трижды разводившийся, но все еще романтик до мозга костей, он продал все своему дяде, купил окруженный сухим рвом замок шестнадцатого века высоко на холме на острове Святой Марии и удалился, чтобы дожить свои дни в задумчивом баронском великолепии. Этого хватило неугомонному и интеллектуально любопытному Козлову всего на два месяца, к тому времени у него развился интерес к естественной истории, и он с типичной для Козлова интенсивностью посвятил себя изучению мхов и печеночников, которые в изобилии встречаются в необычно умеренном климате Шилли.

За год он узнал все, что можно было знать, или все, что он хотел знать, о повадках Telaranea murphyae и Lophocolea bispinosa и им подобных. Беспокойный и скучающий, чувствующий, что стареет раньше времени, он искал способ соединить свой недавно пробудившийся интерес к природной среде и свой старый гнев и презрение к бюрократии и академическим кругам. То, что он предложил, было финансированием постоянного форума для практического, реалистичного рассмотрения вопросов сохранения и биоразнообразия - чего-то, что было бы полностью вне препятствий и проволочек со стороны правительства и академических ученых. Так родился Консорциум Силли. (Когда его адвокат деликатно предположил, что название, возможно, не совсем то, что могло бы быть, Козлов почесал в затылке и ответил на своем искаженном английском: “Лучше-Консорциум Силли?” Адвокат пропустил это мимо ушей.)

Консорциум должен был состоять из пяти-семи стипендиатов, лично отобранных Козловым из поданных ему заявок с решительным предпочтением людям, которых он считал кровными братьями: индивидуалистам, головорезам и, что наиболее важно, мужчинам и женщинам, “сделавшим себя сам”. От них также ожидали бы способности к “цивилизованному общению с теми, кто может с ними не согласиться”. (Он ясно дал понять, что имел в виду именно это на самом первом собрании в 1995 году, когда два парня подрались по поводу роли, которую метеоризм у коров сыграл или не сыграл в глобальном потеплении. Возмущенный Козлов вышвырнул их обоих.)

Участники должны были встретиться дважды с разницей в два года. Первая недельная встреча будет посвящена рассмотрению текущих проблем и уточнению тем для последующих монографий отдельных участников. Два года спустя они официально представят свои статьи с последующим обсуждением. Документы, наряду с обсуждениями, затем будут опубликованы в качестве транзакций Консорциума Scillies. Новая группа стипендиатов будет выбрана для следующего двухлетнего цикла, и так далее.

Сеансы будут проходить в замке Козлова на Сент-Мэри, где участники также будут жить и обедать. Все расходы будут покрыты, и Козлов получит стипендию в размере 50 000 долларов из собственного кармана, которая будет предоставлена, когда их документы будут доставлены и приняты на втором заседании. При подобных условиях недостатка в претендентах не было. С самого начала проводимые раз в два года сделки с их необычными, неортодоксальными взглядами и выводами вызвали ажиотаж в средствах массовой информации, который порадовал сердце Козлова, несмотря на то, что они были встречены насмешками в основных кругах охраны природы.

Начавшись в 1995 году, консорциум находился сейчас в своем четвертом воплощении и мало изменился, за исключением того, что Козлов, неохотно реагируя на критику мейнстрима, теперь включил в свой состав одного или двух символических участников “истеблишмента”. В нынешнем консорциуме было два таких члена. Одной из них была Лиз Петра, археолог из штата Нью-Йорк, которая много лет назад прослушала пару курсов у Гидеона и чьей специализацией была “гарбология”, изучение популяций посредством анализа продуктов их жизнедеятельности и отбросов. Другой, как ни удивительно, была Джули. Она отправила свое заявление в основном ради забавы - подразумевалось, что ее стипендия в размере 50 000 долларов в любом случае поступит в Службу национальных парков, - но статья, которую она предложила исследовать и написать, оценка изменения политики управления лесными пожарами, заинтересовала Козлова. И вот она здесь, вместе с Гидеоном отправилась в поездку.

Первая из двух встреч, двумя годами ранее, состоялась во время выпускной недели в Университете Вашингтона, что лишило его возможности поехать с ней. На этот раз квартал закончился, и вот он тоже был здесь, гордый своей женой и вполне довольный тем, что играет непривычную роль сопровождающего супруга.

Набережная Пензанса на самом деле представляет собой вершину каменной дамбы девятнадцатого века, вырубленной из блоков, с широким галечным пляжем с одной стороны и старым городом, отлогим от него, с другой. Они прошли его вдоль и поперек, от Бэттери-Рокс, мимо бассейна "Джубили" викторианской эпохи и общественных садов, вдоль длинного ряда приморских отелей, гостевых домов и ресторанов до изгиба залива Маунтс, где город, дамба и променад исчезают. Это приятная прогулка на закате, когда массивные гранитные блоки под ногами кажутся золотистыми, а сам воздух имеет отполированный викторианский вид, и это заставляет пешеходов задуматься.

“Не то чтобы Эдгару не хотелось добавить что-то ценное, - размышляла Джули, когда они сидели на последней скамейке, доедая рожки с мороженым, “ но, ну, он был одним из тех людей, которые просто высасывали кислород из комнаты. Я помню, иногда за ужином, когда он уходил рано, казалось, что эта мрачная черная туча рассеялась ”.

“Я знаю. Я видел его на телевизионных панелях один или два раза ”, - сказал Гидеон. “Своего рода хулиган, я подумал”.

“Я бы сказал, что большинство людей, которые имели с ним какое-либо дело, согласились бы с этим”.

“Также очень доволен собой - красивый, задумчивый защитник дикой природы”.

“Это тоже. Определенно”.

“Давай, вернемся назад”, - сказал Гидеон.

Прогуливаясь на восток по набережной, вы увидите знаменитый вид на гору Святого Михаила, огромное средневековое каменное сооружение, увенчанное замком, возвышающееся в уединенном великолепии далеко в заливе Маунтс, и в течение нескольких минут они шли к нему в тишине, наблюдая, как с наступлением сумерек оно превращается из янтарного в бледно-соломенное, а затем и в пылающе-оранжевое.

“Гидеон”, - сказала Джули через некоторое время, “ты собираешься присутствовать на каком-нибудь из сеансов? Василий был бы рад, если бы вы приняли участие. Он сказал мне об этом в последнем электронном письме. Он действительно уважает тебя ”.

“Если я сяду, он перестанет брать с меня двадцать баксов в день?”

Они оба рассмеялись, но это был факт. Козлов, каким бы щедрым он ни был в некоторых отношениях, был скупердяем в других. Стипендиатам разрешалось приводить партнеров на собрания, но при этом взималась дополнительная плата за питание и проживание в размере двадцати долларов в день (“для оплаты дополнительной работы - сотрудникам”).

“Он просто может”, - сказала Джули.

“Даже если так, я думаю, что я пройду. У меня есть с собой кое-какая работа, и я также хочу съездить на внешние острова, чтобы увидеть памятники бронзового и железного веков, а затем ...

“Нет, правда, почему ты не хочешь?”

Гидеон поколебался и пожал плечами. “Я просто не думаю, что мне было бы комфортно ввязываться. Похоже, это не в моем вкусе ”. Он действовал осторожно. Джули, естественно, была рада быть Парнем, и Гидеон был рад за нее; меньше всего на свете ему хотелось портить ее парад.

“Я не понимаю, почему нет. ‘Проблемы биоразнообразия и биологии сохранения’. Я бы подумал, что это было бы просто твоей чашкой чая ”.

“Ну, дело в том… вы знаете, я просмотрел биографии участников, и, честно говоря, они меня не совсем поразили ”.

“Это довольно способные люди, Гидеон. Василий немного эксцентричен, да, но он признанный гений, и он не набирал кучу психов ”.

“Я знаю это. Но, кроме Лиз, в толпе нет ни одного доктора философии, а ее степень по археологии, со специализацией по мусору.”

“А как насчет Руди Уокера, твоего старого приятеля из Университета Висконсина? Ты сказал, что он умный.”

Руди Уокер был еще одним членом консорциума, которого Гидеон знал лично, хотя прошло много лет с тех пор, как они общались. Двое из них были ассистентами-исследователями в Висконсине, когда работали над своими докторскими степенями. Руди был на семь или восемь лет старше - он был уволен из армии по медицинским показаниям после раздробления обоих запястий во время вторжения в Гренаду, и у него были жена и пятилетняя дочь. Он взял молодого, более зеленого Гидеона под свое крыло. Они работали вместе, с Руди в качестве старшего помощника, над важным, но ужасным проектом для их главного профессора: введение красителей в мягкие, развивающиеся кости абортированных плодов разного известного возраста для определения точного хода формирования скелета. Несмотря на нездоровые часы в лаборатории (без окон и под землей, чтобы не обидеть чувствительных или с тонким желудком), Гидеон вспоминал свои годы в Висконсине как счастливое время, когда было много смеха и много знаний. Это произошло во многом благодаря Руди. В Студенческом союзе было так много ночных пицц, так много кувшинов пива, так много заумных, веселых академических споров с Руди и его не менее энергичной молодой женой Фрэн, еще одной аспиранткой антропологии. Отличное время, вспоминаю с удовольствием.

И да, Руди был умен, все верно.

“Он получил степень магистра - с отличием - но так и не получил докторскую степень”, - настаивал Гидеон. “Я поехал в Аризону за своим, а Руди поступил в Пенсильванский государственный университет, но он уволился, не закончив - так и не сдал экзамены, так и не защитил диссертацию - чтобы устроиться на работу в какой-то частный колледж в Торонто, и там остался. По-видимому, никогда не заканчивался. В его биографии нет докторской степени.”

“Ого, теперь мы переходим к главному. Только докторские степени соответствуют вашим высоким стандартам дискурса, не так ли?”

“Если тема такая же сложная, как биоразнообразие, и люди, говорящие об этом, ожидают, что к ним отнесутся серьезно - да”.

“Гидеон, тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты интеллектуальный сноб?”

Он рассмеялся. “Нет с прошлой пятницы. Послушайте, позвольте мне сформулировать это так. Какими бы умными ни были некоторые из этих людей - и я согласен с вами, что сам Козлов - настоящий гений, - у них нет преимущества полного, скрупулезного научного образования. Хорошо, они много знают, но, как и у любого, кто "сделал себя сам ", у них также обязательно есть пробелы - заблуждения, неверные представления, - о которых они даже не подозревают, потому что они никогда не проходили тестирование, от них никогда не требовали изучать материал, который им не хочется изучать, и им никогда не приходилось готовить диссертацию к удовлетворению критически настроенной комиссии ”.

“И что?”

“Итак, вы меня знаете; если я сижу там и слышу какие-то типичные недопонимания, скажем, о механике эволюции или естественном отборе, которыми разбрасываются, как будто это хорошая наука, я не уверен, что смог бы себя контролировать”.

“Вы могли бы перейти в режим лекции, вы имеете в виду”.

“Точно, ужасный лекционный режим. Я бы ничего не смог с собой поделать. Я бы всем чертовски надоел. И это не мое шоу, Джули. Здесь нет никого, кто мог бы меня услышать ”.

За этим стояло нечто большее, но он не собирался озвучивать это. Проще говоря, это был один из редких шансов Джули блеснуть за пределами мира Службы национальных парков. Она вложила много времени и труда в свою статью, и он не собирался использовать даже отдаленный шанс превзойти ее.

Она немного подумала. “Знаешь, я начинаю понимать мудрость твоей позиции”, - сказала она.

“Хорошо, я рад, что это решено”.

Несколько минут они шли достаточно дружелюбно, рука об руку, а затем Джули внезапно остановилась и повернулась к нему лицом.

“Подожди минутку, все, что у меня есть, это степень магистра, поэтому меня нельзя воспринимать всерьез?”

“Ну, в твоем случае...”

Она предостерегающе подняла палец. “Тщательно обдумайте свой ответ”.

“В вашем случае, ” спокойно продолжил он, - вы не претендуете на то, чтобы быть специалистом по биоразнообразию. Вы здесь как эксперт по борьбе с лесными пожарами - кем вы, безусловно, и являетесь ”.

“Ага, а как насчет моей работы? Полон ли он ‘заблуждений’ и ‘недоразумений”?"

“Я думаю, ” сказал он, не моргая, “ что ваша статья абсолютно блестящая”.

Их взгляды оставались прикованными еще на секунду. “Хороший ответ”, - сказала она, когда они снова тронулись в путь.

“Фух”, - тихо сказал он.

“С этой выгодной позиции, ” раздался звучный голос из громкоговорителей, “ мы оглядываемся назад на весь Лэндс-Энд, скалистый мыс, который отмечает самую юго-восточную точку материковой части Англии. И мы убаюканы нашим первым ощущением нежной атлантической зыби, которая преодолела три тысячи миль только для того, чтобы бессильно растратить свою энергию на эти суровые и древние утесы ”.

“Нежные выпуклости!” - выкрикнул кто-то. “Попробуй выглянуть в чертово окно, приятель!”

Взрыв смеха, которым это было встречено, был немного тревожным, но после нескольких тревожных минут, в течение которых взгляды людей блуждали в поисках быстрого выхода на открытый воздух палубы, если таковой возникнет, волна успокоилась, и паром начал медленно раскачиваться, что большинство пассажиров сочли скорее расслабляющим, чем неудобным. Меньшинство, считавшее иначе, с благодарностью последовало вывешенным указаниям на нижнюю палубу без окон, где их ждали ряды постоянно установленных коек.

Успокаивающее повествование продолжалось: “И теперь вдалеке мы можем видеть сами острова Силли, легендарные острова Удачи, которые многие считают горными вершинами затонувшей, затерянной земли Лайонесс. Есть пять обитаемых островов, сорок необитаемых и сто пятьдесят...

“Я ошибаюсь”, - спросил Гидеон Джули, - “или это Лиз Петра в очереди в закусочную?” Он указал на маленькую пухленькую фигурку в шали, развевающейся крестьянской юбке и сандалиях.

Джули повернулась, чтобы посмотреть. “Это точно. Лиз! Сюда!”

Глаза блондинки с лицом эльфа загорелись. “Джули! Здравствуйте! Буду там через секунду ”. Она вернулась к оплате за пакет шоколадных палочек Кэдбери, которые она покупала.

Гидеон посмотрел на Джули, подняв брови. “Джули”?"

Джули что-то пробормотала.

“Что?”

“О, черт возьми, это просто казалось более профессиональным”, - пробормотала она.

“Ах. Что ж, я полагаю, что так оно и есть ”. Он был счастлив, как никогда, своим решением не вмешиваться в собрания.

“Ну, привет, Джули!” Лиз защебетала, когда Джули подскочила, чтобы обнять ее. “Мой любимый товарищ! И я вижу, вы привели с собой знаменитого, или мне следует сказать печально известного, детектива-скелета.” Она протянула руку. “Давно не виделись, проф”.

Прошло более пяти лет с тех пор, как она присутствовала на его семинаре по социальному поведению нечеловеческих приматов в качестве аспирантки по археологии, но она, казалось, ничуть не изменилась: все тот же мягкий, с ямочками на щеках, неизменно веселый пельмень, каким она была тогда, бабушкой (несмотря на ее красивое лицо) и хихикающей, заботливой даже в возрасте тридцати пяти лет и, по-видимому, по-прежнему предпочитающей тот же гардероб из магазина винтажной одежды, который уже тогда устарел. Только теперь она была заметной фигурой в маловероятной, но быстро развивающейся дисциплине археологии отходов.

“Рад видеть тебя снова, Лиз”, - сказал он, беря ее за руку и подвигаясь, чтобы освободить для нее место в их кабинке. “Что нового в мире мусора?”

“На самом деле, все было довольно дрянно”, - сказала она, плюхаясь на стул. “Итак, как обстоят дела с костями?”

“О, немного суховато, по правде говоря”.

Джули закатила глаза при виде этого проявления того, что сошло за академический юмор. “Лиз, они нашли останки Эдгара, ты слышала? Его съел медведь!”

Ясные голубые глаза Лиз заискрились еще больше. “Да, Джоуи только что сказал мне. Это жутко, что ли?”

“Джоуи Диллард? Он тоже на этом пароме?”

“Ну, он был таким минуту назад. Вон там, у автомата с кока-колой.”

Джули посмотрела через плечо Лиз и помахала рукой. “Джоуи! Присоединяйтесь к нам!”

Джоуи Диллард, если Гидеон правильно помнил, был репортером-расследователем в газете где-то на Среднем Западе - в Гэри или Де-Мойне. Ему было поручено сделать серию статей о новой мясокомбинатной компании, и он ушел с таким возмущением, что тут же стал вегетарианцем. Затем он присоединился к PETA - Людям за этичное обращение с животными - и нескольким менее известным группам, с тех пор стал сотрудником в некоторых из них и теперь был довольно известным автором для различных журналов о правах животных, вегетарианстве и экологии и веб-публикаций.

Зная свое прошлое, Гидеон ожидал увидеть типаж репортера-расследователя: напористого, воинственного и напористого. Вместо этого, зубастый, в очках, обычно выглядящий встревоженным молодой человек с прекрасными, светлыми, почти бесцветными волосами, подстриженными ежиком, ответил на взмах Лиз и направился к ним. Слабый тик под его правым глазом. Он серьезно прижимал к своей узкой груди пару журналов с загнутыми корешками и носил две большие пуговицы с надписями на рубашке.

“О, Господи”, - пробормотал Гидеон, “спаси меня от людей, которые ходят с пуговицами”.

Джули улыбнулась. “О, Джоуи не так уж плох ...”

“До тех пор, пока ты не воспринимаешь его слишком серьезно”, - мягко сказала Лиз. “У него добрые намерения”.

“Я знаю”, - сказала Джули. “Он милый, на самом деле”.

Диллард поздоровался, пожал руку Гидеону (холодную, влажную ладонь) и сел рядом с Джули. Пуговица под его левым воротничком говорила о том, что люди, которые издеваются над животными, редко останавливаются на достигнутом. Тот, что побольше справа, менее зловещий, но более понятный, сказал, что животные - это не ткань. Носи свою чертову кожу.

Диллард увидел, что Гидеон читает их, и нервно выпрямился, готовый к битве, тик под его глазом усилился. Но Гидеон, решив не поднимать волну, просто сказал: “Рад познакомиться с тобой, Джоуи. Мы только что говорили об Эдгаре Вильярреале ”.

Джоуи немедленно опустил оружие, поставил его на предохранитель и расслабился. “Ты имеешь в виду медведя? Боже, это было просто ужасно. Мне действительно будет не хватать его вклада в этом году ”. Насколько Гидеон мог судить, Джоуи говорил серьезно, но он отметил, что Лиз и Джули отказались выразить сочувствие.

Джоуи тоже заметил. “Я имею в виду, конечно, у него, возможно, было несколько личных проблем, ” пробормотал он, “ но он действительно добавил что-то ценное, вы должны отдать ему это”. Когда никто, казалось, не был готов дать ему это, Джоуи поднял тему на ступеньку выше. “Лично мне этот парень понравился”.

Прошел еще один долгий такт, прежде чем Лиз, наконец, ответила, уголки ее рта опустились. “Ну, это не так, как если бы он был здесь в любом случае. Ты знаешь, он действительно уволился ”.

“Он сделал?” - спросила Джули.

“Он сделал?” - спросил Джоуи.

“Разве ты не знал? Я услышал это от Василия несколько месяцев назад ”.

“Но почему?” - Спросил Джоуи.

“Ну” - она протянула пакет с печеньем, покрытым молочным шоколадом, по кругу. Джоуи был единственным, кто согласился: “Помнишь, когда он выступал с той речью в городе и, как там его звали, Пит Уильямс вцепился в его дело?”

“Кто такой Пит Уильямс?” Спросил Гидеон, но они были слишком поглощены, чтобы услышать его.

“Как я мог забыть?” - Спросил Джоуи. “Это было ужасно. Эдгар был очень, очень расстроен. Мы все пошли к Бишопу и Вульфу выпить после, и он что-то бормотал в свое пиво, помнишь?”

Лиз кивнула и изобразила преувеличенную версию мягкого испанского акцента Вильярреала. “Я люблю его, этот бастар, этот лидл пипсквик’. В любом случае, очевидно, этого было достаточно, чтобы он никогда не захотел возвращаться. Это и еще несколько миллионов других причин, но это должно было стать последней каплей. В любом случае, когда он вернулся в Штаты, он отправил Василию по факсу письмо о выходе из консорциума. Я не думаю, что Василий был слишком расстроен, услышав это. Честно говоря, я сам не был слишком расстроен ”.

“Я думаю, ему не нужны были пятьдесят тысяч”, - сказал Джоуи. “Хотел бы я, конечно, сказать это”. Он достал тонкую, черную, как смоль, сигару в целлофановой обертке из кармана рубашки и поднял ее. “Ты не возражаешь?”

“Да”, - сказала Лиз.

“Да”, - сказала Джули.

“О”, - кротко сказал Джоуи и положил его обратно в карман. “Извините”.

“Ты можешь приберечь это для подиума”, - сказала Лиз, а затем объяснила Гидеону: “Вокруг крыши замка есть что-то вроде подиума. Он бродит по нему после наступления темноты, как Призрак Оперы, покуривая свою вонючую травку ”.

“Это единственное место, куда они меня пускают”, - сказал Джоуи со вздохом.

“Что вы имеете в виду, говоря "они’? Таковы домашние правила Козлова. Не вините нас. Не то чтобы я возражал против них ”.

“Я не ходила на тот разговор Эдгара”, - сказала Джули. “Это был последний вечер, и, полагаю, к тому времени с меня было более чем достаточно Эдгара Вильярреала. Я слышал, что все прошло не очень хорошо, но что именно произошло?”

Между ними Лиз и Джоуи объяснили. К Вильярреалу, как к самому известному из стипендиатов консорциума, обратилось местное туристическое бюро с просьбой провести публичную презентацию в Хью-Тауне, главной деревне Сент-Мэри. Он согласился, и в их последний вечер в церкви Святой Марии он выступил с речью в Методистском зале. Пришло немного: две дюжины любопытных местных жителей; шесть или восемь туристов, случайно оказавшихся на улице Св. Мы с Мэри изголодались по чему-нибудь - чему угодно -вечером; все участники консорциума, кроме Джули; и три репортера, один из таких далеких, как Плимут, плюс Пит Уильямс, который околачивался поблизости всю неделю, проделав весь этот путь из Лондона.

Уильямс был английским писателем, который занимался исследованием книги "Движущие силы Земли" о личностях в экологическом движении. Первоначально он сам подавал заявку на членство в консорциуме, но был отклонен Козловым как не имеющий первоначального вклада. Он все равно появился, остановившись в отеле типа "постель и завтрак" в городе, и взял интервью у некоторых посетителей для своей книги. Вильярреал отклонил его просьбу об интервью с довольно неприятной снисходительностью.

Но Уильямс отыгрался на сессии в Методистском зале, в значительной степени присвоив сессию вопросов и ответов. Он обстрелял Вильярреал жесткими вопросами, сначала о своем чувстве ответственности и сожалении по поводу гибели двух студентов в дикой местности Биттеррут. Вильярреал отделался от него формальными сожалениями - “такое случается”, “за восстановление дикой природы приходится платить”, “они, очевидно, не приняли должных мер предосторожности” и так далее. Многие были шокированы его безразличием.

Затем это стало личным. Очевидно, между двумя мужчинами существовала история вражды, и все более взволнованный Уильямс ясно дал понять, что Вильярреал будет “разоблачен” в книге, которую он писал.

“Разве это не правда, ” требовательно спросил он в какой-то момент, “ что вы так и не защитили докторскую диссертацию в Корнелле, хотя рекламируете себя как доктор Вильярреал?”

“Это так, ” ответил Вильярреал, “ но у меня действительно есть докторская степень в Стэнфорде”.

“Почетная докторская степень!” Уильямс торжествующе взвизгнул. “И разве это не правда ...”

Вильярреал презрительно поднялся на ноги и обошел его. “Разве это не правда, что ты годами играл у меня вторую скрипку и просто не можешь этого выносить? Разве это не правда, что вы подали заявку в этот консорциум и не попали, в то время как я поступил? Разве это не правда, что вы подали заявку на Кембриджскую исследовательскую стипендию и не получили ее, потому что это сделал я? И разве это не правда ...”

В конце концов, вмешался Козлов и попросил Уильямса уйти, хотя потребовался констебль, который присутствовал при этом, чтобы это произошло.

Вильярреал подождал, пока Уильямса выпроводят, прежде чем оставить за собой последнее слово. “И если кто-нибудь хочет знать, о чем я действительно сожалею, - заявил он жестоко, - о чем я действительно сожалею, так это о том, что они убили того медведя в Монтане. В этом не было необходимости. В чем был смысл? Человеческая глупость не является оправданием для убийства редкого, красивого дикого животного ”.

“Холодная рыба, хорошо”, - сказал теперь Гидеон.

“Так получилось, что я с ним согласен”, - заявил Джоуи, или, скорее, выпалил. “Говоря интеллектуально”.

“О, чушь собачья”, - сказала Лиз, взмахнув рукой. “Ты этого не делаешь”.

“Да, хочу”.

“Нет, ты не понимаешь”, - сказала Джули.

“Да, я хочу!” Голос Джоуи повысился на пол-октавы, опасно приблизившись к визгу. “Хорошо, конечно, Эдгар не был ценным человеком, но это не значит, что то, что он сказал, было неправильным. Я обменяю человеческую жизнь на жизнь гризли в любой день недели. На этот счет между мной и Эдгаром нет разницы ”. Он уставился на них троих, его тик разгорелся на полную катушку.

“Конечно, есть”, - сказала Лиз, большим пальцем подбрасывая ему еще одно печенье в шоколадной глазури, которое он ловко поймал в воздухе. “Этот сукин сын действительно верил в это дерьмо. Ты этого не делаешь”.

Джоуи начал отвечать, затем ухмыльнулся и опустил голову. “Может быть, не каждое слово”.

“Смотрите, кто здесь”, - сказала Джули, поднимая взгляд. “Виктор”.

Гидеон проследил за ее взглядом со смесью любопытства и страха. Если в группе и был один сертифицированный псих, подумал он, то это должен был быть Виктор Уолдо, редактор журнала "Journal of Spiritual and Sacred Ecology" и основатель Центра Земли и тела Кристал Бьютт, расположенного в Белых горах Нью-Гэмпшира. (“Без особых усилий освойте вневременные шаманские техники исцеления, роста и поддержания гомеостаза в наших аутентичных киргизских горных юртах”.)

Однако Гидеон снова был удивлен тем, что увидел. Он наполовину ожидал увидеть бородатого недоучку в толстовке с галстуком, или, может быть, с бахромой из оленьей кожи, или в потрепанном афганском плаще, наброшенном на плечи, но длинный подбородок Виктора Уолдо был чисто выбрит, а его худощавое тело было аккуратно облачено в твидовый спортивный пиджак и хорошо отглаженные брюки. С его короткими волосами цвета серой стали, носом-хоботком, слегка приподнятым, как будто в поисках неуловимого запаха, - его светлыми, холодными, умными глазами и повсеместной сухостью манер, он мог бы легко сойти за профессора микроэкономики. Действительно, было очень трудно представить его бьющим в церемониальные барабаны, или что там они делали в настоящей киргизской горной юрте.

“Привет, Виктор, как дела?” Лиз закричала. “Присоединяйтесь к нам. Кэти с тобой?”

Уолдо подождал, пока он не окажется в пределах нормальной слышимости, чтобы ответить. “Нет, она не такая. На самом деле, Кэти и я больше не… Нет, она не такая. Мы разделились”.

Это вызвало понимающий, смущенный взгляд между Лиз и Джули, и они быстро перешли к другой теме. “Придвинь стул, Виктор”, - сказала Лиз. “Ты слышал об Эдгаре?”

Он этого не сделал, и после того, как история с медведем была рассказана еще раз и Уолдо выразил необходимое удивление и отчетливо сдержанный минимум сожаления по поводу его потери, Гидеон, в интересах расширения своих собственных знаний, извинился за то, что никогда не читал Дневник, и спросил, не будет ли Уолдо настолько любезен, чтобы дать ему некоторое представление о том, что именно включает в себя область духовной и сакральной экологии. Краем глаза он увидел, как Лиз поморщилась.

Как любого эксперта, которого попросили рассказать о его области, Уолдо подчинился с энтузиазмом, который придал каменный блеск его выцветшим голубым глазам. “Конечно. В двух словах, это обеспечивает альтернативную парадигму нереляционным способам существования в мире, которые традиционно доминировали в западной мысли. Он основан на модели, которая нацелена на синергетические отношения с другими видами и экосистемами. В нем исследуется диалектика между ...”

Боже мой, подумал Гидеон, он даже говорит как профессор микроэкономики.

“... взгляды на мир коренных народов, духовность, связанная с землей...”

Бестелесный голос из динамиков пришел на помощь, возобновив свой спокойный монолог: “И теперь, когда мы видим прекрасный остров Сент-Мэри вблизи, его скалы обнаруживают разрушительное действие времени и прилива, против которого ...”

Все восприняли это как сигнал собирать вещи и двигаться к выходу. После быстрых рукопожатий Джули и Гидеон оказались на палубе в очереди на высадку, когда паром боком подкатил к причалу Хью-Тауна.

“Что ты думаешь о Викторе?” - спросила улыбающаяся Джули.

“Интересно. Не то чтобы я имел представление о том, о чем он говорил ”.

“Нет, никто не делает. Но он интересный”.

“Почему Козлов выбрал его? Это просто еще один способ раздражать истеблишмент?

“Нет, я так не думаю. Я думаю, Василий просто по-настоящему непредубежденный человек, который не списывает людей со счетов только потому, что они случайно не согласны с его собственными взглядами на науку ”. Она сделала паузу на мгновение. “Не такой, как у некоторых людей, которых я знаю”.

“Эй...” Сказал Гидеон, смеясь.

Джули указала на зеленый мыс, увенчанный низким серым замком, несомненно, елизаветинской эпохи, который был окружен крепостной стеной в форме звезды.

“Это Гаррисон Хилл, ” сказала она, “ а это дом Козлова на его вершине. Звездный замок.”

“Выглядит мило”.

“Это так. На причале будет фургон, чтобы забрать наши сумки, и мы приехали пораньше, так что что ты скажешь, если мы немного размнем ноги и прогуляемся до замка? По дороге я устрою вам экскурсию по Хью-Тауну. Это не займет много времени ”.

“С удовольствием”.

Хью-Таун был скорее деревней, чем городом, узким перешейком длиной в четверть мили, соединяющим Гаррисон-Хилл с остальной частью острова, окаймленным Городским пляжем с одной стороны и сверкающим белым песком пляжа Порткресса с другой. Здесь было всего три улицы шириной, пара банков, аптека, три или четыре паба и гостиницы, столько же ресторанов, не такой уж супер "супермаркет” и несколько гостевых домов и ремесленных мастерских. В целом, тихая, приятная, процветающая, не слишком причудливая британская деревушка того типа, который когда-то был типичным для Англии, но теперь редко встречается, конечно, не в радиусе пятидесяти миль от Лондона.

Его особая слава заключалась в садах камней и в каскадных массах цветов, которые были повсюду, благодаря субтропическому климату, который больше напоминал Бермуды, чем Великобританию. Даже с частыми остановками, чтобы полюбоваться посадками, менее чем за час они преодолели каждый фут Хью-стрит, Стрэнда и Парада, прошли по Гаррисон Хилл-лейн и вошли на территорию замка через массивные каменные ворота с глубоко врезанным в перемычку номером ER 1593.

Если смотреть изнутри толстых стен, Звездный замок был не таким впечатляющим, каким казался с причала. Приземистое, высотой в три этажа, без особых украшений, оно было построено с расчетом на укрепление, а не на роскошную жизнь. Он простоял без видимого упадка более четырехсот лет и выглядел хорошо, по крайней мере, еще четыреста.

Козлова не было там, чтобы поприветствовать их. В крошечном офисе-приемной их встретил его секретарь, бледный, мягкий мужчина, похожий на какого-то нежного, уязвимого ракообразного, появившегося на свет без панциря, - с тихим, но отчетливо чопорным выражением лица. (“Я мажордом мистера Козлова. Меня зовут мистер Мортон”). Он показал им комнаты для гостей на втором этаже и открыл дверь, на которой была мраморная табличка: "КОМНАТА ГЕРЦОГА ГАМИЛЬТОНА". Внутри она была скудно, но удобно обставлена: большая кровать с балдахином, два стула, старинный шкаф и складной письменный стол.

“А кем был герцог Гамильтон?” - Спросил Гидеон. “Он был здесь гостем?”

“Он был заключенным в этой комнате в 1643 году. Видите ли, комнаты названы в честь многих известных людей, которые были заключены здесь в тюрьму.”

“Ах. И что сделал герцог?”

“Я понимаю, что его лояльность монархии была поставлена под сомнение. Считалось, что он был сторонником Кромвеля, хотя по этому поводу есть место для сомнений ”.

“В прошлом году, - сказала Джули, - я была по соседству в комнате сэра Джона Уайлдмена. Он был заключен в тюрьму за нелояльность Кромвелю и поддержку монархии ”.

“Времена меняются”, - заметил Гидеон.

Рука мистера Мортона обвела окрестности. “Мне сказали, что герцог нашел свое жилище здесь довольно удобным”.

“И я знаю, что мы тоже это сделаем”, - сказала Джули.

Довольный, мистер Мортон провел пальцем по обе стороны от безукоризненно подстриженных, тонких, как карандаш, усов. “Прием в шесть”, - сказал он им. “Были приглашены несколько местных высокопоставленных лиц”.

“Спасибо, мистер Мортон”, - сказал Гидеон.

“Ужин будет в половине восьмого, в подземелье. Мадам. Сэр. ” Он бесшумно закрыл за собой дверь.

“Теперь есть реплика, которую не слышали со времен ”Семьи Аддамс", - заметил Гидеон, когда он ушел. “Ужин в подземелье. Что мы получаем, кашу?”

“Я сомневаюсь в этом”, - сказала Джули, смеясь. “Что касается подземелий, то они довольно симпатичные. Вот увидишь, ты будешь впечатлен ”.

“Я уже впечатлен. Я никогда раньше не встречал настоящего мажордома ”.

Несколько минут спустя, когда их сумки были открыты на кроватях, она приостановилась, раскладывая содержимое сумок в шкафу. (Это была задача, которая всегда выпадала на долю Джули. Альтернативой были хаос, замешательство и мятая одежда.)

“Гидеон?”

“Мм?” Он рассеянно бродил по комнате, проверяя сиденье у окна, которое было врезано в стены толщиной в три фута, проводя рукой по самим стенам с грубой штукатуркой, потемневшему от времени дереву шкафа восемнадцатого века и гладким круглым колоннам кровати, и рассматривая примитивно вырезанные, окрашенные в темный цвет балки, которые поддерживали низкие потолки. “На них настоящие отметины от тесла”, - размышлял он, запрокинув голову. Он смог дотянуться до них рукой и почувствовать тонкий надрез от отдельных ударов теслом. “Вероятно, оригинальные балки шестнадцатого века”.

“Гидеон, сегодняшний прием - ты будешь там на нем, не так ли?”

“Ага”.

“И ты будешь мил со всеми?”

Он удивленно посмотрел на нее. “Когда я не мил со всеми? Я был мил с Джоуи Диллардом, не так ли? И на нем были пуговицы”.

“Ну, я просто подумал ... Если все будет как в прошлый раз, Василий произнесет что-то вроде речи, чтобы изложить повестку дня, и у него действительно есть некоторые, э-э, странные идеи об эволюции и вещах, которые даже я могу заметить. Если он скажет что-то не совсем точное, ты же не будешь набрасываться на него с кулаками, правда? ”

Гидеон вздохнул. “Я не могу победить, не так ли? Прошлой ночью ты был расстроен, потому что я не хотел участвовать. Сегодня все, чего ты хочешь от меня, - это чтобы я держал губы поджатыми ”.

“Я просто хочу… Да ладно, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.”

“Джули”, - сказал он, когда они закрыли за собой дверь в свою комнату, “ты можешь рассчитывать на меня. Я буду образцом благопристойности и сдержанности; идеальной супругой ”.

ТРИ

И поначалу он был.

При такой мягкой погоде, как была, прием проходил на открытом воздухе на крепостных валах замка. Восемнадцать футов шириной и окаймленные прочными каменными парапетами высотой в четыре фута, эти заполненные землей стены в форме звезды (с пушечными портами, некоторые пустые, некоторые с ржавыми пушками семнадцатого века в местах расположения звезд) окружали сам замок, создавая глубокий, узкий проход, который опоясывал здание изнутри. Снаружи крепостные стены выходили на сухой ров, откуда открывался прекрасный вид на гавань Хью-Тауна, яркое сине-зеленое море за его пределами и невысокие зеленые силуэты близлежащих островов. Козлов или предыдущий владелец замочил верхнюю часть толстых стен, так что теперь под ногами была роскошная зеленая лужайка с несколькими старыми столами для пикника, разбросанными повсюду, и хорошо укомплектованным баром, который был открыт специально для этого случая.

Василий Козлов, одетый в ярко-желтую футболку, бермуды и сандалии, был там, чтобы поприветствовать их - и пылко обнять Джули, - когда они поднялись по каменным ступеням, ведущим к крепостным валам. Поразительный внешне, с коротким, подпрыгивающим телом в форме пули и потрясающей копной всклокоченных белых волос (он был похож на Пабло Пикассо в парике ужаса, как однажды говорилось в журнальной статье), он пожал Гидеону руку - энергичным захватом двумя руками - и лучезарно улыбнулся ему.

“Итак, в мой дом приходит знаменитый мистер детектив-скелет! Добро пожаловать, добро пожаловать!”

“Спасибо, что пригласили меня, мистер Козлов. Я рад быть здесь ”.

“Пожалуйста, пожалуйста, это ‘Василий’. Ты приходишь заседать в консорциуме, да? В любое время, в любое время. Говори все, что хочешь. Что ты говоришь?”

“Если я соглашусь, получу ли я скидку на проживание?” Это рассмешило Джули. Он думал, что это могло бы сделать то же самое для Козлова.

Это произошло. “Харр, харр”, - прогрохотал Козлов, протягивая руку, чтобы хлопнуть Гидеона по плечу и поворачиваясь, чтобы поприветствовать следующего из своих гостей, все еще посмеиваясь. “Забавно”.

“Похоже, тебе просто придется смириться с этими двадцатью долларами в день”, - сказала Джули. “Пойдем, позволь мне познакомить тебя с некоторыми другими”. Она взяла его за руку и повела к группе людей, столпившихся возле бара. Когда они приблизились, высокий, худощавый мужчина с золотой цепью на шее, которому давно пора было подстричься, переложил стакан с виски в левую руку и протянул правую. “Привет, Гидеон, я слышала, что ты приедешь. Это было давно ”.

Гидеон остановился, озадаченный. Он свободно признавал, что в целом был более рассеянным, чем большинство, но не тогда, когда дело касалось людей. Люди, вспомнил он. Но этот похожий на труп сутулый парень с морщинистым лицом и кислой усмешкой во рту, и золотой цепочкой...

“Э-э ... приятно...” - начал он.

Джули спасла его. “Ну, привет, Руди. Как у тебя дела?”

Сердце Гидеона сжалось. Этот мрачный, ходячий призрак был Руди Уокером, другом его юности, человеком, которого он так хотел увидеть снова? Где была легкая, открытая улыбка, живой, дерзкий наклон головы, намек на хорошее развлечение, которое не за горами? Теперь он узнал его, но изменения были очень велики. Это было так, как если бы он смотрел на выцветшую монохромную фотографию полноцветного Руди, которого он знал. Конечно, прошло больше двадцати лет, и Руди, старше Гидеона, сейчас перевалило бы за пятьдесят, но все же…

“...чтобы увидеть тебя снова, Руди”, - закончил он, пожимая протянутую руку. Оно было липким, возможно, от напитка, который он держал в руках. “Как Фрэн, она здесь?”

“Фрэн умерла”, - сказал Руди без выражения. “У нее был рак”.

Ах, значит, это было все? Они были экстравагантно, почти постыдно, влюблены, Руди и Фрэн. Была ли это ее смерть, которая так изменила его? Это было не так уж трудно представить. Гидеон тоже потерял свою горячо любимую первую жену около восьми лет назад в автомобильной катастрофе. Нора была центром его жизни, его якорем, причиной, по которой он дышал, и ее смерть погубила его. В течение одного долгого, ужасного года он тонул в горе, не в силах с этим смириться. Но затем, по прошествии большего количества времени, крайность его горя - всех его эмоций - уменьшилась, и он почувствовал, что превращается в оболочку, без целей, или интересов, или страстей, изолированный от всего и взаимодействующий с другими механически. Он смотрел на внешний мир как на своего рода телевизор; питание было включено, но оно постоянно переключалось между каналами, так что где-то там была жизнь, но она была просто статичной и размытой, неважной и лишенной смысла. Он не мог вспомнить - буквально не мог вспомнить, - как получилось, что кто-то улыбнулся, а когда он попытался, у него заболело лицо.

А затем, поразительно, чудесным образом, появилась забавная, хорошенькая смотрительница парка Джули Тендлер, и он оттаял, снова влюбился и, к счастью, снова ожил. Но его встреча с ней вообще была такой случайной, такой маловероятной - она была периферийно вовлечена в поиск каких-то останков, которые его попросили исследовать в Олимпийском национальном парке - было бы пугающе легко разминуться. Что бы произошло тогда? Без Джули превратился бы он в Руди?

Очень вероятно, да. Ну, без золотой цепочки, но он определенно был на правильном пути. Рука Джули все еще была теплой на сгибе его локтя. Он мягко накрыл его своим собственным.

“Мне так жаль, Руди, я не знал. Она была потрясающим человеком ”.

“Да”, - сказал Руди, выдавив небольшую, натянутую гримасу улыбки. Он пожал плечами и сделал двойной глоток из своего напитка. “Ну, ты определенно прошел долгий путь после Мэдисон, Гидеон. Я следил за вашей карьерой ”.

Гидеон ухватился за возможность сменить тему. “И я твой, Руди”, - сказал он не совсем честно. “Ты тоже сделал себе неплохое имя”.

Правда заключалась в том, что он почти забыл о Руди Уокере, пока Джули не сказала ему, что он был одним из участников консорциума. Затем он поискал его и нашел впечатляющую серию статей и монографий, которые он опубликовал в экологических журналах, популярных изданиях и материалах конференций. Руди действительно сделал себе имя, сначала как убежденный защитник оставшейся нетронутой дикой природы Америки, а затем в известной или печально известной статье в журнале Atlantic magazine он изменил курс и выступил за то, чтобы открыть дикие места для дорог, автомобилей и даже - что является проклятием для защитников окружающей среды - снегоходов.

“Если снегоходы - это единственный способ увидеть наши великие национальные парки зимой (а по большей части так оно и есть), - писал он, - тогда я предлагаю взять снегоходы. Конечно, они шумные, конечно, они загрязняют окружающую среду, но то же самое делают автомобили летом. Так поступают и люди, куда бы они ни пошли. Если бы более экстремальные защитники окружающей среды добились своего, людям вообще запретили бы посещать наши национальные парки, чтобы никто не досаждал оленям, или медведям, или лосям, или синицам. Но какой смысл сохранять дикую местность, которую никто не может увидеть? Для чьего удовольствия мы это сохраняем? Синички? Я так не думаю. В моей книге люди важнее синичек.”

Это превратило его в парию за одну ночь.

“Вполне подходящее название”, - сказал он сейчас. “Я человек, которого они любят ненавидеть. Вся эта чертова экологическая тусовка считает меня предателем дела. Да, я отвратителен для себе подобных. С самого Черного февраля”.

“Черный февраль?”

“Дата публикации в Атлантике. Февраль 2003. До этого они любили меня, не могли насытиться мной. Но теперь...” Он замолчал, мрачно качая головой.

“Я знаю, как это может быть”, - сказал Гидеон. “Мы, нежные ученые, можем стать довольно жестокими, когда вы наступаете на наши любимые теории”.

“Они на самом деле освистывают меня на собраниях, ты знал об этом? Вы можете себе представить? На каких научных конференциях предполагается? Иногда они уходят на моих презентациях ”. На лице Руди застыла ухмылка скелета. “Они ждут, пока я подойду к кафедре, затем встают и уходят, все вместе, на случай, если я могу упустить суть”.

Гидеон сочувственно пожал плечами. Со временем одного такого обращения было бы достаточно, чтобы расстроить Руди, не говоря уже о потере Фрэн. “Это звучит грубо, Руди. Я не знаю, согласен ли я полностью с вашей позицией, но я отдаю вам должное за то, что вы придерживаетесь ее ”.

“Они влюблены в понятие биоразнообразия”, - с горечью сказал Руди, в основном самому себе. “Они не выносят разнообразия мыслей”.

“Ну...” Гидеон сказал, подыскивая, что бы добавить в неловкую паузу: “... как поживает твоя маленькая девочка?” Он изо всех сил пытался придумать ее имя. “Маленькая Мэри, хотя, я полагаю, она уже не такая маленькая. Когда я видел ее в последний раз, ей было всего пять или шесть. Бьюсь об заклад ...”

Но Руди, раздосадованный тем, как к нему относились в академических кругах, помешивал лед в своем пустом стакане и с тоской поглядывал в сторону бара.

“Ну, послушай”, - сказал Гидеон, “почему бы нам не пропустить пинту пива в городе на днях и не пообщаться, только вдвоем?”

“Конечно, это было бы неплохо”, - рассеянно сказал Руди. “Ну, тогда...” Он снова улыбнулся своей неубедительной, жалкой улыбкой и направился к бару.

“Печально”, - сказал Гидеон. “Был ли он таким на последней встрече?”

“О, он расслаблялся примерно раз в три дня, но большую часть времени, да. Нелегко узнать. За последние пять минут я узнал о нем больше, чем в прошлый раз за целую неделю. Я никогда не знала, что у него были дети. Я даже не знала, что он был женат ”.

“О, да, он и Фрэн были… ну, такими, какие мы с тобой есть. Я им завидовал.” Он покачал головой и вздохнул. “Да ладно, я бы и сам не отказался выпить”.

В баре две молодые женщины разливали напитки в приличной старой форме продавцов чая - блестящих черных платьях длиной до середины икр с зубчатыми белыми воротничками, белыми пуговицами спереди, короткими рукавами с заостренными, подвернутыми белыми манжетами и маленькими белыми головными уборами в тон. Джули взяла бокал красного вина из ряда, который уже был налит. Гидеон попросил односолодовый скотч Glenlivet, подаваемый в чистом виде. При двадцати долларах в день он чувствовал себя вправе расточать. Когда они чокнулись бокалами, подошла Лиз.

“Я должна одолжить твою жену на минутку”, - сказала она, отводя Джули в сторону. “Мне нужен совет. Женские штучки”.

Гидеон поднял свой бокал в знак согласия и сделал глоток, наслаждаясь бархатистым вкусом торфа, который согрел его от пищевода до желудка. “Тебе нравится покер?” сказал голос ему в ухо, Василий Козлов бочком подобрался к его локтю.

“Покер? Конечно, иногда.”

“Здесь старая традиция. В десять часов, в обеденном зале, каждый вечер. Последняя раздача в полночь, пенни-анте, лимит в десять пенсов, три рейза, просто для развлечения, понимаешь? Только для мужчин. Ты придешь?”

“Я не знаю, как насчет каждой ночи, Василий, но можешь не сомневаться, я приду сегодня вечером. Спасибо, что спросили меня ”.

“Принесите много денег”, - сказал Козлов с мерцающей ухмылкой, пробираясь сквозь толпу.

“Меня пригласили на игру в покер”, - сказал Гидеон Джули, когда она вернулась после того, как давала советы, в которых нуждалась Лиз.

“Ах, я думал, он спросит тебя. Ты идешь?”

“Во всяком случае, сегодня вечером. Я давно не играл в покер; должно быть весело ”.

“Ты хорош в этом?”

“На самом деле, я такой и есть. Я рассчитываю получить эти двадцать баксов обратно ”.

“Удачи. Мне говорили, что Василий превращается в акулу, когда у него за спиной горсть карточек ”.

“Я тоже. Подожди и увидишь. Я угощу тебя завтра обедом на свой выигрыш ”.

“Я буду с нетерпением ждать этого”, - нейтрально сказала Джули. “О, а вот и последний из наших товарищей. Дональд Пинкни, это мой муж, Гидеон ”.

“Рад познакомиться с тобой, Дональд”. Гидеон протянул руку и улыбнулся, но его сердце упало: еще один парень, носящий пуговицу.

Но этот ярко-желтый заставил его рассмеяться. Если мы не должны есть животных, почему они сделаны из мяса?

Дональд Пинкни, вспомнил он, был голосом за охоту в консорциуме, но он выглядел примерно так же, как Гидеон представлял себе охотника, как Джоуи Диллард - репортера-расследователя. Высокий, лысеющий, начитанный мужчина в накрахмаленном синем льняном спортивном пиджаке и галстуке-бабочке, с мягкими, кажущимися близорукими глазами за очками в металлической оправе, он казался последним человеком в мире, которого охотно нашли бы на рассвете скорчившимся в холодной, мокрой утиной жиже с дробовиком на плече.

“И я тебя, Гидеон”, - сказал он. “Боюсь, я не читал ни одной из ваших книг, но ...”

“Что? Вы не читали "Структурно-функциональный подход к филогении гоминидов плейстоцена"? Я с трудом могу поверить в то, что слышу ”.

“Вряд ли мне нужно говорить, однако, что это вполне естественно в моем списке обязательных к прочтению в настоящее время”, - сказал Пинкни, не сбиваясь с ритма. “Но я собирался сказать, что не так давно видел вас на канале Learning Channel и был чрезвычайно впечатлен тем, что вы способны вывести из нескольких фрагментов скелета”.

“Только если это правильные фрагменты”, - скромно сказал Гидеон. “К счастью, у телевизионщиков были правильные фрагменты. Я прочитал несколько твоих статей, Дональд, и должен сказать, что ты приводишь чертовски веские доводы в пользу охоты как позитивной меры по сохранению; я сам почти убежден ”.

“Мне приятно это слышать”.

“Какая твоя любимая игра?”

“Прошу прощения?”

“Я спрашивал, на каких животных вы любите охотиться - на оленей, уток, эм...” За чем еще охотились охотники? “... лоси, гуси, гм...”

“Что за...” Пинкни моргнул, глядя на него с болью. “Ты серьезно? Похож ли я на тебя на человека, который ходит повсюду с ружьем, стреляя в уток и гусей? Не говоря уже о том, чтобы выпотрошить их и все остальное?” Он слегка вздрогнул. “Нет, спасибо”.

“Но я думал ... я имею в виду, разве ты ...”

“Дональд - сторонник этичной, экологически чувствительной охоты”, - сказала Джули, наслаждаясь этим. “Это не значит, что ему нравится делать это самому”.

“Не больше, чем мне понравилось бы казнить людей на электрическом стуле, чего я бы не сделал, - объяснил Пинкни, - просто потому, что я поддерживаю смертную казнь, что я и делаю”.

“Я думаю, в этом есть смысл”, - сказал Гидеон с таким сомнением в голосе, что Пинкни счел необходимым дополнить.

“Я был администратором в Департаменте рыбного хозяйства и дикой природы Пенсильвании в течение двадцати одного года, Гидеон, и за это время я модерировал множество встреч с различными группами лоббирования и давления. Вопреки моим собственным инстинктам, я в конце концов пришел к выводу, что, если отбросить мотивы, у проохотничьего лобби был чрезвычайно здравый подход к сохранению дикой природы; гораздо более здравый - и значительно менее пронзительный - чем у групп, выступающих против охоты ”. Он пренебрежительно кивнул головой в сторону Джоуи Дилларда, который был занят обращением в свою веру небольшой, захваченной аудитории в нескольких ярдах от него. “Я с тех пор так и говорю, вот и все”.

Он снова посмотрел туда, где Джоуи что-то рассказывал. “Вы не могли бы извинить меня? Я чувствую сильную потребность пойти и исправить любые искажения реальности, которые наш искренний юный друг наносит этим несчастным людям. Я очень рад познакомиться с тобой, Гидеон ”. Он быстро кивнул Джули. “Джули”.

Раздался тонкий звук музыкального треуголки, призывающий к вниманию, и, обернувшись, они увидели бледного, величественного мистера Мортона, стоящего перед одним из орудийных портов и деликатно ударяющего по нему металлическим стержнем, который он держал с вытянутым мизинцем. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Козлов, который взобрался на две каменные ступеньки, ведущие в порт, радостно помахал своим гостям, высоко подняв руки, как дерзкий наилегчайший вес, выходящий на ринг. Солнце, садящееся прямо за его спиной, превратило его растрепанные волосы в ореол из стальной шерсти.

“А вот и речь”, - сказала Джули. “Помни, ты обещал”.

Но Козлов произнес всего четыре слова, основательно искаженных, но полных хорошего настроения.

“Хокей, эвверибавдисс… вот это да!”

“Что сказал этот человек?” - спросил кто-то рядом с Гидеоном. “Он говорил по-русски?”

“Нет, английский”, - сказал Гидеон. “Он сказал: ‘Ладно, все, давайте есть”. И Джули: “И я, конечно, не собираюсь с этим спорить”.

Подземелье действительно было “довольно милым”, как и полагается подземельям, с бухтами и нишами, которые примерно соответствовали внешнему виду замка в форме звезды, и баром в форме парамеция в небольшой открытой центральной части. Грубо отделанные каменные стены были покрыты чистым слоем белой краски и украшены оружием восемнадцатого века и навигационным оборудованием. На одном конце бара бронзовая табличка, привинченная к крышке, гласила: “Африканская древесина с затонувшего корабля ее величества Реторта, потопленного французским артиллерийским огнем у Стоунз в 1799 году”.

Поскольку не было единого пространства, достаточно большого, чтобы вместить всех гостей за одним столом, люди сидели группами по три-четыре человека в разных нишах. Место Гидеона было за столом, также, по-видимому, сделанным из остатков злополучной Реторты, вместе с Руди Уокером и Мадлен Гудфеллоу, директором музея островов Силли в Хью-Тауне. Ранее Мадлен объявила, что в среду, в разгар работы консорциума, музей будет рад организовать для участников пикник-ужин на Холгейтс-Грин, приятном маленьком парке на другом конце деревни. Козлов любезно согласился от имени всех.

Другим человеком за столом, согласно карточкам заведения, была Шерил Пинкни, жена Дональда, с которой Гидеона представили на приеме. Но ее стул был пуст.

Мадлен, полная, дружелюбная женщина лет пятидесяти, носившая очки на шнурке и несколько звенящих украшений на запястье и склонная к знающей, хотя и несколько бессвязной болтовне, поначалу облегчила беседу - или, скорее, сделала ненужной - довольно пространным рассказом об истории замка, пока подавались и съедались салаты из жареных овощей. Звездный замок был построен в 1593 году по приказу королевы Елизаветы, как защитный ответ на “испанскую угрозу”, и на протяжении веков часто участвовал в боевых действиях. Как что касается подземелья, в котором они сейчас сидели, то да, оно использовалось как тюрьма для вражеских моряков и солдат в начале семнадцатого века. Позже, когда Скилли стали чем-то вроде ссылки в страну для аристократов, которые попали в неприятности того или иного рода с короной, Звездный замок снова служил тюрьмой. Но на этот раз его обитателей, принадлежавших к более высокому классу, обычно переводили прямо из Лондонского Тауэра и селили - часто в сопровождении слуг - в “апартаментах”, в которых теперь проживали участники консорциума. В 1646 году будущий Карл II, спасаясь от Круглоголовых, нашел убежище в замке; а в 1847 году королева Виктория пила чай в том, что тогда было и остается гостиной на втором этаже. В 1921 году принц Уэльский, позже ставший герцогом Виндзорским, обедал…

Через некоторое время эта тема, какой бы обширной она ни была, иссякла, и разговор замедлился до ползания, поскольку Шерил отсутствовала, а Руди все равно что отсутствовал. Он сидел в тишине, замкнувшись в себе, как птица под проливным дождем, угрюмо потягивая свой напиток и, без сомнения, размышляя о мстительных последствиях, постигших свободомыслящих, которые имели безрассудство бросить вызов устоявшимся ортодокси-ям в своей области.

“А в какой области ты работаешь, Гидеон?” Спросила Мадлен, демонстрируя благовоспитанный интерес, когда салаты были убраны. У нее был флейтовый голос меццо-сопрано, который идеально подошел бы к лорнету, с улыбкой подумал Гидеон, внезапно осознав, кого она ему напоминает. Она могла бы удвоить внешность и даже манеры Маргарет Дюмон, той гранд-даме серебряного экрана, которую Граучо Маркс преследовал и прокалывал с таким неослабевающим ликованием в фильме за фильмом. (“Капитан, это лишает меня дара речи”. “Что ж, смотри, чтобы ты таким и оставался”. “Мистер Хаммер, ты должен покинуть мою комнату. Мы должны учитывать определенные условности ”. “Одного парня недостаточно, у нее должно быть соглашение”.)

“Я физический антрополог”, - сказал Гидеон. “Я преподаю в Университете Вашингтона”.

“Нет!” Она поставила свой бокал. “Ты хочешь сказать, что знаешь о костях?”

Руди всплыл на поверхность. “Знает ли он о костях!” - пробормотал он со смехом. “Леди, вы разговариваете с самим детективом-Скелетом”.

“Э-э-э, скелет...”

“Я провожу довольно много консультаций с криминалистами”, - объяснил Гидеон. Не в первый раз он пожелал послать к черту репортера, который приклеил к нему это прозвище - отклеить его так же невозможно, как наклейку с помидора - много лет назад. “В основном по скелетным останкам”.

“Как совершенно завораживающе”. Теперь ее интерес был достаточно искренним. Она придвинула свой стул ближе к столу и ближе к Гидеону. Он уловил сильный запах талька. “Интересно, вы планировали посетить музей?”

“Конечно. Я с нетерпением жду этого ”.

Джули рассказала ему об этом месте. “Это своего рода музей”, - сказала она. “Маленький, простой, но тщательный, красиво сделанный. Ничего особенного. Тебе бы это понравилось ”.

“Какой-нибудь скелетный материал?” - с надеждой спросил он Джули.

Ответ был отрицательным, насколько она помнила, нет, но все же казалось, что интереса было достаточно, чтобы занять его на приятный час или два где-то в течение недели.

Мадлен двигала свой бокал по столу застенчивыми, неуверенными кругами. “Ну, пока вы там, я хотел бы знать, не могли бы вы… то есть, я не могу не задаться вопросом… Ну, видите ли, у нас есть несколько человеческих останков на хранении. Есть один набор, который, как я надеялся, может вас заинтересовать - это останки жертвы гражданской войны, одного из солдат Кромвеля. Они нашли это шестьдесят лет назад, все скрюченное на дне высохшего колодца здесь, на Гаррисон Хилл, недалеко от внешних стен, костюм и все остальное. Ну, костюм был выставлен с момента открытия музея, но кости все это время хранились в подвале.”

“Ты просишь меня взглянуть на них для тебя?” - Спросил Гидеон.

“Да, если вам будет интересно”.

Благослови тебя Господь, подумал он. То, что он рассказал Джули о посещении местных памятников бронзового и железного веков, было, безусловно, правдой - как антрополог, специализирующийся на предыстории, он не мог не заинтересоваться ими. Но у силли были сотни таких участков, и, честно говоря, одно посещение “деревни”, состоящей из нескольких шрамов в земле и двух или трех сохранившихся очагов или точильных камней, имело большое значение. Если бы он лежал в грязи с кистью и совком в руках, раскапывая, сам открывая прошлое, это было бы одно дело; но наблюдать за ними как турист - просто бродить, притворяясь, что разбирается в мемориальных досках, - это постарело бы довольно быстро, и он задавался вопросом, что же он на самом деле собирался делать со своим временем.

“Я заинтересован, все в порядке”, - сказал он.

“Конечно, осталось не так уж много; всего лишь несколько костей рук и ног. Тем не менее, я бы с удовольствием выставил их вместе с костюмом, разве вы не видите, но что я мог о них сказать? Я недостаточно знаю о них, чтобы сказать что-нибудь интересное - вы знаете, сколько ему было лет, или ... или что бы там ни было, из чего такой человек, как вы, мог бы сделать вывод. Я попросил своего врача рассказать нам о них все, что он может, но он только взглянул на них и рассмеялся. Они, вероятно, люди и, вероятно, мужчины; это было все, на что он был готов пойти ”.

Гидеон улыбнулся. “Довольно верное предположение, учитывая, что они были одеты в солдатскую форму семнадцатого века”.

“О, и он также сказал, что одна из костей выглядела больной, но кости не были его специальностью. Можно подумать, что врачи должны больше знать о скелетах, не так ли?”

“Они делают, на самом деле. Просто они больше знают о них у живых людей. У меня все наоборот. Я смогу многое рассказать вам о кости, найденной где-то в пустыне, но не просите меня вправлять перелом зеленой палочкой какому-то ребенку, который упал с забора ”.

“Я понимаю”. Она колебалась. “Тогда могу я считать, что вы, возможно, захотите зайти на несколько минут и просмотреть их как-нибудь в течение недели?”

“Я бы с удовольствием”, - искренне сказал он. “Как насчет завтрашнего утра? И дольше, чем на несколько минут - столько, сколько потребуется, если хотите ”.

На самом деле, мало какие перспективы радовали его больше, чем провести целое утро - если возможно, целый день - в одиночестве в какой-нибудь пыльной лаборатории или кладовке с остывающим рядом кофейником кофе в окружении безымянных фрагментов человеческих костей; терпеливо использовать клей Элмера, чтобы собрать воедино скелеты; столь же терпеливо использовать свое образование и интеллект, чтобы собрать воедино жизни этих ныне забытых людей, которые приходили раньше. В этом было почти мистическое удовлетворение, ощущение, что он говорил от их имени, говорил миру за них: вот я, я действительно существовал; вот кем я был, вот что я делал, вот как я умер.

“О, ты дорогой человек, это супер!” Мадлен взвизгнула. “У нас в кладовке есть и несколько других старых костей - в основном, как вы, наверное, сказали бы, всякая всячина - но если вы захотите взглянуть и на них ...”

“Это что - Железный век? Бронзовый век?”

“О, дорогой, нет”, - сказала Мадлен. “Любые человеческие останки, найденные на доисторическом месте, отправляются прямиком в BM - Британский музей. Нет, это просто странные локтевые или большеберцовые кости, которые время от времени появляются на пляже. Старые кораблекрушения и тому подобное, разве вы не знаете. Не все так необычно, на самом деле. Люди не знают, что с ними делать, поэтому их сдают в музей. Мы держим их год или два для видимости, а затем спокойно избавляемся от них ”.

“Ах”. Гидеон был разочарован, но не очень. Чем старше, тем лучше, насколько он был обеспокоен, но кости есть кости. Всегда было что-то интересное.

“Я полагаю, мы бы держали их дольше, ” тараторила она, “ если бы была хоть какая-то надежда на то, что их осмотрит эксперт, но нам никогда не удавалось заманить кого-нибудь сюда, чтобы он их осмотрел. Никакого контекста, вообще никаких популяций скелетов любого размера, понимаете, так что в широком смысле здесь нечему учиться ”.

“Я понимаю их точку зрения, но не могу с этим согласиться. Всегда есть чему поучиться ”.

“Мой дорогой мужчина, я взволнован, слыша, как ты это говоришь”. Она надулась от удовольствия, как надутый голубь. “Есть ли какие-нибудь инструменты, которые вы хотели бы, чтобы я приготовил для вас?”

“Конечно, металлическая рулетка и увеличительное стекло были бы хороши”. Он пожал плечами, размышляя. “О, и немного клея, на случай, если потребуется какой-нибудь ремонт - Duco или Elmer's подошли бы, но подойдет и то, что вы используете для керамики”.

Она кивнула. “Они будут у меня для тебя. И это все, что тебе нужно?” Она казалась удивленной. “Разве вы, люди, не пользуетесь суппортами и тому подобным? У нас есть оба вида, распространяющийся и скользящий.”

“Ну, да, ” сказал он немного защищаясь, “ если бы я проводил действительно исчерпывающий анализ. Но все, что я попытаюсь здесь сделать, это дать вам некоторое общее представление о том, кем был этот парень. Я не думаю, что есть много причин для ...

“Нет, нет, конечно, нет”, - быстро сказала она, - “общая идея - это именно то, чего я хочу, и я это чрезвычайно ценю”. Она неуверенно прикусила нижнюю губу. “И, э-э, Гидеон, я полагаю, мне следовало упомянуть об этом раньше, но ...”

“Всем привет, извините за опоздание”. Шерил Пинкни, жена Дональда, прибыла в облаке мускусных духов и скользнула на свое место рядом с Гидеоном, когда подавали основное блюдо - курицу по-киевски и рисовый плов.

Мадлен холодно улыбнулась ей. Руди угрюмо, слегка похотливо кивнул ей.

“Мне только рис”, - сказала она официантке, отворачивая голову от курицы по-киевски, как будто она плохо пахла. “И немного салата, без заправки, с маслом и уксусом на гарнир. Прости меня, Гидеон, - сказала она хрипло, когда ее предплечье задело его.

Мгновение спустя гладкое, обтянутое штанами бедро сильно коснулось бедра Гидеона, когда она скрестила ноги. “Извини за это”, - сказала она небрежно. “Думаю, мои ноги немного длинноваты для стола”.

Он коротко поболтал с ней во время приема. Шерил была фотографом природы, чьи снимки появлялись в National Geographic, Travel and Leisure и нескольких журналах авиакомпании. Если бы она не сказала ему, он бы не догадался, что она жена чопорного лысеющего Дональда. Судя по внешности, она могла бы быть моделью. С ее выступающими скулами, длинным носом и тонкими губами никто бы не назвал ее красивой, но она была поразительной, и двигалась с кошачьей, уверенной грацией, которая притягивала к ней мужские взгляды на приеме, как железные опилки к магниту.

Однако, что касается Гидеона, она могла бы поправиться на несколько фунтов. Что касается живых, он предпочитал, чтобы его скелеты были немного лучше прикрыты.

“Как я уже говорила, Гидеон, ” продолжила Мадлен, - полагаю, мне следовало упомянуть об этом раньше, но, боюсь, мы не сможем организовать ничего похожего на ваши обычные гонорары”. Она одарила его трепетной, обаятельной улыбкой. “Как ты думаешь, если бы я угостил тебя ланчем, этого бы хватило?”

“Мадлен, я угощу тебя ланчем”.

Когда официантка прошла позади него с подносом вина, Шерил потянулась за бокалом через его плечо. Когда она это делала, маленькая, упругая грудь безошибочно прижалась к его предплечью, а затем оставалась там, пока она разговаривала с кем-то за соседним столиком, ее рука почти касалась плеча Гидеона. Несколько прядей ее длинных темных волос, скрепленных сзади заколкой, задели его шею.

Это было то, что происходило с ним не очень часто в эти дни. Он давным-давно понял, что привлекателен для женщин - рост шесть футов и один дюйм, широкоплечий, с телосложением бойца лишь слегка среднего возраста, которое видело его на протяжении короткой карьеры профессионального боксера, которой он оплатил свой путь в аспирантуру. И сломанный нос, который пришел вместе с этим, был интригующим контрапунктом к его иногда педантичным манерам, по крайней мере, так ему сказали.

Все это он знал. Но он также знал, что ни одной женщине не нужно было проверять его безымянный палец, чтобы определить, женат он или нет. Это было написано на нем всем. Он был одним из тех мужчин, которые излучали мужскую удовлетворенность, и женщины на охоте быстро чувствовали его недоступность. Он был занят, счастлив в браке и не смог бы скрыть это, даже если бы захотел, чего он не сделал.

Тем не менее, его лоб был теплым, когда он пытался как можно более беспечно отделиться от бесспорно возбуждающего давления этого теплого, бугорка плоти. Подожди минутку, поучал он себя. Чего ты смущаешься? Ты не сделал ничего, за что можно было бы стыдиться.

Когда Шерил понимающе и немного покровительственно улыбнулась ему, когда он осторожно отодвинулся, он стал сварливым. Теперь он чувствовал себя занудой и старомодным… и просто старый добрый.

“Все?” Стоя перед баром, Козлов призывал к вниманию. Гидеон воспользовался возможностью, чтобы еще больше развернуть свой стул. При этом он поймал взгляд Джули с другого конца комнаты. Она послала ему осторожный воздушный поцелуй, который мгновенно развеял его мрачность. Он вернул это несколько менее сдержанно, и Джули что-то показала ему жестом. Он нахмурил брови, показывая, что не понимает.

Она повторила сообщение, немного подчеркивая движения. Несколькими наклонами головы она показала, что имеет в виду Козлова и приветственную речь, которая, по-видимому, готовилась, затем одними губами произнесла: “Будь ... хорошей… Ты... обещал.”

Гидеон склонил голову и приложил руку к сердцу, чтобы показать свои добрые намерения.

ЧЕТЫРЕ

Ему не составило труда придерживаться их во время презентации Козлова, остроумного, с очаровательным акцентом и неоспоримым осуждением существования узколобости в научных исследованиях, за которым последовало представление пяти стипендиатов, которые затем описали темы своих докладов. Стипендиаты знали, что это произойдет, поэтому все прошло гладко, хотя и скучно, каждый стоял на своем месте и читал краткий, сухой реферат на академическом языке.

Джули была первой, трезво объяснив важность “политики управления пожарами, которая максимально точно воспроизводит пространственную и временную неоднородность природных режимов пожаротушения, принимая во внимание важность и реальность антропогенных пожаров в подсистемах лесных массивов и, таким образом, добиваясь поддержания биоразнообразия в форме, максимально приближенной к его естественным аспектам и потокам”.

Черт возьми, подумал он с гордостью, она почти так же хороша в этом деле, как и я. Когда она снова заняла свое место и украдкой посмотрела в его сторону, он энергично поднял вверх большой палец.

Остальные последовали с не менее напыщенными описаниями своей работы, и хотя он был не согласен с некоторыми сказанными вещами, ему было не слишком сложно сохранять спокойствие во время большинства из них, включая даже непостижимую и пространную болтовню Виктора Уолдо о целостных и натуралистических парадигмах, которые реконструировали бы природно-человеческую динамику постиндустриального мира.

Но Дональд Пинкни, выступавший последним, преодолел свою сдержанность, когда окунул палец ноги в коварные воды дарвиновской теории.

“... и, следовательно, демонстрируют, что охота, должным образом регулируемая, положительно влияет на популяции диких животных, предотвращая превышение дичью пропускной способности ареалов их обитания, тем самым служа ценным дополнением к механизмам естественного отбора и выживания наиболее приспособленных”.

“Нггкк”, - сказал Гидеон.

К его ужасу, этот сдавленный, нечаянный вопль, совершенно непреднамеренный, поставил точку в презентации и был отчетливо слышен по всему залу. Дональд, слегка нахмурившись, вопросительно взглянул на него и приготовился продолжить чтение, но вмешался Козлов.

“Мистер Детектив-скелет хочет что-то сказать?”

Нет, Гидеон не хотел ничего говорить, но к этому моменту его профессорские инстинкты были вне его контроля. “Ну, это всего лишь то, что Дональд, возможно, сделал небольшой… очень маленькая, но тем не менее важная, гм, неправильная интерпретация того, как работает естественный отбор.”

Светлые глаза Дональда блеснули за стеклами очков. “О?”

“Дело в том”, - сказал Гидеон так деликатно, как только мог, “в природе естественный отбор работает путем выборочного устранения более уязвимых - тех животных, которые наименее ‘приспособлены’ для выживания в их нынешней среде. Удаляя их из генофонда, более сильные - или, полагаю, я должен сказать, лучше адаптированные - животные с большей вероятностью будут размножаться, вносить свои гены и, таким образом, сохранять генетически сильный вид; то есть генетически хорошо адаптированный к окружающей среде ... ”

Незаметно для Гидеона поджавший губы Дональд тихо скользнул обратно на свое место.

“Охота естественными хищниками приводит к тому же результату”, - продолжил Гидеон, теперь уже в хорошем настроении. “Скорее всего, они отлавливают и убивают слабых, старых, медлительных, больных и так далее. Но современные охотники на людей, с их интеллектом и технологиями, представляют собой разновидность суперпорад, которых никогда раньше не видели на земле. Они убивают самых сильных и способных животных, что, конечно, означает, что менее ‘приспособленные’ животные имеют относительно большую возможность размножаться и передавать свои гены ”.

“Ха-ха, это совершенно верно”, - воскликнул восхищенный Джоуи Диллард. Судя по его виду, он выпил больше, чем было полезно для него. “Что это такое, так это эволюция в обратном направлении”.

“Ну, нет, я бы точно так не сказал. Идея о том, что эволюция может повернуть вспять саму себя, хотя и обладает определенной поэтической привлекательностью ...”

“Я старался, я действительно старался”, - сказал Гидеон Джули позже, когда они вышли на улицу, чтобы несколько раз пройтись по крепостным валам, наблюдая, как сумерки сменяются ночью, когда солнце опускается к морю за Западными скалами, нагромождением прибрежных валунов, которые во время зимних штормов были концом многих морских судов, но летом служили главным образом живописным фоном для любителей понаблюдать за закатом, которые вечером устраивали пикник на Гаррисон-Хилл. Джули и Гидеон могли видеть несколько их групп на утесах под стенами замка.

“На самом деле, я подумала, что то, что вы сказали, было довольно интересным”, - преданно сказала ему Джули. “Я думаю, что все так делали. Честно.”

“Не Пинкни”.

“Нет, не Дональд”, - согласилась Джули. “Но тогда он действительно склонен быть немного обидчивым, чуть-чуть чувствительным”.

С такой женой-хищницей, как Шерил, подумал Гидеон, кто бы не был?

“Итак, что вы думаете о его жене?” - Спросила Джули.

“Эм... его жена?”

“Шерил? Человек, сидящий рядом с вами? Определенные части кого были более или менее над вами там какое-то время?”

“Ох уж эта Шерил”, - сказал Гидеон, смеясь. “Я не думал, что ты заметил”.

“Держу пари, ты заметил”.

“Я сделал, но, надеюсь, вы также заметили, что она не добралась со мной до первой базы. Зачем ей это? Я могу сделать это намного лучше, чем Шерил Пинкни ”. Он обнял ее за плечи, притянул к себе и тепло поцеловал. “Я говорил тебе сегодня, что я влюблен в тебя?”

Грубое “Эй, вы двое, прекратите это там” донеслось из ближайшей ниши в стене, где Лиз курила после приема пищи сигарету, кончик которой светился красным в темноте. “У нас здесь консорциум с рейтингом G. Во всяком случае, на этот раз.”

“Эй, ты сам”, - прорычал Гидеон в ответ, оставляя свои руки там, где они были, “иди найди свой собственный парапет”.

Но после еще одного затянувшегося момента, когда их руки обвились друг вокруг друга, они разделились и возобновили свой медленный обход крепостных валов, их пальцы переплелись.

“На этот раз?” Гидеон сказал. “Что значит "В отличие от прошлого раза’?”

Джули кивнула. “Пару лет назад здесь стало довольно жарко”.

“Крысы”, - сказал Гидеон. “Я надеялся, что это было просто что-то во мне, что пробудило зверя в Шерил”.

“Боюсь, что нет, зверя в Шерил довольно легко вывести наружу. Но дело было не только в Шерил - ну, было, но шуточки носили действительно довольно общий характер. Я имею в виду, я знаю, что такое случается на конференциях, но это был первый раз, когда я столкнулся с чем-то подобным ”.

“Надеюсь, не из первых рук”.

Она сжала его пальцы. “Ни за что. Эдгар был в центре всего этого, и я думаю, я была не в его вкусе. Он сделал только одно движение в мою сторону, которое можно было истолковать как пас - примерно такой же тонкий, как движение Шерил в твою сторону, - а затем ушел ”. Она улыбнулась. “Полагаю, я должен был оскорбиться, потому что я был единственным, за кем он не ухаживал. Ему удавалось заводить романы - ну, заниматься сексом - со всеми тремя другими женщинами. Не то чтобы ему приходилось слишком стараться ”.

“За одну неделю?”

“Ну, вы знаете, мужчина был блестящим, знаменитым, капризным, резким, привлекательным в опасном смысле… тот, который нравится многим женщинам ”.

“Но не для тебя, я так понимаю”.

“Фу, нет!” Он был до нелепости доволен ее восторженной дрожью. “Не то чтобы я возражала против блестящих, знаменитых и симпатичных мужчин, но мне нравятся мои мужчины намного крупнее, солнечнее и дружелюбнее ... и у меня уже есть один из них”.

Ты точно это делаешь, подумал Гидеон. И просто ты пытаешься избавиться от него. “Но я думал, что "Вильярреал" должен был быть своего рода одиночкой, отшельником, предпочитающим жизнь с медведями и волками общению с людьми. Это все была шумиха?”

“Нет, насколько я знаю, это было правдой. Он провел большую часть года в дикой природе. Когда он уехал отсюда, он направлялся прямиком в дикую местность Аляски, чтобы провести лето в полном одиночестве, наблюдая за скоплением медвежьих семей - вы знаете, отслеживая их питание, спаривание и миграционную активность. Наедине с медведями - вот что он любил ”. Она покачала головой. “Но когда он был среди людей - женщин, во всяком случае - он становился очень, гм, скажем так, общительным”.

“Да. Ну, кто знает, может быть, я бы тоже так делал, если бы проводил лето в полном одиночестве, наблюдая, как медведи занимаются сексом ”.

Они отошли на несколько шагов, все еще держась за руки. “Вы сказали, все три женщины”, - сказал он. “Это означает Шерил, что не совсем удивительно, и Лиз - что само по себе удивительно, потому что я бы и представить не мог, что она пойдет на секс на одну ночь, - но кто еще там был?”

“Жена Виктора Уолдо, Кэти, тоже была здесь с ним, и она...”

“Ах, это верно. Ты спросил о ней, когда мы встретили его на яхте, и он сказал, что они расстались, и вы с Лиз обменялись парой взглядов типа ‘ага’.

“Неужели? Это было настолько очевидно?”

“Эй, не забывай, что ты разговариваешь с детективом-Скелетом. Не так уж много проходит мимо меня. Так ты думаешь, они расстались из-за того, что произошло между ней и Вильярреалом?”

“Я бы не удивился. У нее с Виктором был настоящий фурор, когда это вышло. Это было довольно плохо. Я удивлен, что вы не слышали их там, в Порт-Анджелесе ”.

Теперь они сделали четыре поворота вокруг крепостных стен и были в полном их распоряжении, Лиз вернулась внутрь, и они остановились, чтобы опереться локтями о парапет, любуясь огнями, которые начинали мерцать в Хью-Тауне.

“Это началось прямо в первый вечер, ” размышляла Джули, “ в ночь открытия приема”.

Ты должен был быть где-нибудь на ланче, сказала она ему, чтобы не заметить, что Шерил и Вильярреал начали кружить друг вокруг друга, как аисты, исполняющие брачный танец, примерно через пять минут после того, как они увидели друг друга. Через час после начала приема оба исчезли на некоторое время, даже не потрудившись скрыть тот факт, что они ушли вместе и вместе вернулись. Позже, их совместное хихиканье и взгляды за ужином и даже за завтраком на следующий день, почти не оставляли сомнений в том, что происходило. Сначала Джули была смущена их таким поведением перед Дональдом, но вскоре стало очевидно, что он привык к этому, и прошло совсем немного времени, прежде чем Джули тоже привыкла к этому.

Роман Вильярреала с Шерил длился всего два дня, воскресенье и большую часть понедельника, после чего заметно остыл. К вечеру понедельника он и Лиз были парой, отношения, которые продолжались большую часть недели, к нескрываемому восторгу Лиз.

“Она действительно думала, что он влюблен в нее”, - сказала Джули, качая головой. “Она думала, что нашла мужчину своей мечты. Мы с Лиз были довольно близки, и я мог видеть, что происходит, даже если она не могла ... никто не мог, на самом деле… и поэтому я попыталась немного успокоить ее, заставить взглянуть на ситуацию в перспективе, но, знаете, когда кто-то такой... ” Она пожала плечами. “И в любом случае, я не хотел портить ее парад”.

“Нет, конечно, нет. Бедная Лиз. Она умная леди, но сама честна, и поэтому может быть немного доверчивой, когда дело касается других людей ”.

“Боюсь, больше, чем немного. Эдгар был похож на какого-то хищника, как будто он думал, что мы все были его личным гаремом. Она была единственной, кто не мог этого видеть ”. Еще одно покачивание головой. “Она не могла перестать говорить о нем”.

Во всяком случае, до той пятницы, когда каким-то образом выяснилось - Джули не помнила как, - что в дополнение к роману с Лиз он время от времени проводил час в постели с женой Виктора Кэти на стороне. В тот вечер за ужином произошла крайне неловкая сцена, а позже все слышали, как Виктор и Кэти кричали друг на друга в своей комнате. Что касается Лиз, то она в значительной степени отшутилась, держа язык за зубами на публике, но у Джули была пара долгих сеансов плача, наполненных чувством вины и самообвинениями.

“Бедный ребенок”, - сказал Гидеон. “Эдгар действительно был шедевром, не так ли? Я поняла, что он мне не нравится, просто взглянув на него. Теперь я знаю почему. Я также понимаю, почему Лиз так гадко говорила о нем на корабле. В то время я задавался вопросом. Это было на нее не похоже ”.

“Ну, теперь ты знаешь. Вся эта грязная история. Ну же, давайте вернемся на другую сторону. Я хочу увидеть последний закат ”.

Они пришли к этому слишком поздно. Солнце зашло, и последние из любителей понаблюдать за закатом тащились домой со своими одеялами и корзинками для пикника. Но на темнеющем западном небе все еще виднелись слабые слои оранжевого и розового на горизонте, а Западные скалы, теперь зазубренные, черные силуэты, выглядели как грозные морские катастрофы, ожидающие своего часа, которыми они и были.

“И что Козлов думал обо всех этих шалостях за кулисами?” - Спросил Гидеон. “Он не мог быть слишком доволен”.

“Понятия не имею. Я знаю, что Эдгар ему не понравился; вы могли видеть это по его лицу. Между ними всегда было что-то вроде отрицательного электричества, но я думаю, это было то, что вы получаете, когда у вас есть пара соперничающих суперзвезд. Эдгар был прирожденной примадонной, и я уверен, что Василию не нравилось играть вторую скрипку. Я сомневаюсь, что он был слишком сильно расстроен, когда Эдгар решил не возвращаться ”.

“До сих пор я не встречал никого, кто был бы таким”. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее. “Джули, почему ты никогда не рассказывала мне ни о чем из этого раньше? Эти штучки с секскападами?”

“А ты бы хотел, чтобы я это сделал?”

“Нет!” - сказал он с чувством. “Я ненавижу слушать такого рода вещи, ты это знаешь”.

“Ну, вот как получилось”.

“Так зачем рассказывать мне сейчас?”

“Ты задал мне вопрос”.

“Я сделал? Я не помню...”

“Вы сказали ‘На этот раз, в отличие от прошлого раза?’ Это вопрос ”.

“Думаю, так оно и было. Моя ошибка ”.

“В любом случае, теперь ты знаешь”.

“Я тоже”, - вздохнул он, снова беря ее за руку, когда они отошли от парапета, чтобы вернуться внутрь. “Теперь, если бы только я мог придумать способ не-знать”.

ПЯТЬ

Василий Козлов имел заслуженную репутацию прожорливца работы, и график, который он составил на неделю, подтверждал это. Консорциум собирался каждое утро в девять часов за рабочим завтраком, в час делал часовой перерыв на обед, затем вновь собирался до 3:45, когда чай подавался на крепостных стенах, если позволяла погода, или в подземелье, если нет, и заканчивался еще одним рабочим заседанием с 4:15 до 6:00. Вечерние сеансы будут проводиться по мере необходимости. И Козлов сам намеревался председательствовать на каждой из них. Первый день, понедельник, будет состоять из обзора текущих вопросов и уточнения повестки дня; презентация докладов участников и их обсуждение последуют в течение следующих пяти дней; а в воскресенье состоится свободное подведение итогов.

Хотя Козлов снова очаровательно призвал Гидеона присутствовать на завтраке, Гидеон усвоил свой урок накануне. (Позже, в тот вечер, он получил еще один урок, проиграв двенадцать с половиной фунтов за покерным столом, в основном самому хитрому Козлову.) Таким образом, когда старинные часы на входе в замок пробили девять, Гидеон, позавтракав пирожками с ветчиной, яйцом и картошкой и двойным капучино в маленькой яркой кофейне "Каворна" в городе, выложил свои два фунта, чтобы посетить музей "Острова Силли" на Черч-стрит, первым посетителем за день. Мадлен Гудфеллоу, как сказал ему волонтер за стойкой, не появится до десяти, что дало ему желанный час, чтобы побродить по залам.

Это был, как сказала Джули, своего рода музей. Хорошо сделано, но не слишком масштабно, или амбициозно, или броско. Два этажа местной археологии и естественной истории, морской жизни, кораблекрушений, артефактов, относящихся к шестнадцатому веку, и фотографических изображений жизни на острове сто лет назад. Никаких высокотехнологичных приспособлений, ни одной кнопки для нажатия, никакого ‘практического интерактивного обучения’; просто хорошо смонтированные, практичные экспонаты с понятными пояснительными табличками. Здесь даже пахло, как в его музее: полиролью для пола, каменной пылью и старыми вещами.

Вполне естественно, что его особый интерес вызвал один настенный экспонат в стеклянной оболочке.

Форма пуританина (круглоголового), около 1648 года. Эти удивительно хорошо сохранившиеся предметы времен, когда церковь Святой Марии была последним оплотом бесцеремонного сопротивления парламентским силам, были обнаружены в высохшем колодце восемнадцатого века в 1946 году, на них были надеты останки пехотинца времен Кромвеля.

“Замечательно хорошо сохранившийся” - это несколько преувеличение, но этого было достаточно, чтобы дать некоторое представление о том, как мог выглядеть одетый живой человек: несколько выцветших, потемневших лоскутков брюк в серо-белую полоску, несколько унылых фрагментов некогда ярко-желтой ленты, которая, вероятно, была щегольским поясом, и несколько кожаных предметов - держатель для меча и несколько неидентифицируемых ремней, - которые теперь были смолисто-черными. Не было никаких признаков ботинок до бедер, которые он, вероятно, носил, что наводило на мысль, что они были присвоены после его смерти. Однако его доспехи никому не были нужны. Там был почти полный комплект, любовно отреставрированный и отполированный: отдельные спинка и нагрудник, горжетка, прикрывающая горло, одна из двух нашивок, которые должны были бы защищать бедра, и шлем “горшочек для омаров” с глубокой круглой вмятиной с левой стороны, немного сзади спереди. Все было привязано к описанию мужчины, которое показывало, куда бы они пошли в жизни.

Гидеон отступил, чтобы оценить это. Судя по внешнему виду, этот солдат будущего лорда-протектора Англии был довольно низкого роста по современным стандартам, но, вероятно, примерно среднего для того времени. И эта глубокая круглая вмятина на шлеме ... Это было интересно. Это выглядело так, как будто это было вызвано оружием, похожим на молот, или, возможно, почти израсходованной мушкетной пулей, которой не хватило силы, чтобы пробить металл. В любом случае, это, вероятно, оставило бы значительную вмятину в черепе и под ним, так что вполне может быть, что он искал доказательства причины смерти. Прямо под этой вмятиной, под немодно коротко остриженными волосами (из-за чего их называли Круглоголовыми), должен был проходить корональный шов, разделяющий лобную часть и левую теменную. Жаль, что череп не сохранился. Это было бы интересно-

“Да, это наш мужчина”, - объявил сочный, веселый голос Мадлен. “Ждал все эти годы - все эти столетия - чтобы ты пришел и рассказал нам все о нем”.

Гидеон повернулся, улыбаясь, чтобы поприветствовать ее. “Хороший экспонат. Ты уже показал довольно много о нем.”

“Что ж, спасибо”, - сказала она, сияя. На ней был костюм-юбка ярко-зеленого цвета, который никак не уменьшал ее пышных пропорций. “Готов приступить к работе? Или вы хотели бы немного поболтать?”

“Как насчет того, чтобы сначала поработать, а потом пообщаться?”

“Очень хорошо. Настоящий ученый”.

Она открыла дверь без опознавательных знаков между стенными шкафами, и они вошли в типичную музейную кладовую с дешевыми металлическими полками, на некоторых из которых стояли аккуратно сложенные коробки, специально изготовленные для музейного хранения образцов и артефактов, на других - картонные коробки, специально изготовленные для хранения яблочного пюре или томатной пасты в продуктовых магазинах. Были также предметы большие и маленькие - викторианские школьные учебники; изношенный жернов (как они сюда попали?); пушечное ядро; прессованные образцы морских водорослей в рамках - волей-неволей расставленные по углам, на стульях и столах, и везде, куда они попадут. Один из двух библиотечных столов в комнате был убран, за исключением серьезной на вид картонной коробки размером один на три фута с крышкой на одном конце и небольшой упаковки рыбного паштета Prince на другом. В центре, аккуратно разложенные, были материалы и оборудование, которые он просил.

“И здесь...” Размашистым жестом она сняла крышку с коробки большего размера. “... лежит наш павший герой”.

Внутри тяжелой картонной коробки лежало несколько длинных костей, все они были коричневыми и отслаивающимися, и только несколько из них были целыми. Когда он поднял левую плечевую кость, кусочки кости отслаивались и плавали на дне коробки.

“Мадлен, ты захочешь стабилизировать их, если будешь их демонстрировать. Или даже если вы этого не сделаете. В противном случае они просто продолжат деградировать. Тот, кто их чистил, сделал это, не сохранив их, что не помогло. Посмотри на все хлопья и крошки на дне.”

“Это действительно выглядит довольно плохо”, - обеспокоенно сказала она. “Я должен был что-то сделать до этого. Что используется для человеческих костей? Альвар и ацетон?”

“Конечно, что-то вроде этого. Подойдет все, что вы привыкли использовать для изготовления керамики. ” Он несколько секунд смотрел на сухие, серовато-коричневые остатки, которые когда-то придавали форму и силу рукам и ногам. “Мадлен, боюсь, твой врач, возможно, в значительной степени сказал все это. Он был человеком, и он был мужчиной. Что касается выхода за рамки этого, старение будет трудным, потому что концы большинства костей были обглоданы ... ”

Она ждала продолжения, и когда он не продолжил, а просто стоял, глядя на кости, сцепив руки за спиной, она спросила немного жалобно: “И это все, что ты можешь мне сказать?”

Но он был погружен в размышления, рассматривая каждую кость, отмечая детали, странности и аномалии, и визуально переходил к следующей, так что потребовалось несколько секунд, чтобы вопрос дошел.

“Может быть, немного больше”, - сказал он наконец. “Например, я могу сказать вам, что он не был особенно мускулистым парнем. Кости относительно тонкие, без выраженных отметин мышц.

“О, да?” вежливо сказала она. Она надеялась на большее.

“Я также могу сказать вам, что у него была тяжелая жизнь”. Гидеон поднял часть левой бедренной кости, бедренную кость, и показал ей. Верхняя треть отсутствовала, а нижний, или дистальный, конец был отгрызен грызунами-падальщиками, но само древко отличалось неестественным изгибом посередине с уродливым, неровным разрастанием кости в месте изгиба.

Мадлен посмотрела на это и немного отстранилась, уголки ее рта опустились. “Это как будто ... как будто это сломалось, затем кто-то склеил это снова - тоже не очень аккуратно - и затем приклеил все это ...” Она указала на шероховатую область. “... вся эта грязь на нем, чтобы он снова не развалился”.

Гидеон кивнул, улыбаясь. “Это довольно хорошее описание того, что произошло, Мадлен. Бедренная кость была сломана, все в порядке, а затем зажила сама по себе. Этот ‘налет’ - это защитная мозоль, которая образуется вокруг разрыва через пару месяцев. Если концы фигур не совсем совпадают, как здесь, это временно усиливает эффект, чтобы добавить прочности. Вероятно, это то, что ваш врач счел признаком болезни ”.

“Из чего это сделано?”

“Кость. Пластинчатая кость, прочнее оригинала.” Он потрогал ее. “Я не думаю, что это произошло задолго до его смерти. Мозоль все еще довольно большая. Очень слабое рассасывание. Год, может, меньше.”

Осторожно следуя его примеру, она тоже прикоснулась к нему и была удивлена. “Он неровный. Он резкий. Разве это не было бы болезненно?”

“О, в этом нет сомнений. Мускулатура вокруг него была бы воспалена и, вероятно, инфицирована. Он испытывал бы постоянную боль, и ему наверняка было бы трудно ходить. Эта нога была бы на пару дюймов короче другой. Я бы не удивился, если бы он был на костылях ”.

“И все же он был здесь, в горах, вдали от дома, где бы он ни был. Солдат. Маршируем.” Она покачала головой. “Бедный человек”.

“У него были другие проблемы. Посмотри на это ”. Он протянул еще одну кость.

Она подчинилась. “Как интересно. Э, на что именно я смотрю?”

“Это правая кость предплечья, лучевая кость”. Он положил палец на точку на полпути вниз по стволу. “Теперь посмотри на это”.

“О, я понимаю”, - сказала она, вглядываясь в точку, рядом с которой он коснулся пальцем. “Это еще одна мозоль, не так ли? Правда, меньший. Это тоже заживший перелом, хотя он не так плох, как другой ”.

“Мозоль не такая большая, нет, но травма хуже. Видите, как кость под ним выглядит такой опухшей? Это ненормально ”.

“Я поверю тебе на слово”.

“Хорошо, видишь это отверстие?” Он вставил кончик шариковой ручки в маленькое, плавно закругленное отверстие чуть ниже мозоли.

“Разве это не какое-то естественное отверстие? Это не похоже на прокол ”.

“Нет, это не так, но это тоже не совсем естественно; то есть он не родился с этим. Это реакция на инфекцию, на серьезную инфекцию; отверстие, позволяющее гною вытекать изнутри. Другими словами, перелом зажил нормально, да, но в кость попала инфекция - и осталась инфицированной. Я представляю, что этот бедный старик был просто сгустком инфекции и боли. Это вполне могло быть тем, что убило его ”.

Она вздрогнула. “Я начинаю сожалеть, что попросил тебя сделать это”.

“Ну, ты знаешь, война - это не ...” Какая бы проповедь ни вертелась у него на языке, он остановился на середине предложения. “О, Боже”, - сказал он.

Мадлен съежилась. “Что теперь, или я не хочу знать?”

Он переключил свое внимание на ближний конец кости, тот, что возле локтя, и теперь, используя увеличительное стекло и держа кость и хрусталик близко к лицу, он медленно поворачивал его под увеличительным стеклом.

“Конец этого еще не полностью отгрызен”, - сказал он ей. “И это не совсем окостенело”.

Мадлен нахмурилась. “Ты говоришь о, что это, эпиферии, диастизе...”

“Эпифиз”.

Длинные кости - руки, ноги, ребра, ключицы - выросли за счет отложения материала на их концах: эпифизов. Сначала этот материал был хрящевым, но со временем он окостенел и окончательно сросся с костным стержнем, который затем начал расти. И когда последний эпифиз сросся с последним стержнем, где-то в середине двадцатых годов - немного позже для ключицы - человек также закончил расти. Как давно выяснили исследователи, продолжительность процесса варьировалась от кости к кости, но была в высшей степени предсказуемой для каждой отдельной кости. Таким образом, по крайней мере, за первую четверть века жизни или около того, можно было довольно надежно оценить возраст скелета по тому, насколько сильно произошло сращивание различных костей. Если все они были полностью слиты, человек был, по крайней мере, физиологически, взрослым; если нет, он или она еще не были полностью взрослыми.

И этого конкретного эпифиза у этого конкретного человека не было. Расщелина, тонкая, но отчетливо видимая, все еще проходила на полпути вокруг основания костного диска, похожего на монету, который образовывал верхнюю часть локтевой кости; сращивание было неполным на момент смерти.

“Итак, сколько ему было лет?” Мадлен спросила, когда он указал на это.

Он пожал плечами. “Для белых мужчин он обычно заканчивается где-то между четырнадцатью и восемнадцатью. Конечно, есть некоторая изменчивость, но ...

“Ты хочешь сказать, что он… ему даже не восемнадцать лет?”

“Пятнадцать или шестнадцать, по моим предположениям”.

Седой, покрытый шрамами старый ветеран, которого они представляли, внезапно превратился в мальчика-подростка, юношу, который едва жил, который умер ужасной смертью, в боли и несчастье, далеко от дома, вероятно, оплакивая свою мать или свою девушку.

Он положил кость обратно в коробку с большей нежностью, чем взял ее. “Просто ребенок”, - тихо сказал он.

“Теперь я в депрессии”, - сказала Мадлен. “Я бы выпил немного кофе. Как насчет тебя?”

“Здесь то же самое. Спасибо.”

“Вернусь через минуту”.

Из костей больше ничего нельзя было извлечь, и не было частей, которые нужно было склеивать, в любом случае, склеивание не было бы хорошей идеей, пока кости не стабилизировались. Если бы у него были с собой какие-нибудь стандартные таблицы, он мог бы составить формальную оценку роста на основе измерений длинных костей, но он этого не сделал. Однако у него было довольно хорошее чутье на такие вещи, и, присмотревшись и взвесив кости, он смог прийти к оценке, на которую он вряд ли поставил бы свою репутацию, но в которой он все равно был уверен. Его оценка составляла от пяти футов до пяти футов четырех дюймов, даже ниже, чем он думал, глядя на показ костюмов.

Так что это был не просто ребенок, это был коротышка, возможно, к тому же плохо откормленный. Гидеон вздохнул, закрывая коробку крышкой.

Теперь я в депрессии.

Он пододвинул табуретку и открыл другую коробку, ту, в которой когда-то хранились две дюжины банок пасты Принсес с тунцом и майонезом. Теперь в нем было пять маленьких белых бумажных пакетов, каждый аккуратно сложенный ровно в три раза, и один пакет побольше из магазина Porthmellon (Бакалея, фрукты и овощи, пиво и вина). На каждом была информация о месте и дате, напечатанная маркировочной ручкой: Городской пляж, Нью-Йоркская Северная Каролина, 21 мая 2002 года; Остров Крыс, Нью-Йоркская набережная, 4 ноября 2003 года; Вулпак, штат Пенсильвания, 15 января 2004 года…

В каждом пакете была одна кость или фрагмент кости, которые он разложил по отдельным пакетам. Он сразу понял, что его обещание Мадлен - “Всегда есть чему поучиться” - было немного преувеличено. Два самых маленьких не были человеческими; сплющенные и обтекаемые, похожие на миниатюрные лопатки, они, вероятно, были метаподиями, костями, похожими на пальцы, из ласт тюленя. Остальные четверо, будучи людьми, мало что могли предложить. Два фрагмента бедренной кости, одна почти полная большеберцовая кость и половина локтевой кости. Этого недостаточно даже для того, чтобы строить достоверные предположения относительно возраста и пола. Два фрагмента плечевой кости и локтевая кость были старыми, возможно, такими же старыми, как ребенок в другой коробке. И они, вероятно, долгое время находились в море, учитывая инкрустации нематодами. Для них предположение Мадлен о старых останках кораблекрушения было таким же хорошим, как и любое другое.

Большеберцовая кость - берцовая кость - была более новой: не коричневой и раздробленной, как другие, а цвета слоновой кости и плотной. Проксимальный эпифиз - тот, что у колена - был сросшимся, так что он, по крайней мере, знал, что он достался от взрослого. Дистальный конец кости, тот, что возле лодыжки, был аккуратно отломан. Он поднес сломанный конец к ноздрям и понюхал. Ощущался слабый, жирный запах свечного воска; запах жира в кости, который поначалу всегда был сильным, затем постепенно ослабевал со временем и в конце концов исчез. Тот факт, что она вообще была там, сказал ему, что кости, по всей вероятности, было не более десяти лет; тот факт, что она была относительно слабой и что кость была полностью лишена мягких тканей, сказал ему, что ей было больше, скажем, года, учитывая относительно теплый (и, следовательно, вызывающий разложение) климат Силли. По его предположению, два или три года.

И теперь, когда он держал это в руках и чувствовал огрубевшие точки введения мышц и общую надежность, он мог сделать разумный выбор и в отношении пола: мужской. Его интерес возрастал по мере того, как он все больше “знакомился” с этим, он взглянул на пакет, в котором это было доставлено, в надежде, что там может быть больше данных, но там была только обычная зашифрованная информация: Пляж ниже Халанги Пойнт, к северу от Криб, 20 января 2005 года.

“Кофе”, - объявила Мадлен, ставя на стол два картонных контейнера по шестнадцать унций с крышками. “Поскольку вы из Сиэтла, я приложил огромные усилия и потратился, чтобы приготовить вам двойной латте, чтобы вы чувствовали себя как дома”.

“Ты замечательный”.

“Видите ли, мы здесь достаточно цивилизованны, по крайней мере, в некоторых отношениях”. Она сняла крышки с обеих чашек.

“Очевидно, в том смысле, в каком это имеет значение”, - одобрительно сказал Гидеон, вдыхая роскошный аромат. Намного приятнее, чем костный жир, подумал он.

“Что-нибудь новенькое?” - спросила она, придвигая к себе табурет и изящно балансируя на нем всем своим телом.

Именно в тот момент, когда она спросила, когда он укладывал большеберцовую кость обратно на стол, его чувствительные пальцы “увидели” то, что его глаза должны были увидеть в первую очередь.

“Черт”, - прошептал он.

“Что теперь?” - встревоженно прошептала она.

Когда он пристально всмотрелся в кость, ему потребовалось всего мгновение, чтобы подтвердить то, что сказали ему его пальцы. “Мадлен, эта кость не сломалась. Это было вырезано и тоже распилено ”.

“Да? Я не...”

“Я думаю, мы, возможно, смотрим на расчленение. Не так давно.”

“Это...” - Ее губы скривились от отвращения. Она встала со своего стула и отошла на пару футов, не сводя глаз с кости, как будто та могла последовать за ней. “Ты серьезно, не так ли?”

“О, я серьезно, все в порядке. Можете ли вы рассказать мне что-нибудь об этом, кроме того, что написано на упаковке?”

Ее очки, которые висели на шнурке у нее на шее, были подняты к глазам - действительно, как лорнет, - чтобы она могла прочитать надпись. “О, да, я помню. Маленький пляж недалеко от Халанги Пойнт. Это на северной оконечности острова, примерно в двух милях от Хью-Тауна, в самом конце дороги. Это уединенное место; не многие посетители находят его ”.

“Нет, я имею в виду, как это случилось, что оно было найдено, кто его нашел, было ли оно похоронено ...”

“Да, это было зарыто в песок. Посетительница принесла его, когда его откопала ее собака. Мы не сохранили ее имя, обычно мы этого не делаем. Если я правильно помню, она сказала, что это примерно на фут ниже. Это все, что я знаю. Я ... я не думал, что была какая-то причина… Гидеон, ты уверен?”

“Нет, я не уверен - у нас только одна кость, - но мне кажется, что это так. Видишь ли, когда распиливают свежую кость...

Она поспешно подняла руку ладонью наружу, браслеты зазвенели, спускаясь до локтя. “Остановись. Прекратите. Я получил всю судебную антропологию, какую хотел, на одно утро, спасибо. Боюсь, это слишком ужасно для меня. Что ты собираешься делать?”

“Идите к полиции. Что еще? Вы не возражаете, если я возьму это с собой?”

Она отвернула голову в сторону, чтобы не смотреть на него, как ребенок, отказывающийся от морковного пюре. “Возьми это. Пожалуйста.”

Когда он укладывал это обратно в мешок, она сказала: “Спросите сержанта Клэппера; он главный. Полицейский участок находится на Аппер-Гаррисон-лейн, на обратном пути к замку. Вы не можете это пропустить ”.

ШЕСТЬ

Он мог и сделал, дважды пройдя два квартала по Аппер-Гаррисон-лейн, прежде чем понял, что скромный двухэтажный дом, приткнувшийся к изгибу улицы в гору и наполовину скрытый за пышным кустарником и низкой каменной стеной, был тем, что он искал. Ни вывески перед входом, ни парковки, ни полицейской машины в поле зрения. Но за холмистой грядой розовых и белых нарциссов, немного ниже уровня улицы и над ней нависал ветхий застекленный балкон, он наконец заметил невзрачную витрину магазина, которая могла быть входом в химчистку или центр слухопротезирования. Но более пристальный взгляд показал надпись "ПОЛИЦИЯ" на окне и неприметную серую табличку на оштукатуренной стене рядом с ней:

Полиция Девона и Корнуолла

Полицейский участок острова Силли

Эта станция открыта с 09.00 до 1000 часов ежедневно, где это возможно.

Он улыбнулся. Должно быть, приятно жить где-нибудь, где сообщения о преступности можно рассматривать в течение часа в день (где это возможно). Однако, как только он открыл дверь и вошел, за исключением отсутствия приемной, он оказался в маленьком городском полицейском участке, похожем на любой полицейский участок большого города, в котором он когда-либо бывал: короткий коридор с парой застекленных кабинок, разномастная офисная мебель, слишком яркие неоновые светильники на потолке, столы, заваленные бумагами и папками, и стены, заваленные календарями и таблицами, написанными жирным карандашом, в пластиковых чехлах, нацарапанные заметки и публичные информационные плакаты, включая маловероятный, рекламирующий “Существенное вознаграждение за информацию, ведущую к судебному преследованию террористов”. На бюро возле двери лежали два старомодных шлема-ведерка и две новые клетчатые полицейские фуражки, которые всегда наводили Гидеона на мысль о водителях такси.

Кабинет слева, несмотря на письменный стол и стул, казался местом хранения, копировальным центром и кофейней. В той, что справа, улыбающийся, аккуратно подстриженный рыжеволосый молодой человек в темно-синих форменных брюках и белой рубашке с коротким рукавом и открытым воротом и синими эполетами сидел за компьютером, явно не обращая внимания на корзину входящих, которая была завалена бланками и служебными записками.

“Я констебль полиции Робб”, - весело сказал он, поворачиваясь на стуле лицом к вновь прибывшему. “Чем я могу быть полезен?”

“Меня зовут Гидеон Оливер, констебль. Я антрополог. Я просто рассматривал несколько костей в музее, и одна из них особенно привлекла мое внимание. Турист принес его в музей в январе. Он был похоронен на пляже недалеко от Халанги Пойнт. Это откопала ее собака ”.

“И мы говорим здесь о человеческой кости, сэр?” Вежливое внимание, но никакого реального интереса. Как сказала Мадлен, время от времени попадающиеся человеческие кости не были чем-то необычным.

“Определенно, да, но главное в том, что, я думаю, есть большая вероятность, что это произошло от кого-то, кто был расчленен. Я предполагаю, что это произошло за последние десять лет, возможно, за последние пять, поэтому я подумал, что лучше рассказать об этом. Я должен спросить сержанта Клэппера.”

Может, из-за брошенной кости и не стоит волноваться, но насильственные преступления, не говоря уже о расчлененках, не были обычным делом в Сент-Мэри. Рот Робба на мгновение отвис, прежде чем он ответил. “Я думаю, сержант Клэппер как раз подходит для этого, сэр”.

Он поднял трубку телефона и объяснил. “Мне послать его сюда, сэр?”

Гидеон услышал, как из-за двери в конце коридора донесся приглушенный ответ, произнесенный со вздохом типа "они-никогда-не-оставят-меня-в-покое". “Нет, я приду туда”.

Сержант Клэппер был широкоплечим, грузным мужчиной лет пятидесяти пяти или около того, в гражданской одежде - черных вельветовых брюках и белой рубашке, откинутой назад на толстых волосатых запястьях, - с унылой, тускло-коричневой прядью волос, зачесанных на затылок, тяжелым красным лицом пьяницы и усталыми, повидавшими все, даже не думающими что-то скрывать глазами. Он протянул руку с тупыми пальцами и большими суставами, которая выглядела твердой, как лопата, но оказалась почти такой же выразительной, как что-то, вытащенное из пруда в конце августа.

“Я сержант Клэппер”.

“Гидеон Оливер”.

“Что все это значит по поводу расчленения?”

“Ну, у меня это здесь”. Он поискал на столе Робба место, куда бы его положить, и Робб взмахом обеих рук расчистил место. Папки с файлами и их содержимое упали на пол.

“Кайл, твой стол - это чертов позор”, - пробормотал Клэппер.

Робб казался невозмутимым. “Извините, сержант”.

Гидеон открыл пакет и положил фрагмент большеберцовой кости на старомодную промокашку, которая теперь была видна на рабочем столе. Интересно, когда он в последний раз видел настольную промокашку, не говоря уже о том, что она действительно была испачкана чернилами? Трое мужчин стояли, глядя на кость. Робб, казалось, хотел прокомментировать, но ждал своего шефа.

“И это все?” Сказал Клэппер. “Это и есть твое расчленение?” Он сделал небольшой пренебрежительный жест рукой. Гидеон заметил, что ногти на руках были обгрызены до кусочков, а толстые пальцы были сильно испачканы табаком, почти до первого сустава.

“Ну, это признак, возможный признак, расчленения”.

“Ах, так это возможный признак, не так ли?”

Гидеон начинал раздражаться. “Сержант...”

“Вы американец, не так ли?”

“Все верно, я здесь всего на неделю, для консорциума в Звездном Замке”.

“О, да? Один из участников?”

“Ну, нет, моя жена - парень. Я здесь только для того, чтобы… Я просто рядом ”.

Губы Клэппера раздвинулись, обнажив ряд крупных коричневых зубов. “ Ты сейчас? Так, так.”

Теперь Гидеон был раздражен. Что, черт возьми, это должно было значить?

“Я также профессиональный антрополог”, - горячо заявил он. “Я провожу довольно много судебной работы. Уверяю вас, я знаю, о чем говорю ”.

“Без обид, мистер Оливер”.

“Доктор Оливер”, - сказал Гидеон. “Или профессор, если вам так больше нравится”.

Теперь он был раздражен не только на Клэппера, но и на самого себя за то, что позволил парню залезть ему под кожу. И ему также стыдно за себя за то, что он ведет себя как набитая рубашка. Все шло не так, как планировалось.

Он изобразил то, что, как он надеялся, было убедительно дружелюбной улыбкой. “Что ж, позвольте мне показать вам, что у меня есть, ” мягко сказал он, “ и вы можете взять это оттуда”.

“Стулья, Кайл”, - приказал Клэппер уголком рта.

Робб, очевидно, привык к подобному обращению. Он послушно убрал пару металлических стульев с тканевыми сиденьями и поставил их перед столом. Когда трое мужчин сели, Клэппер поставил ногу, обутую в ботинок, на переднюю часть стола и отодвинулся на несколько футов. Он создавал некоторое пространство между собой и ними, чтобы показать, что пока ни к чему себя не обязывает. Это было между его констеблем и его посетителем; он просто наблюдал.

Да будет так. Гидеон обратился непосредственно к Роббу, в то время как Клэппер с озабоченным видом открыл большим пальцем крышку красно-белой пачки сигарет Gold Bond и закурил.

“Что это такое...” - начал Гидеон.

На столе Робба зачирикал телефон. Он взял трубку, послушал и прикрыл ладонью мундштук. “Это для тебя, сержант: Экзетер. Отдел политики и служебной деятельности, старший инспектор Кори. Что я должен ему сказать?’

“Скажи ему, чтобы отваливал, мерзкий ублюдок”, - прорычал Клэппер.

“Сержант, это третий раз за последние два ...”

“Скажи ему, чтобы отваливал”.

Робб убрал руку с мундштука. “Старший инспектор? Сержант Клэппер в данный момент проводит совещание с местными властями. Могу я попросить его перезвонить вам? Да, я знаю, что он сделал. Нет, я прослежу, чтобы на этот раз он сделал. Да, конечно, он будет. Благодарю вас, старший инспектор ”.

“Ты что-то говорил?” Клэппер сказал Гидеону

“Я говорил, что это левая большеберцовая кость. Большеберцовая кость - это...”

“Берцовая кость”, - сказал Робб с нетерпеливой улыбкой. Если бы он был американцем, подумал Гидеон, и это были 1940-е, он мог бы зарабатывать на жизнь в Голливуде, изображая милых молодых придурков из маленького городка, пьющих газировку. Он напомнил Гидеону всех этих ясноглазых, болезненно внимательных молодых студентов, пытающихся произвести хорошее впечатление в первый день занятий. И поскольку они ему обычно нравились, он проникся симпатией к молодому полицейскому.

“Верно. И то, что мы имеем, - это ближайшие три четверти или около того, то есть...

“Конец ближе к центру тела. В случае большеберцовой кости это была бы верхняя часть, около колена ”. Он указал. “Значит, коленная чашечка будет прикреплена прямо здесь?”

“Кайл”. Клэппер устало выпустил из легких струю синего дыма. “Мы знаем, что ты умный парень, который учился в университете, и ты очень умный. Теперь, почему бы вам просто не позволить мужчине рассказать свою историю, не перебивая через каждые два слова?”

Лицо Робба застыло в первом тусклом проявлении негодования, которое быстро угасло. “Извините за это, сэр”.

“Это не значит, что я не знаю, что такое берцовая кость, не так ли?”

“Нет, сэр, я не имел в виду...”

Клэппер отвернулся от него к Гидеону. “Как вы думаете, мы сможем продолжить это, доктор Оливер?”

Ах, так вот в чем была проблема Клэппера? Стареющий полицейский старой гвардии, плохо образованный и прожженный, который никогда не поднимался выше звания сержанта-констебля, застрявший в крошечной, криминальной деревушке, в самом отдаленном месте во всей Веселой Старой Англии, чтобы доживать свой срок до пенсии? И обремененный молодым, представительным юношей с высшим образованием, который явно поднимался по лестнице, по которой Клэппер поднялся всего на пару грязных ступенек внизу? Гидеон впервые почувствовал вспышку сочувствия к пожилому мужчине.

Но не так сильно, как он чувствовал к Роббу.

“Верно, констебль, коленная чашечка должна быть примерно там, но на самом деле она не прикрепляется к самой большеберцовой кости или к какой-либо другой кости. Он встроен в конечное сухожилие четырехглавой мышцы бедра - большой мышцы в передней части бедра - и на самом деле находится в небольшой впадине на дистальном конце бедренной кости, чуть выше большеберцовой кости ”.

Это было сказано в равной степени, чтобы порадовать Робба и разозлить Клэппера, и, судя по их реакции, ему это удалось. Робб посмотрел на него с благодарностью, в то время как Клэппер тяжело вздохнул и посмотрел на свои часы.

Лучше покончить с этим, ладно, подумал Гидеон, пока я не потерял его совсем.

“Это правая большеберцовая кость взрослого мужчины, который умер где-то за последние десять лет”. Он сделал паузу, ожидая вызова от Клэппера- откуда ты знаешь, что это самец? откуда ты знаешь, что он взрослый? откуда вы знаете, когда он умер?-но сержант просто выпустил дым в потолок и продолжал выглядеть беспокойным и озабоченным.

“Отметины на нем указывают на расчленение, что, в свою очередь, наводит на мысль об убийстве, по крайней мере, для меня”. Он снова подождал, пока Клэппер возразит, и на этот раз он возразил.

“Убийство, это сейчас?” - спросил сержант со слоновьей веселостью. “Кайл, парень, когда у нас было последнее убийство здесь, на этих восхитительных островах?”

“Не знаю, сэр. До моего времени, это точно ”.

“Видите ли, профессор, ” сказал Клэппер, “ мы не очень-то увлекаемся такого рода вещами в этом маленьком уголке мира. Наш обычный набор проблем, в тех редких случаях, когда мы с ними сталкиваемся, включает в себя нарушение общественного порядка, антиобщественное поведение, жалобы на шум - вообще говоря, связанные с алкоголем. Хотя, если быть честным, я должен признать, что был случай с украденным поросенком из фургона фермера Фоллета в прошлый базарный день.”

“Мы тоже не особо занимаемся убийствами и расчлененкой в моем маленьком уголке мира, ” коротко сказал Гидеон, - но это не значит, что они не происходят”. Не дожидаясь ответа Клэппера, он продолжил с того места, на котором остановился. “Разрез, который отделил кость, был сделан пилой. Таким же был этот желобок прямо рядом с пропилом - это нерешительный пропил, такой бывает, когда поначалу у тебя возникают небольшие проблемы с установкой пилы. Но эти бороздки здесь, - он указал на два неглубоких надреза под небольшим углом к порезу “колебание”, - были сделаны ножом.

“Нож и пила?” Сказал Клэппер, скептически приподняв брови.

“Да, и это то, что заставляет меня думать, что этот парень почти наверняка был расчленен. Старая кость со следами пилы на ней - или какие-то царапины от ножа - кто знает, может быть, это просто что-то, что было найдено, а затем вырезано или распилено для ... ну, по какой-то невинной причине, не то чтобы что-то приходило на ум. Но нож и пила - это другое ”.

Робб озадаченно покачал головой. “Но почему...”

“Вы бы хотели, чтобы нож прорезал мягкие ткани, а затем пила прошла через кость”.

“Ах”, - сказал поглощенный Робб, но Клэппер выглядел таким же беспокойным и сомневающимся, как всегда.

Гидеон все равно вырвался вперед. “Вы можете увидеть разницу между двумя видами разрезов по ...”

“Следы от ножа уже, чем следы от пилы?” Спросил Робб, настороженно взглянув на Клэппера, который продолжал молчать. “В этом разница?”

“Более или менее. Зубья на пиле ‘установлены’, то есть они расположены под небольшим внешним углом к лезвию с каждой стороны, поэтому канавка, которую оставляет пила, будет немного шире, чем само лезвие. С другой стороны, у ножа нет набора, поэтому его канавка будет лучшим показателем его фактической ширины. Более того, лезвие ножа имеет V-образную форму в поперечном сечении, поэтому оно оставляет V-образную канавку, тогда как пила ...

“Остается квадратный, с плоским дном”, - закончил за него Робб, вглядываясь в различные насечки и энергично кивая.

“Ну, U-образная форма, вероятно, была бы более точной, если присмотреться”.

“Да, я понимаю”.

“Кроме того, V-образный желобок на свежей кости, скорее всего, немного зарастет позже, в то время как более широкий U-образный желобок этого не сделает, а это означает, что не только пропилы создают избыточное впечатление о ширине лезвия, но и ножевые пропилы, как правило, создают небольшое занижение ”.

“А как насчет зазубренного ножа?” Вставил Клэппер. “У которого есть зубы”.

“Не установлен под углом к лезвию”, - сказал Гидеон. “Он оставляет немного иной след, чем беззубчатый, но все равно V-образный”.

“И почему, если вы не возражаете, если я спрошу, вы так уверены, что большой разрез, тот, который разрезал его надвое, сделан пилой?” Клэппер задал вопрос в духе адвоката защиты, который обнаружил, что у него не хватает серьезных боеприпасов, но в любом случае намеревался воспрепятствовать. “Почему не топор? Это был бы мой выбор. Это немного ускорило бы процесс, не так ли?”

“Нет, это чистый срез. Было бы некоторое раздавливание, некоторое расщепление топором и, вероятно, более одного удара, чтобы пробить кость. И только пила могла оставить эти параллельные бороздки на срезанном конце. Кстати, они показывают направление распила, которое было сзади вперед. И...”

Вздох Клэппера был монументальным. Он встал, чтобы раздавить сигарету в металлической пепельнице на столе Робба, затем подошел к окну позади стола и посмотрел на гараж соседнего дома, скучающий и беспокойный человек.

“И есть еще один способ, которым ты тоже можешь это определить”, - продолжил Гидеон, отчасти для продолжения назидания Робба, но в основном просто так. Он забрал кость у молодого констебля, который держал ее, пока он следил за замечаниями Гидеона, и дотронулся пальцем до тонкого, в четверть дюйма, шипа, выступающего из срезанного конца. “Это отколовшаяся шпора, которую вы получаете при распиливании. Кость отламывается от собственного веса как раз перед тем, как лезвие пилы проходит насквозь ”.

“Да, то же самое происходит, когда кто-то распиливает кусок дерева, не так ли?” Сказал Робб. “Если, конечно, кто-то не перевернет его и не закончит распиливать с другой стороны”.

“Верно, но когда вы расчленяете труп, как правильно предположил сержант, вы, вероятно, будете гораздо больше заинтересованы в скорости, чем в аккуратности”.

Клэппер отвернулся от окна и довольно ненадежно взгромоздил свое тело на подоконник. “Где, вы говорите, это было найдено? На пляже? Неподалеку от Халанги Пойнт?”

“Да, немного к северу от криба”, - сказал Гидеон, чтобы показать ему, что он имеет дело с кем-то, кто знает местность, а не просто с каким-то ничего не знающим чужаком. Что, черт возьми, такое криб? он задумался.

“Похоронен”, - сказал Клэппер. Утверждение, а не вопрос.

“Да”.

Клэппер зажег еще одну золотую облигацию. “Похоронен’ как в активном залоге или в пассивном?”

“Прошу прощения?”

“Вы хотите сказать, что ‘Кто-то зарыл кость в песок’? Или просто ‘Кость была зарыта в песок’, как, например, если бы ее выбросило на берег из бог знает какой далекой страны, а затем занесло штормом?”

Гидеон пересмотрел свою оценку образовательного уровня Клэппера. “У меня нет никакого способа узнать”.

“Ах”.

Когда телефон зазвонил снова, Робб немного послушал и доложил. “Это снова для тебя, сержант”. Он сделал сочувствующее лицо. “Снова Экзетер”. Его голос перешел на уважительный шепот. “На этот раз это сам главный суперинтендант Диббс”.

Клэппер закатил глаза. “А сам главный суперинтендант Диббс, по-вашему, находится в веселом расположении духа?”

“Не совсем, сэр”.

Сержант тяжело поднялся с подоконника и заковылял обратно в свой кабинет, бормоча. Он был медлительным человеком с величавой, стремительной походкой, как у астронавта, движущегося в условиях невесомости. “Эксетер - это то место, где находится штаб-квартира, доктор Оливер; главный офис полиции Девона и Корнуолла”, - объяснил Робб, когда дверь за сержантом закрылась. “Они доставили сержанту Клэпперу немного хлопот”.

“Мне жаль это слышать”.

“Я подозреваю, что он пробудет там какое-то время”.

“Тогда мне оставить кость у тебя?”

“Я думаю, это было бы лучше всего. Можем ли мы связаться с вами в замке, если понадобится?”

“В любое время. Я буду здесь до конца недели ”.

Двое мужчин встали и пожали друг другу руки. “Большое вам спасибо за то, что нашли время и потрудились прийти, сэр, мы ценим это”. Он ухмыльнулся. “И спасибо за урок остеологии. Мы сейчас свяжемся с вами, сэр ”.

Направляясь обратно в Верхний Гаррисон, сварливый Гидеон сомневался в этом. Он слишком хорошо знал типаж Клэппера. Циничный, разочарованный коп, которому было около шестидесяти, который маскировал свой цинизм шутливостью на свинцовых ногах, который больше был заинтересован в том, чтобы оставаться в тени и не поднимать шума, чем в раскрытии старых анонимных убийств. Он не собирался рисковать и ввязываться во что-то, что могло серьезно осложнить его жизнь. Самым простым, наименее рискованным путем для него на данный момент было бы просто пустить дело на самотек, даже не открывать досье - в конце концов, это была всего лишь одна кость - и это был путь, которым он собирался пойти.

СЕМЬ

Но Гидеон был смертельно неправ. Он никогда раньше не сталкивался с таким полицейским, как Майк Клэппер, и этот факт стал ему ясен на следующий день.

С Джули он обедал в отеле Трегартена, другом заведении, подобном "Звездному замку", вызывающем гордые исторические ассоциации, но литературного толка: таблички на стенах возвещали, что здесь проводили время Джордж Элиот и Альфред, лорд Теннисон.

Они поели в просторном датском современном баре, его холодные голубые и золотые тона приятно контрастируют с задумчивой атмосферой из темного дерева Star Castle. После легкого ужина из моллюсков, приготовленных на пару, и пары бокалов светлого пива Skinner's Cornish Blonde - цитрусового и пшеничного, а также по замечательному предложению официанта подать моллюсков в качестве гарнира, они выпили кофе за одним из столиков под зонтиками на террасе с видом на Старую набережную и внешние острова. Джули предусмотрительно не упомянула о его вчерашнем обещании оплатить обед из своего выигрыша в покер, за что он был благодарен. Они наблюдали, как паром "Шиллониан" выгружает своих первых пассажиров за день, и допивали вторую порцию кофе, молча наслаждаясь клочьями облаков, искрящейся на солнце водой и легким оттенком белого тумана на горизонте, когда Гидеон заметил входящего в парадную дверь отеля констебля полиции Робба, довольно красивого в полной форме: синяя туника, широкополый шлем, темный галстук и все такое. Робб увидел его в то же время и подошел дружески поздороваться.

“Я рад видеть вас, доктор Оливер”, - сказал он после того, как его представили Джули. “Я надеялся, что у меня будет возможность поговорить с вами. Я хочу перекусить на скорую руку. Ничего, если я присоединюсь к вам?”

“Конечно, придвиньте стул”.

“Я просто закажу внутри. Так быстрее. Снова в тике ”.

“Он кажется таким милым, как ты сказал”, - заметила Джули, когда он исчез внутри.

“О, хороший ребенок, очень милый. Это у Клэппера тяжелый случай. Говорю вам, я бы врезал этому парню, если бы он обращался со мной так, как обращался с Роббом ”.

“Да, точно”, - сказала Джули, и они оба рассмеялись.

Когда Робб вернулся с сэндвичем с ветчиной и банкой английского лимонада, первое, что он сделал, это снял куртку и шлем и аккуратно положил их на неиспользуемый стул.

“А, так-то лучше”. Уставившись на шлем, он помассировал виски. “Это все равно что носить ведро на голове”.

“Ты не можешь носить мягкую шапочку?” - Спросил Гидеон. “Я видел пару в вашем офисе”.

“О, как правило, мы делаем это, когда вообще носим кепку. Но я только что вернулся с дежурства на причале - проводил время на пароме - а туристам, знаете ли, нравится на них смотреть. Ну... ” Он улыбнулся и пожал плечами. “Участь полицейского не из приятных”.

“Принимая одно во внимание другое”, - продекламировала Джули, что понравилось ему, и они вместе пропели еще несколько строчек из "Пиратов Пензанса".

Пока он ел, они вели светскую беседу. Что сделала Джули? (Она была смотрителем парка. “Как интересно!”) Откуда был родом Робб? (Борнмут, последние три месяца двухлетнего пребывания в Сент-Мэриз.) На что была похожа жизнь в Скиллисе? (Тихо.) Но Гидеон чувствовал, что он приближается к тому, о чем ему не терпелось поговорить, и, наконец, он добрался туда.

“Я надеюсь, ты зайдешь еще раз поговорить с сержантом по поводу этой кости”, - сказал он, доедая первую половину сэндвича и используя салфетку, чтобы убрать крошку из уголка рта. “Я уверен, что вы могли бы оказать большую помощь в этом деле”.

“Какой случай?” - Спросил Гидеон. “Вчера он, похоже, не был особо заинтересован в открытии одного из них”.

“Я согласен с вами, его манеры иногда могут быть немного, э-э, неудачными. Иногда мне приходится вмешиваться и немного сглаживать ситуацию ”.

“Как ты делаешь сейчас?” - Спросила Джули.

“Как я делаю сейчас. Но под его грубой внешностью, ты видишь...”

“Там лежит золотое сердце”, - сказал Гидеон.

Робб рассмеялся с явно неподдельным весельем. “Ну, нет, я бы не зашел так далеко, чтобы сказать это, но четыре дня из пяти он вполне доступен, даже довольно добродушен”.

“Очевидно, тогда я ударил его на пятый день”.

“В некотором смысле, да. Экзетер придирался к нему все утро. Это всегда приводит его в дурное настроение ”.

“Я понимаю. Его вывела из себя не моя личность, а просто неподходящее время ”.

“Очень похоже”, - сказал Робб, нетерпеливо кивая. “Сегодня его отношение совершенно другое, совершенно. Вы вряд ли узнали бы, что это был тот же самый человек. Он попросил меня открыть журнал наблюдений по этому вопросу, и с тех пор он усердно работал за компьютером, выискивая возможные зацепки по этой кости ”.

Гидеон был поражен. “У него есть? Что привело к этому изменению?”

“Ну, видите ли, он позвонил в управление по этому поводу, как это требуется в случаях возможного убийства. Обычной процедурой для них было бы послать детектива-констебля из Сент-Айвса, чтобы определить, действительно ли возможна нечестная игра. Если это так, детектив-инспектор или, возможно, старший инспектор из Труро или, возможно, из Плимута, будет назначен в качестве SIO - то есть старшего офицера по расследованию ...

Гидеон и не помнил, что Робб был таким разговорчивым. “Боюсь, я не понимаю ...”

“Ну, дело в том, что, как я понимаю, они довольно сильно посмеялись над ним - ‘ Один кусочек кости, неизвестно откуда взявшийся, с несколькими отметинами на нем?’ и так далее - и подразумевали, что у детективной службы есть дела поважнее, и он был совершенно свободен заниматься этим самостоятельно. Так что это проливает на это другой свет, понимаете? Теперь это его дело, а не их ”.

Гидеон задумался. “Послушайте, констебль, он сказал вам попросить меня зайти еще раз?”

“Нет, я не могу сказать, что он это сделал, но ...”

“Тогда я не вижу смысла. Я не собираюсь врываться туда, где меня не хотят ”. Произнося это, он осознал, как напыщенно это прозвучало, и добавил более мягкое дополнение. “Конечно, если он меня попросит, я был бы рад”.

“Я уверен, что он попросит вас, но, зная его, ему потребуется несколько дней, чтобы собраться с духом. И поскольку вы сказали, что пробудете здесь всего несколько дней, я боялся, что к тому времени может быть слишком поздно. Подумал, что я должен ковать железо, пока горячо ”.

Их официант принес счет Робба и еще кофе для Джули и Гидеона. Гидеон сделал глоток и задумался. “Я так не думаю”, - сказал он. “Я просто не чувствую себя комфортно ...”

“О, продолжайте”, - сказала Джули. “Ты знаешь, что хочешь. Если кто-то действительно был убит, вы не будете счастливы, уходя от этого, когда вы, вероятно, могли бы чем-то помочь ”.

Гидеон покачал головой. “Нет, я так не думаю”. Давление с обеих сторон делало его более упрямым, чем он мог бы быть в противном случае.

“Доктор Оливер”, - сказал Робб.

“Гидеон”.

“А я Кайл”, - сказал Робб со своей милой улыбкой. “Послушайте, могу я немного рассказать вам о сержанте? У тебя есть несколько минут?”

“Конечно”, - сказал Гидеон, несмотря на свое любопытство. Джули, всегда интересовавшаяся тем, что обещало представлять человеческий интерес, тоже кивнула, хотя из-за этого она, скорее всего, опоздала бы на дневное заседание консорциума.

Робб отодвинул в сторону последнюю четвертинку своего сэндвича, допил лимонад и собрался с мыслями.

“Ну, ты должен понять...” Но он решил, что ему нужно другое начало, и начал снова. “Видите ли, это вряд ли то, что я обычно рассказываю кому-либо, не говоря уже об относительном незнакомце, но ...” Еще один фальстарт. Он подумал еще мгновение, прежде чем перейти к нужному вступлению.

“Сержант Клэппер, - сказал он, - не тот, кем кажется”.

Это было мягко сказано.

У Гарри Майкла Клэппера была неплохая жизнь, прежде чем стать полицейским. Сын лондонского оптового торговца спиртными напитками, он вступил в армию в возрасте семнадцати лет, проведя на службе более двадцати лет. Он был ранен и дважды награжден за храбрость во время Фолклендской войны и вышел в отставку в 1988 году в звании полкового сержант-майора, примерно на том уровне, на который мог подняться унтер-офицер. После этого он некоторое время шатался, а затем, в 1990 году, в преклонном возрасте 40 лет, подал заявление в полицию Девона и Корнуолла, чтобы стать офицером полиции. К его собственному удивлению, он был принят. Он быстро прошел местную программу обучения в Эксетере, занял первое место в своем классе на пятнадцатинедельном курсе в Национальном центре подготовки полиции в Брамсхилле и был направлен в Торки в качестве дорожного констебля.

Все еще находясь на двухлетнем испытательном сроке, он получил редкую благодарность главного констебля - первую, которая когда-либо присуждалась стажеру - за действия, выходящие за рамки требований службы. Вне службы, без формы, один и без оружия, он предотвратил вооруженное ограбление, усмирил двух преступников и сидел на них (буквально), пока не прибыла пара полицейских машин, вызванных австралийской жертвой.

По окончании испытательного срока он был переведен в Отдел уголовных расследований и направлен в Плимут в качестве детектива-констебля. Там он не только закончил университет, но и составил выдающийся список успешно закрытых дел, что сделало его единственным человеком за долгую историю департамента, трижды получавшим звание офицера года. Он был предметом нескольких статей в воскресном журнале и участвовал в специальном выпуске телевидения Би-би-си (“Новый Шерлок Холмс: величайшие детективы Англии”). К 2000 году он продвинулся до старшего детектива-инспектора-

“Подожди минутку”, - сказал Гидеон. Он недоверчиво качал головой. “Подожди, Кайл. Мы действительно говорим об одном и том же Майке Клэппере? Он был знаменитым детективом? Он был старшим инспектором? Что он делает в качестве сержанта-констебля в горах? Что с ним случилось? Его понизили в должности?”

“Не совсем”, - сказал Робб. “Но как раз тогда, когда он был на вершине списка, у него многое начало идти не так. Его жизнь в значительной степени развалилась ”.

Во-первых, и, вероятно, самое важное, его жена, с которой он прожил почти тридцать лет, умерла после долгой, изнурительной борьбы с раком. Затем, всего через несколько недель после ее похорон, он получил известие, что должность детектива-суперинтенданта, на которую он подал заявление месяцами ранее, досталась гораздо более молодому человеку с немногим более чем половиной его опыта и далеко не его послужным списком из медалей, благодарностей и успехов. Что у него действительно было, так это подготовка по связям с общественностью и трехлетний опыт работы в качестве омбудсмена департамента - две области, которые, по мнению Клэппера, не имели ничего общего с реальной полицейской работой, сутью которой были настойчивость, беготня и упорная, всеобъемлющая решимость сажать плохих парней за решетку.

После этого все пошло под откос. Клэппер ожесточился и становился все более одиноким. Когда-то гордость отдела, он стал восприниматься начальством как анахронизм: упрямо старомодный полицейский, который остался за пределами своего времени и чей жесткий подход к работе устарел и дискредитирован. Его позиция в отношении того, что такое полицейская деятельность - и особенно в отношении того, чем она не является, - вызвала ряд внутренних жалоб от начальника отдела по связям с общественностью, представителя Ассоциации полиции для геев и главы Целевой группы по улучшению разнообразия. Более того, его все более негативное отношение оказывало дурное влияние на молодых сотрудников полиции. И вдобавок ко всему-

Робб колебался. “Ну, он начал… у него были ... и другие проблемы ”.

“Алкоголь?” - спросил Гидеон.

“Именно. Он слишком много пил ”.

Ему пришло время уходить, и были предприняты различные усилия, некоторые тонкие, некоторые нет, чтобы отправить его в отставку, добровольно или иным образом. Но до получения полной пенсии оставалось два года, и его не собирались “увольнять”, и не было никакого способа заставить его. После долгих торгов был достигнут необычный компромисс. Клэппера перевели бы из большого портового города Плимут в малоизвестный, практически свободный от преступности аванпост Сент-Мэри, где он мог бы безвредно отбывать свой срок, не попадая в неприятности и никого не оскорбляя. Но для того, чтобы он занял должность “менеджера патрулирования окрестностей” в "Скиллис", требовалось понизить его с должности детектива-инспектора до сержанта-констебля. На это он неохотно согласился, при условии, что его ранг для целей пенсии останется таким же, как у старшего инспектора. С этим департамент согласился, и он пришел в Scillies, и здесь он был последние шесть месяцев, вне мейнстрима и в значительной степени проходя через движения.

“Здесь, как правило, требуется не так уж много, кроме прохождения процедур”, - сказал Робб с улыбкой. “Мы не то, что вы могли бы назвать рассадником преступности. Но вы можете представить, как тяжело, должно быть, старику отчитываться перед людьми в Эксетере, которые не знают и половины того, чем он занимается ”.

“Что ж, я признаю”, - сказал Гидеон, когда подошел официант, чтобы забрать их оплату, “Я впечатлен. Пожалуй, единственное, в чем я был прав в нем, так это в том, что он считал дни до выхода на пенсию ”.

“Что нетрудно понять”, - сказал Робб. “Ему было нелегко”.

“Они тоже не могли быть слишком легкими для тебя”, - сказал Гидеон. “У меня не сложилось впечатления, что работать на него было самым легким начальником в мире”.

“О, не так уж плохо. Нужно делать скидку. Человек должен учитывать, кто он такой. Работать с ним было честью, на самом деле. Я многому научился ”.

“Я восхищаюсь твоей стойкостью”, - сказал Гидеон.

“Ну, да, сначала было немного тяжело, ” признал Робб, “ но после пары месяцев на острове он смягчился. Во-первых, ему нравится идея жить в полицейском участке ”.

“Он живет в полицейском участке?” Удивленно сказала Джули.

“Ну, выше этого. Как мы говорим, над магазином”, - сказал Робб с улыбкой. “Наверху, на втором этаже. Мы с женой тоже так думаем. Там, наверху, есть несколько квартир. Много лет назад это было обычным делом, но сейчас вы не часто это видите, за исключением таких отдаленных мест, как это. И тогда...” Он колебался. “Дело в том, что он завел себе подругу, которая тоже более или менее там живет. Это действительно смягчило его. Во-первых, она избавила его от соуса. Теперь он трезвенник, что изменило мир к лучшему. Он снова собрал свою жизнь воедино. Но каждый раз, когда ему приходится иметь дело с Экзетером, - он покачал головой, - он несчастный человек”.

Они встали из-за стола и подошли к металлическим перилам террасы, чтобы несколько мгновений посмотреть поверх воды на внешние острова. Солнце согревало их лица, ветерок был прохладным. “Это Самсон слева”, - сказал Робб, надевая свою тунику, “и Треско вон там, а Брайер лежит между ними. Красивые, не так ли?”

“Прелестно”, - согласилась Джули.

“Наслаждайся видом, пока можешь. Знаете, это то, что мы называем сезоном туманов, и, похоже, он может оказаться плохим. Это уже начинает проявляться. Я подозреваю, что теперь мы будем втянуты в это довольно скоро.” Он вздохнул, надел шлем, поправил ремешок на подбородке и застегнул его ладонью. “Ой”.

“Но тебе это так идет”, - сказала Джули.

Робб благодарно улыбнулся. “Так что вы скажете, сэр? Ты зайдешь на станцию? В любое время сейчас было бы прекрасно. Он, должно быть, вернулся с обеда ”.

“Хорошо, я буду там примерно через полчаса. И Кайл - я хочу, чтобы ты знал, я ценю это. Я ненавидел просто опускать руки ”.

“Всегда пожалуйста. В основном, я делаю это для сержанта. Я знаю, что работа над настоящим делом об убийстве снова пошла бы ему на пользу. Иначе, вы знаете, я бы никогда не сказал… Я бы не сказал тебе ...”

“Я понимаю. Но послушай, ты уверен, что ему сегодня никто не звонил из Эксетера?”

“Никаких”, - сказал Робб, смеясь. “Он такой же нежный, как...”

“Ягненок”, - закончил за него Гидеон.

“Старый лев, у которого вырвана большая часть зубов, был бы ближе к этому”, - сказал Робб, а затем дружелюбно предупредил: “Но не все”.

ВОСЕМЬ

Сержант Клэппер ожидал его у входа в кабинку Робба, небрежно прислонившись к раме стеклянной перегородки, потягивая кофе из щербатой кружки и болтая с Роббом, который сидел за своим столом, беспорядочно разбирая беспорядочные папки на нем.

“Вот тот самый человек”, - было его бесспорно добродушное приветствие. “Констебль Робб говорил мне, что вы, возможно, снова придете по поводу своей кости”. Сегодня он был в форме: белая рубашка с открытым воротом и короткими рукавами, украшенная сине-золотыми эполетами с шевронами, темно-синие брюки и тяжелые, начищенные черные ботинки.

“Ну, да, я подумал, что, возможно, есть о чем еще поговорить”, - сказал Гидеон.

“Действительно, да. Я думал о том же самом. Знаете, мне было чрезвычайно интересно то, что вы говорили вчера, но потом нас прервало это ...” Он издал рычащий звук глубоко в горле. “... тот чертов телефонный звонок, и когда я вернулся, ты встал и ушел, не так ли?”

Это не совсем так, как я это помню, подумал Гидеон, но это не казалось подлым намерением, поэтому он пропустил это мимо ушей, всего лишь пробормотав. Если Клэппер хотел вспомнить это таким образом, это его устраивало.

“Я думал об этом”, - продолжил Клэппер, жестом приглашая Гидеона следовать за ним в его собственный кабинет, “и я немного проверил наличие ... О, кофе?” сказал он, указывая на кофеварку в незанятом отсеке.

“Я почти выпил кофе, спасибо”, - сказал Гидеон.

“Мудрое решение”, - сказал Клэппер, скривившись и положив руку на живот. “Кайл, ты тоже можешь пойти с нами, парень”, - крикнул он через плечо. “Я знаю, что тебе интересно”.

Идя позади него, не отставая от его медленной, размашистой походки, Гидеон увидел, что Клэппер был даже крупнее, чем он предполагал, соответствуя росту Гидеона в шесть футов один дюйм, но, вероятно, весил 250 фунтов. На самом деле, не так уж много лишнего веса. Мускулистый был больше похож на него. В принципе, он изначально был коренастым мужчиной с необычно широкой грудной клеткой и широким тазом. Из него получился бы интересный скелет, Гидеон не мог не думать.

Его кабинет находился в конце маленького коридора, сразу за дверью с надписью “Комната для допросов”. Он был не больше кабинета Робба, но с настоящими стенами вместо стеклянных перегородок, и дверью, которая открывалась и закрывалась. Здесь царил обычный беспорядок: схемы на стенах и папки, разбросанные по столу, - но, по словам Робба, не было ни одной из многочисленных табличек и благодарностей, которые он получил, ни копий журнальных статей в рамках, которые были написаны о нем, ничего, что указывало бы на то, что он когда-либо был кем-то большим, чем сержант-констебль в Сент-Мэри.

На стенах висело несколько старых фотографий в рамках - группы улыбающихся констеблей со связанными руками, но, по-видимому, их оставил здесь его предшественник, поскольку ни на одной из них не было Клэппера. Или Робб, если уж на то пошло. На его стандартном столе, в дополнение к бумагам и очкам для чтения, стояла кружка с логотипом (магазин подарков Чиргвина), в которой были ручки и маркеры, и фотография в филигранной рамке (его новая “подружка”?) отвернувшись от Гидеона. Два металлических стула для посетителей, которые подходили друг к другу, но не к письменному столу, были втиснуты в узкое пространство между столом и стеной. Там был единственный металлический книжный шкаф высотой по пояс с несколькими толстыми руководствами, а на верхней полке стояла сумка, в которой Гидеон принес фрагмент большеберцовой кости, очевидно, все еще содержащий кость.

“Итак,” сказал Клэппер, когда они сели - Гидеону и Роббу пришлось сдвинуть стулья, чтобы освободить место для ног, - “как долго, вы говорите, кость была там?”

“Вероятно, младше пяти лет”.

“Потому что, видите ли, я просматривал наши местные записи на предмет каких-либо выдающихся нарушений, и в то время как ...”

“Прошу прощения? Шепчет?”

“Неудачники, пропавшие без вести”, - объяснил Робб.

“Да," сказал Клэппер, “и хотя у нас здесь нет ни одного файла, национальный реестр правонарушителей в Ярде выявил две возможности - людей, которые могли исчезнуть, а могли и не исчезнуть во время визитов к Скиллисам”.

“Ты делал свою домашнюю работу”, - сказал Гидеон. Он знал, что информация такого рода - “могла исчезнуть, а могла и не исчезнуть во время визитов к Шилли” - не выскакивает у вас из компьютера. Тебе пришлось покопаться.

“Не слишком сложно, когда знаешь все тонкости. Но, видите ли, один из них восьмилетней давности, а другой - двенадцатилетней. Вы уверены, что это не могло быть ни то, ни другое?”

Он увидел, что Клэппер действительно был сегодня в лучшем настроении. Вчерашние вопросы были вызовами, конфронтациями. Это были искренние запросы мнения Гидеона.

“Нет, я совсем не уверен”, - сказал Гидеон. “Считайте это обоснованным предположением, не более. Существует множество переменных, из-за которых трудно точно определить время. Во-первых, я не настолько знаком с здешними климатическими условиями - влажность, колебания температуры - ”

“Значит, ему могло быть целых двенадцать лет?”

“Да, это возможно”. Он, безусловно, ошибался в этом намного больше, чем раньше. “Что у тебя есть?”

“Восьмилетний... давайте посмотрим...” Он перетасовал папку, чтобы она была видна на его столе. “... восьмидесятивосьмилетняя женщина из Лондона, страдающая старческим слабоумием, которая отбилась от своей туристической группы где-то между Сент-Айвзом и ... чем?”

Гидеон качал головой. “Не она”, - сказал он. “Во-первых, я почти уверен, что это произошло от мужчины. Во-вторых, это не от восьмидесятивосьмилетнего. Текстура кости меняется с возрастом - с возрастом она становится грубой и покрытой косточками ”.

“Неужели?” - сказал очарованный Робб. “Это так?”

“О, да, и эта берцовая кость слишком гладкая. Это кость молодого человека...”

“Кость молодого человека, не так ли? Ну, тогда, что бы вы сказали одиннадцатилетнему мальчику, который исчез из дома своего дяди ...” Лицо Клэппера вытянулось. “Опять нет?”

“Нет, опять. Не настолько молод. Извините.” Гидеон встал, вернул большеберцовую кость на стол и объяснил про эпифизарный союз, в то время как разочарованный, но умеренно заинтересованный Клэппер зажег Золотую облигацию, а Робб слушал так, как будто от этого зависела его жизнь. “Как вы можете видеть, проксимальный эпифиз полностью сросся со стволом - ни следа разделяющей их линии. Возрастной диапазон для того, чтобы это произошло, составляет от шестнадцати-пятнадцати лет, самое раннее - до двадцати двух или около того. Это абсолютно не может быть кость одиннадцатилетнего ребенка. Ему самое раннее за двадцать, а возможно, и старше.”

“От шестнадцати до двадцати двух, - размышлял Клэппер, - для этой конкретной кости. Вы знали это, так сказать, с самого начала?”

“Конечно”.

“Вы знаете возрастные диапазоны всех этих разных эпифизов?”

“Ну ... Да, я думаю, что знаю. Во всяком случае, все те, что используются при старении.”

“И они все разные? Даже те, что на противоположных концах одной кости?”

“В значительной степени”.

Клэппер изучал его, кивая, его голова была окутана дымом. “Необычно”, - сказал он.

Гидеон, не зная, что ответить, положил кость обратно в пакет. “Так что бы вы сказали, что мы будем делать дальше, сержант?”

Клэппер откинулся на спинку стула. “Ну, теперь вот в чем вопрос, все в порядке, не так ли?” - медленно произнес он. “У нас здесь фрагмент кости, состояние которой предполагает расчленение, что, в свою очередь, подразумевает убийство ...”

Гидеон отметил, что это было принято как данность; еще одно отличие от вчерашнего дня.

“... но мы не знаем никого, кому это могло бы принадлежать”.

“Кажется, в этом все дело”.

“Да. Итак, что я спрашиваю себя, я спрашиваю себя, почему это не могло произойти с проходящего судна, как это произошло со многими другими костями, найденными на пляже?”

“Возможно, так и было. Лично у меня были бы свои сомнения. На нем нет налета морской флоры и фауны. И, насколько я понимаю, он был похоронен на глубине нескольких футов. Довольно маловероятно, что это произошло естественным путем, из-за сдвигов в песке. Итак, я должен предположить, что он был убит, расчленен и похоронен прямо здесь, на острове ”.

“Но...” Робб колебался, пока Клэппер кивком не разрешил продолжать, а затем рванулся вперед, слова лились рекой. “Но разве это не преждевременный вывод? Отсутствие корки означало бы просто, что кость не пролежала в океане в течение значительного периода времени, не так ли?”

“Верно”, - согласился Гидеон.

“Ну, это не обязательно означало бы, что он не был получен из офшора, не так ли? Откуда мы знаем, что это не с проходящей мимо яхты, о которой мы ничего не знаем? Что кто-то не был убит и расчленен на лодке, затем вынесен на берег и похоронен - ночью, я полагаю, - после чего убийца просто вернулся на свою лодку и уплыл, и никто ничего не узнал?”

Клэппер начал отвечать, но передумал и позволил Гидеону сделать это.

“Я отчасти сомневаюсь в этом, Кайл”, - мягко сказал Гидеон. “Если вы уже убили кого-то в море и даже расчленили его, зачем рисковать, выходя с телом на берег, чтобы похоронить его? Не было бы безопаснее и проще всего просто выбросить останки в океан? Если бы они уже были расчленены, их можно было бы выбросить отдельно, на расстоянии нескольких миль друг от друга. Вероятность того, что кто-либо из них когда-либо будет найден, была бы бесконечно мала, намного, намного меньше, чем шансы найти останки, захороненные на пляже ”.

“О, да, конечно”, - смущенно пробормотал Робб. “Да, вы совершенно правы. Убийство произошло бы здесь, да.”

Гидеон ожидал, что Клэппер сделает одно из своих едких замечаний о ценности университетского образования и современной полицейской подготовке, но он еще раз продемонстрировал, что он не вчерашний Майк Клэппер, упустив шанс. Вместо этого он все обдумал. Он медленно кивнул сам себе. Он задумался. Он побарабанил пальцами по столу. Он, без сомнения, был одним из самых обдуманных людей, с которыми Гидеон когда-либо сталкивался. “Я буду честен с вами, профессор. Расчлененки для меня в новинку. Никогда не работал ни над одним. Итак, что бы вы сказали, что мы будем делать дальше?”

Это был вопрос, которого он ждал, и он тщательно обдумал свой ответ. “Послушайте, я знаю, что это не очень похоже на случай - одна кость, и даже не целая, - но если у вас есть одна часть расчлененного тела, остальные, скорее всего, будут поблизости ”.

Клэппер кивнул, затягиваясь. “Вероятно, это так”.

“Верно. Осколки, вероятно, положили в пластиковые мешки для мусора или что-то подобное и погрузили в машину, затем отвезли на пляж, почти наверняка ночью, вынули из мешков и закопали ”.

“Зачем доставать их из пакетов? Чтобы усложнить работу полиции в случае, если их когда-нибудь обнаружат?”

“Да. Так поступают те, кто поумнее. Во-первых, если их оставить запечатанными в мешки для мусора, им потребуется гораздо больше времени, чтобы скелетонизироваться. Подсказки остаются. С другой стороны, нахождение частей человеческого тела в пластиковом пакете - даже скелетонизированных - является довольно хорошим свидетельством того, что были совершены грязные дела. В то время как случайный фрагмент кости или два могут быть пропущены ”.

“Таким, каким был этот”, - сказал Клэппер. Он поразмыслил еще немного. “Итак, там был наш человек с ботинком, полным человеческих останков, который очень спешил избавиться от них, и он тратит время на то, чтобы вытащить их из сумок - и разве это не было бы грязной, убогой работой?-прежде чем похоронить их. Даже посреди ночи, на тихом пляже, я бы сказал, что для этого нужен классный клиент. Дорога проходит совсем рядом с пляжем вон там, разве ты не видишь.”

“Я бы тоже так сказал. Но крутой или нет, он бы торопился, и он не хотел бы рисковать, разъезжая с тем, что у него было в багажнике, больше, чем это было необходимо. Так что велика вероятность, что остальные части тела похоронены поблизости. Не могли бы вы подумать о том, чтобы провести разведочные раскопки на пляже Халанги?”

Клэппер рассмеялся. “Если бы у меня был штат, я бы. Но есть только молодой Робб и я - что, по сути, означает только молодого Робба, потому что я бы больше не умел обращаться с лопатой ”.

“Я бы тоже был рад принять участие. Есть признаки, на которые следует обратить внимание, когда вы охотитесь за ...”

Клэппер поднял руку. “У меня есть идея получше, профессор. Если ты свободен в течение следующего часа или двух, я бы хотел тебя кое с кем познакомить. Я думаю, он может быть как раз тем парнем, который нам поможет ”.

“Я свободен, все в порядке”. Что бы это ни значило, Клэппер относился к этому серьезно, и Гидеон был доволен. И Робб, безусловно, был прав: в большом, веселом, оживленном мужчине, на которого он смотрел, едва можно было узнать саркастичного, прожженного копа вчерашнего дня.

Клэппер затушил сигарету и встал, выглядя настолько восторженным, насколько Гидеон его видел. “Это прекрасно. Хотите короткую, бодрящую прогулку до гавани, за которой последует прогулка по заливу Мейн на роскошной яхте?

“Ничего, чего бы я хотел больше”, - сказал Гидеон.

“Превосходно”. Он уже натягивал тунику, которую снял с вешалки за дверью. “Кайл”, - любезно сказал он на выходе, - “свяжись с Трасом Хиксом на воздуходувке и скажи ему, что мы будем у него на пороге через полчаса, ладно? Расскажи ему, в чем дело ”. Он взял одну из шляп - мягкую, военного типа, не шлем. “И позвони рулевому, чтобы сообщить ему, что мы направляемся к лодке, вот хороший парень. Собираемся в Сент-Агнес, не так ли?”

“Роскошная яхта” Клэппера оказалась броской желто-зеленой металлической лодкой с двойным корпусом, которая служила одновременно полицейским катером и водной машиной скорой помощи для островов. Рулевой-пилот - ждал их, и как только они оказались на борту, он запустил двигатель. Гидеон был удивлен ревом, подобным 747-му, и мощностью двух двигателей с реактивной тягой. Через несколько секунд они вышли из гавани Хью-Тауна и понеслись на юг через знаменитые зловещие течения пролива Сент-Мэри, направляясь к острову Сент-Агнес, задрав нос лодки на фут вверх.

“Вау”, - воскликнул он, цепляясь за перила изо всех сил.

“Мы доставим вас туда через три с половиной минуты”, - с гордостью прокричал пилот, наклоняясь вперед, как будто хотел выжать из него еще немного скорости. “На полной скорости мы можем добраться практически до любого из удаленных островов менее чем за девять минут”.

На катере была небольшая закрытая каюта для пациентов, нуждающихся в лечении, или заключенных, нуждающихся в усмирении, в которую удалились Клэппер и Гидеон, отчасти потому, что там было тише, чем на палубе, а отчасти потому, что ветер дул туда из-за нитевидного тумана, который начал формироваться низко над водой, в соответствии с более ранним предсказанием Робба о тумане. Однажды, усевшись на деревянные скамейки, которые тянулись по периметру, Клэппер спросил: “Когда-нибудь слышали о Траскотте Хиксе?”

“Я так не думаю”.

Клэппер казался умеренно удивленным. “Знаешь что-нибудь о собаках-труповодах?”

“Собаки, которые находят тела? Немного. У меня были случаи, когда они использовались, но к тому времени, когда я подключаюсь, они уже сделали свое дело ”.

“Что ж”, - спокойно сказал Клэппер, открывая крышку своей пачки сигарет и вытягивая одну губами, “ты скоро узнаешь о них все, что когда-либо хотел знать”. Он прикурил и затянулся. “И еще кое-что”.

Пилот рассчитывал на три с половиной минуты, но произошла двадцатиминутная задержка, в течение которой катер был вынужден мотаться взад-вперед от берега, в то время как короткий, узкий каменный причал был занят двумя сельскохозяйственными тракторами с платформами, разгружающими дневные поставки - все, от молока и хлеба до дивана (не нового) и телевизора (аналогично) - с парома daily supply. Когда разгрузка была закончена, тягачи пыхтели в пыльном тумане, а паром дал задний ход и отчалил, они подъехали к причалу, и пилот перекинул веревку через ближайшую стойку.

“Мы ненадолго, Рон”, - сказал Клэппер, поднимаясь по каменным ступеням, вогнутым за четыреста лет дружелюбных посетителей и недружелюбных захватчиков. “Достаточно времени для пинты пива в "Голове турка”, если не будешь бездельничать".

Пилот серьезно кивнул. “Я последую вашему мудрому совету, сержант”.

Прилив был в самом разгаре, тонкая струйка воды плескалась по неровной старой каменной кладке, так что им приходилось смотреть под ноги. Гидеона снова поразила величественная походка Клэппера, походка человека-на-луне. Странным, слоновьим образом он был чрезвычайно грациозен, полностью сохранял равновесие. Возможно, это был низкий центр тяжести, который придавали ему хипповатые грушевидные формы. У подножия набережной, где они ступили на землю самого острова площадью в одну квадратную милю, на неокрашенном навесе было прикреплено несколько металлических табличек. Все, кроме одного, предназначались для семейных пансионатов и заведений типа "постель и завтрак" (по словам Клэппера, на Сент-Агнес не было отелей); другой был рекламой того, куда они направлялись:

Учреждение-интернат для бездомных собак

Лоуэртаун Фарм Роуд

Тел. 422380

Минимальный срок пребывания - одна неделя

Владелец мистер Траскотт Хикс

“Траскотт Хикс, ” объяснил Клэппер, когда они начали подниматься по тропинке от набережной, - знает о собаках больше, чем любой мужчина, которого я когда-либо встречал. Он был известным дрессировщиком собак в семидесятых. Написал несколько книг, вел собственное шоу по телевизору, читал курсы по всему миру и так далее. Ну, примерно в то время, когда ему это надоело, его сын - в то время полицейский в Барнстейпле - рассказал ему о том, как они начали использовать собак для обнаружения огнестрельного оружия, взрывчатых веществ, наркотиков и так далее. Трас заинтересовался, прослушал несколько курсов на Континенте и на вашей стороне Пруда и превратился в первоклассного эксперта. Первый оплачиваемый кинолог-консультант полиции Девона и Корнуолла, член-основатель Ассоциации кинологической экспертизы, и так далее, и тому подобное.”

Они проходили мимо паба Turk's Head, о котором он упоминал в разговоре с их пилотом (Turk's Head - распространенное название пабов, происходящее либо от вида узла моряка, либо, с более мрачными коннотациями, от Крестовых походов, в зависимости от того, кого вы спросили), и пара мужчин, сидевших за столиком на открытом воздухе за кружкой пива, помахали им рукой.

“Посмотри, кто здесь, Альф. Что привело вас в нашу прекрасную часть света, констебль-сержант? Ограбление банка? Тройное убийство? Заговор анархистов с целью взорвать дом священника?”

“Просто гуляем и наслаждаемся свежим воздухом, ребята”, - любезно сказал Клэппер. “Прекрасный день, не так ли?”

В "Голове турка" они свернули с дороги налево, на тропинку, которая огибала низкие утесы над пляжем. “Так короче”, - сказал сержант. “Итак, на чем я остановился? Ну, я сам впервые встретил Труса, о, около пяти лет назад. Я вызвал его по делу, когда я был...” Он запнулся. “Ну, видишь ли, это было...”

“Когда вы были старшим детективом-инспектором в Плимуте?” Он хорошо ладил с Клэппером, и он подумал, что это могло бы еще больше прояснить ситуацию.

Клэппер вздернул подбородок, но не сбавил шага. “Кто-то говорил не в школе”, - пробормотал он. “Констебль Робб, это было бы так?”

“Он гордится вами и тем, что работает с вами, сержант. И я понимаю почему. У тебя была адская карьера ”.

“И он сказал тебе, почему я провожу остаток своей блестящей карьеры сержантом на самом отдаленном аванпосте Англии?”

“Он подразумевал, что были, э-э, разногласия с администрацией”.

Клэппер рассмеялся, не без удовольствия. “Я бы сказал, что это описывает это”.

Гидеон ответил тем же, одним или двумя юмористическими рассказами о своей собственной борьбе с администрацией в академических рощах, и к тому времени, когда они добрались до еще одной скромной вывески “Приют для собак с печеньем” в начале извилистого переулка, они незаметно перешли к именам.

Тропинка спускалась к воде и заканчивалась у крыльца белого фермерского дома с зеленой крышей на утесе, поросшем дроком и вереском, под которым был небольшой белый пляж, усыпанный плавником и окаймленный травянистыми дюнами. Маленькая табличка на входной двери гласила: “Пожалуйста, позвоните и войдите. Не забудьте закрыть за собой дверь ”.

Они поступили так, как им было сказано, оказавшись в маленьком фойе у подножия половины лестничного пролета, и мгновенно обрушили на себя столпотворение бешеного лая, тявканья и повизгивания - смягчаемого единственным мудрым, звучным "уууу", - которое, казалось, доносилось из каждого угла дома. Последовал топот множества ног по деревянному полу, и стая из восьми или десяти маленьких собачек - терьеров, мопсов, той-спаниелей - в чем-то похожем на чистый, шумный, ликующий экстаз бросилась к детской калитке наверху лестницы, заливаясь лаем. Секунду спустя огромный датский дог подошел к ним сзади - вуфер - и возвышался над ними, добавляя к припеву свой собственный глубокий голос.

Из конца коридора донесся мягкий, нейтральный голос: “Тихо”. Ничего авторитетного или угрожающего, на самом деле это вообще не команда, просто вежливая просьба, но лай прекратился, как прекращается выключенное радио. “Сидеть”. И со слышимым стуком, так резко, как будто у них из-под ног выбили задние лапы, каждый из них опустился на задние лапы (датский дог случайно сел на йорков, что вызвало кратковременный переполох) и остался там, ловко повернув головы влево, откуда раздался голос, как будто позировал для фотографии милой собачки в календаре.

Мгновение спустя за собаками появился кроткий на вид мужчина лет семидесяти, сопровождаемый сладким, приторным запахом трубочного табака из старого шиповника, который он небрежно держал в зубах. Первым впечатлением Гидеона было, что он смотрит на кого-то, кто был настолько доволен, насколько это вообще возможно для человека. Со своими седыми, редеющими волосами, щеками цвета гладких яблок, школьными очками и жилетом не слишком искусной ручной вязки, на шее которого виднелся узел простого синего галстука, он мог бы сойти за профессора Оксфорда на пенсии. По тому, как он улыбался своим подопечным, не могло быть более ясного, что он прожил свои последние годы именно так, как хотел, в окружении избранных им товарищей.

Он вынул трубку изо рта и добродушно улыбнулся им сверху вниз. “Майк Клэппер! Сержант Майк, тот самый человек, пока я живу и чихаю. Проделал весь этот путь только для того, чтобы подбодрить свою бедную старую подругу, сраженную жестокой и безжалостной рукой возраста ”.

“Давай по делу, Трас”, - отрывисто сказал Клэппер.

Хикс потер руки. “Ну, тогда!”

“Не то чтобы это приносило тебе какие-то деньги, ты понимаешь”.

“История моей жизни”, - сказал Хикс со вздохом. “А этот молодой человек, должно быть, знаменитый профессор Оливер, чья монография об эксгумации останков скелетов была моей библией по этому вопросу на протяжении многих лет”.

“Спасибо”, - сказал польщенный Гидеон. “На самом деле, это была скорее монография Уолтера Биркби, чем моя. Я был младшим автором по этому вопросу ”.

“Слишком скромный. Очень идет. Входите, джентльмены”.

Он открыл детскую калитку - собаки зашевелились, но не бросились к проему - и впустил их двоих, и люди с собаками последовали за ним по коридору в удобную, но ничем не примечательную гостиную с линолеумным полом и подобранным набором мебели в стиле универмага 1960-х годов. Хикс усадил Гидеона и Клэппера на диван и, не спрашивая, пошел налить им чаю, в то время как собаки, каждая из которых, очевидно, выбрала свое любимое место, забрались на сиденья или на подлокотники кресел. Некоторые свернулись, как кошки, на спинках стульев. Датский дог улегся, подобно Сфинксу, перед камином.

Когда Хикс вернулся с чайными принадлежностями на подносе и втиснулся в кресло между тремя похожими черными спаниелями, двое из которых забрались к нему на колени, Клэппер кратко изложил факты.

“Один из тех маленьких пляжей в бухте на севере, да?” Сказал Хикс. “Они должны быть, сколько, сто, сто пятьдесят ярдов в ширину?”

“Что-то вроде этого”, - сказал Клэппер. “Во всяком случае, не шире. Хочешь попробовать?”

Хикс прижал огрызок трубки к щеке. “Ну, знаете, песок - не самая легкая среда в мире. Видите ли, он слишком пористый, слишком много путей выхода аромата. Вы получаете огромный запас запахов, и собаке приходится очень усердно работать, чтобы точно определить. И потом, конечно, песок печально известен своим смещением, так что возникает дополнительная проблема ... мм ... ” Кусок трубки вернулся в его рот. Он рассеянно погладил уши одного из спаниелей, сидевших у него на коленях.

“Ты не думаешь, что это можно сделать?” Спросил Клэппер, показывая свое разочарование. Гидеон воображал, что его собственный тоже проявляется.

Вылезла труба. “Вы говорите, тело пролежало там добрых пять лет?”

“Вероятно, меньше”, - сказал Гидеон. “Хотя и не один”.

Хикс задумался. “Ну, это, возможно, немного преувеличивает, но да, почему бы и нет? Мы, конечно, можем посмотреть. Собака в любом случае получит удовольствие от пробежки по пляжу. Что скажешь, если мы сделаем это завтра утром?”

Гидеон и Клэппер с готовностью согласились.

“Отлично”. Хикс сунул трубку обратно в рот и поднялся на ноги, расплескивая собак по полу. “Все это, что вы видите, - гости и домашние животные. Мои старые рабочие собаки предпочитают жить на улице. Приходите и познакомьтесь с ними ”.

“У вас все еще есть Чудо-собака Хайди?” Спросил Клэппер, вставая со своего стула.

“Ого, Майк, что за слова. Конечно, она все еще у меня. Я бы никогда не отказался от Хайди. Я бы никогда не отказался ни от одного из них ”.

“Ну, да, я только подумал, не может ли ... То есть, я подумал, возможно ...”

“Она жива и здорова, - сказал Хикс, - и, без сомнения, жаждет тебя увидеть”.

Когда они вышли из комнаты, собаки бросились за ними, но Хикс пробормотал: “Лежать. Останься”, - бросил он через плечо, и они покатились вниз и остановились, практически с визгом остановившись.

“Я только что кое о чем подумал, Трас”, - сказал Клэппер. “Завтра туман должен быть еще сильнее. Сезон туманов, ты знаешь. Это будет проблемой?”

“Боже мой, нет. Для нас с вами, возможно, но не для собаки. Они зависят от обоняния, а не от зрения. Это может даже облегчить задачу, потому что влажные условия усиливают аромат. И тогда собаки становятся счастливее, когда прохладно ”.

Трое мужчин прошли через кухню и вышли через заднюю дверь дома на акр поросшей травой вересковой пустоши, на которой располагался уютный пруд и пара тенистых зарослей небольших вязов и платанов, надежно огороженных проволочным забором. Валгалла для героев-собак, подумал Гидеон.

Их было четверо: доберман-пинчер, две немецкие овчарки и бордер-колли, и все они грациозно подбежали, когда Хикс издал цокающий звук языком. Они не были похожи на тявкающих людей в помещении, которые требовали внимания незнакомцев. Трое из четверых смотрели только на провинциалов. С их красивыми головками, с обожанием повернутыми к нему, они не просили еды и даже не умоляли о внимании. Все, чего они хотели, это радости от его присутствия. Четвертый, бордер-колли, гарцевал вокруг них, нежно щелкая у их ног, чтобы согнать их вместе, как того требовали его гены.

“Это Хайди, я прав?” Сказал Клэппер, наклоняясь, чтобы почесать уши одной из немецких овчарок, что позволило привлечь внимание с рассеянным видом паши, терпящего преданность просителя. “Привет, любимый”, - нежно сказал Клэппер и Гидеону: “Это Хайди положила конец самому большому поджогу, который когда-либо видел Плимут. Что за нюх у этой старушки ”.

“Она сделала это, все верно”, - согласился Хикс. “Это Хайди привела нас к навесу, где они хранили бензин - понимаете, для разжигания костров, хотя там не было бензина более пяти месяцев и он был полностью открыт для стихий. Сделал это полностью на тех остатках запаха, которые остались ”.

“Потрясающе”, - сказал Гидеон. “Будем ли мы использовать ее завтра?”

Хикс уставился на него. “Что за идея. Нет, Хайди - собака, обнаруживающая катализаторы. Нет, нет, нам нужна собака-труповодитель, или, как мы предпочитаем называть это в наши политкорректные времена, собака для обнаружения человеческих останков ”.

“Я не знал, что они специализировались до такой степени”.

“Ну, конечно, они специализируются. Как мог... ” Он был явно шокирован невежеством Гидеона, но вежливость помешала ему выразить это. “Например, вот Кайзер”, - он потрепал загривок другой овчарки, - “это строго поисковая собака на воде. Самый острый нюх в мире на обнаружение тела на дне пруда, но он не узнал бы труп на открытом месте, если бы наткнулся на него. И Трикси там ... ” При упоминании ее имени доберман задрожал от удовольствия и сунул свою гладкую морду в руку Хикса. “... ну, эта красотка , как известно, выследила автомобиль со взрывчаткой в багажнике после того, как он проехал две мили в плотном потоке машин в Торки”.

“Потрясающе”, - снова пробормотал Гидеон.

“Нет, нашим экспертом завтра будет Тесс”. Он указал на коричнево-белую бордер-колли среднего размера, которая продолжала вежливо притворно покусывать их за пятки, предположительно, чтобы они не сбились с пути и не потерялись и тем самым не навлекли на нее неприятности. “Тесс - испытанная собака для поиска трупов - прошу прощения, собака для обнаружения человеческих останков, - поскольку она обучена находить скелеты и даже отдельные кости, а также разлагающиеся трупы. Но она не смогла выследить заблудившегося туриста - потерянного живого туриста - чтобы спасти свою душу. Конечно, это не ее вина; так ее воспитали. Ее учили не обращать внимания ни на что, кроме человеческих останков. Она даже игнорирует останки животных ”.

Гидеон едва сдержался, прежде чем снова сказать “Потрясающе”. “Ха, ” сказал он, - а я думал, что все они были просто собаками-ищейками общего назначения, поисково-спасательными собаками с какой-то специальной подготовкой”.

“Боже мой, нет”, - воскликнул Хикс. “Они вообще не ищейки, никогда ими не были. Ищейкам нужны следы, разве вы не понимаете. Либо буквальные следы, либо какой-то специфический аромат, принадлежащий человеку. И они, как правило, требуют некоторой конкретной отправной точки. Но это, - он ткнул в животных черенком своей трубки, - собаки, чувствующие запах воздуха. Они ищут не отдельного человека или объект, а определенный тип запаха. Они могут начать откуда угодно, им не нужны парфюмерные изделия, они... ” Его розовые щеки стали немного краснее. “Джентльмены, я прошу у вас прощения. Я тебе надоедаю, уверен. Просто у меня больше нет возможности много говорить об этом ”.

“А, ну что ж, мы терпим”, - стоически сказал Клэппер.

“Это чрезвычайно интересно”, - сказал Гидеон. “Это гораздо больше, чем я думал”.

“О, это только начало”, - сказал Хикс, узнав в Гидеоне любознательного ученого, каким он и был. “Здесь есть замечательная область знаний. Заходи в дом на еще одну чашку чая или чего-нибудь покрепче, если хочешь, и я удивлю и наставлю тебя ”.

“Мы за это сейчас”, - сердито пробормотал Клэппер на обратном пути.

ДЕВЯТЬ

Провинциалы начали достаточно просто. Чем обладала собака, чего не было у человека, так это не только способностью различать чрезвычайно похожие запахи, но и определять источник запахов гораздо точнее, чем может надеяться любое человеческое существо. Это произошло естественно. То, что делала собака, когда обнаружила зарытую человеческую кость, ничем не отличалось от того, что она делала, когда выкапывала говяжью кость, которую закопала на заднем дворе несколько месяцев назад. Он не “знает”, где он это закопал, он просто улавливает запах разлагающейся кости в воздухе. У других животных, таких как кошки, на самом деле больше обонятельных рецепторов , чем у собак - знал ли об этом Гидеон?-но, конечно, эмоциональные и поведенческие характеристики собаки сделали ее бесконечно более восприимчивой к дрессировке и работе в полевых условиях.

Достаточно интересно и пока что неплохо, но когда Хикс занялся химией гнилостного обоняния (химия никогда не была сильной стороной Гидеона), он быстро оставил Гидеона позади. (“Некоторые говорят, что собака реагирует на выделение летучих жирных кислот и ионных соединений, но я утверждаю - и всегда утверждал, - что дифференциация между этими маркерами приводит к распознаванию на уровне главного комплекса гистосовместимости, где формируются уникальные белковые маркеры”.)

“Ах”, - тупо сказал Гидеон, в то время как Клэппер мирно дремал, “удивительно”.

Как только Хикс вышел из себя, его было не остановить, так что только в пятнадцать минут шестого Клэппера и Гидеона, ошеломленных собачьими знаниями, выпустили на волю, и в пять сорок пять Гидеон поднялся на Гаррисон Хилл в сгущающемся тумане и вернулся в Звездный замок. В его комнате, на столе у створчатого окна, была записка от Джули:

Привет, проф,

Надеюсь, ваша встреча с сержант-майором прошла лучше, чем вчерашняя. После тяжелого рабочего дня, посвященного распространению человеческих знаний, некоторые из нас направились в "Бишоп энд Вульф", чтобы пропустить перед ужином пинту-другую.

Ужин не раньше семи, так что присоединяйтесь к нам!

ХХХ, J

The Bishop and Wolf был любимым пабом консорциума во время его первого собрания два года назад, и Джули указала на него во время их прогулки по Хью-Тауну, когда они приехали. Самое старое здание в деревне, привлекательная каменная гостиница середины семнадцатого века с заполненными анютиными глазками окнами, которые придавали фасаду причудливый и неправдоподобный баварский вид, и висящей вывеской, на которой был изображен гигантский пускающий слюни волк, склонившийся над маяком, увенчанным епископской митрой (паб был назван в честь епископа и Волка, двух самых ранних маяков Святой Марии). Расположенный в центре деревни, на маленькой площади, где сходятся Стрэнд и Парад, он находился всего в пяти минутах ходьбы от Гаррисон-Хилл, так что было без нескольких минут шесть, когда Гидеон распахнул дверь и вошел в старый английский паб, традиционный до крайности: уютный и простой, с сетками, стеклянными шарами и всякой всячиной на стенах; темными, старыми деревянными столами; и подходящим, не совсем неприятным запахом пива, вина и сигаретного дыма в воздухе.

Они сидели за двумя сдвинутыми вместе квадратными столами у задней стены: Джули, Лиз Петра, Руди Уокер, Виктор Уолдо, Дональд Пинкни и жена Дональда-людоедка Шерил, которая выглядела скучающей, костлявой и экзотичной в расклешенном белом брючном костюме, который, казалось, был доставлен из химчистки пять минут назад. Барменша принимала заказы, вероятно, на второй круг. Там не было только Джоуи и Козлова.

“Всем привет”. Гидеон попросил у барменши пинту лучшего горького и пододвинул стул между Джули и Виктором, подальше от Шерил.

“О, Гидеон, привет, дорогой”, - сказала Джули. “Как все прошло сегодня? Я просто рассказывал всем о кости ”.

“Человеческая кость, я так понимаю?” Сказал Дональд. “Большая берцовая кость?” У него была еще одна пуговица на рубашке: Я не для того пробился на вершину пищевой цепочки, чтобы есть овощи.

“Часть большеберцовой кости взрослого мужчины”, - сказал Гидеон, “с признаками расчленения на дистальном конце”.

“Признаки расчленения?” Эхом отозвался Виктор. “Каковы были бы "признаки" расчленения?”

И поэтому ему пришлось пройти через это снова. Его объяснение было встречено с большим интересом, чем он мог ожидать, за исключением Шерил, которая, все еще потягивая свой предыдущий напиток - неразбавленный мартини - обменивалась долгими, предположительно тайными взглядами с крепким культуристом в накачанной футболке за пару столиков от него. Оливка на зубочистке с намеком скользнула между ее губ и снова вышла.

“И у них есть какие-нибудь идеи, кому это может принадлежать?” - спросил Дональд, решительно избегая обращать внимание на то, что происходит с его женой.

“На данный момент - нет. Никаких нераскрытых убийств, никаких записей о каких-либо пропавших людях, которым это могло бы принадлежать. Никаких теорий относительно того, чей это. Тем не менее, это чье-то. Майк познакомил меня с кинологом на Сент-Агнес, и завтра мы отправимся в Халанги Пойнт и посмотрим, сможем ли мы найти еще какие-нибудь фрагменты. Если мы это сделаем, Майк сказал, что найдет мне место в полицейском участке, где я смогу просмотреть их ”.

“Майк’? ” переспросила Джули, ее брови поползли вверх. “Боже мой, вы действительно лучше ладили с ним сегодня, не так ли?”

“Робб был прав”, - сказал Гидеон. “На самом деле он довольно приличный парень”.

Подошла барменша с напитками: имбирное пиво для Виктора; белое вино для Джули, Лиз, Руди и Дональда; еще один мартини (с тремя оливками на зубочистке) для Шерил; и эль Гидеона в освященной временем стеклянной кружке с ямочками.

“Убит и расчленен”, - задумчиво произнесла Лиз, сделав первый глоток. “Вы не думаете… Интересно… Ну, нет, неважно. Это глупая идея ”.

Это, естественно, вызвало всеобщий интерес, и ее убедили - не потребовалось особого убеждения - продолжать. “Ты помнишь, когда мы в последний раз были все в этом пабе?” - спросила она. “Ну, все, кроме тебя и Гидеона, Джули”. Она ждала, медленно вращая бокал на исцарапанном столе, но никто не ответил.

“Это был последний вечер, после того, как Эдгар выступил с той речью в Методистском зале, помнишь? Тот, где он сцепился с тем парнем, Питом Уильямсом, писателем, который болтался поблизости всю неделю ”.

“Да, это верно”, - сказала Шерил, ее первый вклад. “Эдгар был в ярости. Вполне заслуженно, если вы спросите меня. Этот репортер был порочен ”.

Ее внимание, казалось, вернулось к разговору, но она не обращала никакого внимания на Гидеона. Она даже не пыталась не обращать на него внимания. Это было просто, как если бы его там не было. Она списала меня со счетов как неудачника, подумал он, не уверенный, должен ли он испытывать облегчение или обидеться. Минутное размышление подсказало ему, что он почувствовал облегчение. Я старею, подумал он.

“Тот репортер обошелся с ним именно так, как он того заслуживал”, - сказал Руди Шерил. “Эдгар получил все это по заслугам, и даже больше”. Он пробормотал еще немного, но все, что Гидеон смог расслышать, было “... высокомерный, снисходительный...”

Руди и "Вильярреал" не ладили, Гидеон вспомнил, как Джули говорила ему. “Если ты думаешь, что Дональд и Джоуи лезут друг другу под кожу, тебе следовало видеть Эдгара и Руди”, - сказала она. Очевидно, их взгляды на американскую дикую местность - “открыть ее для всех и вся”, по словам Руди, и “закрыть ее для всех и вся”, по словам Вильярреала, - были слишком противоречивы, чтобы они могли переварить друг друга, и колкости летели между ними всю неделю, причем большую часть подкалываний делал Руди. Но "Вильярреал" обладал живым, едким умом, как сказала Джули, и, вообще говоря, Руди досталось больше всех.

Было время, с грустью подумал Гидеон, когда Руди тоже обладал острым и находчивым умом.

“Пришло это к нему или нет, не имеет значения”, - сказала Лиз сейчас, набирая обороты. “Дело в том, что он сказал, что хотел убить его, ты помнишь? Он сказал это прямо перед нами. Дважды, если я правильно помню. Ну, кто может сказать ...”

“Лиз!” - воскликнула Джули. “Ты это несерьезно. Вы предполагаете, что Эдгар действительно убил его? Я имею в виду… убийство?”

“Это как раз то, что я предлагаю”.

“Меня бы это не удивило”, - сказал Руди, но было трудно сказать, говорит ли он серьезно.

Последовал общий хор сомнений и недоверия. Гидеон, замолчав, размышлял о том, что, какой бы веселой и доброй ни была Лиз, поднимать ее на ноги было явно не лучшей идеей, даже если ты вышел на улицу и тебя потом съел медведь.

И она стояла на своем. “Я серьезно. Выслушай меня сейчас. Кто-нибудь слышал что-нибудь об Уильямсе с той ночи?” Она с вызовом посмотрела на каждого из них по очереди, и все признали, что это не так.

“Не смотри на меня”, - сказал Гидеон. “Я вообще никогда о нем не слышал до позавчерашнего дня”.

“Хорошо”, - сказала Лиз. “С тех пор о нем никто не слышал. Кто-нибудь слышал что-нибудь о книге, над которой он работал? Это вышло наружу? Мы все следим за экологической литературой, мы бы, конечно, прочитали об этом. Подобная книга произвела бы фурор ”.

Нет, они позволили, они не слышали новостей о книге. Все еще…

“Шерил, дай мне твой BlackBerry”, - сказал Дональд своей жене.

“Для чего?”

“Просто дай мне это”.

“Господи”, - вздохнула она, доставая его из сумочки. Это определенно не был брак, заключенный на небесах, подумал Гидеон.

Дональд взял устройство. “Это должно быть достаточно легко урегулировать. Мы погуглим его и посмотрим, появится ли он ”.

“Погуглите имя вроде ‘Пит Уильямс”?" Сказал Руди. “Ты получишь миллион просмотров”.

Дональд нахмурился. “В этом есть смысл. Кто-нибудь знает, откуда он?”

“Лондон”, - сказала Лиз. “Но это тоже не сильно помогает. Кто-нибудь помнит название книги? Нет? Ну, кто-нибудь знает названия других его книг?”

“Других книг не было. Это был его первый отбор”, - сказал Виктор.

“Вы хотите сказать, что он не был профессиональным писателем?” Спросил Дональд. “Я предположил...”

“Он опубликовал несколько журнальных статей”, - сказал Виктор, отставляя имбирное пиво, - “но он был… Кем он был?… Автомеханик.”

“Автомеханик?” Сказал глубоко обиженный Дональд. “Я отдал ему часы своего времени!”

“Да, он работал в гараже, ” сказал Виктор, “ но он был студентом одного из колледжей. Он годами работал над этой своей книгой в свободное время. Мы заговорили об этом, когда он брал у меня интервью. Он попросил у меня совета по публикации, и я дал ему несколько предложений по ...

“Движущие силы Земли”, - сказала Шерил. “Так это называлось”.

“Это так”, - согласился Дональд. Используя свой мизинец, он набрал его на крошечной клавиатуре и стал ждать. “Да, это ... нет, это ничего. Это была глава в книге Алистера Кука, вот и все. Но это не название книги само по себе. ” Его серьезное выражение лица, когда он посмотрел на остальных, говорило о том, что он обнаружил что-то важное. “Это так и не вышло, и в обозримом будущем не планируется”.

“Это правда?” Сказал Виктор, широко раскрыв глаза, переводя голову с человека на человека.

“Подожди минутку”, - сказала Джули. “Многие книги так и не выходят. Это не означает, что автор мертв. И на написание многих книг уходит более двух лет ”.

“Я могу поручиться за это”, - пробормотал Гидеон.

Лиз повернулась к нему. “Послушайте, вы сказали, что кость принадлежала взрослому мужчине. Почему это не мог быть он?”

“Я не говорил, что этого не может быть. У меня нет никаких реальных причин думать, что это не так. Но у меня также нет никаких реальных оснований так думать. Вы должны признать, что это ужасно рискованный вариант, основанный на довольно шатких доказательствах - или, скорее, неочевидности ”.

“У вас нет никаких других гипотез для продолжения”, - сказала Лиз.

“Это достаточно верно”.

“Ты всегда можешь сказать об этом сержанту Майку завтра”, - предложила Джули. “Он, конечно, знает, как разобраться в этом, если захочет”.

“Очень хорошо, я сделаю это”, - сказал Гидеон, ища другую тему, чтобы перейти к ней. “Итак, как прошла игра в покер после того, как я ушел прошлой ночью?”

“Ужасно”, - сказал Дональд в тот же момент, когда Виктор сказал “Отлично”, что эффективно ответило на вопрос Гидеона.

“Ты присоединишься к нам сегодня вечером?” Спросил Дональд.

“Я так не думаю”, - сказал Гидеон с усмешкой. “Не могу себе этого позволить”.

ДЕСЯТЬ

Полосы тумана продолжали сгущаться и распространяться всю ночь, так что утром несколько операторов межостровных коммерческих судов отменили несущественные операции на день, и возникли некоторые сомнения относительно того, удастся ли доставить Хикса и его собаку из Сент-Агнес в Сент-Мэри. Но Рон, пилот полицейского катера / водной скорой помощи, справился с задачей, и вскоре после 10:00 утра Траскотт Хикс и бордер-колли Тесс были доставлены на набережную Хью-Тауна, где их встретили Гидеон, Клэппер и Робб. По просьбе Гидеона Робб принес пару совков для рытья (хотя Гидеон в глубине души рассчитывал, что песок достаточно мягкий, чтобы его можно было поднимать голыми руками); зубную щетку и кисть для чистки; несколько больших бумажных пакетов и маркировочных ручек; и, в магазине "Айлендс Хоум Скобяные изделия", в нескольких домах от полицейского участка, трехфутовую проволочную сетку большого калибра и пятигаллоновое ведро. Он использовал последние два предмета, чтобы просеивать песок вокруг и под любыми сделанными находками, выискивая все, что могло подвернуться.

Кроме того, Робб по собственной инициативе захватил блокнот из миллиметровой бумаги, складную линейку и рулетку, офисную цифровую камеру, несколько пар одноразовых перчаток и пачку пластиковых конвертов для мелочей, которые могли быть найдены.

“Это первое вероятное убийство мальчика”, - сказал Клэппер Гидеону, звуча как удивленный родитель, “ и он полон решимости сделать все правильно”. Следующая мысль, казалось, застала его врасплох. “Ну, я тоже, если уж на то пошло”.

Они прошли несколько шагов от причала до того места, где у причала был припаркован единственный официальный транспорт семьи Шилли - белый "Лендровер" с яркими деталями в синюю клетку. Слово "ПОЛИЦИЯ" было напечатано гигантскими печатными буквами на горизонтальной полосе светло-желтого цвета шириной в шесть дюймов, которая окружала весь фургон.

“Трудно не заметить, не так ли?” Одобрительно сказал Клэппер. “Констебль Робб отвезет вас двоих. Я последую за вами на своем собственном автомобиле ”.

Хикс, Гидеон и Тесс забрались на заднее сиденье, и Робб завел двигатель. Тесс кратко исследовала те части Гидеона, которые представляли собачий интерес, и вернулась, чтобы прижаться к ноге Хикса, положив голову между лап.

Они поехали на север, за город, мимо пары приятных пляжей, на которых, несмотря на туман, были любители пикников и прогулок, затем мимо нескольких разбросанных ресторанов и гостевых домов, обширной цветочной фермы и гольф-клуба Isles of Scilly с девятью лунками. Мощение закончилось сразу за полем для гольфа, и они продолжили путь на север, подпрыгивая на пустой и все более примитивной грунтовой дороге, окаймляющей скалистое побережье, изрезанное редкими изолированными песчаными бухтами.

“Ну, это должно быть вот это”, - сказал Робб, останавливаясь на самом пределе всего, что можно было разумно назвать дорогой. “Впереди мыс Халанги, а прямо там находится Криб”. Он указал на низкий, голый маленький остров недалеко от берега. “И это единственный песчаный участок между ними”.

“Ах”, - сказал Гидеон. Если за день больше ничего не произошло, по крайней мере, теперь он знал, что такое криб.

Позади них Клэппер подъехал на пыльном, потрепанном Vauxhall Astra. Они находились всего в паре миль от центра Хью-Тауна, но в мире, удаленном от суеты оживленных улиц, сувенирных магазинов и однодневных экскурсий. Сама бухта представляла собой полосу гравийного песка шириной в сотню ярдов, окаймленную скалистыми выступами с обоих концов, с большим количеством разбросанных камней и несколькими скудными участками дюнной травы сзади. Не особенно привлекательный пляж, особенно для этой благословенной пляжами части света, и не было никаких следов, никакого мусора. Это выглядело так, как будто никто не занимался этим в течение нескольких месяцев.

“Хорошее место для работы собаки”, - сказал Хикс.

Хорошее место, чтобы закопать несколько мешков с частями тела, подумал Гидеон.

На дальней стороне дороги земля переходила в область холмистых зеленых возвышенностей, редко усеянных каменными фермерскими домами и иногда заросших живой изгородью в виде квадратов и прямоугольников, которые тянулись вверх и вниз по склонам холмов. Гидеон знал, что это также была часть острова, наиболее населенная руинами деревень каменного века и погребальными камерами из каменных глыб, до которых он все еще намеревался добраться, если будет время - если, конечно, сегодня не обнаружится никакого интересного клада костей.

“Сегодня утром не слишком много пляжа”, - сказал Клэппер более или менее самому себе, когда они вышли из своих машин на обочине дороги над песком. “Прилив все еще продолжается. Может быть, ярдов тридцать до воды. Некоторое время мы не сможем опуститься ниже линии прилива”.

“В любом случае, нет особого смысла искать там”, - сказал Хикс. “Все, что там было захоронено, давным-давно было бы смыто зимними штормами, а взамен старого был нанесен новый песок”.

Гидеон кивнул в знак согласия и протянул картонный стаканчик за горячим подслащенным чаем, который Робб предусмотрительно принес с собой в металлическом графине. С усилением тумана, наряду с сильным бризом, температура упала на шесть или семь градусов, и он сожалел, что не последовал совету Джули надеть флисовую куртку под ветровку. Прическа Клэппера торчала прямо на ветру, но он, казалось, этого не замечал.

Пока мужчины потягивали чай, Тесс нетерпеливо дергала за конец поводка, ее голова была поднята, язык высунут, а странные, теплые желтые глаза нетерпеливо смотрели на Хикса.

Он рассмеялся, глядя на нее сверху вниз. “Скажи мне, что она не знает, что у нее будет шанс получить какую-нибудь работу. Скажи мне, что ей это не нравится ”.

Он смял свою чашку и положил ее в мешок для мусора в фургоне. “Что ж, давайте начнем, не так ли? Я попрошу ее начать вон там, с северной стороны, чтобы она могла работать против ветра. Как видите, так эффективнее”.

Пока четверо мужчин тащились на другой конец бухты, Гидеон использовал это время, чтобы изучить дюнную траву. У захоронений был способ изменить растительность, которая росла над ними, или, скорее, несколько способов. Наиболее очевидно, и чаще всего, они обеспечивали питательные вещества, которые делали рост растений более пышным. С другой стороны, они иногда замедляли рост, повреждая или ограничивая корни. Итак, одной из важных вещей при поиске захоронения было поискать область произрастания, которая заметно отличалась бы от окружающей местности. Но в этом случае травы были настолько скудными и разбросанными с самого начала, что они не давали никакой подсказки.

Хикс проворно спрыгнул с камней на песок, за ним последовали остальные, а Тесс с каждой секундой становилась все более возбужденной. Здесь они были немного более защищены от ветра, и Гидеон расстегнул молнию своей ветровки.

Когда Хикс наклонился, чтобы отстегнуть поводок Тесс, Гидеон ожидал, что она немедленно побежит по пляжу, но, хотя она и дрожала от возбуждения, она неподвижно ждала команды своего хозяина. Хикс не торопился, набивая и раскуривая трубку, для чего на ветерке понадобилось три спички.

“Хорошо, Тесс”, - сказал он непринужденно, когда, наконец, прикурил, “ищи”. И она ушла, потрусив по диагонали к южной оконечности бухты. Она не прошла и двадцати ярдов, как резко остановилась. Ее нос, который был в дюйме или двух от песка, теперь опустился прямо к нему.

“Что ж, это не заняло много времени”, - заметил Хикс со спокойным удовлетворением. “Старушка не потеряла хватку”.

“Ты хочешь сказать, что она уже что-то нашла?” - спросил восхищенный Робб. “Так быстро, как это?”

“Она обнаружила источник ароматов”, - сказал Хикс, когда они группой двинулись к ней, - “но пока не надейся. Из-за пористости песка бассейн может быть огромным. Более того, он может сохраняться и после того, как объекта там больше нет. Иногда годами. Итак, прямо сейчас все, что мы можем сказать наверняка, это то, что останки какого-то тела лежали где-то неподалеку отсюда… когда-нибудь, в настоящем или прошлом.”

“Может быть, это даже не более чем несколько старых тюленьих костей или то, что осталось от землеройки, парень”, - сказал Клэппер, пытаясь удержать Робба от увлечения.

“Ну, нет, Майк, этого бы не было”, - сказал Хикс. “Помните, Тесс обучена реагировать только на человеческие останки. Она не обратила бы внимания ни на землеройку, ни на тюленя, ни на что другое. Только мертвое человеческое существо ”.

“Потрясающе”, - сказал Гидеон как по команде.

К тому времени, когда они добрались до Тесс, она быстро и, казалось бы, беспорядочно передвигалась по пляжу, взад-вперед, опустив голову, шумно сопя, настолько сосредоточенная, что не обращала внимания даже на Хикса. У Гидеона создалось впечатление, что, если бы в тот момент метеорит врезался в пляж рядом с ней, она бы этого не заметила.

“Звучит как пылесос, не так ли?” Восхищенно сказал Робб.

“Безусловно, имеет”, - сказал Клэппер, а затем, для Гидеона: “Пылесос”.

Хикс стоял там, жуя свою трубку, пристально наблюдая за ней. “Хорошо, тогда, - сказал он, - мне кажется, она определила границы пула. Кажется, что он начинается вот с этой скалы, на полпути к воде, а затем переходит вон к тем низким дюнам ”. Черенком трубки он очертил площадь примерно двадцать на тридцать ярдов. “Теперь время перейти к конкретике”.

Трубка была снова зажата у него во рту. “Тесс!” сказал он более резко, чем говорил с ней раньше. Она неохотно вынырнула, остановившись и немного приподняв голову из зарослей дюнной травы. “Притормози, девочка, успокойся”. Он похлопал себя по бедру. “Приди”.

Она еще немного подняла голову и с сомнением посмотрела на него, очевидно, охваченная противоречивыми инстинктами, и на секунду показалось, что она может ослушаться, но с тихим поскуливанием она подошла к нему, уткнувшись в его руку своим песочного цвета носом, чтобы загладить вину.

“Теперь мы станем немного более деловыми”, - сказал он остальным. “Мы обыщем область в виде сетки, чтобы убедиться, что мы охватили каждый дюйм, вместо этого безумного перемещения туда-сюда. Если здесь что-то есть, она должна быть в состоянии точно определить это ”.

“Должен быть способен”, - пробормотал Клэппер.

“Они не безошибочны, Майк, ты это знаешь. Не больше, чем ты или я. Ну, в любом случае, ты.”

Без поводка, соединяющего их, собака и проводник начали медленно и систематически перемещаться по определенной территории. Когда приходило время менять направление, Хикс бормотал “Поворачивай" или “Сюда”, и собака поворачивалась вместе с ним, в то время как Клэппер, Робб и Гидеон наблюдали за происходящим с периметра.

“Похоже на танец, не так ли?” Сказал Клэппер, раскуривая сигарету.

“Это действительно красиво”, - сказал Робб. “То, как она следует”.

Примерно через пять минут собака внезапно села и тихо заскулила.

“Она что-то обнаружила”, - сказал им Клэппер. “Это предупреждение, которое он обучает их подавать. Теперь он попросит ее показать точное место.”

“Она же на самом деле не откопает это, не так ли?” - встревоженно спросил Гидеон.

“Нет, нет, она знает лучше, чем это”.

“Хорошая девочка”, - сказал Хикс собаке. “Итак. Прикоснись.”

Тесс немедленно вскочила, поставила изящную переднюю ногу на песок и мягко и элегантно оттолкнулась, как нервная лошадь.

Хикс опустился на колени, чтобы воткнуть тонкий металлический стержень с оранжевым флажком на нем. “Крестиком отмечено место”, - сказал он, довольный и улыбающийся. “Кто хочет оказать честь?”

Робб и Клэппер уступили Гидеону, который опустился на колени и начал расчищать песок руками, скорее разбрасывая, чем копая. Оно оказалось таким мягким, как он надеялся, разве что немного холоднее, и потребовалось меньше минуты, чтобы извлечь гладкий, закручивающийся в спираль костяной бугорок в форме морской улитки, такой же чистый от плоти и связок, как образец из биологического магазина. “Это, ” сказал он, присаживаясь на корточки, “ дистальный конец правой плечевой кости человека - локоть. Спасибо тебе, Тесс, отличная работа ”.

Собака, морда которой оказалась на одном уровне с его собственной, ухмыльнулась ему и широко зевнула, ее ярко-розовый язык изогнулся почти в полный круг.

Робб немедленно достал свой блокнот, фотоаппарат и металлическую рулетку и принялся усердно рисовать, фотографировать и записывать обстоятельства находки.

Пальцами и кистью Гидеон начал счищать песок с остальной части кости. “Если мы правы насчет того, что это расчленение...”

“Итак, теперь мы возвращаемся к вопросу о том, правы ли мы?” Клэппер предсказуемо зарычал; не с какой-либо убежденностью, а просто в силу привычки.

“- есть вероятность, что мы найдем только три четверти этого или около того. Верхние несколько дюймов, вероятно, будут отсутствовать таким же образом… А, вот и мы, видишь?”

Он провел по нему пальцами. “Самец”, - объявил он. “И взрослый, конечно. Как и ожидалось ”.

“Откуда ты это знаешь?” Спросил Клэппер, глядя вниз с казавшейся огромной высоты. На нем было просторное пальто длиной до икр, которое придавало ему еще более внушительный вид, чем обычно.

“Мужчина из-за устойчивости”, - начал Гидеон, “а что касается возраста, как вы можете видеть, дистальный симфиз ...”

“Нет, откуда ты знал, что верхняя часть будет отсутствовать?”

“О, я не знал, я просто исходил из средних значений. У расчлененок довольно типичная картина: предплечья отрезаны от туловища примерно там, где было это, кисти отрезаны выше запястий, ноги отрезаны на несколько дюймов ниже бедер, голова отрублена примерно здесь... ” Он постучал по собственной шее. “Ноги раздвинуты...”

Все это было слишком наглядно для Робба с богатым воображением. “Такая кость, как эта, выглядит не так уж плохо, но когда вы думаете о том, что кто-то действительно это делает… какой это, должно быть, ужас… кошмар.” Дрожь заметно пробежала по его спине.

“Это так. Они делают это в ванне, когда могут, чтобы сдержать запекшуюся кровь ”, - сказал Гидеон, продолжая чистить песок. Как такой миролюбивый, до смешного брезгливый парень, как я, чьим основным академическим интересом было передвижение гоминидов в раннем плейстоцене, дошел до того, что я мог так легко и со знанием дела обсуждать методы отбора монстров-убийц, чьи ужасные умы и мотивы я не мог даже начать понимать? Это был далеко не первый раз, когда у него возникла такая мысль, и, без сомнения, далеко не последний.

“На самом деле, я никогда не имел дела со свежеотчлененным телом” - и будем надеяться, что никогда не сделаю этого, - “но я вернулся на место преступления несколько дней спустя - я имею в виду ванную, где это было сделано. И "кровавый" - вряд ли подходящее слово для этого. Кровь повсюду - стены, потолок...” При воспоминании об этом он не смог подавить собственную дрожь.

Клэппер заметил. “Ужасная работа”, - сказал он сочувственно.

“Беспорядочный в высшей степени. Ванна облегчает уборку, но, конечно, от следов крови избавиться практически невозможно. Если бы мы знали, где этот парень был разрезан на части, там, вероятно, все еще были бы следы, даже спустя столько времени ”.

“В Брэмсхилле, ” нахмурившись, сказал Робб, - нам сказали, что мертвые тела не кровоточат”.

“Это не всегда так, парень”, - сказал Клэппер.

“Это верно”, - согласился Гидеон. “О, если порезать или уколоть их, большого кровоизлияния не будет, потому что сердце больше не работает, поэтому давления нет, но они, безусловно, могут кровоточить, если в них все еще есть кровь, и она все еще жидкая. Как из садового шланга продолжала бы течь вода, если в него врезаться, после того как вы его выключите ”.

“Можно сказать, как свежий кусок мяса”, - услужливо подсказал Клэппер. “Похоже, что сочится, не так ли?”

“И когда вы разделываете труп, взвешиваете куски и пытаетесь уложить их в мешки, - добавил Гидеон, “ вы жонглируете довольно тяжелыми, неуклюжими кусками мяса - мужской торс весит восемьдесят или сто фунтов, одна нога весит около тридцати - так что у вас обязательно получится довольно много крови повсюду”.

“Я понимаю”, - прошептал бледный Робб, а затем, едва слышно, “Спасибо”.

Гидеону тоже было достаточно. “Послушайте, почему бы нам просто не сосредоточиться на том, что у нас есть здесь, перед нами?” он грубо пробормотал, опустив голову, продолжая ковырять в песке пальцами. Хорошие, чистые, сухие кости, без следов запекшейся крови.

“Значит, вы ожидаете найти кости предплечья здесь, рядом с ним?” - Спросил Клэппер. “Если тело было разрезано так, как вы сказали?”

“Я надеялся на это, предполагая, что он поместил сюда всю руку с мякотью, но к настоящему времени с ними могло случиться все, что угодно, и это начинает выглядеть так, как будто ... нет, нет, вот так.” Его пальцы что-то нащупали, и несколькими движениями кисти он обнажил две кости поменьше и тоньше. “Они просто немного сместились в песке, но вот они: лучевая и локтевая кости”.

“Отрезан через запястье”, - сказал впечатленный Робб, - “именно так, как вы предсказывали”.

“Видел одного, видел их всех, я полагаю”, - сказал Клэппер. “Можно подумать, что вредители будут перерезать суставы, не так ли? Можно сказать, разрозненный.”

“Непересекающийся!” - сказал Хикс с гримасой. “Звучит как то, что ты бы сделал с курицей”.

Гидеон рассмеялся. “Расчлененный’, как мы любим говорить”.

“Ну, как бы вы это ни называли, - сказал Клэппер, “ это было бы намного проще, чем все эти рубки, раскалывания и распиливания костей, и к тому же намного аккуратнее”.

“Но не намного быстрее”, - сказал Гидеон. “Это самый быстрый способ. Проработка сочленений - процесс медленный и сложный, и, в любом случае, вы не смогли бы этого сделать без довольно тщательного знания анатомии ”.

Он положил три кости в мешочек, который предоставил Робб, и поднялся на ноги, отряхивая колени. “Я думаю, это все для этого кэша. Руки, вероятно, находятся в другом месте, возможно, вместе с ногами. Похоже, они часто делают это таким образом ”.

“Тогда, может быть, мы позволим старой деве продолжать?” - спросил Хикс. “Посмотрим, что еще она может подвернуться?”

“Уводи”, - сказал Клэппер. “Кайл, мы оставим тебя здесь, чтобы ты провел просеивание”.

“Я начну прямо сейчас, сержант”, - сказал Робб, ставя ведро, разматывая просеиваемую массу и доставая совок.

“Ищи”, - сказал Хикс Тесс.

Любые ожидания, что она повторит молниеносные результаты своей первой попытки, вскоре рухнули. Беглое исследование пляжа в ее собственном быстром темпе не принесло никакого запаха. Как и первые полтора часа медленного, более методичного поиска, когда ее хозяин руководил, после чего Хикс, сославшись на “усталость обоняния”, заявила, что ей нужны еда, вода, перерыв для игр и отдых. К тому времени Робб присоединился к ним: его просеивание ничего не дало.

Взглянув на свои часы - было уже далеко за 13:00 - Клэппер предположил, что они могли бы сами воспользоваться перерывом на еду и питье, но Хикс сказал, что будет лучше, если Тесс не будет отсутствовать на месте слишком долго, а Робб сказал, что он не голоден, и, если все в порядке, он хотел бы остаться и помочь Хиксу.

“Меня это устраивает”, - сказал Гидеон. Он был голоден, но еще больше ему хотелось попасть куда-нибудь, где он мог бы должным образом изучить кости; предпочтительно куда-нибудь в закрытое помещение и подальше от все более промозглого тумана. “Если обнаружится что-нибудь еще, я думаю, у тебя есть идея, как это раскопать, Кайл, так почему бы тебе не пойти дальше и не позаботиться об этом самому?”

Его аспиранты были бы справедливо возмущены, услышав это от него, учитывая, как часто он напоминал им о важности присутствия при эксгумации, когда это возможно. Но в этом случае, когда кости были расчленены и разбросаны, из их точного расположения мало что можно было извлечь. Кроме того, естественное смещение пляжных песков сделало еще менее вероятным, что их позиционные соотношения будут иметь какое-либо сходство с тем, как они были первоначально захоронены. Кроме того, чтобы сохранить даже их нынешнее положение в неустойчивом песке и не дать им снова покрыться смещенной насыпью, ему пришлось бы возвести ряд подпорных стенок, что в нынешних обстоятельствах не стоило того, чтобы это делать.

И, кроме того, он замерзал.

“Правда, это было бы нормально?” Робб был в восторге.

“Не похоже, что в этом есть что-то особенное”, - пророкотал Клэппер. “Стряхни их, собери и положи в пакет. Это собака делает всю работу, не так ли?”

“Если обнаружатся кости руки или стопы, обязательно проведите тщательный поиск самых маленьких”, - сказал Гидеон. “Некоторые запястные и предплюсневые кости довольно забавно выглядят, как маленькие косточки неправильной формы, так что подберите что-нибудь похожее на эти. О, и обязательно тщательно осмотри все кости руки, Кайл; он мог забыть снять кольцо или даже часы, и они все еще могли быть где-то поблизости.”

“Ты сможешь нормально с этим справиться, парень?” - Спросил Клэппер.

“О, я думаю, я почти справлюсь”, - сказал Робб, но с такой солнечной улыбкой, что Клэппер не смог бы обидеться, даже если бы захотел.

“И если у вас возникнут проблемы, ” сказал Клэппер, - вы знаете, как со мной связаться”.

“Я сделаю это, сэр. И не бойтесь, профессор, я задокументирую и сфотографирую все в точности так, как оно лежит на месте ”.

“На месте”, - повторил Клэппер, качая головой. “Боже, боже”. А затем со вздохом: “Я уверен, что ты сделаешь, парень, я уверен, что ты сделаешь”.

ОДИННАДЦАТЬ

“Пит Уильямс?” Отдаленно отозвался Клэппер, решительно пережевывая свою двойную порцию пикши с жареной картошкой, периодически запивая ее глотком безалкогольного имбирного пива.

“Это писатель, у которого возникли проблемы с Эдгаром Вильярреалом во время последнего заседания консорциума два года назад”.

“А кто такой Эдгар Вильярреал?” Спросил Клэппер без особого интереса, используя свой нож, чтобы наколоть на вилку остатки “мягкого горошка”.

Сержант Клэппер ел в том, что Гидеон считал классической английской манерой, держа свой нож как скальпель, чтобы нарезать что-нибудь (так элегантно), а затем используя его, чтобы намазать что-нибудь на тыльную сторону вилки, которую затем засунул в рот вверх ногами (так неэлегантно). И поскольку англичане редко откладывают в сторону какое-либо блюдо во время еды, когда они жевали, было невозможно не думать об Оливере Твисте, сидящем за своей скудной трапезой в работном доме, держа нож и вилку вертикально на столе. С другой стороны, Гидеон был готов признать, что американцы тратят впустую много времени, дважды меняя руки каждый раз, когда им нужно отрезать кусок мяса.

Гидеон рассказал о "Вильярреале", продолжая готовить свой "ланч пахаря“, состоящий из сыра чеддер, половины багета, приправы - ”маринованного огурца", как они это называли, - маринованного лука и немного салата из листьев салата и помидоров. Он ел относительно быстро, всегда доедая раньше Джули, но Клэппер пристыдил его.

“И он действительно угрожал убить его?” Спросил Клэппер, когда Гидеон закончил рассказ. “При свидетелях?”

“Нет, я бы не назвал это угрозой, и он не сказал этого парню в лицо. Он был с некоторыми другими участниками прямо здесь, в ”Бишоп энд Вульф", и бормотал в свое пиво..." Гидеон поднял свою собственную полпинту горького и отхлебнул. “- и он сказал, что хотел бы убить его, что, я согласен, обычно ничего бы не значило, но Уильямс, похоже, с тех пор исчез с лица земли, так что я подумал, что об этом стоит упомянуть вам. Возможно, вам захочется посмотреть, что вы сможете о нем узнать ”.

Клэппер рассмеялся. “О, точно, дай мне пятнадцать минут, и я все сделаю”.

“Я так понимаю, есть проблема? Я имею в виду, я знаю, что это должно быть довольно распространенное имя ...”

“Довольно распространенный? Гидеон, ‘Уильямс’ - третье по распространенности имя в Великобритании, идущее по пятам за "Смитом" и "Джонсом’. И, если я не ошибаюсь, ‘Питер’ идет сразу после ‘Уильям’ и ‘Джон’ как христианское имя ”.

“И все же, я думал, ты захочешь...”

“Я верю, конечно, верю. Но я был бы признателен, если бы вы могли придумать более необычное название ”. Он вытащил блокнот. “Где он должен жить?”

“Кажется, кто-то сказал Лондон”.

“Естественно”, - криво усмехнулся Клэппер. “И вы говорите, он писатель?”

“Ну, не совсем. Я так понимаю, это была его первая книга.” Он щелкнул пальцами, вспомнив вчерашний разговор в "Бишоп и Вульф". “Он был автомехаником, работал в гараже. Это должно упростить задачу, не так ли?”

“Да, это превосходно”, - сказал Клэппер, зевая. Он сделал последнюю пометку в своем блокноте, потянулся за меню и придвинул его к себе. “Итак. Хочешь кусочек пудинга? Позвольте мне порекомендовать - черт возьми, это мое ”.

Его сотовый подал сигнал. Он был спрятан в кармане его пальто, которое висело на вешалке, его подол волочился по полу, так что ему пришлось высвободиться из-за стола и встать, чтобы ответить на звонок. “Это так? Что ж, я позволю тебе сказать ему об этом самой ”. Он передал телефон Гидеону. “Кайл”.

“Доктор Оливер?” Робб радостно пропищал. “Не хотелось бы прерывать ваш обед, но мы нашли еще кое-что. Всего на фут ниже. Похоже на кости руки или стопы, я не уверен, какие именно. Возможно, и то, и другое. Эти косточки от мизинца -”

“Фаланги”.

“А затем несколько маленьких фигурок забавной формы, о которых вы упоминали. А также основания - я имею в виду дистальные концы - большеберцовых костей, или, может быть, это, э-э, локтевые кости, в зависимости ...

“Это здорово, Кайл. Хорошо, мы сейчас подойдем ”.

Клэппер забрал свой телефон, закрыл его и бросил последний тоскливый взгляд на меню. “Вот и все для пудинга”, - сказал он.

Новый клад, который обнаружила Тесс и который теперь зависел от продолжительности отбора, действительно состоял из смеси костей левой и правой кисти и стопы, плюс дистальные концы обеих большеберцовых костей, одной малоберцовой кости и одной локтевой кости.

“Всего я насчитал тридцать пять костей рук и ног”, - сказал Гидеон, опускаясь над ними на колени. Вы уверены, что получили их все? Мог ли кто-нибудь из них мигрировать на несколько футов в ту или иную сторону, дальше того места, куда вы смотрели?”

“По словам Тесс, нет”, - сказал Хикс. Он сидел на песке, обхватив локтями подтянутые колени, и курил трубку. Тесс сидела рядом с ним, наблюдая с вежливым интересом.

“Я вскопал довольно большую площадь”, - неуверенно сказал Робб. “Сколько их должно быть?”

“Двадцать семь в руке, двадцать шесть в ноге. И здесь части обеих рук и ног, так что это было бы в общей сложности, ах ... ”

“Сто шесть”, - быстро вставил Клэппер.

“Остальные, вероятно, были смыты, - предположил Хикс, - или, возможно, их съели землеройки или крабы”.

“Или тюленей”, - сказал Гидеон, “или ворон, или чаек. Или домашние собаки других людей. Что ж, учитывая обстоятельства, это неплохой улов ”. Он поднялся на ноги и отряхнул колени брюк. “Если Tess закончила, тогда я хотел бы иметь возможность просмотреть все это в деталях. Майк, ты сказал, что у тебя есть место, где я мог бы работать?”

“На самом деле, последний сектор не был обыскан”, - сказал Хикс, убирая одну руку с колен, чтобы указать на усеянный камнями склон в дальнем конце пляжа.

Гидеон проследил за его жестом. “Маловероятно, что это что-нибудь даст, мистер Хикс. Слишком много камней, слишком много кустарника. Люди, роющие ямы для мертвых тел, предпочитают более легкую местность ”.

“Да, это была моя мысль. Вот почему я оставил if напоследок, на случай, если мы не сможем до него добраться. Боюсь, бедняжка Тесс в данный момент совершенно измотана. ” Он помассировал округлость ее шеи. “И я тоже чувствую свой возраст. Я думаю, мы это учтем. Может быть, мы попробуем еще раз завтра ”.

Клэппер покачал головой. “Это сомнительно, Трас. Если туман усилится, в чем я не сомневаюсь, даже Рон не сможет доставить тебя сюда завтра.”

Хикс со скрипом поднялся на ноги. “Что ж, посмотрим, не так ли?” Он сделал паузу. “Я не думаю, что у полиции Девона и Корнуолла хватило бы духу угостить голодного старика похлебкой, не так ли?”

“Абсолютно”, - сказал Клэппер. “Прошу прощения, Трас, я не подумал. Вы, должно быть, умираете с голоду. Ты тоже, Кайл. Кайл, я хочу, чтобы ты отвел мистера Хикса в любое ресторанное заведение по его выбору, любезно предоставленное департаментом, и угостил его по-настоящему незабываемым обедом. Все, что он захочет. И помните: расходы - это не соображение.”

“Что ж, спасибо тебе, Майкл”, - сказал Хикс. “Я весьма тронут”.

“Все, что угодно, вплоть до фунта”, - величественно сказал Клэппер.

“Тогда это даст тебе достаточно места?” - Спросил Клэппер. Они только что закончили приводить в порядок незанятую кабинку напротив кабинета Робба, очистив стол от папок и разного мусора и сдвинув стопки, которые были на полу, к стенам, чтобы освободить больше места вокруг стола.

“Сойдет”, - сказал Гидеон, ставя мешки с костями на стол.

“Мы можем поставить кофеварку в другое место, если хочешь”.

“Нет, оставь это на столе, мне это не помешает”.

“Однако я бы не рекомендовал пить что-либо, по крайней мере, не во второй половине дня после того, как оно некоторое время отсутствовало. К этому нужно немного привыкнуть ”.

“Майк”, - сказал Гидеон, смеясь, “несвежий кофе и костная пыль сочетаются, как пчелы и мед. Не беспокойся обо мне ”.

“Тогда очень хорошо. Тебе что-нибудь нужно для начала?”

“Да, увеличительное стекло. И мне нужно чем-нибудь измерить - линейкой; рулетка тоже, если она у вас есть. Я полагаю, на суппорты было бы слишком надеяться.”

“Они бы, действительно”.

Гидеон моргнул, глядя на лампы дневного света над головой. “И регулируемую настольную лампу, если она есть, - что-нибудь, чтобы компенсировать плоское освещение”.

Клэппер кивнул, направляясь к входу в крошечную кабинку без дверей.

“О, и где фрагмент большеберцовой кости, который я принес в понедельник? Это где-то здесь?”

“Нет, это все еще в моем офисе. Я принесу это ”.

Пока его не было, Гидеон сел, открыл пакеты и начал раскладывать кости, сортируя левое от правого и размещая их примерно в их анатомических соотношениях. Когда Клэппер вернулся, Гидеон взял у него часть левой большеберцовой кости - верхние четыре пятых кости - и приложил ее к части левой большеберцовой кости - нижней части, - которую они нашли сегодня. Он аккуратно подогнал отрезанный конец к отрезанному концу. Как он затем продемонстрировал, они так идеально подходят друг к другу, что их не нужно было удерживать в вертикальном положении.

“Вот так”, - сказал он с удовлетворением. “Не могло быть более аккуратной посадки, не так ли? Вы даже можете увидеть, как отколовшийся отросток от того, что из музея, вписывается прямо в эту маленькую расщелину в новом. Это от одного и того же человека, в этом нет абсолютно никаких сомнений ”.

“Что ж, это облегчение, не так ли?” Клэппер лениво налил немного кофе в кружку, которую снял с вешалки на стене, и сел за стол напротив Гидеона. “Мне бы не хотелось думать, что на наших девственных пляжах была целая серия расчлененных трупов”.

“Вы хотите сказать, что определенно согласны с тем, что это то, с чем мы имеем дело? Расчлененный труп? Ты убежден?”

Клэппер уставился на него. “Ну, конечно, я такой. Что еще я мог подумать?”

“Я просто хотел убедиться. Ты никогда не говорил об этом так многословно, и ты, конечно, не был так убежден пару дней назад ”.

“Пару дней назад был обнаружен один жалкий кусочек кости, вид и контекст которого не подтверждены, привезенный без предупреждения человеком, который утверждал, что он что-то вроде антрополога. Но теперь...” Он указал на набор на столе.

“Означает ли это, что вы передадите дело в главное управление?”

“Чертовски маловероятно!” Клэппер вспылил, затем взял себя в руки. “То есть, ” сказал он безмятежно, “ не в настоящее время. Давайте сначала посмотрим, какие результаты вытекают из продолжения наших исследований.”

Это устраивало Гидеона, которому начинало нравиться работать с Клэппером. “Прекрасно. Давайте начнем преследовать их. ” Он окинул взглядом тридцать с лишним костей рук и ног. “Никаких очевидных возрастных или половых различий - и никакого дублирования”, - сказал он. “И все соответствует оригинальной большеберцовой кости по состоянию и общему виду. Нет причин думать, что здесь больше одного человека ”.

“Я думал, мы только что установили это”.

“Да, но это то, что тебе нравится повторять несколько раз”.

Лампа с гусиной шеей, которую Клэппер принес на стол, отбрасывала свет вбок, чтобы подчеркнуть текстуру, он поворачивал птицеподобные кости, по одной, то так, то сяк, для их первого изучения. “Никаких очевидных травм или патологий… ну, за исключением небольшого остеоартрита в некоторых суставах. Это, вероятно, относит возраст, о, к тридцати или сороковым, во всяком случае ”.

Клэппер, прикуривая сигарету, поднял взгляд из-под бровей. “Тридцать или сорок лет, а у бедняги уже артрит?”

“Конечно. Я тоже. Ты тоже.”

“Убирайся! Мои суставы в полном порядке ”. Он описал руками круги, чтобы доказать это. “Я в расцвете сил, не мог быть новичком”.

“Майк, мне неприятно говорить тебе это, но ты не в расцвете сил. Ты никогда им не был. По мере роста ваши кости становятся крепче и здоровее - скажем, к двадцати пяти или около того; максимум к тридцати - а затем, бац, с этого момента все идет под откос вплоть до самого конца. В ту минуту, когда они достигают зрелости, они разворачиваются и начинают деградировать. Остеоартрит, атрофия, остеопороз… что касается вашего скелета, то простого числа нет, а если и есть, то оно длится около пяти минут, и есть вероятность, что в это время вы занимались чем-то другим и пропустили это.”

Клэппер выпустил первую затяжку дыма. “Вот это очаровательная мысль”.

“А что касается остальных из вас, это не продлится намного дольше. Вы знаете о свободных радикалах и антиоксидантах, которые начинают накапливаться с возрастом? Это просто способ вашего тела избавиться от вас. Природа не хочет, чтобы вы болтались без дела, расходуя ресурсы дольше, чем необходимо, а это значит, что достаточно долго, чтобы ваша ДНК вошла в генофонд, чтобы человеческая раса продолжила свое существование. Поэтому он делает все возможное, чтобы сохранить ваше здоровье до тех пор. После этого вы предоставлены сами себе. Если вы не вносите больше ДНК в биологический вид, черт с вами. Чем скорее ты исчезнешь со сцены, тем лучше ”. Он рассмеялся. “Эй, сделай еще одну затяжку. Мать-природа оценит это ”.

Клэппер нахмурился, но его это позабавило. “О, я вижу, мне понравится тусоваться с тобой”. Он поискал пепельницу, но не нашел ни одной. “Попробуй продержаться без меня минутку, ладно?” Он пошел в свой офис в поисках пепельницы и вернулся с металлической с логотипом "Козел и компас", Норвич.

“Ну, теперь вот что”, - сказал Гидеон, когда Клэппер сел, поставив пепельницу ему на колени. Большим пальцем Гидеон поглаживал гладкую область размером с десятицентовик на нижнем краю правой большеберцовой кости, той части, которая соединяется с лодыжкой. “Вы не так часто увидите это у современных скелетов, за исключением азиатов”.

Клэппер всмотрелся в пятно, но, очевидно, ничего не увидел. Тем не менее, он был заинтересован. “Ты хочешь сказать, что этот парень из Азии? Ты можешь определить это по этому маленькому пятнышку?”

“Нет, я совсем не это говорю. Ну, не обязательно. Видите ли, я почти уверен, что это скрытый аспект, хотя, по общему признанию, не очень отчетливый. У азиатов они встречаются чаще, чем у других людей, потому что ...”

“Потому что приседания более распространены на Востоке”, - добавил Клэппер.

“Правильно”. Гидеон проверил другую берцовую кость. “Да, у этого тоже это есть. Я был бы более уверен в том, что они определенно являются гранями приседания, если бы у нас была таранная кость - кость лодыжки чуть ниже этой - потому что тогда мы бы искали подходящую грань на медиальной части вертлужной поверхности, где соприкасаются две кости. Но, как вы видите, у нас нет осыпи.”

“Жаль, что так”, - сказал Клэппер. “Но если предположить, что вы правы, и что это действительно второстепенные грани, что с ними можно сделать?”

Гидеон опустил берцовые кости. “Ну, то, что в какой-то момент своей жизни этот парень много приседал. Приседание требует тыльного сгибания стопы”, - Он продемонстрировал рукой, положив ее плашмя на стол ладонью вниз, затем поднял ее резким сгибанием запястья. “ - и привычное сгибание спины приводит к ремоделированию кости, что приводит к появлению приседающих фасеток… как эти.”

“Понятно”, - сухо сказал Клэппер, выпуская из ноздрей две струйки дыма. “Вы говорите мне, что мы имеем дело с обычным скваттером. Так сказать, серийный скваттер.”

Это была натужная шутка, которая два дня назад разозлила бы Гидеона, исходившая от недавно встреченного сержанта Клэппера, но теперь он знал Клэппера лучше и рассмеялся. “Все, что я могу вам сказать, это то, что я нахожу. У этого парня была какая-то профессия, или хобби, или, возможно, культурное воспитание, которое включало в себя множество приседаний. Если это поможет идентифицировать его, отлично. Если нет, я ничего не могу с этим поделать ”.

“Не мог быть просто кем-то, кто проводил много времени в туалете, не так ли?”

“Мм”, - сказал Гидеон рассеянно. Он встал со своего стула и теперь взял локтевую кость - большую из двух костей предплечья - и медленно проводил по ней кончиками пальцев с закрытыми глазами. Как и большинство антропологов, он полагался на свои пальцы почти так же сильно, как на глаза. Именно прикосновение, наряду со зрением, выявило незаметные маленькие выступы, грани и впадины, которые могли бы рассказать историю всей жизни, а также зарубки и трещины, которые вполне могли бы пролить свет на последние несколько ее секунд.

В данном случае его заинтересовал гребень, маленький острый выступ около вершины локтевой кости - большей из двух костей предплечья, - который проходил по диагонали спереди назад на протяжении не более дюйма, немного ниже локтевого сустава. Сначала его средний палец, а затем большой слегка скользнули по нему.

“Это герб супинатора”, - сказал он после очень долгого молчания, во время которого Клэппер вздыхал, зевал и, наконец, собрался, готовясь уйти.

“О, да?” Вежливо ответил Клэппер, наполовину встав со своего стула.

“Да”, - пробормотал Гидеон, который в этот момент обращал на Клэппера не больше внимания, чем Клэппер на него. “Это есть у каждого. Но этот конкретный чрезвычайно хорошо развит ”. Он, по сути, разговаривал сам с собой, что он был склонен делать, когда смотрел на кости. Джули обвинила его в том, что он разговаривал с ними, но он обращался к самому себе; в этом он был тверд.

“Итак, супинаторный гребень, ” продолжил он, “ естественно, является источником супинаторной мышцы или, по крайней мере, ее глубокого слоя ...”

“Естественно”.

“... которая является основной мышцей, участвующей в супинации ...”

“Ну, я мог бы сказать тебе это”.

“... кисти, особенно когда рука находится в вытянутом положении. Вот это уже интересно ”.

Клэппер, который оставался наполовину в своем кресле, наполовину выбрался из него, снова опустился. “Может быть, вам лучше повторить это еще раз. Что здесь интересного?”

“Ну, супинация ...” Осознавая, что Клэппер, как и большинство людей, может быть немного туманно относится к этому термину, снова использовал свою собственную руку для иллюстрации, еще раз положив ее ладонью вниз на стол, но на этот раз перевернув ее вбок поворотом предплечья так, чтобы она лежала на тыльной стороне. “Это супинация кисти”. Это как поворачивать дверную ручку, чуть было не сказал он, прежде чем вспомнил, что дверных ручек в Европе было немного, и они были далеко друг от друга, где предпочтение отдавалось ручкам. И поворот дверной ручки - точнее, нажатие на нее - в основном задействовал мышцы предплечья и плеча.

Клэппер озадаченно покачал головой. “И что?”

“Итак, тот, кто владел этой костью, проделал большую часть именно этого движения, только с некоторым напряжением, связанным с этим. И мне приходит в голову - теперь это просто выстрел в темноте, без чего-либо существенного, вы понимаете. Я ничего не утверждаю, я даже не выдвигаю гипотез, на самом деле ...”

“Я полагаю, - размышлял Клэппер, обращаясь к стенам, - что если я посижу здесь достаточно долго, в конце концов он придет в себя и расскажет мне, что именно пришло ему в голову”.

“Ну, только это супинация”, - он снова перевернул руку, - “это движение, которое задействовано при использовании отвертки, или в некоторой степени при завинчивании крышки радиатора, или батарейного отсека, или в ...”

“Или, - сказал Клэппер, уловив суть, - всевозможные задачи, связанные с обслуживанием автомобилей”. Он задумчиво снял с языка крошку табака. “Значит, вы действительно верите, что это может быть наш автомеханик Пит Уильямс? Что Вильярреал действительно убил его из-за какого-то глупого академического спора?”

“Ну, я не собираюсь заходить так далеко”, - сказал Гидеон. “Насколько нам известно, он все еще счастливо разгуливает по Лондону и работает над своей книгой по ночам, так что давайте сначала выясним это, но прямо сейчас”, - он повторил то, что Лиз сказала ему в “Бишоп и Вульф" предыдущей ночью, - "у нас точно нет никаких других гипотез, чтобы продолжить”.

Клэппер обдумал это, в последний раз затянулся сигаретой, раздавил ее, а затем кивнул, в то время как изо рта и ноздрей повалил дым. “Но при чем здесь приседающие грани?”

Гидеон пожал плечами. “Автомеханики проводят много времени, присаживаясь на корточки, чтобы осмотреть днище автомобилей, колеса и прочее, не так ли?”

“Я действительно не знаю”.

“Я бы тоже не стал. В любом случае, они могли возникнуть из-за чего-то, совершенно не связанного с тем, чем он зарабатывал на жизнь ”.

“Мм”, - сказал Клэппер. “Ну, это то, на что стоит обратить внимание. Я посмотрю, что можно выяснить о текущем существовании мистера Уильямса или его отсутствии. А что насчет этого Эдгара Вильярреала? Где мы, скорее всего, сможем его найти?”

“Похоже, не в этом мире”, - сказал Гидеон и объяснил.

“Съеденный медведем!” Сказал Клэппер с гримасой, но в этот момент их разговор был прерван появлением смеющегося Кайла Робба, который с триумфом ворвался, держа на сгибах рук два больших бумажных пакета. “Мистер К обеду Хикс заметно оживился, как и Тесс, и они решили сегодня все-таки закончить с последним квадрантом, и посмотрите, какая славная маленькая собачка подвернулась!”

“Еще два тайника?” - Спросил Гидеон. “На самом деле я ничего не ожидал - не оттуда”.

“Только один”, - сказал Робб, ставя пакеты на стол, “но он большой, не поместился бы в один пакет”. Он отступил назад. “Взгляни, почему бы тебе этого не сделать?”

Гидеон разорвал мешки по бокам и аккуратно разложил их содержимое. “Это кости грудной клетки, верхней части тела. И многое из этого здесь, Кайл. Лопатки, ключицы, позвонки, ребра… верхние части плечевых костей тоже. Есть с чем поработать. Это должно нам о многом рассказать ”.

“Я думал, ты будешь доволен”, - сказал Робб, гордясь собой так, как будто он лично вынюхивал их. “Я немного почистил их для тебя”.

“Спасибо”.

“Я возьму трубку, парень”, - сказал Клэппер, когда зазвонил телефон, и пошел в кабинку Робба, чтобы сделать это.

Увидев все эти неожиданные кости, Гидеон почувствовал себя Сайласом Марнером, рассматривающим свой клад; ему практически захотелось потереть руки друг о друга. “Во-первых, - сказал он наблюдательному Роббу, - мы захотим...”

“Это тебя”, - крикнул Клэппер, протягивая трубку.

Что-то бормоча, Гидеон рассеянно побрел в другую кабинку и взял телефон.

Джули была на другом конце провода. “Привет, это я”.

“Ммм... Привет, милая”.

Она рассмеялась. “Я вижу, экспедиция прошла успешно. Ты нашел какие-то кости, не так ли?”

“Что? Да, откуда ты знаешь?”

“Ну, отчасти потому, что ты там, в полицейском участке, и ты сказал, что был бы там, если бы нашел над чем работать, но в основном потому, что ты говоришь так, будто твои мысли где-то за миллион миль отсюда, и именно так ты говоришь, когда ты глубоко погружен в себя”.

“Да, ну, на самом деле...”

“Гидеон, ты не забыл о пикнике, не так ли?”

“Э-э... пикник?”

Он услышал тихий вздох. “Мадлен Гудфеллоу пригласила нас всех на прием-пикник и ужин на Холгейтс-Грин. Ты ведь помнишь это, не так ли?”

“Конечно, хочу”, - оскорбленно сказал Гидеон. “Боже, Джули, я не настолько рассеян”. Действительно, у него, похоже, были смутные воспоминания на этот счет.

“Да”, - сухо сказала она, и он знал, что она улыбается, “конечно, ты понимаешь. Только это не на зеленом фоне; это слишком туманно. Это в помещении, в музее. Вот откуда я звоню. Это началось полчаса назад. Ты придешь, не так ли?”

“Ну, конечно, я такой. Просто время немного ускользнуло от меня, вот и все ”. Он бросил последний, долгий, томительный взгляд на кости в кабинке напротив. “Увидимся через пятнадцать минут”.

Как и предсказывал Клэппер, туман продолжал сгущаться, клубясь щупальцами кладбищенского серого цвета, как туман на декорациях. Идя от полицейского участка к музею, он на самом деле мог видеть, как она расступается перед ним, как вода перед носом корабля, а затем снова смыкается позади него. “Давно не видел такой грязи”, - услышал он, как один едва различимый прохожий жаловался другому. Было немногим больше шести, до темноты оставалось три часа, но витрины магазинов уже были освещены, и уличные фонари горели, хотя они мало что давали, кроме случайного тошнотворного, сернисто-желтого оттенка в окутывающей все серой массе. Даже шаги других людей и случайные обрывки разговора, которые он слышал шепотом, были приглушены атмосферой. “Это круто! Это действительно пугает”, - ликовал искаженный голос невидимого ребенка.

При видимости всего в шесть футов или около того было легко представить себя на сто лет назад, на какой-нибудь мрачной, окутанной туманом лондонской улице, где в переулках прячутся карманники и похитители тел, а уличные девушки и торговцы рыбой выставляют свой товар на продажу на тротуарах. При этой мысли он громко рассмеялся, без сомнения, напугав любого в пределах досягаемости. Дело было в том, что на данный момент в Хью-Тауне наверняка был только один человек, которого вы могли обоснованно назвать похитителем тел, и его звали Гидеон Оливер. Что касается торговцев рыбой, то там действительно был один, или, скорее, фургон с рыбой и чипсами, без покупателей и заброшенный, припаркованный возле ратуши, едва различимый в размытом свете единственной лампочки.

По мере того, как он покидал центр города, огней становилось все меньше, а иллюзия викторианских времен все более распространялась, настолько, что, когда фургон, теперь уже в квартале позади него, сдался на этот день и захлопнул ставни, он сначала принял шум за цокот лошадиных копыт. Он плотнее запахнул куртку. Хотя его воротник был поднят, его шея была влажной от влаги, которая стекала с его волос. Он рассеянно коснулся фасада одного из зданий семнадцатого века - у него была бессознательная привычка проводить пальцами по древним зданиям, когда он проходил мимо них по старым улицам; для антрополога в нем это была маленькая, питательная точка соприкосновения с прошлым, - но на этот раз он отдернул руку. Грубо отесанные каменные блоки были скользкими, как угри. Он вздрогнул.

Мне самому становится немного не по себе, подумал он, с нетерпением ожидая ужина. Было бы неплохо поговорить о чем-нибудь другом, кроме отдела убийств и частей тела. Он выслушал бы без тени несогласия даже болтовню Виктора о том, что в западном мышлении доминируют нереляционные способы существования.

Увы, этому не суждено было сбыться.

ДВЕНАДЦАТЬ

Он был только на полпути вниз по лестнице на нижний этаж музея, где был организован буфет, когда его заметили приглашенные, которые стояли вокруг стола с закусками, потягивая напитки, хрустя картофельными чипсами - чипсами, как их называют англичане, - и сырыми овощами, и участвовали в том, что казалось оживленной беседой. Мадлен, в частности, о чем-то весело болтала; почти пела, ее мелодичный голос подпрыгивал на октаву за раз, ее браслеты позвякивали в такт.

Лиз была первой, кто увидел его. “Черт возьми, вот и мужчина!” - воскликнула она, за чем последовало нетерпеливое поворачивание голов в его сторону и шквал вопросов и комментариев, все они были брошены в его адрес более или менее одновременно.

“Эй, детектив-скелет, как, черт возьми, ты выяснил, что это был Уильямс?” - спросил более чем обычно общительный Руди Уокер.

“Значит, Эдгар действительно убил его?” Джоуи Диллард хотел знать. Сегодня на нем не было пуговицы, но на нем была толстовка с надписью PETA: Люди за этичное обращение с животными большими синими буквами спереди. В его речи была легкая невнятность, которая навела Гидеона на мысль, что последние полчаса или около того он постоянно употреблял жидкие напитки. К этому времени он уже слышал, что у Джоуи была склонность слегка капризничать, когда появлялась такая возможность.

“И разрезать его на маленькие кусочки?” Добавил Виктор Уолдо со счастливой легкой дрожью.

“Как именно он это сделал?” - Спросила Шерил Пинкни с такой же жадностью. “Убить его, я имею в виду? Не могли бы вы сказать? Ножом, пистолетом, он отравил его, он перерезал ему горло ...”

“Что полиция собирается с этим делать?” - перебил ее муж, наморщив лоб. На нем была пуговица, очевидно, в ответ на толстовку Джоуи: Поддержите PETA: Люди за поедание вкусных животных. “Только не говори мне, что они захотят прийти и ... и поджарить нас?”

“Конечно, это так”, - внес свой вклад Виктор. “Им придется провести расследование. Они не могут просто предположить, что это сделал Эдгар. Я предполагаю, что мы все будем подозреваемыми ”. Казалось, он был в восторге от этой идеи. “Разве я не права, Гидеон?”

В выжидающий момент тишины, который последовал за этим шквалом, Гидеон на мгновение задумался, не слишком ли поздно притвориться, что ничего этого не слышал, или, что еще лучше, щелкнуть пальцами, как будто он что-то забыл (как рассеянный профессор, которым он, в конце концов, и был), пробормотать что-то себе под нос, развернуться и рассеянно направиться обратно вверх по лестнице ... чтобы никогда не возвращаться.

Нет, подумал он, глядя на группу из восьми жадных, обращенных к нему лиц и одного сочувствующего, слегка удивленного (Джули), теперь не было никакого способа выбраться из этого. У них, безусловно, был законный интерес, и он мог бы встретиться с ними лицом к лицу как сейчас, так и позже. Он просто хотел, чтобы они не занимались этим с таким болезненным наслаждением.

Все еще на лестнице, он остановился, держась одной рукой за перила, перевел дыхание и начал. “Ну, во-первых, идея о том, что эти кости принадлежат Питу Уильямсу, на данный момент является лишь предположением. Я имею в виду, здесь тысячи посетителей в год, и никто на самом деле не знает, сколько ...

“Но это твоя лучшая догадка, верно?” Вмешалась Лиз. Сегодня вечером она была одета в пурпурный афган с бахромой ажурной вязки поверх потертого комбинезона-нагрудника и футболки с галстуком. Не один человек предположил, что гардероб Лиз был в основном из свалок, на которых она работала, и Гидеону пришлось признать, что они были правы.

“Ну, да, это наше лучшее предположение, потому что оно у нас единственное, но ...”

“О, пожалуйста, будь настоящим. Посетители, шмизиторы, кто еще это мог быть? Я имею в виду, я знаю, что Эдгар невиновен, пока его вина не доказана и все такое, но этот парень вышел прямо перед всеми и сказал нам, что собирается его убить, мы просто ему не поверили.” Она недоверчиво фыркнула от смеха, в котором была нотка неприятного удовлетворения. “Боже, это странно, что ли?”

“Лиз...”

Козлов дал ему небольшую передышку. “Ну же, ну же, ” провозгласил он с искренней русской властностью, “ человек голоден. Дай ему шанс, дай ему поесть. Много времени для разговоров. Сначала поешь.”

“Это отличная идея, Василий”, - пропела Мадлен. “Почему бы нам всем не поужинать и не сесть за стол?” Она хлопнула в ладоши. “Приходите все, наслаждайтесь. Как вы можете видеть, наши музейные дамы проделали великолепную работу. Я особенно хочу поблагодарить Луизу Богер и Мирну Вандермеер за помощь с доставкой блюд внутрь и за их искусное приготовление в сложных условиях ”. Она возглавила группу аплодисментов, на которые две седовласые дамы, которые вертелись за фуршетным столом, ответили взволнованными жестами застенчивости и удовлетворения.

По правде говоря, буфет выглядел немного неуместно, как будто он не знал, что делает в слегка затхлом, битком набитом экспонатами подвале музея, втиснутом между выставкой на главном этаже, тридцатифутовым кораблем девятнадцатого века "Клондайк" с малиновыми парусами и инструментами для изготовления парусов девятнадцатого века. Это был типичный английский пикник, приготовленный вспомогательным женским персоналом музея с учетом особенностей питания на свежем воздухе. Там были миски разных размеров и цветов, наполненные салатом из кускуса, рисовым салатом с нарезанным кубиками перцем и трехцветным макаронным салатом; бутерброды с начинкой из сыра и помидоров, салат с ветчиной, ветчиной и сыром, огурцами и маслом, тунцом; палочки из моркови и сельдерея; отдельные пакетики картофельных чипсов со сметаной и соусом сальса; нарезанная холодная пицца; множество французских булочек; безалкогольные напитки, пиво и горячий чай в контейнере (без кофе); и две бутылки Pimm's No. 1, а также лимонад, с помощью которого получается разумное подобие Pimm's Cup - блюда, без которого не обходится ни один настоящий английский пикник.

Гидеон взял себе бутылку Старого светлого эля в крапинку из курицы, которая стояла в подставке со льдом - учитывая специфические вкусы американцев (не его) - и встал с ней в сторонке, пока остальные выстраивались в очередь к буфету. Джули, как он и ожидал, ждала вместе с ним.

Она провела тыльной стороной ладони по его запястью. “Ну, как дела, здоровяк?” - спросила она, улыбаясь. “Ты выглядишь немного ошеломленной. Они вроде как ошеломили тебя там, не так ли?”

“Вроде того. Наверное, я не ожидал, что ты расскажешь им об Уильямсе ”.

“Я этого не делал. Как я мог им сказать? Я сам себя не знал ”.

“Ты этого не сделал? Я не сказал тебе по телефону?”

“Только то, что собака нашла еще несколько костей. Не то чтобы ты думал, что они принадлежали Питу.”

“Ну, а кто тогда всем рассказал?”

“Madeleine.” Она взяла пару картонных тарелок и протянула одну Гидеону вместе с пластиковыми ножом и вилкой, завернутыми в бумажную салфетку.

“Madeleine? Как, черт возьми, Мадлен узнала?”

Джули пожала плечами. “Это маленький городок. Новости распространяются”. Она начала пробираться к столу, накладывая себе на тарелку почти все понемногу в соответствии со своей нынешней философией здорового питания: много разнообразия, но все маленькими порциями. Этот “французский” подход, недавно рекомендованный их подругой-диетологом Марти Лау, недавно заменил приверженность Джули низкоуглеводной диете в стиле Аткинса. Гидеон дал на это около года, что было бы примерно стандартно.

“Думаю, да”, - сказал Гидеон, качая головой. “Он добрался из полицейского участка сюда раньше меня”. Он положил себе два бутерброда с сыром и помидорами, два с огурцом, большую ложку салата из кускуса и пакетик картофельных чипсов "Бранниганс Ростбиф" со вкусом толстой нарезки и горчицы. Он все еще мог есть практически все, что хотел, не прибавляя в весе, постучите по дереву. Джули, если уж на то пошло, тоже, но соблюдение новейших диет, казалось, развлекало ее, и его это устраивало, пока от него не требовалось присоединиться, чего от него не требовалось. То, как они справились с этим, заключалось в том, что тот, кто готовил в тот вечер, отдавал приказы. Что касается ужина вне дома, они были предоставлены сами себе. Разумное и удовлетворительное расположение.

Обеденный стол, состоящий из двух складных столиков, сдвинутых вместе вплотную, был втиснут в узкое пространство по другую сторону Клондайка. Чтобы добраться до оставшихся двух стульев, им в значительной степени пришлось взобраться наверх и перелезть через некоторые другие, но все были в хорошем настроении, и в конце концов они добрались туда, Гидеон у “подножия” (предполагая, что Мадлен, в дальнем конце, была во главе), Джули за углом от него с одной стороны, а Козлов с другой.

Группа, по-видимому, осознав, что они более или менее устроили ему засаду по пути вниз, дала ему десять или пятнадцать минут передышки для еды и болтовни, что он оценил. Но затем, один за другим, отдельные разговоры стихли, и головы начали вежливо поворачиваться в его сторону, улыбаясь и предвкушая. Время для ужасных подробностей, пожалуйста.

Гидеон улыбнулся в ответ. Еда и питье пошли ему на пользу, и просто вид Джули поднял его настроение, как это бывало всегда, и он был готов поговорить о событиях дня. Он доел остатки Старой крапчатой курицы, отпил из бутылки и начал.

“Позвольте мне начать с самого начала. Работая с собакой на пляже, где была найдена первая кость, мы обнаружили еще три тайника с останками человеческого скелета, все почти наверняка принадлежащие одному и тому же человеку: одна из костей правой руки и предплечья; одна из костей кисти и стопы с обеих сторон; и, наконец, одна с большинством костей туловища - ребрами, плечевым поясом и так далее ”.

“Нет черепа?” - Спросил Руди. “Нет зубов?”

Это были вопросы антрополога. Из всех костей тела череп, который на самом деле состоял из двадцати одной кости, более или менее прочно спаянной вместе, плюс одна (нижняя челюсть), соединенная шарниром, обеспечивал наибольшую вероятность положительной идентификации. И за исключением ДНК, зубы, со всеми их неровностями, рисунками и работой зубов, были признаком, который чаще всего приводил к окончательной идентификации.

“К сожалению, нет”, - сказал Гидеон. “Таза тоже нет. В целом, я бы сказал, что мы восстановили, о, треть скелета ”.

“Так где же остальное?” Спросил Дональд.

Гидеон пожал плечами. “Смыто, растерзано плотоядными, кто знает?”

“А их нельзя было похоронить на одном из других пляжей?”

“Конечно, но какой именно?”

“Почти вся Сент-Мэри усеяна пляжами”, - сказала Мадлен. “Потребовались бы месяцы, чтобы обыскать их все. Кроме того, насколько нам известно, остальное может быть погребено внутри страны. Или просто вывезли на лодке и бросили в море”.

“Это верно”, - согласился Гидеон. “Я думаю, мы просто используем то, что у нас есть. Нам повезло, что у нас их так много.

“Но откуда ты знаешь, что это Пит Уильямс?” - Спросил Козлов.

“Мы этого не знаем...”

“Но ты думаешь, да?”

“Мы даже не думаем об этом, Василий. Как сказала Лиз, это наше лучшее предположение, но не более того. Предположение, и это всего лишь рабочее предположение.”

Он рассказал им о гребне супинатора и приседающих гранях. Он мог видеть, что это было своего рода разочарованием.

“Это ерунда”, - обвиняющим тоном сказал Дональд. “Это не доказательство”.

“Именно это я и пытался тебе сказать”.

“Может быть, у него была какая-то другая работа - крутить ручки или что-то в этом роде”, - сказала Шерил. “Разве это не дало бы тебе еще и супинаторную штуковину?”

“Да, вероятно”.

“Значит, это ничего не значит”, - сказала Шерил, и Гидеон впервые услышал, как она соглашается с чем-то, сказанным ее мужем. “Это мог быть кто угодно”.

“Нет, ты смотришь на это не так”, - сказала Лиз. “Вы должны учитывать вероятности. Пит Уильямс исчез, то есть никто из нас не слышал о нем со времени последней конференции ”, - добавила она, чтобы пресечь протест Гидеона. “Последний раз кто-либо из нас видел его прямо здесь, на этом острове, два года назад. Большинство из нас, присутствующих здесь сейчас, были там, когда Эдгар угрожал убить его -”

“О, брось, Лиз, только не снова”, - сказал Джоуи, немного запинаясь на согласных. Он был пьян, все верно. “Он не угрожал ему, это было просто, ты знаешь...”

“Это просто Эдгар сказал, и я цитирую: ‘Я люблю их, этих лидл пипсквик”, - настаивала Лиз, не желая отказываться от привлекательной гипотезы.

“Да, он сказал это, но на самом деле он не был...”

“Нет, теперь, когда я думаю об этом, она права”, - сказал Виктор. “Он кипел. После у нас была игра в покер, и он был так зол, что едва мог усидеть на месте; бил себя кулаком по колену, разговаривал сам с собой. Помнишь? Он всем все испортил - нашу последнюю ночь вместе ”.

“Это так”, - согласился Руди.

“О, послушайте, ” сказал Джоуи, “ у него, конечно, был вспыльчивый характер, но это не ...”

“Итак”, - вмешалась Лиз. “Подумай об этом. Пит Уильямс был автомехаником. У автомехаников хорошо развиты выступы супинатора. Большинство других людей этого не делают, даже с учетом случайного поворота ручки. Итак, когда вы складываете все это вместе - угроза смерти, пропавший мужчина, скелет на пляже, гребни супинатора - довольно сложно не назвать Пита Уильямса первым человеком в вашем списке ”.

“Имеет смысл”, - сказал Козлов.

“Что касается этого, я должен согласиться”, - сказал Гидеон. “До положительного доказательства еще далеко, но это имеет смысл. Майк тоже так думает. Итак, завтра он начнет разыскивать Уильямса, выясняя, жив ли он еще. Если это так, то на этом все закончится. Если никто не видел его два года, тогда, возможно, у нас что-то есть. Тем временем я вернусь к скелету и начну проводить серьезный анализ. У меня уже есть пол, но я надеюсь определить расу и возраст, а также оценить рост, телосложение, старые травмы и так далее. Если они действительно соответствуют тому, что мы выяснили по описанию Уильямса ...”

“Что ж, мы можем помочь вам с этим прямо сейчас”, - сказал Джоуи с продуманной точностью пьяницы, пытающегося доказать, что он не пьян. Он поправил очки, которые сползли с его носа, обратно. “Мы все знаем, как он выглядел. Тридцать или около того, среднего телосложения, возможно, рост пять футов десять дюймов...

“Стоп, стоп!” Гидеон закричал так внезапно, что музейные дамы, которые сейчас ходили вокруг, разливая чай, замерли, дрожа, как вкопанные.

“Что я ... что я сделал?” - спросил пораженный Джоуи. Тик под его глазом был на пределе.

“Я не хочу знать, как он выглядел”.

Дональд нахмурился, глядя на него. “Ты не хочешь знать? Но как… но как ты можешь...?”

“Он имеет в виду, что не хочет знать, пока не осмотрит кости”, - мягко вставил Руди. “Если вы знаете заранее, это, вероятно, повлияет на ваше восприятие. Вы находите то, что ищете; печально известный принцип ожидания ”.

Он мимолетно улыбнулся Гидеону. Им обоим вдалбливали принцип ожидания в одно и то же время и в одном и том же месте, у ног их главного профессора, в Университете Висконсина. Гидеон улыбнулся в ответ. Он был рад видеть, что Руди выглядит немного менее несчастным, чем в тот день; на самом деле, не так уж сильно отличается от прежнего Руди, если не обращать внимания на заплывшие глаза, изможденную фигуру и золотую цепочку.

Дональд кивнул, и остальные, казалось, тоже поняли смысл.

Принимая чашку чая от одной из дам, которые теперь снова пришли в движение, Гидеон продолжил: “Если остальные мои находки действительно соответствуют описанию Уильямса, и если он действительно пропал без вести в течение последних двух лет, то следующим шагом, вероятно, было бы получить несколько образцов ДНК у его семьи, предполагая, что у него есть семья, и сравнить их с ДНК из костей. Если они совпадают, это решает дело. Если они этого не сделают, нам нужно еще несколько предположений ”.

“Из костей, пролежавших в земле два года, вы получили ДНК?” - удивленно спросил Козлов.

“О, да, даже из костей намного старше этого. Они извлекли ДНК из окаменелостей возрастом 350 000 лет. Видишь ли...”

“Конечно!” Козлов хлопнул себя по лбу. “Глупо. ДНК - химически инертная молекула. Нереактивный. Большой, длительный период полураспада, в ближайшее время не выйдет из строя ”.

“Это верно”, - сказал Гидеон, ругая себя за детское объяснение, которое он собирался дать. Мюзик-холльный акцент Козлова позволял легко забыть, что он был блестящим человеком с глубокими и разносторонними интересами - самоучкой или нет.

“История с гребнем супинатора и гранями приседания интересна, Гидеон”, - сказал Руди. “Какие-либо другие профессиональные показатели?”

Еще один вопрос антрополога. Было приятно видеть, что старые интересы Руди пробуждаются. Профессиональные показатели, или поведенческие индикаторы, или скелетные маркеры профессионального стресса - это то, что антропологи называют особенностями костей, которые дают ключ к разгадке жизненных действий человека: например, особенности приседания.

“Это все, что я видел до сих пор. Однако у меня еще не было реальной возможности осмотреть плечевой пояс и ребра. Это будет завтра. Хочешь помочь?” - спросил он с внезапным вдохновением.

На мгновение Руди выглядел довольным, но затем он покачал головой - немного печально, как показалось Гидеону. “Нет, я бы только мешал; я слишком долго был не у дел. Кроме того, у меня есть консорциум.”

“Конечно. Я не подумал ”.

“Но спасибо, что спросили. Я ценю это ”.

“Что я хочу знать, ” сказал Виктор, “ так это почему мы продолжаем утверждать, что этот скелет, этот человек, был убит. Мы этого не знаем, не так ли, или я что-то упускаю?”

“Мы не нашли никаких прямых доказательств, нет”, - сказал Гидеон. “Во всяком случае, пока нет, но...”

“Но если вы можете придумать другую причину для того, чтобы разрезать кого-то на маленькие кусочки, а затем закопать их в куче разных мест на пустынном пляже, я бы с удовольствием это услышала”, - сказала Лиз.

Виктор на мгновение задумался. “Должен признать, ничего не приходит на ум”, - сказал он с невозмутимым видом.

ТРИНАДЦАТЬ

Когда дело доходило до работы, Мод Бьюли была не из тех, кто медлит. Чем больше завтрашней работы ты сделал сегодня, тем меньше работы тебе придется делать завтра; это был ее девиз. Это было причиной, по которой она все еще возилась на кухне Звездного замка в десять часов вечера. Если бы она занялась приготовлением завтрака сейчас, у нее было бы намного меньше дел утром. Ей не придется приходить, пока не придет время готовить бекон, а это означало, что она сможет побыть в своей теплой постели лишние полчаса - желанное угощение, которое оценят ее суставы. Проверив наличие соков и молока в холодильнике, она расставила сковородки для разогрева в столовой, убедившись, что в конфорках есть топливо; разложила столовое серебро, тарелки и чашки; наполнила кувшин водой, а корзинку предварительно молотым кофе (ни один из этих американцев не захотел чаю, даже утром!); и отступила назад, чтобы осмотреть дело своих рук. Очень приятно. Все выглядело чистым и аппетитным.

Она вернулась на кухню, чтобы поднять ноги и выпить чашечку горячего чая и перекусить за угловым столиком. Она продрогла до костей, поднимаясь в замок из своей городской квартиры этим утром - этот чертов туман!-и никогда полностью не разогревался. Она достала из холодильника волшебный торт, налила в чашку молока и чая, положила две чайные ложки сахара и со вздохом села, придвинув еще один кухонный стул для своих бедных ног. Как повару и домработнице Козлова, работа сама по себе не была слишком тяжелой для ее ног, и дополнительные гости на самом деле не были проблемой, потому что девушка из Брайхера приходила каждый день на три часа, чтобы прибраться в их комнатах и помочь на кухне.

Но ходить вверх и вниз по Гаррисон-Хилл-роуд всю дорогу от Базза-стрит каждый день, обычно дважды, - это убивало ее. Мистер Козлов тоже это знал, вот почему, каким бы милым человеком он ни был, он приставал к ней с просьбой переехать в одну из комнат в замке. Она думала об этом. Представьте, что вы живете в замке! Были бы и реальные преимущества; не только простота, но подумайте о сэкономленных деньгах. Только что ей было делать со своей сестрой Грейс, которая жила с ней в городской квартире? Грейс уже старела, и она никогда не была очень независимой, даже когда была девочкой. Робкая, легко поддающаяся запугиванию, это была Грейс. Что бы она делала сама, после того, как они жили в одной комнате последние двадцать лет? О, у нее была работа в банке, так что деньги не были проблемой, но ей нужен был кто-то, кто присматривал бы за ней, Грейс присматривала. Кто-то, кто мог бы вроде как заступиться за мир от ее имени.

Кроме того, находиться в этом унылом, промозглом старом месте день и ночь, не имея никого в компании, кроме этого властного, жуткого мистера Мортона и самого мистера Козлова? Брр. От мистера Мортона едва ли можно было добиться вежливого слова, а что касается мистера Козлова - каким бы милым он ни был, ей повезло, если она понимала два слова из каждых десяти.

Она с благодарностью поднесла чашку к носу, отпила и проглотила. Конечно, она могла бы все это время пить чай, но Мод Бьюли предпочитала откладывать удовольствие до тех пор, пока не закончатся роды. Так что это была награда, если можно так выразиться. И так намного приятнее, когда работа закончена. Она сняла с торта бумагу, откусила кусочек мягкой малиновой глазури и запила кусочек чаем. Она могла чувствовать, как горячая, сладкая жидкость течет по всему ее животу, расходясь наружу, впитываясь в ее тело и расслабляя кости. Со вторым глотком ее голова начала клевать носом. После третьего она уснула.

Сон, как и все сны, начался посередине. Она лежала под невероятно высоким водопадом. Не в самом потоке воды, а за ним, защищенный скальным выступом далеко над ней. Сама она находилась на другой скалистой полке, на полпути вниз по склону утеса. Полка была маленькой, едва достаточной, чтобы вместить ее, и она находилась высоко над дном, в сотнях футов, но она не испугалась. Там было довольно приятно, и ей приснилось, что она заснула, и ей снова приснился сон. Во сне ее мечты приятный водопад, не меняясь, каким-то образом стал зловещим и вызывающим остановку сердца. Она боролась, чтобы проснуться, и ей приснилось, что она проснулась. Посмотрев вверх, она увидела огромное, аморфное, похожее на шарик существо, балансирующее на вершине водопада, гигантское, бесформенное существо, которое наполнило ее ужасом. К ее ужасу, он перехлестнул через край и обрушился на нее. Не в силах пошевелиться, она зажмурила глаза и перестала дышать. Она услышала, как что-то просвистело рядом с ней, и поняла, что должна проснуться - на этот раз по-настоящему проснуться - до того, как оно достигнет дна, или она умрет, когда оно ударится.

Однако она услышала удар - слякотный, глухой звук, а не оглушительный грохот, которого она ожидала, - и она не умерла. Тем не менее, она проснулась.

Она обнаружила, что стоит на ногах, дезориентированная, осколки разбитой чашки все еще летают по кафельному полу. Ей больше не было холодно, она вспотела. У нее было ужасное чувство, что это было нечто большее, чем сон, что прямо снаружи что-то пронеслось мимо высоких окон кухни и разбилось о брусчатку узкого, похожего на ров прохода, который огибал замок сразу за внутренней подпорной стеной крепостного вала. Несколько лет назад, в тумане, похожем на этот, чайка, неспособная видеть, влетела прямо в верхнюю часть замка и сделала именно это. В то время она была на кухне, готовила обеденные блюда, и услышала, как что-то упало за окном, или, возможно, увидела это краем глаза. Она отправилась на разведку, почти споткнувшись о окровавленное, изломанное, все еще живое существо, лежащее на спине, и этот опыт преследовал ее до сих пор.

Могло ли это случиться снова? Только что бы это ни было, если там действительно что-то было, звучало крупнее, чем любая чайка. Что ж, на этот раз она не собиралась выходить в тот коридор, не в такой мерзкой темноте. Однажды она видела большую крысу, бегающую там, или, скорее, слышала крысу, или что-то похожее на крысиный звук. В любом случае, все это, вероятно, было просто ее сном - этот ужасный туман нарушил ее душевное равновесие - и если это не так, пусть на этот раз кто-нибудь другой найдет это.

Она собрала осколки разбитой чашки мокрой тряпкой, натянула все еще влажное пальто и пошла домой.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Жизнерадостный, тихо насвистывающий Гидеон Оливер расположил кости в анатомическом соотношении, максимально приближенном к необходимому, насколько это позволяли останки. Вчера Робб доставил последние два мешка, и теперь там было довольно много материала, больше, чем он предполагал. Черепа и таза не хватало, да, но он предположил, что у него было что-то около сорока процентов скелета, разложенного на столе перед ним. Есть с чем поработать.

Поскольку было девять часов и полицейское управление было открыто для публики в свой ежедневный час, Робб и Клэппер были заняты делами островной полиции (сообщение о потерявшейся кошке, жалоба на звон колокольчиков у соседа), а он был предоставлен сам себе, что его устраивало. Не то чтобы он действительно возражал против того, чтобы они были рядом, но таким образом он мог бормотать, восклицать и говорить “Хм” сколько душе угодно, не объясняя, что он делает. Дела пошли бы быстрее. Он мог бы сразу перейти к делу.

И он сделал. Как серьезный ученый, уважаемый эксперт, дипломированный специалист в области судебной антропологии, последнее, что он хотел делать, это исследовать эти останки с явной целью определить, соответствуют ли они фрагментарному описанию Пита Уильямса, которое он услышал от Джоуи прошлой ночью: возраст около тридцати; рост примерно пять футов десять дюймов; телосложение среднее.

Но, конечно, он также был в значительной степени человеком, поэтому, естественно, это было первое, к чему он обратился. Он начал с сборки, наименее специфичной, наименее полезной и наиболее неизмеримой из трех характеристик, но также и самой простой, по которой можно прийти к какому-то выводу. Поскольку кости, особенно в местах прикрепления мышц, отражали мышечное развитие - чем больше и сильнее мышцы, тем более прочными и шероховатыми являются кости, к которым они прикрепляются, - их общая прочность была показателем мускулистости живого человека. И ему потребовалось всего несколько минут изучения, чтобы прийти к выводу, что этот некогда живший человек не был ни особенно крепко сложен, ни особенно тщедушен. Другими словами: средний. Как Уильямс. Также, как и почти все остальные. Вывод: Это действительно может быть Уильямс. А может и нет.

Конечно, “телосложение” включало в себя нечто большее, чем мускулистость. Был также вес. Страдал ли владелец этих костей ожирением? Худой? Средний (“average”)? К сожалению, не было способа определить. Кости полных людей выглядели как кости худых людей. Так что никакого полезного решения на этот счет тоже нет.

Остались возраст и рост. Рост, как настаивали на том, чтобы называть это привередливые антропологи (включая Гидеона), был, безусловно, тем, что вы могли определить по останкам скелета. Вы могли бы удивительно точно оценить рост по любой из длинных костей, включая неполные, или, с немного меньшей уверенностью, даже по пястным костям, костям пальцев или позвонкам. Чем больше у вас было этих костей, тем точнее была оценка, а у Гидеона их было много, прямо перед ним. Это была хорошая новость. Плохая новость заключалась в том, что он не носил с собой в голове или при себе таблицы, формулы и уравнения регрессии, необходимые для выполнения вычислений. Он действительно носил с собой - никогда не знаешь, с чем можно столкнуться - копию ForDisc, компакт-диск, содержащий сложную компьютерную программу судебной антропологии из Университета Теннесси, которая взяла на себя всю тяжелую работу. Вы просто измерили кости, нажали на результаты, сделали быстрый глоток кофе, пока компьютер подключал их к соответствующим формулам регрессии, и увеличили свои оценки в диапазоне роста, вплоть до миллиметра. Единственная проблема заключалась в том, что ForDisc был полезен только на полных длинных костях, которых у него не было ни одной.

Были, однако, опубликованы формулы для оценки роста по частичным длинным костям; менее надежные, что вполне естественно, но лучше, чем чистые догадки. Прошлой ночью, понимая, что они ему понадобятся, он позвонил секретарю департамента и попросил ее отправить по почте за ночь пару учебников, содержащих необходимые формулы Стила и Маккерна. Теперь он также сделал мысленную заметку позвонить в музей и попросить у Мадлен упомянутые ею суппорты скольжения и разгибания. Об остеометрической измерительной доске, вероятно, не могло быть и речи, но спросить не помешало бы. В любом случае формулы прибудут не раньше завтрашнего дня или, возможно, даже послезавтра, так что на данный момент он ничего не мог сделать, кроме как осмотреть кости, что мало о чем ему говорило. Парень не был великаном, и он не был карликом - вот примерно и все. Пять-десять были очень близки к истине, но это была большая истина. Больше этого он не мог сказать на данный момент.

Старение взрослого человека (а Гидеон уже определил, что это зрелые кости, отражающие возраст, по крайней мере, тридцати с небольшим лет) - это совсем другое дело. Никаких штангенциркулей, никаких формул, никаких уравнений регрессии, никакого анализа дискриминантных функций; вы просто внимательно смотрели на определенные структуры скелета, и если вы были достаточно знакомы с изменениями, которые они обычно претерпевали во взрослой жизни, как Гидеон, вы могли бы сделать обоснованное предположение о том, сколько лет было человеку, когда наступила смерть. Не все кости демонстрировали эти изменения с одинаковой четкостью. Лобковый симфиз, то есть область, где сходятся две половины таза, демонстрировал их наиболее четко и предсказуемо (почему, точно, никто не знал), и поэтому был самым полезным из скелетных показателей возраста, но у Гидеона не было таза, с которым можно было бы работать. Однако у него было довольно много ребер - восемь, если быть точным, - а ребра, хотя и не такие надежные, как таз, могут дать вам довольно четкое представление о возрасте.

Это сработало следующим образом: верхние семь ребер не соединялись напрямую с грудиной, а были соединены хрящевыми распорками. Без этих гибких распорок надувание и сдувание легких (иначе известное как дыхание) было бы гораздо более болезненной и трудной работой, чем это было на самом деле. (Каждое из следующих трех нижних ребер было соединено с одним из верхних, а два нижних вообще ни с чем спереди.) Однако с возрастом этот “грудино-реберный хрящ” начал накапливать соли кальция и очень медленно окостеневать, особенно на том конце, который прикреплен к ребру. По мере того, как этот пожизненный процесс продолжался, концы ребер отражали новые нагрузки, наложенные на них, с определенными предсказуемыми изменениями. Вообще говоря, переходя от молодых к старым, они менялись от волнисто-гладких к зернистым и зазубренным, от круглых до болезненно острых, от плоских и волнистых до глубоко вогнутых. Как выразился один из студентов Гидеона, “Любой может сказать. Они просто становятся старше - и выглядят уродливее. Как у людей”.

Так они и сделали, но с некоторым пониманием этих характеристик можно было бы добиться большего; можно было бы разложить их по этапам и использовать для достаточно надежной оценки возраста, во всяком случае, в пределах десятилетнего интервала.

И оценка, к которой пришел Гидеон, составляла пятьдесят плюс-минус пять лет; конечно, не тридцать, которые он ожидал. Он пошел налить себе первую чашку кофе из кофейника, который Робб приготовил несколькими минутами ранее (свежий, это был не совсем Starbucks, но и не осадок), добавил ложкой немного порошкообразных сливок и обсудил это сам с собой. Мог ли Джоуи предположить, что возраст Пита Уильямса был на пятнадцать или двадцать лет меньше? Возможно, но очень, очень маловероятно. Или концы ребер, которые он только что рассмотрел, были нетипичными и, следовательно, вводили в заблуждение? В конце концов, стандартные диапазоны были просто средними значениями, а не жесткими параметрами, и люди, как знали все, кто их изучал, любили нарушать средние значения. Ни Гидеон, ни какой-либо другой антрополог не стал бы ставить свою репутацию на определение возраста, основанное исключительно на его прочтении кончиков ребер или, если уж на то пошло, на любом другом единственном критерии.

Но были и другие критерии, и еще десять минут изучения костей убедили его, что его оценка возраста была верной. Помимо общего “более старого и уродливого” вида длинных костей, имелись признаки сдавливания нижних грудных позвонков. (У него не было поясничных позвонков, в которых он ожидал бы, что эти признаки будут еще более развиты.) Не менее показательно и то, что произошло некоторое загибание суставной ямки лопатки - яйцевидной впадины, в которой находится подушечка плечевой кости, образующая плечевой сустав. Это было частью общего, неизбежного износа, который сопровождал старение. И на теле лопатки - он поднес ее к свету - да, появились полупрозрачные пятна; местами это похоже на то, что смотришь сквозь яичную скорлупу. Это тоже сопровождалось старением. С возрастом кости деминерализовались, и лопатка, одна из самых тонких и плоских костей в организме, с самого начала демонстрировала это особенно отчетливо.

Таким образом, все соответствовало возрастному диапазону от сорока до пятидесяти лет. В любом случае, парню было не тридцать лет, в этом он теперь был уверен. Вероятность того, что это был Пит Уильямс, возможно, немного напрягло, начнем с того, увеличилась еще более призрачной, несмотря на эти Ох-так-умные выводы он придумал про супинатор гребней и приседая граней. Жаль тоже; все это так аккуратно подходило друг к другу. Еще одна теория, которая рассыпалась в прах, столкнувшись с уродливыми фактами. Итак, он вернулся к исходной точке в идентификации парня.

Ах, ну, составление окончательной идентификации было работой Клэппера, а не его. Все, что Гидеон мог сделать, это предоставить подсказки. Он допил свой кофе и вернулся, чтобы поближе рассмотреть что-то на одном из ребрышек, что привлекло его внимание.

“Этот маленький надрез, эта незначительная царапинка?” - Потребовал Клэппер, скептически глядя на ребрышко, которое им протягивал Гидеон. “Это то, что вы привели нас посмотреть, прервав нашу жизненно важную полицейскую работу?”

“Это точно, Майк”, - сказал Гидеон. “Я подумал, что у вас может быть некоторый интерес к причине смерти. Мы больше не просто предполагаем убийство. У нас есть прямые доказательства. Вы смотрите на ножевую рану. Его ударили ножом ”.

“Смотреть особо не на что”, - предположил Робб. “Вы едва ли можете это увидеть. На самом деле, просто небольшой выступ, не более полудюйма длиной ”.

“Даже не это”, - сказал Гидеон. “Два миллиметра в длину и едва проникает через кортикальную кость, внешний слой. Но именно так выглядят колотые раны в кости. В плоть и органы легко проникнуть, в живую кость - нет. Острия ножей обычно не проникают очень далеко ”.

Робб взял увеличительное стекло, предложенное Гидеоном, но Клэппер отказался и изучал крошечный разрез. “Я понимаю. На самом деле это не то, что вы бы назвали звоном, не так ли? Края очень острые, очень прямые. И форма такая… ну, это своего рода треугольник, не так ли?”

Гидеон кивнул. “И, судя по этому, а также по ширине - вверху он почти такой же широкий, как и в длину, - я бы сказал, что это, вероятно, был довольно большой нож с тяжелым лезвием, а не какой-нибудь маленький карманный нож. С кухни, возможно, что-то вроде восьмидюймового или десятидюймового универсального ножа, хотя в этом я сильно рискую, так что не цитируйте меня по этому поводу ”.

Клэппер сложил руки на груди. “Если вы скажете, что это колотая рана, я соглашусь с этим, но как это может быть причиной смерти? Очевидно, ребро заблокировало попадание ножа в полость тела, и вы не умираете от порезанного ребра, или вы собираетесь сказать мне, что умираете? ”

“Нет, конечно, ты не понимаешь, но это еще не все. Смотри.”

Он расчистил место на столе, где лежали еще три ребрышка, и на двух из них он указал похожие зарубки. “Он тоже умер не от этого. Но этот...” Он скользнул по самому длинному из ребер и поднял его для их осмотра. “Это четвертое ребро с левой стороны, и здесь, примерно посередине спины, вы видите не маленький прокол, как у других, а ...”

“Толчок!” Воскликнул Робб. “Как тот, что на большой берцовой кости”.

“Ну, не совсем. Эта шпора, если вы помните, была коротким шипом на подпиленном краю кости. Этот тянется примерно от середины нижней части ребра, и он длиннее. Это больше похоже на тонкую изогнутую полоску, на ...

“Выглядит так, как будто ее отделили от остальной кости, - сказал Робб, - отогнули назад, но не настолько, чтобы она отломилась”.

“Да, это хорошее описание, именно это и произошло”. Гидеон осторожно потрогал пальцами кусочек длиной в дюйм. “Этот разрез был сделан не острием - ну, возможно, он был начат острием, - но, по сути, он был сделан лезвием, которое по пути прорезало тонкий нижний край ребра. Попробуйте проделать это с кусочком сухой кости, и он просто отломится, но когда кость зеленая, то есть живая, она гибкая; она поддается, не ломается, и вы получаете стружку, вот такую ”.

Робб нахмурился. “Но он бы и от этого не умер. Или стал бы он?”

“Не из-за этого самого, нет. Вы не умрете от переломов, не говоря уже о порезах, какими бы серьезными они ни были. Это связанное с ним повреждение мягких тканей, которое приводит к. И с этим было связано множество повреждений мягких тканей. Видите ли, чтобы сделать срез такой ширины, нож пришлось бы засунуть довольно далеко - в любом случае, на шесть или семь дюймов, если предположить, что его форма напоминает обычный кухонный нож, - что означает, что он проскользнул бы прямо через четвертое межреберье, прошел через левую верхнюю долю легких и оказался глубоко в левом желудочке сердца ”. Он отложил кость. “И когда это произошло, он, несомненно, лег бы и умер”.

Клэппер кивнул. “Итак, у нас есть наша причина смерти”.

“Ну, не совсем. Насколько нам известно, он уже был мертв от какой-то другой раны или удара, которые не видны на костях. Но разница не так уж велика. Если бы я хотел использовать наши обычные ласкательные слова, я бы сказал, что травма такого рода несовместима с продолжением жизни. Это бы все покрыло ”.

Робб был очарован кусочком кости. “Такая мелочь”, - пробормотал он. “Это едва заметно”.

“Ты бы заметил это, если бы это был ты”, - сказал Клэппер и Гидеону: “Четыре ножевых ранения. Это много ”.

“Да, это так”, - сказал Гидеон, - “особенно учитывая, что у нас здесь всего восемь ребрышек. На половине из них колотые раны ”.

“Из скольких ребрышек в целом?”

“Тв-”

Но Робб был быстрее при розыгрыше. “Двадцать четыре”, - быстро объявил он. “Двенадцать с каждой стороны. И у мужчин и женщин действительно одинаковое количество ”.

Клэппер закатил глаза. “Какая радость работать с таким кладезем знаний”. Он нащупал в кармане рубашки коробку сигарет, большим пальцем открыл крышку и закурил. “Воистину, я благословлен”.

“Извини, сержант”, - сказал Робб, смеясь, “Это просто вырвалось. Иногда я ничего не могу с собой поделать ”.

“Ты должен стараться больше”, - сказал Клэппер. “Всего двадцать четыре”, - задумчиво произнес он, выпуская дым из легких. “Итак, если соотношение сохраняется, у нас, вероятно, порядка дюжины ножевых ранений, будет ли это разумным предположением?”

“Нет, я бы не хотел угадывать номер, ” сказал Гидеон, - но я думаю, что довольно безопасно предположить, учитывая то, что у нас есть, что ему нанесли множество ножевых ранений. Очень насильственная смерть”.

Клэппер серьезно кивнул. “Преступление на почве страсти. Кто-то был очень недоволен нашим мистером Уильямсом. Предполагая, что это окажется Пит Уильямс ”.

“О, что касается этого, я не думаю, что это сработает. Уильямсу должно было быть около тридцати - хотя это может оказаться неверным. Но в любом случае, этот парень был на добрых двадцать лет старше того.”

Как и следовало ожидать, интерес Робба усилился. “Можете ли вы рассказать нам, как ... ?”

“Конечно, некоторые кости стареют достаточно предсказуемо, чтобы обеспечить вам довольно надежный диапазон”. Он собирался продемонстрировать это на концах грудинных ребер, но это получилось немного непонятно, поэтому вместо этого он взял лопатки и поднял их к потолочным светильникам. “Видишь ли, с возрастом кости деминерализуются и истончаются, и в то время как в двадцать или тридцать лет ты не увидел бы никакого просвета сквозь… любой свет сквозь...”

Его голос затих. Это был первый раз, когда он поднял две лопатки бок о бок, и когда он это сделал, его разум сам по себе отключился по касательной. Между двумя лопатками были некоторые существенные различия. “Похоже, он был левшой...” - пробормотал он, а затем, через несколько мгновений: “Нет, это почти так, как будто это от двух разных людей. Нет, дело не в этом. Это больше похоже на...”

Снова, продолжая разглядывать лопатки, он замолчал. Прошло тридцать секунд.

“Алло?” Сказал Клэппер. “Есть кто-нибудь дома?”

“Мм”, - сказал Гидеон. Прошло еще тридцать секунд.

Клэппер вздохнул и затушил сигарету. “Мы должны идти?” сказал он Роббу. “Похоже, что Элвис покинул здание”.

ПЯТНАДЦАТЬ

Единственным помещением в Звездном Замке, которое было достаточно большим, чтобы с комфортом вместить семь человек, кроме столовой и бара подземелья, был уютный холл на втором этаже, и именно там консорциум проводил свои собрания, сидя не за столом для совещаний, а неформально, неровным кругом, на, вероятно, тех же самых мягких викторианских креслах, на которых королева Виктория и ее свита пили чай в тот священный день 1847 года.

Было 9.45 утра, второй кофейник с кофе после завтрака, приготовленный миссис Бьюли, стоял на буфете семнадцатого века, и загорелась лампочка, показывая, что он готов. С различными административными вопросами было покончено, и пришло время приступить к серьезному делу дня: чтению и обсуждению статьи Дональда о многих социальных и экологических преимуществах должным образом регулируемой спортивной охоты. Но один участник еще не прибыл.

“Итак, где Джоуи?” Спросила Лиз.

“Ну, ты знаешь, вчера был важный вечер”, - сказал Козлов, поднося воображаемый бокал к губам и дружелюбно подмигивая. “Может быть, не очень приятное чувство. Мы все равно начинаем, хорошо?”

“Если хотите”, - сказал Дональд, который был просто счастлив, что Джоуи все равно не будет придираться к его презентации. “Джули, - сказал он застенчиво, - могу я получить от тебя обещание не сообщать о моей работе твоему знаменитому мужу?” Я бы не хотел снова его расстраивать ”.

“Мои уста на замке”, - сказала Джули под общий смех. Я бы тоже не хотела его расстраивать, подумала она.

Из своего атташе-кейса Дональд достал пачку бумаг пугающей толщины, положил их на стол дворецкого перед собой, любовно сложил их в аккуратную стопку, откашлялся, еще раз откашлялся и начал.

“Охотничье наследие человека предшествует сельскохозяйственной революции эпохи неолита на миллионы лет. Без вклада доисторического охотника в раннее гуманоидное общество человеческие социальные нравы и структура семьи вряд ли могли бы развиться ...”

Комната наполнилась слабым, печальным вздыхающим звуком, частично исходящим из человеческих легких, а частично от медленно сжимающихся подушек сидений, когда его коллеги покорно устраивались поудобнее для того, что выглядело как очень долгий перелет.

Снова оставшись один, Гидеон опустился на стул у стола, расположив лопатки под углом к лицу, чтобы посмотреть по диагонали вдоль их спинной поверхности.

“Итак, что мы здесь имеем?” сказал он радостно и вслух, как будто ожидал, что они ему ответят.

Что, в некотором смысле, они бы и сделали.

Миссис Бьюли сполоснула остатки продуктов для завтрака, которые были слишком большими для посудомоечной машины, положила их на сушилку и вытерла руки кухонным полотенцем. Она была обеспокоена. Обычно она не могла вспомнить свои сны через пять минут после пробуждения, но тот, что приснился прошлой ночью, если это был сон, все еще был с ней. Она не могла выбросить из головы мысль о том, что что-то произошло там, прямо за кухонным окном, хотя у нее и не хватило духу упомянуть об этом мистеру Козлову или мистеру Мортону.

“Это глупо”, - твердо сказала она себе, втирая лосьон для сухой кожи в покрасневшие руки. “Ты способная, взрослая женщина. Если там что-то есть, чего там, вероятно, нет, вы можете пойти и посмотреть сами. Кроме того, - и это была мысль, которую она успешно боролась с тем, чтобы не всплывать на поверхность ее разума, хотя теперь она признала ее источником мучительного чувства вины, которое было с ней с тех пор, как она проснулась, - кто-то может пострадать.

Она сделала последнюю затяжку от сигареты, которую тлела в пепельнице на подоконнике, надела свитер, расправила плечи и вышла посмотреть.

Гидеон сидел за столом, сгорбившись над двумя лопатками, когда Клэппер появился у входа в застекленную кабинку.

“Что ж, Гидеон, ты был прав. С кем бы вы ни общались, это не Пит Уильямс. Я только что получил известие. Джентльмен жив и здоров в Лондоне ”.

“Мм”, - сказал Гидеон, не поднимая глаз. Его локти лежали на столе, подбородок опирался на руки, глаза были устремлены на лопатки.

“Довольно забавно, между прочим, он действительно работает на гараж, или, скорее, на их франшизу, но ваш информатор немного ошибся. Он бухгалтер, а не механик. ” Из его груди вырвался раскат смеха.

“Да, я знаю”.

Смех оборвался на полуслове. “Ты знаешь? Откуда ты знаешь?”

“Откуда я знаю, что?”

“Откуда ты знаешь, что он бухгалтер?”

Гидеон, наконец, поднял глаза. “Откуда мне знать, кто бухгалтер?”

Клэппер молча уставился на него сверху вниз, уперев большие руки в бедра. “Думаю, я выйду и зайду снова”, - мягко сказал он. “Мы можем начать все сначала”.

Гидеон откинулся на спинку стула. “Мне жаль, Майк. Я не уделял много внимания ”.

“Ты не обращал никакого внимания”, - проворчал Клэппер. “Пит Уильямс, ” сказал он, произнося слова с предельной ясностью, “ все еще ходит среди нас. И он не автомеханик, он бухгалтер. Бухгалтеры, насколько мне известно, не тратят много времени на то, чтобы крутить отвертки или что-то еще. Следовательно, нет гребня супинатора. Следовательно, парень, который перед нами на столе, не Пит Уильямс ”.

“Да, я знаю, что это не Уильямс. Это то, что я имел в виду раньше. Когда я сказал, что знаю.”

Клэппер вздохнул. “Я не становлюсь менее запутанным. Ты знаешь, что это не Уильямс? Откуда ты знаешь, что это не Уильямс?”

Гидеон, как и любой другой судебный антрополог, был подвержен тайному пороку и большому удовольствию в этой области, а именно, поражал умы больших и малых полицейских. Он пропустил мимо ушей глубоко удовлетворяющий ритм, прежде чем ответить.

“Я знаю, - сказал он с милой детской улыбкой, - потому что я знаю, кто это”.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Реакция Клэппера была такой, на какую он надеялся. “Убирайся!” - закричал он так яростно, что Робб, который вешал телефонную трубку в кабинете через коридор, чуть не опрокинул свой стул. “Ты не в своем уме!”

“Я так не думаю, Майк”, - сказал ему Гидеон. “Я думаю, мы смотрим на то, что осталось от Эдгара Вильярреала”.

“Эдгар… Эдгар...” Клэппер развернулся и потопал обратно в свой офис.

“Я чем-то обидел этого человека?” Гидеон вежливо позвал Робба через стол.

“Нет, нет, он просто вернулся за своими сигаретами. Это действительно тот парень из Вильярреала?”

“Я так думаю. Заходи, если хочешь. Я расскажу тебе об этом ”.

Но телефон зазвонил снова, и Робб упал обратно на свое место как раз в тот момент, когда Клэппер, верный слову Робба, вышел из своего кабинета, вытряхивая спичку и разговаривая со свежесожженной сигаретой во рту. “Итак, я неправильно понял, бедный, тупой полицейский, которым я являюсь, или вы не сказали мне, в этой самой комнате, только вчера, что Эдгар Вильярреал был загрызен медведем гризли в дикой местности Канады около двух лет назад?" Потребляется, переваривается и выводится мелкими кусочками?”

“Аляска”, - сказал Гидеон. “Да, я сделал. Теперь я почти уверен, что был неправ. Он разбит на довольно мелкие кусочки, все верно, но это сделала пила, а не медведь. Люди на Аляске ошибались ”.

“Как они могли ошибаться в подобных вещах?”

“Я не уверен”, - сказал Гидеон. “Но если я прав, они ошибались не только в этом. После того, как он ушел отсюда, "Вильярреал" должен был отправить Козлову по факсу письмо из Штатов о выходе из консорциума. Вот почему - якобы именно поэтому - его не было здесь в этом году. И как только он вернулся в Штаты, он должен был сразу отправиться в свой летний базовый лагерь изучать медведей. Где, предположительно, один из них его и получил ”.

“И вы не думаете, что это произошло таким образом?”

Гидеон осторожно коснулся лопатки. “Я не думаю, что он когда-либо возвращался домой”, - сказал он трезво. “Я думаю, он все это время был прямо здесь, на пляже Халанги Пойнт”.

“Но как вы объясните факс?” Звонил Робб.

“Что это доказывает?” - спросил Гидеон. “Это мог отправить кто угодно. И что еще может показать, что он действительно был жив после того, как ушел отсюда?”

Клэппер яростно затянулся своим Gold Bond и выпустил изо рта и ноздрей струйку дыма. Гидеон видел, что он напряженно думал. “Если ты прав… если вы правы, то кто-то пошел на довольно изощренные меры, чтобы ввести всех в заблуждение ”.

“Да, это выглядит именно так”.

Клэппер подумал еще немного. “Хорошо, тогда продолжайте. Почему ты так уверен в этом?”

“Хорошо. Прежде всего, вы должны знать, что Эдгар Вильярреал когда-то был сельскохозяйственным рабочим, собирателем фруктов.”

Клэппер начал что-то говорить, но затем закрыл рот.

“Его родители были кубинскими иммигрантами, которые работали в цитрусовых рощах во Флориде, и Эдгар долгое время работал вместе с ними - с пяти до семнадцати лет, если я правильно помню”.

Клэппер кивнул. “Продолжайте”.

Гидеон расчистил небольшую область вокруг лопаток. “Если вы посмотрите сюда, на обе эти кости, непосредственно медиальнее супрагленоидных бугорков, которые являются этими ...”

“Давайте будем проще”, - пробормотал Клэппер.

“Ладно, правильно. Эта общая область, - используя правую лопатку, он провел пальцем по яйцевидной, вогнутой поверхности суставной ямки, “ это место, где помещается головка - шарик - плечевой кости.

“Можно сказать, плечевая впадина”.

“Точно, и эта маленькая, сплющенная область в верхней части ...”

“Это? Тебе лучше не говорить мне, что это еще один аспект сквоттинга ”.

Гидеон рассмеялся. “Ну, но в некотором смысле так оно и есть. Он был втерт или отполирован в кость в результате того, что другая кость соприкасалась с ней во время определенного вида деятельности. Только в данном случае это, конечно, не приседание. Это то, что вы получили бы от человека, который провел много времени с поднятыми руками и двигался выше уровня плеч, ясно? И посмотрите, вот здесь, на головке плечевой кости, именно там, где она соприкасается с этой гранью, вы можете увидеть небольшое уплощение. Вы можете почувствовать это лучше, чем увидеть ”.

“Я поверю тебе на слово”.

“Прекрасно. Что ж, это согласуется с идеей "руки выше плеч". Со мной до сих пор?”

“Да, конечно, я понимаю, к чему вы клоните. Но, Гидеон, сельскохозяйственные рабочие - не единственные люди, которые поднимают руки. Так поступают парикмахеры, или дирижеры оркестра, или, или...

“Конечно, но я только начинаю. Дай мне шанс. Итак, это пара шейных позвонков - С6 и С7. Они были бы прямо у основания шеи. Выступы на телах этих позвонков убедительно свидетельствуют о том, что этот человек регулярно вытягивал шею и голову в дорсальном направлении - ” Он резко откинул свою голову назад, чтобы продемонстрировать. “И я не думаю, что парикмахер или дирижер оркестра стали бы этим слишком много заниматься. Но сборщик фруктов на стремянке сделал бы это, если бы откинул голову назад, чтобы увидеть плод ”.

Клэппер молча курил и хмурился. Он приходил в себя.

“Теперь вот решающий момент”, - сказал Гидеон. “Большинство правых и левых лопаток выглядят довольно похоже, но эти действительно отличаются. Правильная - довольно стандартная; ваша основная, повседневная лопатка. Но левый - это совсем не то. Посмотри, насколько больше акромиальный конец лопаточного отростка, и...

Глухое, рокочущее рычание Клэппера заставило его сменить курс. “Давайте просто скажем, что есть несколько признаков гораздо большей нагрузки на левый плечевой пояс, чем на правый. Ну, рабочие-мигранты, работающие с цитрусовыми, обычно перекидывают длинные тяжелые лестницы, с которыми они работают, через левое плечо. Не только это, но и то, куда они вешают пакет с фруктами во время сбора, а полный пакет апельсинов весит девяносто фунтов. Это большой стресс, Майк ”. Он подождал реакции Клэппера.

Клэппер докурил свою сигарету. Он затушил сигарету в пепельнице "Козел и компас". “Могу я задать вопрос?”

“Конечно”.

“Полный пакет апельсинов весит девяносто фунтов”.

“Да”.

“И это тоже что-то, о чем ты просто случайно знаешь? Я имею в виду, мне просто любопытно, но не похоже, что факт такого рода, чтобы человек просто случайно ...

“Я не случайно это знаю”, - сказал Гидеон, смеясь. “Еще в восьмидесятых годах антрополог по имени Кертис Винкер опубликовал статью об аномалиях скелета, которые сопровождают этот вид сельскохозяйственных работ. Мой профессор в аспирантуре сделал это основой своего семинара по прикладной антропологии, так что я запомнил это, и Кайл позволил мне воспользоваться его ноутбуком, чтобы еще раз посмотреть это на PubMed, и там я увидел девяносто фунтов. Отсюда я почерпнул и большую часть остального, о чем я вам рассказываю ”.

“Я рад это слышать”, - сказал Клэппер.

“Есть еще кое-что”, - сказал Гидеон. “Эта грубая, выпуклая область на левой лопатке - застарелая энтезопатия, воспаление, в том месте, где проходит сухожилие трапециевидной мышцы. Это тоже обычно результат стресса, сильного стресса, и когда вы рассматриваете функцию трапециевидной мышцы и ...

“Тук-тук-тук-тук-тук, ты меня теряешь”.

“В двух словах, Майк, если бы ты ходил, поднимая левую руку, чтобы сорвать фрукты - тем самым вращая лопаткой, - в то время как твое левое плечо уже несло вес этой тяжелой сумки, это было бы именно то, как ты ожидал, что это плечо будет выглядеть ”.

Гидеон отложил кость и оперся обеими руками о стол. “Я прекращаю свое дело”.

Клэппер медленно кивнул и сел на другой стул, обдумывая это, похлопывая себя по нагрудному карману в поисках пачки сигарет, которую он оставил в своем кабинете, но не потрудившись встать, чтобы взять ее. “Но как насчет аспектов приседания? Откуда они берутся?”

“Ну, тут я тоже был неправ ...”

“Они не являются второстепенными гранями?”

“Нет, это грани сквоттинга, но они, вероятно, произошли не от сквоттинга. Помните, что их причиной не обязательно является приседание, как мы обычно это представляем. В частности, вы получаете их из-за повторяющегося тыльного сгибания стопы ”. Он снова проиллюстрировал, как и накануне, положив руку ладонью вниз на стол, а затем резко согнув ее вверх. “И - задумайтесь об этом на мгновение - лазание вверх и вниз по лестнице, особенно с тяжелой сумкой за спиной, потребовало бы большого напряжения мышц спины”.

Он тоже сел. “Все сходится, Майк”.

“Да, это так. Также все зависит от обстоятельств”.

“Ну, естественно. Я не могу точно идентифицировать этого парня - по крайней мере, пока, - но каковы, по-вашему, шансы найти расчлененного сборщика фруктов, похороненного на пляже Святой Марии?”

“Ну, теперь, может быть, не так беден, как ты думаешь. Здесь много сельского хозяйства. Множество ферм”.

“Да, но что это за культуры?”

“Посевы? Ах, ну, мм...”

“Цветы, луковицы и картофель”, - крикнул Робб, вешая трубку. “А потом они еще собирают водоросли”.

“Вот ты где”, - сказал Гидеон. “Если только они не выращивают здесь картофель на деревьях, он не местный”.

“Я понимаю вашу точку зрения”, - сказал Клэппер с улыбкой, когда телефон зазвонил снова, и Робб поднял трубку. “Хорошо, это заслуживает некоторого изучения. Думаю, я начну с того, что посмотрю, что можно узнать о предполагаемой кончине мистера Вильярреала в дебрях Монтаны ”.

“Аляска”, - сказал Гидеон.

Робб протянул телефон. “Сержант, это для тебя”.

“Возьми это для меня, парень”.

“Нет, он хочет тебя. Звучит серьезно. Что-то не так”.

“Хорошо, хорошо, я займусь этим за своим столом”. Клэппер хлопнул себя по толстым вельветовым бедрам и задумчиво встал. “Очень интересно, Гидеон. Снова в тике ”.

Минуту спустя - Гидеон еще не успел встать со стула - Клэппер выбежал из своего кабинета в коридор, но это был другой Клэппер, гораздо более похожий на грубого, неотесанного персонажа, которого Гидеон встретил на днях. “Ты мне понадобишься, Кайл! Давайте начнем!”

Робб разговаривал по телефону с другим абонентом. Он прикрыл ладонью мундштук. “Еще не совсем десять, сержант. Офис все еще открыт ”.

“Ты достаточно поработала чертовой нянькой для одного дня”, - парировал Клэппер. “Офис закрыт. Переключите телефоны на сервис, пусть Анна сделает что-нибудь полезное. Соберись с духом. Сейчас!”

“Немедленно, сэр”, - сказал Робб, практически выпрыгивая из своего кресла. Он снял крышку с мундштука. “Извините, мисс, нам придется вам перезвонить по этому поводу”.

“Что случилось, Майк?” - Спросил Гидеон.

“Не твоя забота”, - отрезал Клэппер, не оборачиваясь, чтобы посмотреть на него.

Робб остановился у стола, на котором были представлены два разных вида головных уборов. “Какая шляпа, сэр?”

“К черту гребаные шляпы”, - прорычал Клэппер, шагая вперед и грубо показывая Роббу следовать за ним. У двери он обернулся к Гидеону с прощальным рычанием. “Если ты выходишь, убедись, что ты хорошо закрываешь за собой чертову дверь”.

Гидеон, решив, что дальнейший разговор с Клэппером на данный момент не в его интересах, молча наблюдал, как они уходят.

Наугад, подумал он, я бы сказал, что звонок был из Эксетера.

Но на самом деле звонок поступил из Звездного Замка, и человек, который сделал это, стоял, ожидая их в тумане, у основания истертой временем каменной лестницы, изящно сложив руки перед своим скромным маленьким брюшком, пока Робб ставил фургон на покрытую травой парковку у входа в замок.

“Я мажордом мистера Козлова", ” сказал бледный мужчина в темном костюме с усиками карандашом. “Меня зовут мистер Мортон. Вы пришли по поводу несчастного покойного джентльмена. Вы захотите увидеть мистера Козлова. Я отведу вас к нему.” Он повернулся, чтобы проводить их вверх по каменным ступеням. “Если вы будете так добры следовать за мной”.

“Нет, мы не хотим видеть мистера Козлова, мы хотим увидеть несчастного покойного джентльмена”, - сказал Клэппер.

Едва заметное поднятие бровей показало, что мистер Мортон счел это нарушением этикета, но согласился без возражений. “Конечно”. Он величественно продолжал подниматься по ступенькам перед ними.

Они последовали за ним по короткому каменному мосту, который пересекал сухой ров, затем под надписью “ER 1593”, вырезанной на большой перемычке, и через стену замка на территорию. Робб, если Клэппер правильно помнил, посетил это место незадолго до этого, когда оно было открыто для публики в рамках какой-то годовщины, связанной с восшествием на престол Карла II - или это была казнь Карла I? - но Клэппер был внутри впервые. И все же именно Робб с любопытством разглядывал исторические стены вокруг них. Клэппер не особо интересовался историей.

Пройдя через массивный вестибюль, они продолжили путь гуськом по узкой дорожке, примерно пяти футов шириной и вымощенной гранитными блоками, которая проходила между каменной подпорной стеной высотой пятнадцать футов - внутренней стеной крепостных валов - и самим зданием замка, образуя глубокий, вызывающий клаустрофобию проход вокруг здания и, по-видимому, служивший местом хранения мусорных баков, садового инвентаря, груды камня для ремонта подпорной стены и мощения, глиняных осколков и тому подобного хлама. Несколько тяжелых отводных труб, канализационных труб того или иного вида, тянулись от здания к стене крепостного вала, примерно в десяти футах над проходом. Выше верхушка замка исчезала в тумане, отчего колодец прохода казался еще глубже и больше напоминал туннель.

“Вы не знаете имени несчастного джентльмена, не так ли?” Спросил Клэппер, шедший на шаг позади Мортона.

“Мистер Джоэл Диллард, член консорциума. Доктор прибыл около двадцати минут назад. Он сейчас на кухне, если ты хочешь...

“Двадцать минут? Ты не торопился звонить в полицию, не так ли?”

“Мистер Козлов не думал, что это дело полиции. Простое падение. Но доктор Джилли сказал, что в подобном случае, когда произошла насильственная смерть, полиция должна быть уведомлена. Мы, конечно, не собирались нарушать закон. Если у нас есть, пожалуйста, примите ...”

“Хорошо, хорошо”, - хрипло сказал Клэппер. На острове было всего три врача, и все они служили как заместителями коронера, так и полицейскими хирургами. Дэйви Джилли был одним из лучших, вероятно, тем самым, кого сам Клэппер вызвал бы на место происшествия, чтобы оформить свидетельство о смерти, как процедура, необходимая для любой внезапной смерти, подозрительной или иной.

“В следующий раз, когда случится что-то подобное ...” - начал Робб, когда они завернули за первый угол здания. Они все еще были в колодце прохода.

“В следующий раз!” - с чувством воскликнул мистер Мортон. “Будем надеяться, что следующего раза не будет!”

“В следующий раз звони 999”, - мягко продолжил Робб. “Это лучшее, что можно сделать”.

Не обязательно, подумал Клэппер. В этом случае, вероятно, было лучше, что он этого не сделал. Как только он сообщит об этом в управление, в течение часа из Труро выедет команда криминалистов и, очень вероятно, пара детективов, чтобы осмотреть все, и чем меньше парамедиков, техников и тому подобного, которые валяли дурака, наступали в кровь и все такое, тем лучше.

“Вы нашли тело?” - Спросил Клэппер мистера Мортона, когда они повернули за второй угол.

“Нет, наша экономка, миссис Бьюли”.

“Не позволяй ей уйти. Мы захотим поговорить с ней ”.

“Да, конечно”. Он замедлил ход и остановился на следующем углу. “Джентльмен… остатки… находятся просто за пределами. Ничего, если я не...”

Клэппер указал на ближайшую дверь. “Иди туда и жди. Это кухня, не так ли?” Он видел Дэйви Джилли за столом, который что-то писал.

“Да, сэр, кухня”, - с благодарностью сказал Мортон, поспешая к двери. “Позвать мистера Козлова?”

“Позовите миссис Бьюли. Нет, подожди, возьми их все. Все в доме. Попросите их также подождать на кухне ”.

Мистер Мортон кивнул и открыл дверь.

“Спасибо, мистер Мортон”, - крикнул Робб, заработав угрюмый взгляд от Клэппера.

Двое полицейских вместе повернули за угол, но Клэппер сразу остановился, вытянув руку, чтобы остановить и Робба. “Вот это я называю кровавым месивом”, - с отвращением сказал Клэппер.

“Боже милостивый”, - прошептал потрясенный Робб.

Тело Джоуи Дилларда лежало, распластавшись, частично на спине, частично на боку, на каменной мостовой, один почерневший, тусклый глаз был открыт, другой полуприкрыт. Одна нога, без ботинка, была неловко прислонена к подпорной стенке, нога, которая шла вместе с ней, неестественно вывернута под ним. Погнутая, сломанная пара очков жалко свисала с одного уха. Было много крови, запутавшейся в его волосах и так сильно пропитавшей его толстовку, что большую часть логотипа на ней, что-то об этичном обращении, невозможно было прочитать. Еще больше крови покрыло мостовую, смолистой и застывшей.

“Я бы сказал, он здесь уже некоторое время, сэр”, - сказал Робб так профессионально, как только мог, несмотря на дрожь, которую он слышал в собственном голосе. “Вы можете видеть один из его глаз, и роговица почти непрозрачна, так что это займет как минимум два-три часа, и кровь уже на пути к высыханию. Я бы сказал, от восьми до двенадцати часов.”

“Боже мой, ” ехидно отозвался Клэппер, “ неужели тебя научили всем этим сложным вещам в Брэмсхилле?” Он поднял глаза к все еще невидимой крыше замка. Робб думал, что он просто закатывает глаза, но нет; Клэппер что-то искал. “Ты был здесь раньше. Что там наверху?”

“Там, наверху?”

“Нет, здесь, внизу”, - отрезал Клэппер. “Если я говорю "там, наверху", что еще это может означать, кроме ‘здесь, внизу”?"

Робб сглотнул. Он никогда не видел Клэппера таким кислым и вызывающим диспепсию, и его негодование и гнев начали брать верх над благоговением, с которым он обычно относился к Великому Человеку. Ну, почти. Но в чем, черт возьми, была проблема свирепого старого педераста на этот раз?

“Ну, там на самом деле ничего нет, сержант”, - сказал он нейтрально. “Видишь примерно на высоте двадцати пяти-тридцати футов, где заканчивается каменная облицовка, а затем есть еще один пол, немного отступивший назад, с черепицей снаружи? Это третий этаж - я думаю, там находятся все комнаты для гостей ”.

На этот раз Клэппер действительно закатил глаза, давая понять, что услышанная им информация была не тем, что он хотел знать, и Робб нервно заторопился дальше. “Ну, на вершине каменной облицовки, прямо над уровнем окон, есть что-то вроде дорожки снаружи, под карнизом. Вы попадаете на него с третьего этажа, поднимаясь по пяти или шести ступенькам и выходя из этой маленькой двери ...”

“Ааа!” Сказал Клэппер, и Робб немного расслабился. “Да, я вижу, что там есть небольшое ограждение. Вот откуда он пал, Кайл ”.

“Безусловно, возможно, сэр”.

“Нет, это определенно. Подойди немного ближе - этого достаточно, не ближе к телу, чем это. Видишь ту водосточную трубу над нами? Если бы вы были в здравом уме, вы бы уже заметили, что он был сломан. Один конец выходит из здания довольно криво, а другой конец, также криво, сливается с подпорной стеной. Между ними пространство примерно в восемнадцать дюймов, исходя из которого, силой интеллекта мы можем считать само собой разумеющимся существование недостающей секции трубы в восемнадцать дюймов. Теперь, где, по-вашему, может быть этот недостающий раздел? Куда бы посмотрел умный, привилегированный, получивший университетское образование юноша вроде вас?”

“Я не знаю, сэр”, - сказал Робб, его лицо напряглось.

“Я не знаю, сэр”, - передразнил Клэппер. “Ну, вы думали о том, чтобы взглянуть на тело? Вы не предполагаете, что вышеупомянутая недостающая секция трубки и длина удивительно похожей на нее трубки, которая так незаметно выглядывает из-под его бедра, могут быть одним и тем же? ”

“О”, - сказал Робб. “Я… Я не видел этого раньше. Должно быть, он наткнулся на него по пути вниз и унес с собой ”.

“Из чего вы заключаете...?”

“Что он...” Робб взглянул на стену здания, прежде чем продолжить. “Что, поскольку нет окон непосредственно на одной линии с телом, из этого следует, что он упал с этого небольшого прохода”.

“Как ночь день”, - сказал Клэппер. “Или, что более вероятно, - добавил он, - что его подтолкнули”.

“Вы говорите, что, по вашему мнению, у нас здесь подозрительная смерть, сержант?”

“Ну, подумайте об этом на мгновение. Вчера мы выкопали на пляже кучу костей, принадлежащих убитому мужчине, который, если мы склонны верить Гидеону - а я таковым являюсь, - был членом этого консорциума Козлова. И сегодня - нет, прошлой ночью, судя по его виду - еще один член упомянутого консорциума умирает насильственной и загадочной смертью. Учитывая обычно мирный характер нашей маленькой части этой зеленой и приятной земли, каким был бы ваш вывод?”

“Что существует взаимосвязь между двумя событиями”.

“Именно, Кайл”, - сказал Клэппер, у которого были признаки того, что, возможно, он посчитал, что он беспокоил Робба больше, чем следовало. “Связь. Возможно, он был убит. Возможно, это был случайный несчастный случай - поскользнулся, упал. Или, возможно...”

Почему мы просто стоим здесь? Робб задумался. Одна из вещей, которым его научили в Брэмсхилле, заключалась в том, что главное - скорость, что улики против смерти очень быстро остывают и часто становятся бесполезными или безвозвратными. И все же Клэппер был здесь, погруженный в свои размышления, позволяя минутам течь незаметно.

“Сэр, я оставил снаряжение криминалиста в фургоне. Должен ли я ...”

Клэппер фыркнул. “Что, и когда сюда приедут ‘настоящие’ детективы, пусть они пожалуются, что мы все это заварили, топая повсюду своими подбитыми ботинками? Нет, нет, нет, мы сообщим об этом в штаб-квартиру, как предписано, и они доставят детектива-суперинтенданта Восси и его приспешников-суперслейтеров из Труро в течение получаса. Мы оставим это им, Кайл. Мы не подходим ни на шаг ближе ”.

Настроение Робба резко упало. Его первый шанс провести серьезное расследование на месте преступления, с горечью подумал он, когда прямо перед ними лежит окровавленный труп, к которому не прикасался никто, кроме доктора, и… Он сжал губы. “Должен ли я, по крайней мере, выполнять обязанности, предусмотренные стандартами формы первого офицера на месте происшествия, сэр?”

Клэппер вздохнул. “Кайл, я даже не знаю, что это значит. Но нет. Все, что я хочу, чтобы вы сделали, это позвонили в штаб-квартиру и рассказали им, что произошло. Тогда приходи и найди меня на кухне ”.

Робб повернулся и ушел, не сказав ни слова.

Итак, из-за чего он должен быть таким унылым? Клэппер задумался, наблюдая, как молодой человек сердито тащится прочь. Он бросил последний долгий взгляд на тело, повернулся и пошел на кухню, которая представляла собой смесь закопченных каменных стен шестнадцатого века и кухонного оборудования из нержавеющей стали двадцать первого века, где мистер Мортон послушно собрал обитателей дома, все они сидели вокруг старого стола, пили кофе и выглядели подозрительно и ненадежно.

“Где доктор Джилли?” он спросил. “Я хочу сначала поговорить с ним”.

“Я поместил его в свой кабинет”, - сказал мистер Мортон. “Это более приватно”.

Козлов, которого Клэппер знал в лицо, уточнил. “По лестнице. Через столовую. Вот.” Он указал на дверь кухни, ведущую внутрь.

Однажды в столовой ноздрей Клэппера достиг запах трубочного табака. Он остановился и автоматически потянулся за сигаретами, прикурил "Голд Бонд" и прошел в тесное фойе, за которым находилась крошечная, захламленная ниша, выглядевшая так, как будто когда-то она могла быть гардеробной. Доктор сидел за столом, завинчивая колпачок на старомодную авторучку из черепахового панциря. Он поднял глаза, улыбаясь, длинноносый мужчина с лошадиным лицом в старом твидовом пиджаке, с трубкой в углу рта.

“Хорошо, что у нас есть?” Сказал Клэппер.

“Ну, привет, Дэйви, парень”, - сказал Джилли, обращаясь к самому себе, “так приятно видеть тебя снова. Надеюсь, у тебя все хорошо ”.

“Извини, Дэйви, я сегодня не в настроении”. Он стоял, ожидая.

“Нет, правда? Ладно, тогда мне лучше следить за своими манерами. Ну, ты посмотрел на тело?”

Клэппер кивнул.

“Тогда вы уже знаете, что у нас есть”. Он расправил бланк, на котором писал, и прочитал вслух: “‘Причина смерти - раздробляющие травмы головы; способ смерти не определен; сопутствующие причины смерти не указаны. ’ Он посмотрел на меня, пожав плечами. “Судя по его виду, он мертв от двенадцати до двадцати четырех часов; окоченение довольно выражено и еще не начало спадать. Итак, если то, что сказал мне Козлов, таково - что он был жив и здоров до одиннадцати часов прошлой ночи - что ж, тогда мы должны были бы установить время примерно тогда, скажем, между одиннадцатью и часом. Температура тела, если исходить из того, что она изначально была нормальной, упала на четырнадцать градусов по Цельсию, так что это тоже вполне соответствует.”

“Другие травмы?”

“Ушибы и рваные раны тут и там, вполне соответствующие падению. Я бы ожидал также некоторой внутренней травмы, когда его разденут и осмотрят. О, и он умер прямо там, где лежит. Никто не сдвинул его с места. Модель livor проясняет это. Я бы предположил, что он упал с подиума наверху ”.

“И врезался в трубу по пути вниз?”

“ Схватился за трубу по пути вниз, я должен сказать. На его правой ладони пятна ржавчины и ссадины. Казалось бы, это смягчило его падение и убрало из него часть силы. В противном случае - при падении с высоты двадцати пяти футов прямо на камень - его голова не просто треснула бы, она взорвалась бы, как арбуз.”

“Да. ‘Падение’, вы сказали? Как насчет ‘прыжка’ или ‘когда тебя толкают’?”

Джилли вынула трубку у него изо рта и прижала ее к его щеке. “Я полагаю, это всегда возможно, но мужчина прошлой ночью сильно выпил - от него все еще чувствуется этот запах - и там довольно узкий помост, а перила даже не доходят до пояса. Я не вижу ничего, что указывало бы на что-либо, кроме случайного падения ”.

“О? И что бы он делал, бродя там по этому узкому мостику посреди ночи?”

“Курящий сигару”.

Сигарета Клэппера остановилась на полпути ко рту. “Куришь сигару? Откуда ты знаешь?”

“Потому что я спросил миссис Бьюли. ‘Миссис Бьюли, ’ говорю я, - что бы он делал, бродя там по этому узкому мостику посреди ночи?’ Она рассказала мне, что он курил эти отвратительные черные сигары, которые все ненавидели - когда у него была одна, даже в его комнате, повсюду чувствовался ее запах, - так что он часто выходил туда, чтобы спокойно выкурить сигарету, никого не беспокоя и никем не будучи обеспокоенным ”.

“В том числе и ночью?”

“Особенно ночью. После ужина. Послушай, Майк, я работаю здесь уже двадцать два года, и у нас еще ни разу не было убийства, не говоря уже об убийстве, но ты, очевидно, считаешь, что в этом нужно разобраться, так что, если ты хочешь, чтобы я провел вскрытие - при условии, что бюджет это выдержит, и я все еще помню, как проводить вскрытие, - я мог бы сделать это для тебя завтра, как бы я ни ненавидел эту чертову работу. Не то чтобы я ожидал, что из этого что-то выйдет, ты понимаешь.”

“Есть несколько второстепенных элементов, о которых ты не знаешь, Дэйви”.

“Как загадочно”, - сказала Джилли. “И мне позволено знать?”

“Не на данном этапе”, - коротко ответил Клэппер.

Джилли улыбнулась. “Каким обаятельным ты можешь быть, Майк”. Он сложил отчет, сунул его в карман пиджака и встал. “Я покончил с телом. Хочешь, я позвоню Алджи и попрошу его отнести это в часовню?”

Элджи Реннет был похоронным бюро коронера на островах Силли, а “часовней” называлась Часовня упокоения, небольшая комната в больнице Святой Марии, которая служила общине моргом.

“На самом деле, нет. Я хочу, чтобы это оставили здесь ”.

“ Здесь? В открытую? Но...”

“Я не хочу, чтобы его перемещали. Кайл прямо сейчас разговаривает с Эксетером. Они доставят сюда людей из Труро на вертолете в кратчайшие сроки, и покойный джентльмен скоро будет на пути в Трелиске, где патологоанатом Форс, вероятно, точит свои ужасные инструменты прямо сейчас, пока мы разговариваем. Он проведет вскрытие ”.

“Понятно”, - сказал Джилли, проявляя первые признаки раздражения. “Местный талант не подходит для этой работы, да? Что ж, я полагаю, в их словах есть смысл. Я не проводил вскрытие два с половиной года. Мне не повезло жить где-то, где никто больше никого не убивает ”.

“Это не имеет к тебе никакого отношения, Дэйви. Так это работает в суфии-смерть. Стандартная процедура, она есть в книге ”.

Робб вошел в комнату с недоуменным выражением на лице, как будто он не знал, как Клэппер воспримет то, что он должен был сказать.

“Выкладывай, Кайл. Что они сказали? С кем ты разговаривал?”

“Я разговаривал с самим главным детективом-суперинтендантом Левайном, который направил меня к детективу-суперинтенданту Восси в Труро, который сказал - не слишком любезно - ‘Вы смотрели в окно?”

“Ты… что, черт возьми, это должно означать?”

“Туман, сержант. Они не могут посадить сюда вертолеты из Труро или откуда-либо еще. Ни самолетов, ни лодок, ничего”.

“Ну, чего они от меня ожидают...”

“Они ожидают, что вы сами разберетесь с этим делом. Вам, конечно, придется держать их в курсе текущих дел, но это ваше детище, сержант. Вы главный следователь.” Он позволил себе улыбнуться. “И я твоя команда”.

Эта информация привела к изменению в Клэппере, которое было прямо из старых фильмов ужасов, где полная луна наконец-то заходит и наступает туманный рассвет. Сгорбленная, деформированная фигура выпрямилась. Пылающие красные глаза снова стали холодно-голубыми, слюнявые клыки снова погрузились в десны, мех на тыльной стороне его рук исчез. Вновь появился нормальный, улыбающийся, достаточно дружелюбный человек.

“Я понимаю”, - сказал он, позволяя этому осмыслиться на несколько мгновений и наслаждаясь каждой секундой. “Так, так. Дэйви, давай, позвони Элджи. Похоже, что тебе все-таки придется провести вскрытие ”.

“Каллу, каллу”, - сказал Джилли со своей трубкой.

“А ты, Кайл, парень...”

Я снова “парень”, - подумал Робб. Так-то лучше.

“-не стойте просто так, многое еще предстоит сделать. Иди и возьми комплект - нет, сначала сядь на вентилятор к нашей летней прислуге, ко всем троим. Скажите им, чтобы они переоделись в форму и шли сюда - Гордон заберет тело и останется с ним, а вы, Мартин, и Шон поможете мне в надлежащем осмотре места происшествия. Неважно, чему тебя учили в Брэмсхилле, я покажу тебе, как это делают настоящие копы… . Кайл, возможно, я была немного резка с тобой раньше ...”

“Не то, чтобы я заметил, сержант”, - сказал Робб, улыбаясь. “Примерно такой же подлый, как обычно”.

“Хорошо, я полагаю, мне это кажется. Теперь, прежде всего, возьмите камеру и сделайте несколько снимков - нет, сначала лучше сбегайте на подиум и сделайте предварительный осмотр; посмотрите, нет ли там чего-нибудь похожего на окурок сигары или пепел от него, пока его не унес ветер. Подожди, не убегай пока. Я хочу, чтобы все в доме были доступны для интервью, начиная с экономки. О, но сначала опечатайте дверь на подиум и в коридор, и пусть один из мальчиков проследит, чтобы никто ее не нарушил. О, подожди, прежде чем ты сделаешь что-нибудь еще ...”

СЕМНАДЦАТЬ

Оставшись наедине с костями, Гидеон обнаружил, что его энтузиазм угасает. Все еще многое предстояло сделать - провести формальную инвентаризацию и описать их; искать признаки травм, патологии и причины смерти; и, когда появились частичные формулы длинных костей - всякий раз, когда туман рассеивался достаточно, чтобы паром мог доставлять почту, то есть вычислять диапазон роста. К настоящему моменту, конечно, он был практически уверен, что это будет соответствовать росту Вильярреала, каким бы он ни был.

Работа - после волнения, вызванного поиском порезов от ножа, а затем, так сказать, вытаскиванием Эдгара Вильярреала из шляпы - показалась ему скучной, даже немного, поэтому он был рад сделать перерыв и сбегать в музей в нескольких кварталах отсюда, чтобы забрать суппорты. Когда он вернулся, урчание, исходящее из его живота, побудило его посмотреть на часы. Он был поражен, увидев, что это было после одного. Самое время пойти и встретиться с Джули за ланчем.

Он зевнул, потянулся и повернул голову, чтобы размять затекшую шею. Затем он убрал со стола, вымылся в крошечной уборной, надел куртку и вышел в туман. Он прошел полквартала по Аппер-Гаррисон-лейн, когда остановился, развернулся на каблуках и вернулся обратно к зданию полицейского участка.

С кропотливой заботой он убедился, что чертова дверь была хорошей и закрыта.

Первым признаком того, что что-то не так, была куча транспортных средств перед входом в замок. Драндулеты, на которых Козлов и мистер Мортон разъезжали по городу, вместе с мотоциклом, который Шерил Пинкни брала напрокат для фотографических экспедиций, во время которых она предположительно исчезала днем, были оставлены на небольшой стоянке сзади, обычно оставляя перед собой открытое поле с гравием. Но сегодня повсюду были автомобили, припаркованные во всех направлениях в тумане. Троих из них Гидеон не узнал, но четвертый был безошибочно узнаваемым полицейским фургоном в желто-желтую полоску . И теперь, взглянув на замок, он увидел молодого полицейского в форме - не Робба, - который бесстрастно смотрел на него с верхней площадки каменных ступеней, ведущих на входной мост. Что-то было очень неправильно, что-то серьезное.

Гидеон подошел к констеблю. Вот откуда термин “ощущение замирания сердца”, подумал он, когда что-то, казалось, отключилось в его груди, позволяя содержимому выплеснуться на ноги.

“Что происходит, констебль?” - спросил он, стоя у подножия лестницы.

“О, просто полицейское дело, сэр. Обычная процедура”, - сказал полицейский. Ему было не больше двадцати, с длинным лицом, покрытым прыщами. На его голове был церемониальный шлем-ведро, а не более удобная шапочка, и он выглядел крайне встревоженным или, возможно, даже огорченным.

Гидеон, с каждой секундой волнуясь все больше, начал подниматься по ступенькам к нему.

Полицейский поднял руку. “Извините, сэр, никому не разрешен вход”.

Гидеон остановился на полпути. “Но я живу здесь. То есть я остаюсь здесь. На неделю”.

Офицер нахмурился. “А ты? Я думал, что все были... ” Он расстегнул клапан на своей тунике и достал лист бумаги. “Ваше имя, сэр?”

“Гидеон Оливер”.

Он просмотрел лист. “Извините, сэр, вы не ...”

“Вы смотрите на список членов консорциума. Я не парень. Я... я супруг ”.

Офицер покачал головой. “Я боюсь...”

“Послушай”, - сказал Гидеон, “Джули… Джули Оливер, которая в вашем списке, моя жена. Ты можешь хотя бы сказать мне, все ли с ней в порядке?”

“Я в порядке, Гидеон!” - Позвала Джули, появляясь под номером “ER 1593” из входного прохода. “Мне показалось, я слышал твой голос”.

“Джули, что происходит?”

“Давай прогуляемся. Я расскажу тебе об этом ”.

Но и против этого молодой полицейский возражал. Никому не разрешалось покидать помещение. Джули сказала ему, что ее уже допрашивали и у нее есть разрешение сержанта Клэппера на поездку. Это офицер проверил с помощью двусторонней рации, прикрепленной к его ошейнику, после чего было получено разрешение на выезд и скрупулезно записано в его блокноте.

Джули воздерживалась от разговоров, пока они не прошли несколько ярдов и не повернули налево на тропинку, известную как Гарнизонная прогулка, двухчасовая круговая прогулка, которая проходила вдоль обширных прибрежных брустверов, защищавших замок от нападения с моря во время Гражданской войны. Говорили, что с этой прогулки открывается захватывающий вид на соседние острова, и они намеревались совершить ее в какой-то момент в течение недели, но сегодня они едва могли видеть скалистую береговую линию в сорока или пятидесяти футах внизу.

“Джоуи мертв”, - сказала она ему.

“О, неужели это он?”

Она бросила на него вопросительный взгляд. “Ты не кажешься очень расстроенным”.

“Нет, конечно, я такой. Но, знаете, я полагал, что кто-то должен был быть мертв, учитывая все это, особенно после того, как Клэппер сбежал со станции. Единственное, чего я не знал, это кто ”. Чего он не сказал ей, так это того, что его самым сильным чувством в данный момент, почти единственной эмоцией, какой бы недостойной он ее ни считал, было истощающее, подавляющее чувство облегчения. Он был просто рад, что это была не Джули, вот и все. Его сердце все еще возвращалось к лодыжкам.

Джоуи был найден тем утром миссис Бьюли, экономкой, объяснила Джули. Это выглядело так, как будто он упал в проход с подиума, который шел вокруг здания прямо под карнизом, где он любил выкурить сигару перед сном и пообщаться с ночными небесами.

По словам Кайла Робба, с которым она коротко поболтала, это произошло довольно поздно прошлой ночью. Подиум и проход были оцеплены полицией. Как и у всех остальных, у Джули брал интервью Клэппер: Когда она в последний раз видела Джоуи? Где она была между-

“Клэппер допрашивал вас сам? Должно быть, это было весело, учитывая, в каком он настроении. Моя рука все еще болит после удара линейкой ”.

“Нет, он был ягненком. Он не мог быть более внимательным. Теперь мы старые друзья. Я тоже обращаюсь к нему по имени ”.

Увидев удивленное выражение лица Гидеона, она улыбнулась и объяснила. “Кайл рассказал мне, что происходит. Когда мистер Мортон позвонил в полицейский участок, чтобы сообщить о случившемся - первом возможном убийстве в Сент-Мэри за десятилетия, а может быть, и вообще - Майк просто предположил, что управление заберет это у него и передаст детективной команде, которая прилетит на вертолете с материка. Именно так и должен работать процесс. Но когда Кайл позвонил Экзетеру...”

“Они сказали ему, что было слишком туманно, чтобы вызвать сюда вертолет, так что Майку все-таки придется вести расследование возможного убийства?”

“Вот и все”.

“Который отправил людоеда в ремиссию и вернул добродушного, дружелюбного сержанта Майка”, - сказал Гидеон, кивая. “Я понимаю. Джули, это после одного. Ты бы предпочел вернуться в город и где-нибудь пообедать? Может быть, чашечку чая?”

“Нет!” Она сморщила нос, поведение, которое он находил раздражающим у всех, кроме своей жены, в которой это было восхитительно. “Я не мог ничего есть. Можем ли мы просто продолжать идти?”

“Еще бы. Я тоже не могу сказать, что у меня большой аппетит ”.

Некоторое время они шли молча, справа от них были невидимые воды пролива Святой Марии, слева - едва различимые внешние стены Звездного замка, исчезающие в тумане позади них. Куртки были застегнуты на молнию, защищая от влажного бриза. Гидеон слегка разминал заднюю часть шеи Джули, пока не почувствовал, как расслабляются напряженные мышцы, и услышал тихий благодарный вздох, после чего они рука об руку продолжили путь по дорожке.

“Гидеон, я тут подумал. Если это было убийство, оно в значительной степени должно было быть совершено кем-то в замке, верно? Один из нас”.

“О, я бы не стал заходить так далеко. Вероятно, да, но вряд ли наверняка. Вы сказали, что это произошло поздно, когда люди должны были находиться в своих комнатах на ночь. Я легко могу представить, как посторонний проникает в замок, поднимается на третий этаж и выходит оттуда незамеченным ”.

Джули покачала головой. “Нет. Мистер Мортон запер дверь после того, как мы все вернулись из музея, а это было около десяти. Он запирается каждую ночь. И миссис Бьюли ушла после этого, но двери - входная в здание и та, что во внешних стенах, - автоматически закрываются за ней, когда она уходит. Не было бы никакого способа войти. Я специально спросил об этом ”.

“Я этого не осознавал”, - сказал Гидеон. “Вы думали, не так ли? Я полагаю, ты упомянул об этом Майку.”

“Майк - тот, кто рассказал мне об этом”.

“Один из нас”, - эхом повторил Гидеон, размышляя. “Я не очень хорошо знал Джоуи, но он казался достаточно милым парнем. Некоторые довольно сильные виды, да, и, возможно, слишком любят соус, но в основном безвредны. Трудно представить, что кто-то из этих людей хочет прикончить его ”.

“Ну, он действительно немного действовал Дональду на нервы”.

“Да, конечно, но… убийство? Ты действительно думаешь...”

“Нет. Ну, я так не думаю, кто знает?” Она колебалась. “Но у меня действительно есть теория. Я об этом немного подумал ”.

“Какова ваша теория?”

“Теперь ты не собираешься смеяться надо мной, не так ли? И ты не перебьешь меня и не начнешь спорить, прежде чем я закончу?”

“Ты когда-нибудь знал меня таким?”

Она рассмеялась. “Это даже не заслуживает ответа. И вы не собираетесь говорить мне, что это вообще не теория, что это гипотеза, или предположение, или ...

“Я не вижу, как я смогу тебе что-то рассказать, если ты как-нибудь не соберешься сообщить мне, что это такое”.

“Тогда ладно. Теперь я знаю, что это звучит немного запутанно, так что просто позволь мне ...”

“Джули...”

“Ну, а что, если Пита Уильямса убил не Эдгар? Нет, не перебивай. Что, если бы это был кто-то другой? А что, если Джоуи знал, кто этот человек? Гидеон, пожалуйста, ты обещал. Просто дай мне закончить хоть раз. А что, если этот человек боялся, что Джоуи может рассказать? Разве этот человек не... ” Она всплеснула руками. “Ладно, ладно, я должен был догадаться, что ты не сможешь дать мне закончить. Что в этом плохого?”

“Что не так, так это то, что кости принадлежат не Питу Уильямсу, а Вильярреалу”.

При этих словах она остановилась на полушаге, чтобы уставиться на него. “ Эдгар! Но как это может быть? Эдгара съел медведь! На Аляске!”

“Джули, я не уверен, как это может быть, но это так. Я на девяносто девять процентов уверен. Его не съел медведь, его зарезали - причем довольно жестоко - и прямо сейчас он лежит - то, что от него осталось, лежит - на столе в полицейском участке прямо здесь, на Сент-Мэри. И я могу гарантировать, что останки не проходили через внутренности медведя или чего-либо еще ”.

“Вы хотите сказать, что газета все перепутала?”

“Я полагаю, что такие вещи, как известно, случаются”.

“Звучит не очень удивленно”.

“Я удивлен, что кости на пляже принадлежат Вильярреалу, да; но нет, я не удивлен, что люди на Аляске поняли это неправильно. Когда вы смотрите на крошечные кусочки костей, которые были обглоданы медведем, прошли через процесс его пищеварения и вышли с другой стороны, легко дать волю своему воображению и прийти к выводу, что они человеческие, особенно если в вашем списке пропавших без вести числится человек. И в статье ясно давалось понять, что никакого физического антрополога не было задействовано; только местный полицейский хирург, который почти наверняка не был бы обучен отличать человека от нечеловека ”. Он пожал плечами. “Итак, да, у меня были сомнения”.

Она медленно кивнула со слабой улыбкой. “Вот что означало это ‘Хм’, когда я читал тебе историю в Пензансе, не так ли?”

“Так оно и было”, - сказал он, улыбаясь в ответ. Они снова начали ходить.

“Но зачем вообще Эдгару было возвращаться в Сент-Мэри?” - удивилась она. “Когда бы он вернулся?”

“Никогда. Я не думаю, что он когда-либо уходил ”.

Они подошли к одной из нескольких батарей вдоль тропинки - группе из трех черных, хорошо сохранившихся пушек семнадцатого века, блестящих от влаги и расположенных дугой, чтобы целиться в море. Джули прислонилась к одному из них, качая головой. “Но он уволился из консорциума после того, как ушел, помнишь? Он отправил Василию письмо, факс. Из Штатов”.

“Нет, кто-то отправил Василию факс из Штатов”.

“Я полагаю, это так. Это мог быть кто-то другой ”.

“Если уж на то пошло, действительно ли мы знаем, что кто-то отправил Василию факс, или мы знаем только то, что он говорит, что кто-то отправил его?”

“Ну… Я полагаю...”

“Насколько я знаю, никто этого не видел, не так ли?”

Джули нахмурилась. “Гидеон, ты предлагаешь… ты же не предлагаешь...”

“Что Василий - убийца и подделал факс, чтобы прикрыться? Нет, конечно, нет. Я только указываю...”

“Я имею в виду, насколько нам известно, факс все еще у Василия. На самом деле, он, вероятно, так и делает ”.

“Что все равно не доказывает, что его отправил "Вильярреал". Послушайте, все, что я говорю, это то, что доказательства того, что "Вильярреал" когда-либо покидал клуб и возвращался в Штаты, не говоря уже о том, что его загрыз медведь, не совсем убедительны ”.

“Это так, да”. Она вглядывалась в туман. Внизу невидимые волны плескались о скалистый берег. “Я пытаюсь вспомнить, действительно ли я видел, как он садился на паром или нет, в конце консорциума. Я знаю, что мы все уехали в один и тот же день. Мы сели на паром. Я занимался этим с… что ж, давайте посмотрим… Лиз, и Руди, и... Если подумать об этом, вот и все. Эдгар и остальные собирались сесть на ранний утренний самолет, или на дневной паром, или еще куда-нибудь.”

“Вы вообще видели его в тот день?”

Она прикусила губу, пытаясь вспомнить. “Я не знаю. Я не думаю, что я это сделал. Я не уверен.”

“А как насчет предыдущего дня?”

“Накануне вечером он выступал с речью в городе, где он устроил скандал с Питом Уильямсом, так что он определенно был там тогда. После этого я ничего не помню ”. Она оттолкнулась от мокрой пушки, вытерла руки о пару бумажных салфеток, чтобы высушить их, и засунула промокший комок в карман. Они возобновили прогулку.

“Хорошо, ” сказала она, - допустим, ты прав. Кто-то здесь, на Сент-Мэри, убил Эдгара. Два года спустя кто-то убивает Джоуи. Это должен быть один и тот же человек, ты так не думаешь?”

“Я бы так сказал. Если только у нас не двое убийц, разгуливающих по этому месту, что действительно мало в континууме вероятности.”

“И два убийства - они почти наверняка связаны”.

Гидеон кивнул. “Закон взаимосвязанного обезьяньего бизнеса”.

Это был “закон”, лишь отчасти в шутку изложенный старым профессором и всесторонним наставником Гидеона Эйбом Голд-Стейном: Когда слишком много экстраординарных вещей - слишком много обезьяньего бизнеса - начинало происходить с одними и теми же людьми, в одном и том же контексте, вы могли рассчитывать на то, что между ними существует какая-то связь. И хотя “двое”, возможно, и не очень высоко по шкале “слишком много”, убийств было выше всяких похвал по шкале “экстраординарно”.

“Хорошо, тогда, - сказала Джули, - что, если ты возьмешь то, что я сказала раньше, и поменяешь имена?”

“Что ты сказал раньше?”

“О том, почему кто-то мог убить Джоуи. Что, если Джоуи знал, кто убил Эдгара? И, возможно, он хранил молчание эти последние два года, но теперь, когда должны были выйти новости о том, что кости, в конце концов, принадлежали не Питу, а Эдгару, это все изменило. И человек, который убил его - я имею в виду, убил Эдгара - не мог доверять Джоуи в том, что он будет молчать, поэтому он ...

“Э-э-э”, - сказал Гидеон.

Джули, увлеченная своими рассуждениями, не слышала его. “Нет, подожди минутку, а как насчет этого как идеи? Возможно, в случае Джоуи это вообще не было убийством. Возможно, это было самоубийство. Возможно, Джоуи убил Эдгара, и теперь, когда он знал, что это выйдет наружу, он покончил с собой ”.

“Э-э-э”, - снова сказал Гидеон.

“Э-э-э? Просто э-э-э? Даже не ‘может быть’? Даже не ‘возможно’? По крайней мере, ‘невероятно’?”

“Нет, просто не-а. Джули, может быть, это было убийство, может быть, это было самоубийство, может быть, это был несчастный случай, но этого не могло быть, потому что убийство Эдгара должно было выплыть наружу. Ни Джоуи, ни кто-либо другой не мог этого знать, потому что я сам не знал об этом до сегодняшнего утра. И ты, Майк, Кайл и я по-прежнему единственные люди, которые знают. Прошлой ночью, когда Джоуи был убит, все - включая меня, включая Джоуи - все еще думали, что кости, вероятно, принадлежали Уильямсу ”.

“О, ” сказала она, сдувшись, “ это так, не так ли?”

Не только это, но даже если бы он знал, чего он не мог знать, не было ничего, что связывало бы Джоуи - или кого-либо еще, если уж на то пошло - с убийством Вильярреала, так почему он должен был беспокоиться? Я еще даже не придумал причину смерти. Единственной причиной, по которой мы знали, что это была нечестная игра, был тот факт, что тело было расчленено ”.

“Это правда”, - сказала она задумчиво. “Вы знаете, насколько нам известно, это вообще не было убийством - я сейчас говорю о Джоуи, а не Эдгаре. Может быть, он упал с подиума, когда пытался зажечь одну из этих ужасных сигар или что-то в этомроде. В конце концов, он был довольно хорошо пьян, а перила не намного выше твоих колен. Может быть, здесь вообще нет большой тайны ”.

“Я согласен. Это вполне могло бы быть. Но все равно остается Эдгар. И это не было случайностью ”.

“Нет”. Она серьезно кивнула. “И в отличие от Джоуи, нет недостатка в людях, которые имели на него зуб”.

“Нет”.

Некоторое время они шли в мрачном молчании, и Гидеон не сомневался, что их мысли были заняты одним и тем же: составлением длинного списка обитателей Звездного Замка, которым Эдгар Вильярреал противостоял - списка, который, несомненно, придется отдать Клэпперу. Прежде всего, это был взгляд сексуального хищника. У Лиз Петры и Виктора Уолдо были веские причины ненавидеть его, и, возможно, у Дональда тоже. Казалось, его не волновали вопиющие грешки Шерил, но вы никогда не знали о чем-то подобном, особенно с таким, казалось бы, безвкусным парнем, как Дональд. А как насчет Шерил? Она бросила Вильярреал, или все было наоборот? А потом был Руди, чьи убеждения дикаря сделали врагом "Вильярреал" и наоборот. И Козлов. Разве Джули не упоминал, что он и "Вильярреал" раздражали друг друга?

За исключением миссис Бьюли и мистера Мортона, ни один из которых не состоял на службе у Козлова во время последнего консорциума два года назад, это были почти все в этом заведении; во всяком случае, все, кто был еще жив. Единственным, кто не выказывал никаких неприязненных чувств к Вильярреалу - кто, по сути, заявлял о своем восхищении и даже привязанности к нему, - был Джоуи. И Джоуи, как и Вильярреал, был мертв.

Пройдя еще несколько шагов, она вздрогнула. “Давай вернемся, я продрогла насквозь. ‘Сезон туманов’, брр. Люди здесь, должно быть, ненавидят это время года ”.

“Все, ” сказал Гидеон с улыбкой, “ кроме Майка Клэппера”.

Ужин в замке прошел в спокойной обстановке, поскольку Клэппер попросил их пока не говорить о смерти Джоуи. Но из нескольких сделанных комментариев и из украдкой бросаемых за столом взглядов было ясно, что все они пришли к тем же выводам, что и Гидеон и Джули: убийца Джоуи, если Джоуи действительно был убит, сидел прямо там, среди них. По их в целом ошеломленному поведению было также ясно, что известие о том, что кости с пляжа принадлежали совершенно определенно убитому Эдгару Вильярреалу (Клэппер сообщил им), сильно ударило по ним; ужасный двойной удар. Уже расстроенные из-за Джоуи, они все были совершенно ошеломлены новостями об Эдгаре.

Все, кроме одного.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

На следующее утро Козлов, верный форме, объявил, что возвращается к работе в консорциуме, начав с обычного рабочего завтрака, поэтому Гидеон спустился с холма в Хью-Таун, чтобы перекусить. К настоящему моменту он уже предвкушал парочку этих корнуоллских пирожков в форме буквы D на завтрак, чтобы начать день, и будет скучать по ним, когда вернется домой. Яичные макмаффины были прекрасны, но ничто не сравнится с этими в высшей степени плотными, вкусными блюдами, которые ложатся в желудок, как свинец, и продолжают согревать вас в течение нескольких часов.

Накануне вечером он встретился с Клэппером с неприятной целью рассказать ему о многочисленных антипатиях, которые "Вильярреал" вызвал среди членов консорциума. Клэппер, усталый и озабоченный, казался не впечатленным, но это было его дело. Гидеон был просто рад, что эта задача позади. Сегодня он был бы рад вернуться в свою стихию: кости.

Когда он вышел из кафе и повернул в сторону вокзала, он заметил, что туман немного рассеялся. Не истонченный, а разорванный тут и там, как рваные занавески, так что время от времени виднелись проблески звука и даже внешние островки между толстыми столбами беловато-серого цвета. Это было похоже на случайный, затененный вид земли, который вы видите с борта авиалайнера сквозь тяжелые, рваные облака. Он обнаружил, что возможность видеть дальше, чем на несколько футов, даже с перерывами, подняла его настроение, так что, когда он открыл дверь станции, он насвистывал.

Клэппер, сидевший в кабинете Робба с кружкой кофе в одной руке и сигаретой в другой, тоже выглядел счастливым и значительно восстановленным. “Констебль, вы сделали чертову насмешку над величием и статностью силы!” он орал на Робба, но тот смеялся. Робб выглядел жизнерадостно притворно-застенчивым.

Клэппер сердечно помахал Гидеону рукой, приглашая войти. “Ах, Гидеон, рад тебя видеть. Итак, что, по-вашему, сделал этот парень, чтобы так возбудить мой гнев?” спросил он, указывая большим пальцем на Робба. “Скажите ему, констебль”.

“Я не совсем уверен, сэр”, - сказал Робб Гидеону. “Насколько я могу судить, сержант расстроен, потому что я надела защитный головной убор на месте преступления, как меня учили делать в ...”

“Головной убор, защищающий от загрязнений!” Хлопушка взвыла. “Я сижу там, занимаюсь своими делами, беру интервью у миссис Бьюли, и я оборачиваюсь и смотрю в окно, и там, в коридоре, я вижу ужасное зрелище - констебль Робб, этот самый констебль Робб, расхаживающий с шапочкой для душа, пластиковой окровавленной шапочкой для душа на голове! Следующее, что я ожидала увидеть, это его в потрепанном халате и домашних тапочках ”.

“Сержант, нам сказали в школе ...”

“И у него хватило наглости предложить мне тоже!”

“Сержант, причина ...”

Клэппер приветливо шикнул на него. “Я знаю, парень, я знаю. Я просто разыгрываю тебя. Ты иди вперед и делай это, если это то, чему они тебя научили. Но, пожалуйста, не в моем присутствии. Гидеон, возьми себе кофе и присоединяйся к нам, почему бы тебе не присоединиться? Вчера я встретил миссис Оливер. Восхитительная женщина”.

“Она сказала мне”, - сказал Гидеон из другой кабинки, наливая кофе в ту же кружку, которую он использовал накануне, и жалея, что не забыл ее сполоснуть. “Она тоже считала тебя восхитительным. ‘Он был ягненком’ - вот ее точные слова ”.

“Ягненок”, - сказал Робб в потолок, - “Держу пари, это впервые”.

“Напротив, друг мой”, - сказал Клэппер, широко откидываясь на спинку стула, закинув на него одно толстое волосатое предплечье, затем перейдя на чудовищный французский акцент: “И все же, я слышу это постоянно”. Для парня, на счету которого два расследования смертей - Джоуи Дилларда и Эдгара Вильярреала, - и профессиональный штат из одного человека, он выглядел очень непринужденно.

“У меня есть кое-что для тебя”, - сказал он, когда Гидеон вернулся с кофе. Он помахал несколькими листами бумаги. “Вчера я позвонил своему коллеге-копу в Талкитне, Аляска, и спросил, не будет ли он настолько любезен, чтобы прислать то, что у них есть по факту смерти Эдгара Вильярреала, джентльмена, предположительно съеденного, а затем оставленного медведем пару лет назад. Вот оно. Не очень много материалов по делу. Полицейский отчет, заключение полицейского хирурга - оба довольно краткие - и фотография останков, не слишком четкая. Они отсканировали их в компьютер и отправили по электронной почте, и вот они были там, ожидая нас этим утром ”.

“Ах”. Гидеон опустился в пустое кресло, поставил свою кружку на стол и с большим интересом взял распечатки. Полицейский отчет касался той же темы, что и статья в International Herald Tribune: останки, обнаруженные в медвежьей берлоге, идентифицированы как человеческие неким доктором Лесли Роучем, полицейским хирургом-консультантом, и предположительно принадлежат Эдгару Вильярреалу, пропавшему без вести в своем близлежащем базовом лагере в течение предыдущих двух лет. Отчет хирурга мало что добавил: “Было извлечено сорок фрагментов кости, самый большой размером примерно четыре сантиметра и большинство размером менее пяти миллиметров. Была найдена практически полная вторая фаланга человеческого большого пальца размером три сантиметра, а также фрагмент ребра длиной пять сантиметров. Другие фрагменты были слишком малы и расщеплены, чтобы их можно было окончательно идентифицировать ”.

Гидеон повернулся к цветной фотографии останков, которые были разложены на столе, очевидно, предварительно очищенном. Изображение было либо нечетким с самого начала, либо сильно ухудшилось в процессе сканирования. Но это было достаточно ясно для его целей. Он положил палец на одну из костей на фотографии, единственную цельную. “Эта фаланга большого пальца?” - спросил он.

“Да?” Клэппер и Робб ответили.

“Это от овцы, может быть, от козы”.

“У коз есть большие пальцы?” - Спросил Робб.

Гидеон не мог удержаться от смеха. Дело в том, что Робб был таким серьезным. “Нет, но у них есть грудные кости -грудины - и это manubrium, верхний сегмент грудины. И это...” Он указал на другую кость на картинке. “И это, должно быть, фрагмент ребра, о котором он говорил. Он достаточно прав насчет этого, но это слишком сплющенное, чтобы быть человеческим ребром. Это тоже от четвероногого; вероятно, я бы предположил, что это та же самая несчастная овца ”. Жестом он охватил всю фотографию целиком. “Больше я ни в чем не могу быть уверен. Это может быть частью хвостового позвонка, но не более того. Определенно нет ничего, что указывало бы на что-то иное, кроме четвероногого, крупного рогатого скота. Ну, может быть, туда тоже примешалась пара маленьких кротовых или сусликовых косточек, или что-то в этом роде. Возможно, хорек. Я бы сказал, здесь не одно блюдо. Нет причин думать, что что-то из этого человеческое ”.

Клэппер выпускал дым из сигареты и качал головой. “Можно подумать, полицейский хирург должен знать разницу между козлом и человеком”.

“Ну, ты знаешь”, - сказал Гидеон, обнаружив, что снова защищает профессию врача, “после окончания школы врач никогда не видит кость саму по себе, вне контекста - что я делаю все время. И в медицинской школе нет курсов, на которых преподается сравнительная анатомия скелета. Зачем им это?”

Гидеон знал, что то же самое было верно и для дантистов. Его собственный дантист, которому он полностью доверял, когда дело касалось его собственных зубов, однажды позвонил ему в некотором отчаянии, чтобы сказать, что, по его мнению, он нашел нижнюю челюсть человеческого младенца в придорожной канаве. Оказалось, что это нижняя челюсть молодой собаки. И когда дело дошло до полицейских дел, сработал и другой фактор. Когда копы заходят к вам в офис, взволнованные подозрительной костью или зубом, которые они принесли с собой, на вас всегда оказывается тонкое, но существенное давление, в основном вызванное вами самими, чтобы вы рассказали им то, что они вам сказали , по их мнению, это так.

“В любом случае, я действительно не думаю, что вы можете винить парня”, - закончил он.

Клэппер не согласился. “Полиции штата Аляска следовало бы нанять другого полицейского хирурга, это все, что я могу сказать. Или, по крайней мере, наймите физического антрополога, когда представится случай.”

“Тут спору нет”. Гидеон отложил фотографию и взял свою кружку. “Как продвигается расследование дела Дилларда?”

Клэппер ответил кратким резюме. Работа на месте происшествия была закончена, как и первоначальные допросы, но они знали немногим больше, чем знали вчера. Довольно много улик было собрано и упаковано на месте происшествия и ожидало изменения погоды, которое позволило бы отправить их в лабораторию в Эксетере. Но имели ли они дело с убийством или нет, им было трудно определить.

Дело было осложнено, как Гидеон мог бы понять, рядом факторов. Во-первых, у Джоуи была привычка поздно вечером покуривать на подиуме, и все согласились, что он выпил за ужином больше Pimm's Cup, чем было ему полезно (они ожидали более точного заключения по этому поводу от доктора Джилли в ближайшее время). Возможно ли, что покойный, у которого была нарушена координация движений из-за выпивки, случайно упал через перила, которые действительно были опасно низкими? Такую возможность нужно было учитывать. Более того, единственная травма доктора При осмотре на месте происшествия Джилли обнаружил, что, помимо некоторых ушибов и рваных ран, у Джоуи была сильно повреждена голова, и проблема с такого рода сложной травмой, по словам доктора, заключалась в том, что было практически невозможно определить, было ли это полностью результатом простого падения или могло быть связано с чем-то более зловещим, таким как удар или побои. Была надежда, что вскрытие прольет некоторый свет на причину смерти, но-

“Ты знаешь, я не так уверен в этом”, - пробормотал Гидеон.

Брови Клэппера поползли вверх. “Насчет...?”

“О невозможности определить, были ли травмы головы получены исключительно в результате падения, или было задействовано что-то еще. Я имею в виду, я не хочу сомневаться в докторе Джилли, и я даже никогда не видел тела Джоуи, так что, возможно, я весь мокрый, но все равно, есть некоторые критерии, которые можно использовать для различения различных видов травм от удара тупым предметом ...

Но внимание Клэппера отвлеклось. “Ну, да, это интересно. Я сведу тебя с Дэйви Джилли, и, возможно, ты сможешь ему там помочь ”. Он бросил взгляд на свои часы. “Кайл, ты готов идти?”

“Готов и горит желанием, сэр”.

“Мы отправляемся в замок на очередной раунд собеседований”, - объяснил Клэппер Гидеону. “Сегодня у меня к ним несколько новых вопросов”.

Телефон пискнул. Робб взял трубку. “Полицейский участок островов Силли, доброе утро”, - сказал он и быстро выпрямился в своем кресле. “Да, сэр. Я понимаю. Конечно, сэр.” Он прикрыл мундштук.

“Экзетер”, - сказал он Клэпперу.

Клэппер издал звук отвращения. “Чего они хотят?”

“Они хотят поговорить с тобой. Это старший детектив-суперинтендант Левин ”.

“Скажи ему, что я ему перезвоню”.

“Эм, сержант, похоже, он не в настроении ждать. Это конференц-связь; у них тоже есть кто-то еще ”. Он колебался. “Это о Джоуи Дилларде”.

Большие руки Клэппера вцепились в подлокотники его кресла, как будто он думал, что это шеи двух главных суперинтендантов детективной службы. “Будь прокляты его глаза”, - прорычал он, поднимаясь на ноги и топая к своему кабинету, дверь которого он захлопнул за собой.

“Он сейчас подойдет к вам, сэр”, - радостно сказал Робб. Он слушал, пока не услышал, как в кабинете Клэппера подняли телефонную трубку, затем положил трубку. “Это может быть плохо”, - сказал он.

“Почему, что это такое?”

“Ну, другой человек на воздуходувке - патологоанатом из больницы в Трелиске. Он проводит вскрытия в южном Корнуолле. Итак, я предполагаю, что он все-таки проведет вскрытие тела Дилларда, что, по-видимому, означает, что штаб-квартира собирается сорвать наше расследование и забрать дело обратно самостоятельно ”. Он указал кончиком головы в сторону окна позади себя. “Туман рассеивается довольно быстро. Возможно, теперь они смогут отправлять своих детективов с материка ”.

“Это не сделает твоего босса очень счастливым”.

“Это тоже не сделает меня очень счастливым”, - сказал Робб. “Извините”. Он снова поднял трубку. “Полицейский участок Айлз-оф-Силли, доброе утро. О, здравствуйте, миссис Хоб-хорошо. Нет, боюсь, мы еще не нашли Элоизу. Да, конечно, мы ведем активный поиск. Нет, конечно, мы не теряем надежды, еще даже не прошел полный день. Мы найдем ее, вот увидишь. Разве мы не всегда? О, определенно, мы дадим вам знать, как только сделаем это. Не волнуйся, сейчас.”

“Сбежавший ребенок?” - Спросил Гидеон, когда Робб снова повернулся к нему.

“Сбежавшая утка. Она держит ее как домашнее животное. Не будет использовать поводок. Теряет ее пару раз в месяц. Сегодня днем я заскочу на станцию очистки сточных вод. Элоиза всегда появляется там, чтобы покопаться после дня или двух. Я запихну ее в фургон и отвезу домой ”. Он печально усмехнулся. “Что там еще было насчет величия и статности Силы?”

Они не смогли услышать голос Клэппера из его кабинета, но у них не возникло проблем с тем, чтобы услышать, как телефон с грохотом опустился на рычаг, а затем скрип отодвигаемого кресла. Они посмотрели друг на друга, у них на уме был один и тот же вопрос. Когда дверь открылась, кто собирался войти через нее, доктор Джекилл или мистер Хайд?

Это был доктор Джекилл, улыбающийся и самодовольный. “Что ж, это было интересно”.

“Они не хотят возвращать кейс?” Робб выпалил.

“Хотеть" и "получить’ - это две разные вещи, ” сказал Клэппер, возвращаясь к своему креслу и своему кофе. “Я сказал им засунуть это. Я следователь по делу и намерен продолжать им оставаться, и если мне понадобится их чертова помощь, я, черт возьми, попрошу об этом ”.

У Робба отвисла челюсть. “Вы сказали главному детективу-суперинтенданту Левайну ... чтобы ...”

“Послушай, парень, ” любезно сказал Клэппер, - ты должен понимать, как эти вещи работают. Я все еще немного, скажем так, легендарная фигура там, несмотря на несколько проблем в последние дни. Люди неохотно ссорятся со мной, особенно старший суперинтендант детективного отдела. Тедди Левин на пятнадцать лет младше меня по возрасту и на шесть лет по выслуге лет. Он никогда не становился офицером года, и у него нет наград за доблесть, и когда я действительно заявляю о себе - чего я не делал уже много дней - когда я настаиваю, юный Тедди не тот мужчина, который сможет противостоять мне. Пробормотав несколько слов для сохранения лица о том, что нужно следить за актуальностью компьютерного журнала, он вышел из схватки. Это дело мое. Наш.”

В устах кого-то другого это было бы преувеличением, но у Гидеона сложилось впечатление, что Клэппер рассказывает все как есть, без каких-либо самонадеянных приукрашиваний.

“Теперь единственное, в чем я могу использовать их помощь, - это в вскрытии. Ничего не имею против Дэйви Джилли, конечно, но этот человек был бы первым, кто признал бы, что у него нет судебной подготовки. Поскольку Тедди уже договорился о вскрытии с патологоанатомом Форс в Трелиске, я оставил это в силе. Вертолет уже в пути, чтобы забрать тело, пока мы разговариваем. Кайл, ты захочешь связаться с Дэйви прямо сейчас и сказать ему, чтобы он держал свои окровавленные руки подальше от трупа.”

Робб немедленно подошел к телефону, в то время как Клэппер заложил руки за голову и откинулся на спинку стула, наслаждаясь своей победой и предстоящей работой.

“Как раз вовремя, сержант, говорят, тело уже на столе для вскрытия. Доктор Джилли вот-вот приступит”.

“Что ж, скажи ему, чтобы он остановился там, где он есть, и упаковал тело в мешок. Пусть он тоже отправит все, что он написал. О, и проследи, чтобы копия нашего отчета также была отправлена Трелиске вместе с телом ”.

Клэппер, довольный и безмятежный, откинулся назад и снова сцепил руки, но внезапно выпрямился и хлопнул себя по лбу. “Гидеон, я забыла, я оставила патологоанатома висеть на вентиляторе. Он просил поговорить с тобой. Вы можете принять это в моем кабинете, на первой линии, если он все еще там ”.

“Со мной? О чем?” Озадаченный, Гидеон встал.

“Он не сказал. Я случайно упомянул о вашем пребывании здесь, и он спросил, не доктор ли это Гидеон Оливер, детектив-скелет, и я сказал ”да ", и он сказал, могу ли я поговорить с джентльменом, и вот в чем дело."

В кабинете Клэппера Гидеон перегнулся через стол, чтобы перейти к первой линии, и поднял трубку.

“Это Гидеон Оливер. Извините, что заставил вас ждать ”.

“Вовсе нет, вовсе нет!” - заявил грубоватый, веселый голос. “Как поживаешь, старый друг?”

Голос был лишь смутно знакомым. “Извините, я не ...”

“Это Уилсон Меррилл!” - прокричал голос, после чего наступила выжидательная пауза.

Гидеону потребовалась секунда, чтобы установить связь, но когда он это сделал, это было с настоящим удовольствием. “Уилсон!” - сказал он. “Как приятно слышать твой голос. Правильно ли я понимаю, что вы теперь патологоанатом Корнуолла и Девона?”

“Действительно, да. Моя престарелая мать живет в Фалмуте, и мы с Лидией счастливо устроились здесь сейчас. Я уволился из полиции Дорсета два года назад. Нам там было немного весело, не так ли? Помните инспектора Бэгшоу?”

Гидеон вспомнил, все верно. В анналах успешного полицейского расследования опыт работы с детективом-инспектором Бэгшоу из уголовного розыска Дорсета был первым в его списке. Гидеон останавливался в прибрежной деревне Чармоут в связи с археологическими раскопками неподалеку, и в заливе был обнаружен сгнивший труп. Меррилл, который знал Гидеона понаслышке, был ответственен за вскрытие. Он попросил Гидеона присутствовать, что Гидеон, который ненавидел вскрытия - особенно на трупах, находящихся на пути к разложению, - неохотно сделал. Как оказалось, мягких тканей для работы было так мало, что Меррилл просто передал ему останки, чтобы посмотреть, что можно извлечь из скелета. Менее чем через час Гидеон вышел из комнаты для вскрытия со своими выводами.

Неопознанное тело, сказал он Мерриллу и высокомерному (до тех пор) Бэгшоу, принадлежало крупному мотоциклисту лет тридцати пяти, который, кстати, также был бейсбольным питчером-левшой (не крикетистом, а бейсбольным питчером!). Может ли это как-то помочь в его идентификации?

“Забава” - это не то, что обычно ассоциируется с судебной антропологией, но это было, безусловно, настолько близко к забаве, насколько это когда-либо было возможно. Большая изогнутая трубка из вишневого дерева действительно выпала у Бэгшоу изо рта и с грохотом упала на стол, разбрасывая пепел и табачные крошки. И восхищенный Меррилл не мог быть более доволен. Он был близок к тому, чтобы обнять его.

“Держу пари, я помню”, - сказал теперь смеющийся Гидеон. “Уилсон, с твоей стороны действительно мило поздороваться. Знаешь, я не совсем уверен, где находится Трелиске...

“На самом деле, это район в Труро”.

“Ну, я тоже толком не знаю, где Труро, но ...”

“Просто вверх по дороге от Трелисика”, - бесполезно сказал ему Уилсон.

“- но, может быть, мы сможем встретиться до того, как я уйду. Было бы неплохо...”

“Я не хотел говорить с тобой просто для того, чтобы поздороваться, старина”.

“Ты этого не сделал?”

“Нет. Я хочу пригласить вас на вскрытие! Протяни руку помощи, разве ты не знаешь.”

Он произнес это так, как будто только что пригласил Гидеона на частный прием в Белом доме. По опыту Гидеона, судебные патологоанатомы в целом были веселой, общительной командой, но он никогда не встречал другого такого энергичного человека, как Уилсон Меррилл, или того, кто находил столько вызова и удовлетворения в ужасной работе, которая выполнялась на наклонных металлических столах. Но для печально известного своей брезгливостью Гидеона наблюдение за тем, как с человеческого тела снимают кожу и выпотрошивают внутренности для проведения вскрытия, было примерно таким же привлекательным, как наблюдение за тем, как расчленяют тело, чтобы скрыть убийство; а именно, ноль. И “протягивание руки” сделало его меньше нуля.

“На вскрытие?” Сказал Гидеон, пытаясь изобразить удивленный восторг. “Что ж, я действительно ценю это, Уилсон, и, конечно, я хотел бы прийти, но я не уверен, как я туда попаду ...”

“Никаких проблем, Гидеон! Вертолет должен прибыть в больницу Святой Марии с минуты на минуту за телом. Ты мог бы вернуться сюда с этим ”.

“Ммм... Ну, я бы хотел, конечно, но у меня здесь есть кое-какие дела ...”

“Чушь. Вы можете уделить несколько часов. Мы пригласим вас обратно в Сент-Мэри к чаепитию ”.

“Ох. Ну, вообще-то...”

“Тогда увидимся через час. Для меня будет удовольствием снова поработать с вами. Мы весело проведем время, вот увидишь!”

“Я с нетерпением жду этого, Уилсон”, - выдавил Гидеон. Это был не первый раз, когда он был ошеломлен Уилсоном Мерриллом.

Или, в данном случае, только частично перегружен. Он должен был признать, что ему было чрезвычайно интересно взглянуть на те “сложные травмы” черепа Джоуи, на которые ссылался доктор Джилли. Это был процесс перехода к черепу, которого он не ждал с нетерпением.

Вернувшись в кабинку Робба, он объяснял, по какому поводу был звонок, когда грохот над головой привлек взгляды всех троих мужчин к окну. Красный вертолет, подобно богомолу, снижался к открытому пространству Холгейтс-Грин. “Санитарная авиация Корнуолла”, - было написано сбоку.

“Полагаю, ваш транспорт”, - сказал Клэппер.

“Мой и Джоуи”, - сказал Гидеон.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Труро - почтенный кафедральный собор и рыночный городок, но Королевская больница Корнуолла в Трелиске, на его западной окраине, элегантна, современна и хорошо оборудована, и его сверкающий подвал морга не является исключением. Комната ожидания, к счастью, в данный момент не занятая какими-либо встревоженными родственниками или друзьями, была похожа на гостиную, с тканью сливового цвета на стенах, домашней мебелью, цветами, журнальными книжками с картинками на журнальном столике и свежими журналами. Представившись секретарю в приемной, Гидеон закончил статью о клонировании человека (“Другой ты - следующая лучшая вещь после телепортации”) в New Scientist и начал писать статью о извергающем метан вулкане, который был обнаружен на одном из спутников Сатурна, когда его хозяин ворвался в дверь изнутри.

Уилсон Меррилл во плоти был, если уж на то пошло, даже сердечнее, чем по телефону. Румяный, коренастый, похожий на сельского сквайра мужчина, излучавший грубоватое добродушие, он протянул руку с тупыми пальцами в знак приветствия. “Ну, что ж, похоже, Динамичный дуэт снова в деле”.

“Рад видеть тебя, Уилсон”, - сказал Гидеон.

“Давай, старина, приведем тебя в порядок”.

“О, я не думаю, что мне нужно надевать медицинскую форму”, - сказал Гидеон. “На самом деле я не собираюсь ничего делать - просто наблюдаю”. С такого большого расстояния, с какого мне только может сойти с рук, мог бы добавить он.

Меррилл рассмеялся так весело, как будто Гидеон рассказал забавную шутку. “Ерунда”, - сказал он, беря его за локоть и увлекая за собой по коридору. “Иногда это немного бросается в глаза. Не хотел бы запачкать эту симпатичную рубашку чем-нибудь непристойным ”.

Сам Меррилл был одет в зеленую, безразмерную, поношенную (из больницы наверху) форму, которая была обычной в моргах по всему миру, с пластиковым фартуком спереди и в комплекте с ботильонами безразмерного размера. Гидеон и раньше отмечал это предпочтение патологоанатомов просторным халатам. Они тоже в них нуждались. В отличие от хирургов (кроме ортопедов), которые работают в основном в небольших помещениях с деликатными инструментами: скальпелем, щипцами, зондами, ретракторами, патологоанатомы используют инструменты, которые выглядят так, как будто их достали из столярного ящика с инструментами: молотки, стамески, пилы, даже секаторы (для прорезания ребер). Седой коронер старой школы, которого знал Гидеон, утверждал, что все свои инструменты он покупал в кухонных и хозяйственных магазинах. “Это те же самые чертовы ножи и прочее, ничуть не хуже, но если перед ними написано ‘аутопсия’, они берут с вас за руку и ногу”.

Пять минут спустя, в раздевалке в нескольких ярдах дальше по коридору, Гидеон облачался в аналогичную форму, которая, должно быть, была сшита для профессионального рестлера. Пока он погружался в них, Меррилл использовал время, чтобы просмотреть папку с материалами, которые были доставлены вместе с телом Джоуи.

“О, дорогой”, - сказал он, когда Гидеон дважды обернул шнурок вокруг его талии, “ты видел, какой у него был уровень алкоголя в крови?”

Гидеон покачал головой. “Довольно высокий, я полагаю”.

“Это мягко сказано. Сто пятьдесят два миллиграмма. Неудивительно, что он упал с подиума. Удивительно, что он вообще смог выйти на это ”.

“Значит, вы склоняетесь к теории ‘несчастного случая’?”

“Ну, я бы не стал заходить так далеко. Это то, что мы здесь пытаемся определить, не так ли? Но я должен сказать, что это кажется разумной исходной гипотезой. При таком уровне опьянения человек никак не может твердо стоять на ногах ”.

Гидеон натянул ботинки - нормального размера - и двое мужчин зашаркали по коридору в комнату для вскрытия, Гидеон флегматично, а Меррилл практически вприпрыжку рядом с ним.

“Жаль, что вас не было здесь всего два дня назад”, - сказал ему патологоанатом. “У нас был удивительный случай, действительно невероятный. Этот парень покончил с собой, включив настольную пилу и врезавшись в нее головой. Никогда не видел ничего подобного. Расколол его голову пополам прямо посередине, аккуратно, как булавкой, точно через продольную трещину, прямо до червеобразного отростка мозжечка, вы можете в это поверить? Все равно что смотреть на срединный сагиттальный разрез головы в учебнике анатомии.” Он вздохнул. “Впрочем, теперь все прошло. Пришлось освободить тело”.

“Прости, я пропустил это”, - пробормотал Гидеон. “Мне не повезло”.

Меррилл просиял. “Однако у нас есть фотографии”.

“О, отлично. Может быть, позже, если будет время ”.

“Ну вот мы и пришли”, - сказал Меррилл с нескрываемой гордостью, открывая дверь в шикарную, выложенную белым кафелем комнату для вскрытия. “Hic locus est ubi-”

“-mortui viventes docent.” Гидеон закончил за него. Это место, где мертвые учат живых. Любимый девиз криминалистических лабораторий. Гидеон написал это на мемориальной доске на стене костного кабинета факультета антропологии в университете.

В тот момент, когда дверь открылась, слегка неприятный запах больничного антисептика был вытеснен более неприятной, хотя и более знакомой смесью формальдегида и портящихся тканей l'arome de la morgue. Внутри седеющее тело Джоуи лежало лицом вверх на металлическом столе, обнаженное и жалко уязвимое под яркими флуоресцентными лампами. Над ножкой стола висели обычные мясные рыночные весы, шокирующие своей заурядностью, на которых должны были взвешиваться его внутренние органы. Высокий, мрачный индеец с длинными конечностями, динер - ассистент при вскрытии - заканчивал свою работу по подготовке тела и инструментов, а также по проведению предварительных измерений и фотографированию.

“Мы все готовы, доктор”, - сказал он, увидев Меррилла.

“Привет, Раджив. Рентгеновские лучи?”

“Да, доктор. Их прислал врач из больницы Святой Марии.” Раджив кивнул в сторону настенного смотрового ящика, к которому были прикреплены четыре рентгеновские пластины. Меррилл подошел к коробке и, наклонившись, мельком взглянул на нечеткие изображения. “Сломанные остистые отростки на этих верхних грудных позвонках, видите?” - сказал он, указывая. “Также некоторые повреждения в крестцово-подвздошной области. И то, и другое прекрасно согласуется с падением на спину, вы не находите?”

Гидеон кивнул и ткнул пальцем в фотографию левой руки. “И я думаю, что локтевой отросток тоже сломан; это тоже сопутствовало бы этому”.

“Да, я полагаю, вы правы. Фотографии черепа, правда, неоднозначны, но тогда кто может прочитать рентгеновский снимок черепа? Голова повреждена, все верно, внутри и снаружи, но трудно точно сказать, какого рода ”. Меррилл выпрямился, его глаза загорелись, и он уже направился к пилам и ножам, которые Раджив разложил на маленьком столике на колесиках. “Не могли бы мы также взглянуть на настоящую вещь, не так ли?”

“С таким же успехом можно”, - безнадежно сказал Гидеон.

“Что ж, давай прикроем его, Раджив”, - сказал Меррилл.

“Прикрывать его?”

“Ради приличия”.

“Ради приличия?”

“Да, мы начнем с самого верха...”

Вершина? Сказал себе Гидеон.

Раджив его не разочаровал. “Вершина?”

“Да, верхний. Я полагаю, доктора Оливера больше всего заинтересует череп, так что давайте начнем с него. А пока давайте задрапируем его от шеи ниже, почему бы нам этого не сделать?”

Раджив, очевидно, сомневался в правильности этого - патологоанатомы обычно начинали с туловища; знаменитый Y-образный разрез - но он сделал, как ему сказали, даже не пробормотав “Задрапируйте его?”, аккуратно, даже нежно, натянув простыню на тело Джоуи. Очевидно, понимая, что Гидеон знал Джоуи, Меррилл сделал это из деликатности к его чувствам, и Гидеон это очень ценил. По какой-то причине было проще - меньше насилия, меньше осквернения - вскрыть голову Джоуи, когда все остальное было закрыто.

Раджив вручил обоим мужчинам пластиковые шапочки в стиле операционной с начесом, которые они надели поверх волос. Гидеон был благодарен, что Клэппера не было там, чтобы увидеть его.

“Вам не нужны были перчатки, не так ли?” - спросил Меррилл, который был неравнодушен к препарированию голыми руками. “Когда я работаю с тканью, я нахожу осязание голых рук чрезвычайно чувствительным”, - однажды сказал он Гидеону, который предпочитал перчатки, и точно по той же причине.

“Перчатки?” Гидеон сказал сейчас, как будто это была самая далекая мысль из его головы. “Нет, конечно, нет”. Если повезет, ему не придется ни к чему прикасаться.

Многие патологоанатомы заставляли своих помощников делать грубые разрезы - Y-образный разрез и разрез от уха до уха над макушкой головы, чтобы добраться до черепа, - но не Меррилл, конечно. Он предпочитал делать все это сам, поэтому, как только Раджив поместил поддерживающий блок под затылок Джоуи и включил подвесной микрофон, чтобы записать их наблюдения, динер отошел от стола, ожидая дальнейших инструкций.

“Что ж, давайте посмотрим, что у нас есть”, - радостно сказал Меррилл. Гидеон наполовину ожидал, что он потирает руки, но, оставаясь сложенным на груди, он долго и пристально вглядывался в голову Джоуи. “Что ты думаешь?”

До этого момента Гидеон не смотрел прямо в лицо Джоуи, но теперь он это сделал. Он обнаружил, что помогло то, что Джоуи больше не был похож на Джоуи. В дополнение к отечности и искажению, которые сопровождали смерть от черепно-мозговой травмы тупым предметом, на его лице расцвела пара двусторонних периорбитальных гематом - впечатляющие, пурпурные, блестящие черные глаза, которые были известны в торговле как “глаза енота”, и не без оснований. Огромные и круглые, почерневшие как его верхние, так и нижние веки, припухшие и закрытые, и такие темные, как сценический грим, они придавали ему вид, как будто он был на лице странная бледная маска с черными отверстиями для глаз. Его волосы, такие бесцветные и тонкие с самого начала, были промыты Радживом под краном на одном конце стола для вскрытия и все еще были влажными, так что они казались более вялыми и печальными, чем когда-либо. Высоко на затылке, примерно в двух дюймах от части волосистой части головы, покрывающей то, что антропологи называют “лямбда” - Y-образное соединение, где две теменные кости встречаются с затылочной костью, - была выбрита круглая область диаметром три или четыре дюйма, чтобы лучше показать зияющую рваную рану в форме звезды там, где его скальп раскололся.

“Ты патологоанатом”, - ответил Гидеон. “Что ты думаешь?”

“Я думаю, мы смотрим на довольно очевидный случай травмы тупым предметом задней теменной области, что, конечно, совпадает с повреждениями на рентгенограмме”. Он добавил несколько замечаний для микрофона и нежно надавил на щеки и виски Джоуи. “Никаких признаков поверхностных повреждений вокруг глаз, и черепно-лицевой скелет кажется неповрежденным. Я ожидаю, что мы обнаружим, что орбитальные гематомы не являются отдельными повреждениями, а являются результатом травмы темени, сила которой была передана мозгом ”.

Гидеон кивнул. “Контрацепция”.

“Контрафакт”, - согласился Меррилл.

Они говорили об одном из самых интригующих и наименее изученных аспектов повреждения человеческого черепа и головного мозга: различии между травмами при перевороте и контрударе. Вообще говоря, когда движущийся объект попадает в неподвижную голову - скажем, удар молотком, - повреждение мозга должно было произойти непосредственно под точкой удара. Достаточно сильно ударьте человека по затылочной кости в задней части головы, и почти всегда размельчится затылочная доля мозга. Это была травма “переворота”. Но когда все было наоборот, когда движущаяся голова ударялась о неподвижный предмет - например, при падении, - черепно-мозговая травма, скорее всего, приходилась на противоположный полюс мозга. Допустим, что мужчина упал с подиума на каменную брусчатку и приземлился на ту же самую, расположенную сзади затылочную кость, например, и лобная доля мозга превратилась бы в красное желе: “контузионная” травма.

Почему это должно было произойти, озадачивало ученых на протяжении веков. В 1766 году Королевская академия хирургов в Париже предложила приз за окончательное объяснение контрацепции. Тогда у них его не было, и у них все еще не было такого, который удовлетворял бы всех. Гидеон, не будучи экспертом по мозгу, был готов принять общепринятую теорию о том, что при падении череп перемещается быстрее, чем мозг, который находится внутри него, так что, когда затылок ударяется о землю, мозг продолжает двигаться, подвергая его воздействию сил удара спереди.

Действительно ли так это работало или нет, но контраварийные травмы были фактом, и он согласился с Мерриллом, что сейчас они наблюдают за одним из них.

“Ну и ну!” - воскликнул Меррилл, и теперь он действительно потирал руки. “Давайте покончим с этим!” Он протянул руку, в которую Раджив вложил ожидавший его скальпель. Гидеон осторожно отступил на шаг назад. Раджив, который уже был в хирургических перчатках, теперь натянул маску, которая была свободно завязана у него на шее.

Меррилл, без маски и перчаток - вопреки как судебно-медицинскому, так и гигиеническому протоколу - был быстрым, уверенным работником, без лишних движений. Одна рука, на лбу Джоуи, удерживала его голову на плахе, в то время как другая поместила лезвие скальпеля за левое ухо. Секундная пауза, чтобы выровнять лезвие по траектории, которой следовало следовать, и скальпель был ловко проведен над макушкой головы, значительно впереди раны на скальпе, и вокруг задней части другого уха: стандартный венечно-сосцевидный разрез, обнажающий череп. Поскольку Джоуи был мертв так долго, крови было очень мало, но все равно желудок Гидеона сжался, как будто он мог почувствовать, как лезвие рассекает его собственный скальп. Это было по меньшей мере двадцатое вскрытие, на котором он присутствовал, а до них он препарировал два трупа на курсах общей анатомии в аспирантуре, но всегда было одно и то же. Неужели он никогда не привыкнет к ним?

Вероятно, нет, но, по крайней мере, он больше не шокировал персонал аутопсии тем, что его вырвало в ближайшую раковину, что он сделал в первый раз в городском морге Сан-Франциско, где у него больше никогда не хватало наглости показаться.

После того, как был сделан разрез, скальп теперь был по существу разделен на два лоскута. Задняя часть была отведена назад, а передняя энергично натянута вперед и вниз на лицо Джоуи, волосы свисали вниз, еще больше обезличивая его и помогая Гидеону думать о том, на что он смотрит, просто как о черепе, а не как о черепе милого парня, с которым он ужинал позавчера вечером. Прошлой ночью. Желтоватый, в пятнах крови череп, его тонкие, извилистые корональные и сагиттальные швы, едва заметные, теперь были обнажены от ушей и выше, и Гидеон сделал шаг к нему, чтобы рассмотреть поближе, интерес пересилил отвращение.

“Вдавленный перелом”, - сказал он.

“Да, это немного неожиданно, не так ли?”

Гидеон согласился, что так оно и было.

Дело было в том, что травмы от переворота и контузии были не единственным способом, которым неподвижные головы, оказавшиеся на пути движущихся объектов, обычно отличались от движущихся голов, столкнувшихся с неподвижными объектами. Перелом черепа, который, скорее всего, произошел в результате падения, был так называемым линейным переломом - или, в просторечии, трещиной, - который мог представлять собой что угодно: от одной относительно прямой трещины до спиральной сети или лабиринта больших и маленьких трещин, которые раскалывали череп на сотню кусков. С другой стороны, вдавленный перелом - это перелом, при котором кость непосредственно под точкой удара частично или полностью отделяется от остальной части черепа и вдавливается внутрь, к мозгу, подобно тому, как молоток, ударяя по куску пенопласта, не раскалывает его пополам, а оставляет в блоке свой впалый отпечаток. И, вполне естественно, такие “отпечатки”, скорее всего, были результатом ударов инструментами - молотками, камнями, пепельницами или чем-либо еще, что подвернулось под руку в момент убийства. нечасто встречаются вдавленные переломы при падениях на плоские поверхности.

Однако иногда их находили при падении прямо на заостренные предметы.

Именно это, по заключению Меррилла, и произошло. “Должно быть, его голова обо что-то ударилась, когда он упал - я имею в виду, о что-то помимо тротуара. Были ли на земле какие-либо относительно мелкие предметы, о которые могла удариться его голова? Щебень, камни...?”

“Я никогда не видел тело на месте, поэтому я не знаю точно, где оно приземлилось”, - сказал Гидеон, - “но да, в проходе валялось много вещей: инструменты, строительный материал, черепки керамики ...”

“Ну, тогда вот оно. Это могло быть что угодно: камень или

... ” Он сделал паузу, видя, что пристальный взгляд Гидеона становится все более пристальным. “Я говорю! Вы, вероятно, можете определить, что это было, по форме раны, не так ли? ” нетерпеливо спросил он. Меррилл был чем-то вроде поклонника Гидеона, и был им с самого начала, ранее прочитав несколько его статей в Journal of Forensic Sciences и некоторые из наиболее сенсационных статей в средствах массовой информации о его работе со скелетными останками. И поэтому он был склонен ожидать большего, чем Гидеон всегда мог предоставить.

“Ну, конечно, иногда ты можешь,” сказал Гидеон, качая головой, “но этот? Я не знаю, это не очень четко выраженный отпечаток. На данный момент мне это ни на что не похоже. Нет, я смотрел не на вдавленную часть, я смотрел на рисунок трещин вокруг нее, пытаясь разглядеть ...”

Его голос затих, как это часто случалось, когда он изучал кости или думал о них. И в этом было что-то такое, что его заинтриговало. Иногда сила воздействия того, что вызвало вдавленный перелом, давила на окружающую кость достаточно сильно, чтобы создать сеть расходящихся трещин вокруг вдавления, и именно это, по-видимому, произошло с Джоуи. Вдавленный перелом сам по себе представлял собой костный диск неправильной формы, не более дюйма в поперечнике, и проходил всего на пару миллиметров ниже остальной части черепа, но он был покрыт паутиной трещин, которые неровно расходились во всех направлениях по большей части черепа; кальвариум, как его называли. Но если только он не ошибся…

Меррилл вежливо подождал минуту, пока Гидеон стоял неподвижно, затем еще минуту, а затем обменялся взглядом "что-в-мире-делает-мужчина" с Радживом, который пожал плечами.

Меррилл деликатно кашлянул. “Послушай, Гидеон, я бы, конечно, хотел посмотреть, какова ситуация внутри мозговой оболочки. Я все равно должен убрать кальвариум. Почему бы мне просто не отделить его и не дать вам изучить на досуге, пока я извлекаю мозг, разве вы не знаете?”

Патологи, как заметил Гидеон, часто торопились разобраться в архитектуре скелета, чувствуя, что “настоящая” информация будет поступать от внутренних органов и структур. Антропологи, что вполне естественно, смотрели на это с другой стороны.

В любом случае, предложение Меррилла Гидеона вполне устроило, и он быстро согласился. “Но ты убедишься, что не прорежешь ни одну из линий разлома?”

Меррилл вздохнул и посмотрел на него.

“Прости, прости”, - пробормотал Гидеон.

Меррилл протянул руку, в которую Раджив вложил излюбленный инструмент большинства патологоанатомов для снятия тюбетейки: пилу Stryker, вибропилу с маленьким полукруглым лезвием, которое совершало колебания по узкой дуге около двадцати градусов. Это ограниченное действие гарантировало, что лезвие не прорежет ни одну мягкую ткань, “такую, ” со смехом сказал ему Меррилл в прошлый раз, “ как рука патологоанатома”.

Гидеон снова отступил назад, держась подальше от тумана костной ткани, который подняла пила, когда она обошла оболочку мозга снаружи, глубоко порезав ее. Как только это было сделано, пилу заменили маленьким молотком и узким долотом, а затем миниатюрной монтировкой, с помощью которой верхняя часть черепа была аккуратно отделена от нижней. Впервые Гидеон закрыл глаза, предпочитая не смотреть. Если бы ему это сошло с рук, он бы тоже заткнул уши пальцами, чтобы избежать чмокающего звука, который возникает, когда отрывают верхнюю часть черепа.

Когда он открыл их, округлый кальвариум лежал на столе возле головы Джоуи внутренней стороной вниз, и обеспокоенный Меррилл хмуро смотрел на него.

“Что-нибудь не так?”

“Э-э, неправильно? Нет, мне просто что-то попало в глаз. Теперь все в порядке ”.

“Хорошо. Хотите, я соскребу твердую мозговую оболочку, чтобы вы могли взглянуть и на изнанку?”

Твердая мозговая оболочка - dura mater - была самым внешним слоем мозговых оболочек, и когда мозг был удален, он остался позади, прилипнув к внутренней части черепа, из-за чего невозможно было увидеть внутреннюю поверхность черепа.

“Нет, не надо”, - сказал Гидеон. “Голгофа действительно раздроблена. Боюсь, твердая мозговая оболочка - это все, что удерживает его вместе. В любом случае, меня интересует внешняя сторона ”.

“Да, ” сказал Меррилл, “ мм, ха, посмотри на это. Ну, вот. Честное слово.” Теперь он был так же поглощен обнаженным, блестящим мозгом Джоуи, как Гидеон был поглощен черепом, а почему бы и нет, подумал Гидеон. Кто он такой, чтобы изумленно качать головой, глядя на того, кто с энтузиазмом тычет пальцем - пальцем без перчатки - в окровавленный мозг? Было много людей, которым было трудно понять, что такого было в кости, что так очаровывало его.

“Уилсон?” Гидеон сказал. “Есть ли какое-нибудь место, куда я мог бы пойти с этим?”

Вопрос был встречен поднятыми бровями. “Вы не хотите остаться до конца вскрытия? Но мы едва начали ”.

“О, ну, да, конечно, я хочу, я бы с удовольствием, но, к сожалению, у меня мало времени. Мне действительно нужно возвращаться, так что я лучше продолжу осмотр этих переломов. И, действительно, я боюсь, что буду здесь путаться под ногами. У вас не так много места. И было бы лучше, если бы я мог изучить это в каком-нибудь тихом месте, может быть, присев где-нибудь ”.

Это было чересчур для простой просьбы, и Гидеон опасался, что Меррилл может понять это так, как это было на самом деле - неубедительная попытка убраться ко всем чертям из комнаты для вскрытия, - но все, что он смог разглядеть на лице патологоанатома, были разочарование и удивление, оба из которых были мужественно преодолены.

“Конечно”, - сказал он. “Раджив, отведи доктора Оливера в комнату для образцов. Он может воспользоваться вон тем столом ”.

Положив кальварий на полотенце, Раджив провел Гидеона через пару дверей по коридору в крошечную комнату, в которой еще сильнее воняло формальдегидом, и на то были веские причины. Полки, которые тянулись вдоль трех стен, были заставлены банками с образцами, наполненными различными органами в мутном формалине, некоторые плавали, некоторые опустились на дно, некоторые висели на веревочках. Но образцы в банках, хорошо отделенные от тел их владельцев, не беспокоили Гидеона, и у него не было проблем с концентрацией на треснувшем куполе цвета слоновой кости перед ним.

Не говоря ни слова, Раджив с улыбкой протянул ему комплект перчаток, и Гидеон благодарно улыбнулся в ответ.

“Что ж, Джоуи”, - тихо сказал он, когда Раджив закрыл за собой дверь, “давай посмотрим, что ты можешь мне сказать”.

На это он улыбнулся. Возможно, Джули была права. Возможно, он действительно разговаривал с кости.

В некотором смысле, это было хуже, чем это, потому что этот конкретный человек отвечал ему.

ДВАДЦАТЬ

Клэппер зевнул и потянулся. Это был долгий день, и из него мало что вышло. Он чувствовал себя неряшливым и истощенным. К тому же сварливый; не желая нарушать политику Козлова по запрету курения, он с полудня выкурил всего одну сигарету, когда выбежал на улицу передохнуть; на самом деле, половину сигареты. Он успокоил себя, дотронувшись до нагрудного кармана, чтобы убедиться, что они все еще там. У него было последнее собеседование за день; через двадцать минут он должен был уйти и зажечься на свежем воздухе.

“Миссис Бьюли, ” позвал он на кухню, “ если бы у нас был свежий чайник чая, дорогая, это было бы великолепно.”

Поскольку это был третий кофейник, который он заказал, она была готова к его приему и засуетилась с кофейником, несколькими чашками и сопутствующими принадлежностями. Она поставила их на стол так быстро, как только могла, убрала все, что было подано ранее, и поспешила обратно на кухню, как будто беспокоилась, что сержант может надеть на нее наручники, если она будет стоять неподвижно достаточно долго, чтобы дать ему шанс.

Клэппер налил себе чашку, добавил молока, с благодарностью отхлебнул укрепляющую жидкость и закрыл глаза. Пока консорциум находился наверху, в викторианской гостиной, он проводил свой второй день собеседований в столовой Звездного замка, большом помещении неправильной формы (все в этом старом месте было неправильной формы), стены которого были выложены неоштукатуренными, неокрашенными, грубо обработанными гранитными блоками, из которых состоял внешний вид замка. Он сидел за столом, покрытым льняной скатертью, перед старинным, почерневшим от копоти каменным камином, с кавалерийской шпагой и мушкетом, прислоненными к по обе стороны от него и старая ржавая сабля, свисающая с каминной полки. Над столом висела люстра в средневековом стиле, сделанная из кованого кольца из черного металла и оснащенная лампочками в форме свечей, а на стенах были металлические бра, также с лампочками в форме свечей. Ему сказали, что комната была первоначальной офицерской столовой шестнадцатого века, и он без труда в это поверил. Если бы не электрические лампочки, подумал он, он мог бы сейчас вернуться в пятнадцать сотен.

Не в его вкусе, подумал Клэппер - его мало интересовало прошлое, - но, безусловно, очень атмосферно. Хорошее место для поступков зловещих и грязных.

При звуке шагов он открыл глаза и увидел Василия Козлова, который несколько минут назад встал из-за стола и, подпрыгивая, вернулся, свежий и бодрый в своих сандалиях, шортах и накрахмаленной яркой футболке, размахивая листом бумаги.

“Понял это прямо здесь!” - заявил он, садясь обратно. “Ах, чай!” Он бросил в чашку четыре кубика сахара, залил их горячим чаем, размешал и выпил полстакана.

“Значит, вы нашли факс”, - заметил Клэппер.

“Конечно, прямо в файле”. Козлов подвинул это к нему.

Клэппер выровнял лист и прочитал:

Кому: Василий Козлов

Факс: 1720 422343

Отправитель: Эдгар Вильярреал

Василий:

Для вас не станет сюрпризом, что мое пребывание в Сент-Мэри было не самым приятным или поучительным временем, которое у меня когда-либо было. Я не намерен тратить впустую еще одну неделю своей жизни через два года, поэтому настоящим я выхожу из семинара (или консорциума, или конвенции трех марионеток, или как вы это, черт возьми, называете).

Очевидно, это означает, что я не получу стипендию в размере 50 000 долларов, и, честно говоря, моя дорогая, мне насрать. Эдгар Вильярреал

“Я начинаю понимать, почему он не был самым любимым человеком в мире”, - размышлял вслух Клэппер, кладя факс на стол.

“Он не такой уж хороший парень”, - согласился Козлов.

Текст сообщения был напечатан на компьютере, а логотип над ним гласил “Почтовый ящик, Арктический бульвар, 3705, Анкоридж, Южная Каролина”. Отметка времени вверху гласила “08.06.03, 14:47” и указывала номер факса магазина. Это было все. Клэппер не ожидал, что из этого что-то выйдет, и он был прав. Если бы Козлов вернулся и сказал, что он не смог его найти, что он был необъяснимо утерян, что ж, об этом, возможно, было бы о чем подумать; но вот оно. И это ничего не доказывало, ничего не опровергало. Гидеон был совершенно прав: это мог отправить кто угодно.

“Могу я оставить это себе?” - Спросил Клэппер.

“Конечно”.

“Ты ответил?”

Козлов пожал плечами. “Для чего?”

“Я понимаю. И вы больше ничего о нем не слышали?”

Встряхивание белой головы с растрепанными волосами. “Никогда”.

Клэппер отпил чаю, но обнаружил, что чашка пуста. Он достал кози из кастрюли, предложил подать Козлову, который отказался, и налил себе чашку свежего молока.

“Что ж, тогда, мистер Козлов, давайте перейдем к чему-нибудь другому. Еще один-два вопроса, и мы закончим ”. Он достал свой блокнот, чтобы что-то написать в нем. На открытой странице он уже нарисовал схему расположения комнаты для гостей на втором этаже. “Я хотел бы знать, кто в каком номере останавливался”.

“Конечно”. Он поднял глаза к потолочным балкам и начал считать на пальцах. “В комнате сэра Генри Вейна находится Лиззи. В комнате Джона Биддла находится Виктор. В комнате герцога Гамильтона находится Джулин с мужем. В-”

Клэппер вычеркнул имена, которые он уже написал, и отложил свой механический карандаш. “Нет, это номера, в которых они остановятся в этом году. Я имел в виду два года назад. Где они все тогда остались?”

“О, где они тогда остановились”, - сказал Козлов. “Дай мне подумать”. Он подумал. Он пожал плечами. “Кто знает?”

“Ты не помнишь?”

“Нет”.

“А как насчет тебя? Вы тогда тоже жили этажом выше?”

“Конечно, это то место, где я живу”.

“Но что касается посетителей, у вас нет записей о том, где они были?”

“Для чего я должен вести такие записи, как эта?”

“Мистер Мортон, мог бы он знать?”

“Нет. Он работал на меня только с этого года ”.

Клэппер сунул блокнот и карандаш в карман, уже ощущая вкус "Голд Бонд", который он раскурит через две минуты, уже ощущая языком прохладный пробковый кончик фильтра.

“Ну, не волнуйся, - сказал он, - мы это выясним”.

“Ах, ты вернулся, не так ли?” Весело сказал Меррилл, отрывая взгляд от того, что когда-то было Джоуи Диллардом, но теперь выглядело как выпотрошенная туша оленя. Его форма носила неаппетитные последствия его работы. (Туфли Гидеона были такими же безупречными, как и тогда, когда он их надел.)

“Ну, это почти так, как мы думали”, - сказал патологоанатом, весело вытирая руки полотенцем, предоставленным Радживом. “Позвольте мне показать вам, что именно мы нашли”.

Что он и сделал. Во-первых, разрушенные крыши орбит, теперь видимые сверху, с отсутствующей черепной крышкой и содранной твердой мозговой оболочкой у основания опустошенного черепа Джоуи. “Результат противоборствующих сил, в этом нет никаких сомнений”.

“Похоже на то”, - согласился Гидеон. Как они и думали, именно из-за этих переломов кровь попала в глазничные впадины и вызвала огромные синяки под глазами.

Затем к банке с образцами на соседнем прилавке, в которой мозг Джоуи уже был погружен в формалин для затвердевания ткани (естественная консистенция человеческого мозга, как точно, но, к сожалению, указал один из первых преподавателей анатомии Гидеона, не так уж сильно отличалась от консистенции желе), чтобы позже его можно было разрезать.

“Как вы можете ясно видеть, - сказал Меррилл, “ лобная доля демонстрирует воздействие тех же самых сил. Тяжелая травма. Размягчен вплоть до и за пределами передних восходящих ветвей боковых мозговых щелей. Но в области спины мы обнаруживаем, что прямое воздействие того, что вызвало вдавленный перелом, также привело к серьезному, хотя и менее обширному повреждению при перевороте, ушибленная область затрагивает левую верхнюю теменную дольку и частично распространяется на затылочную долю. Таким образом, мы имеем травмы как при контригре, так и при перевороте в результате одного и того же события. Не обычный, но вряд ли неслыханный. Результат ‘восстановления работоспособности ’ мозга, вообще говоря, но не в этом случае, я полагаю ”.

Он прочистил горло, долгий процесс, возвещающий о приближении завершения. “Мое рабочее заключение таково: смерть от обширной травмы головного мозга в результате падения на затылок, осложненной попаданием относительно острого предмета, который лежал на тротуаре - сбившийся с пути камень был бы таким же хорошим предположением, как и любое другое. Это все достаточно ясно, не так ли? Должен ли я достать это из банки?”

Ответ Гидеона был быстрым. “Нет, спасибо, в этом нет необходимости”.

По правде говоря, ему было трудно определить, какой конец мозга в банке был передним, а какой задним, не говоря уже о том, чтобы вспомнить, что или где находится передняя восходящая ветвь боковой мозговой щели. Он подумал, что это послужило ему хорошим уроком. Всю неделю он объяснял невежество врачей в отношении костей, и хотя он изо всех сил старался быть милосердным, в глубине души он чувствовал огромное превосходство. Что ж, теперь он знал, что то, что было правдой для них, было правдой и для него: даже самые квалифицированные эксперты знали не так уж много. Они знали, с чем они были знакомы, что их интересовало, с чем они работали изо дня в день. И Гидеону, который не держал в руках человеческий мозг со времен аспирантуры и который надеялся никогда больше этого не делать, это определенно не относилось к мягким и податливым органам человеческого нутра.

Но если Меррилл сказал, что повреждения головного мозга были такими-то и покрывали такую-то площадь поверхности, он, безусловно, был готов с этим согласиться. С чем он не был готов согласиться, так это с заключением патологоанатома.

“Я так не думаю, Уилсон”.

Меррилл нахмурился. “Не думать о чем?”

“Я не думаю, что это произошло именно так”.

Было несколько - очень мало - судебных патологоанатомов, которым нравилось, когда их умы путались, а гипотезы переворачивались, и Уилсон Меррилл был одним из них. Очевидно, Гидеон оправдал ожидания, и он был в восторге. “Я знал, что ты это скажешь! Я надеялся, что ты это скажешь! Раджив, разве я не говорил тебе, что он это скажет? Хорошо, скажи мне, в чем я ошибся?”

Гидеон указал на тюбетейку, которую он положил, все еще на полотенце, внешней стороной вверх, на угол инструментального столика. “Здесь две отдельные травмы, а не одна”.

“Двое?” Заинтригованный, Меррилл посмотрел на него сверху вниз. “Боже милостивый, со всеми этими нарушениями, как ты вообще можешь судить? Для меня все это выглядит как одна большая неразбериха ”.

“Нет, если вы посмотрите внимательно, вы можете увидеть два отдельных локуса. Конечно, есть вдавленный перелом, здесь, на левой теменной кости ”.

“Да, естественно. Я вижу это”.

“И здесь, поперек сагиттального шва, на правой теменной кости, примерно в трех дюймах от него, находится другая, отдельная точка удара с собственным набором линий перелома. Вы видите, как кость здесь распалась в виде грубого рисунка из концентрических кругов: одно, два, три кольца, - он обвел их форму шариковой ручкой, - в центре которых должна быть точка удара. И затем, есть все эти линейные переломы, расходящиеся во все стороны от колец, что все усложняет ”.

“Клянусь Джорджем, да, я понимаю”, - сказал Меррилл. Он размышлял, нахмурившись. “ Две точки воздействия. Два отдельных травмирующих инцидента. Что ж, тогда… что ж, тогда...” Он посмотрел на лампы дневного света в поисках вдохновения. “Не мог ли он каким-то образом удариться головой об эту сломанную трубу по пути вниз - это был бы вдавленный перелом - а затем ударился об нее снова, когда упал на ровный тротуар внизу? Как ты думаешь, это то, что произошло?”

“Нет”.

“Нет”, - эхом повторил Меррилл. “Я так не думал. Значит, вы верите, что его ударили, а затем он упал. Что это все-таки убийство. Убийство”.

“Я верю, что это убийство, все верно, но все было наоборот”.

“Наоборот”, - зачарованно повторил Меррилл. “Интересно, что бы это могло значить”.

“Сначала он пал”, - сказал Гидеон. “Затем его ударили”.

“И ты знаешь это… как?”

“Посмотри на трещины”, - сказал Гидеон. “Посмотри, как они пересекаются”.

Меррилл посмотрел, затем дернул головой. “А как насчет трещин?” он спросил, но немного раздраженно. Он был сыт по горло заблуждениями, подумал Гидеон, и ему не терпелось получить просветление.

“Трещины от травмы справа, с концентрическим рисунком, идут в разные стороны, пока не исчезнут сами по себе.

“Да, да, как ты и говорил раньше”.

“Но трещины, расходящиеся от вдавленного излома ...” Он сделал паузу, желая дать Мерриллу шанс разобраться в этом самому, и патологоанатом справился с этим блестяще.

“... задерживаются везде, где натыкаются на трещину, идущую от другого разлома!” - воскликнул он. “Они никогда не продолжаются через них. Конечно! Трещина не может пересечь другую трещину; энергия рассеивается. Это означает, что другой перелом был там первым. Вдавленный перелом наступил позже!”

Гидеон кивнул, такой же довольный, как и Меррилл. “Верно. Он упал с подиума - его толкнули, было бы довольно вероятным предположением на данный момент, - и тот, кто его толкнул, спустился, нашел его все еще живым или, по крайней мере, подумал, что он может быть, и снова ударил его по голове, чтобы убедиться, что дело сделано ”.

Меррилл кивнул, внезапно посерьезнев. “Знаешь, я всегда ненавидел убийства с применением тупого оружия”, - задумчиво сказал он. “Пистолет, нож убивают быстро, но ударов - их обычно требуется больше одного, иногда много, гораздо больше одного, демонстрируя, по крайней мере для меня, ужасную, жестокую стойкость человеческой психики, о которой мне не нравится думать”.

“Но в этом случае был только один удар”.

“Да, только один, но представьте, на что это было похоже. Молодой Джоуи Диллард, лежащий на камне, беспомощный, ужасно раненый, его голова уже разбита, а убийца... хладнокровный убийца...”

“Я тоже ненавижу эти вещи”, - с чувством заявил Раджив.

“Я сам от них не в восторге”, - сказал Гидеон, делая все возможное, чтобы не представлять картину, которую нарисовал для него Меррилл.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Несмотря на обещание Меррилла, он не вернулся к чаепитию. Было 5:50 вечера, когда вертолет приземлил его на Холгейтс-Грин, и он немедленно позвонил на личный номер Клэппера, чтобы сообщить ему последние данные о вскрытии, но трубку взяла Анна из службы автоответчика, и у нее было сообщение, ожидающее его.

“Привет, милая, сержант только что ушел поужинать со своей подругой, но он сказал, что если ты вернешься к шести или половине седьмого, почему бы тебе не присоединиться к нему и не привести свою жену, если хочешь?" Они отправились в Atlantic Inn. Ты знаешь, где это, любимая, или тебе нужны указания?”

Гидеону не требовались указания. Он несколько раз проходил мимо этого места по пути к утренним пирожкам и кофе в кафе "Каворна": приятной на вид старой гостинице и пабе на главной улице, прямо у подножия пирса. Он позвонил Джули, которая была на ежевечернем коктейле в подземелье замка - он был отменен прошлой ночью из-за смерти Джоуи, но теперь Козлов восстановил его - и передал приглашение.

“Я бы с удовольствием!” - воскликнула она. “Разве ты не умираешь от желания узнать, на что похожа "подружка’ Майка?”

“На что похожа его подружка? Да, конечно. Полагаю, да. Конечно.”

“Мужчины”, - проворчала Джули.

Однако, как оказалось, выбор Клэппером подруги удивил - и, поразмыслив, порадовал - их обоих. Из всех людей это была болтушка с браслетом Мадлен Гудфеллоу, директор музея, и они услышали ее прежде, чем увидели. Они с Клэппером сидели за столиком на маленькой побеленной террасе в задней части дома, любуясь видом с открытки на выброшенные на берег рыбацкие лодки, косо лежащие на песке во время отлива, и ее веселый смешок легко пробивался сквозь гул разговоров в ресторане, стук шаров на бильярдном столе и жужжание игровых автоматов.

“Это Мадлен!” Восхищенно сказала Джули. “Как замечательно! Она именно то, что ему нужно. Она будет так хороша для него ”.

“И я подозреваю, что он тоже будет очень хорош для нее. Он довольно цельный парень, Джули, несмотря ни на что ”.

За ужином, состоящим из супа из бычьих хвостов, ростбифа и йоркширского пудинга, Гидеон объяснил, что они с Меррилл придумали, умолчав о наиболее ужасных деталях вскрытия из уважения к чувствам Джули и Мадлен. Тем не менее, вывод был достаточно ясен для всех: Джоуи был сброшен с подиума (вероятно), а затем избит дубинкой (наверняка), пока он лежал на земле. Убит.

Протрезвев, они некоторое время говорили о двух убийствах, перебрасываясь предположениями - очевидно, Клэппер держал Мадлен в курсе событий, - но к тому времени, как ужин был закончен, и мужчины допили по второй пинте (имбирное пиво для Клэппера), а женщины - по второй половине пинты, они оживились, и разговор перешел на другие темы. Клэппер и Мадлен должны были пожениться осенью и жить не над полицейским участком, а в доме девятнадцатого века на Треско, который принадлежал семье Мадлен с 1930-х годов и сейчас реставрировался. У них будет вид на знаменитые сады старого аббатства и на другой берег пролива в сторону церкви Святой Марии, откуда они будут всего в десяти минутах езды на лодке. Гидеон и Джули были с энтузиазмом приглашены на свадьбу и с энтузиазмом приняты. Они чокнулись бокалами - браслеты Мадлен зазвенели - и говорили без умолку, пока не перевалило за одиннадцать.

В целом, это был долгожданный отдых от событий последних нескольких дней, и Джули и Гидеон были совершенно расслаблены, когда шли обратно по Гаррисон Хилл к замку, держась за руки.

“Что ж, одна загадка в любом случае разгадана”, - сказала Джули.

“Что бы это могло быть?”

“Помнишь, когда ты появился на приеме в музее прошлой ночью, прямо из полицейского участка, и ты был удивлен, что Мадлен уже знала о костях с пляжа?”

Гидеон кивнул.

“Думаю, я могу довольно хорошо догадаться, от кого она это услышала”.

“Возможно, ты просто напал на какой-то след”, - сказал Гидеон.

Когда Гидеон проснулся на следующее утро, он остро нуждался в перерыве. Сеанс в морге отнял у него больше сил, чем он предполагал, и он в очередной раз удивился способности Меррилла, казалось бы, черпать силы в своей ужасной работе. Он предложил Джули, что она, возможно, захочет прогуливать всего одно утро и присоединиться к нему, но, хотя ее, очевидно, привлекла эта идея, она чувствовала, что должна быть там ради Козлова и других.

“Какая тема на утро?” Гидеон спросил.

“Виктор представляет свой доклад о ...” Она посмотрела на свою копию программы, открытую на кровати. “‘... трехуровневая социально-конструктивистская экологическая парадигма, производная от монистически-субъективистской эпистемологии, релятивистской онтологии и подлинно герменевтической методологии.’ Да поможет мне Бог”.

Гидеон на мгновение уставился на нее с открытым ртом. “О, ну, ты точно не хотел бы пропустить это. Черт, конечно, хотел бы я быть там ”.

Итак, он был предоставлен самому себе, что устраивало его в это конкретное утро. После завтрака в кафе "Каворна“ (он приходил достаточно долго, чтобы официантка спросила, не хочет ли он ”как обычно", что он и сделал), он решил воспользоваться хорошей погодой и осмотреть некоторые неолитические памятники острова.

По наитию он поинтересовался велосипедами в Kavorna, и его направили в пункт проката велосипедов Buccabu на Стрэнде. Оказавшись там, он несколько смущенно попросил самый простой в управлении велосипед, который у них был (он давно на нем не ездил).

Продавец понимающе улыбнулся. “Точно знай, чего ты хочешь, приятель, получи это прямо здесь”, - сказал он, выкатывая односкоростной тяжелый автомобиль Hampton Cruiser с широкими шинами, тормозами типа "каботажное судно" и вертикальным рулем.

“Тебя это устроит, приятель? Прямо как у тебя, когда ты был ребенком, да?”

Действительно, это было ближе к его старому Швинну, чем он считал возможным. “Именно то, что я хотел”.

Вооруженный указаниями из магазина, он проехал на велосипеде, лишь немного неровно, по Телеграф-роуд, остановившись у магазина Porthmellon, чтобы купить ланч для пикника, а затем по грунтовой дороге, пока не нашел могилы Бэнтс-Карн и Иннисиджен, две хорошо сохранившиеся входные могилы бронзового века - открытые, прямоугольные, наполовину заглубленные камеры, расположенные на вершинах невероятно зеленых холмов, построенные из гигантских гранитных плит и перекрытые огромными замковыми камнями. Поскольку ни в том, ни в другом месте не было других посетителей, ему какое-то время нравилось бродить по залам, но как только он заходил в них и выходил из них, и восхищался размером строительных камней, и задавался вопросом, как они подняли сюда массивные цокольные камни, делать было особо нечего. Конечно, могилы были пусты, поскольку их давно раскопали, а пояснительные таблички, хотя и были информативными, быстро утратили развлекательную ценность. (“... солидный холм, облицованный бордюром из рифленой ограды, и частично заполненная центральная камера трапециевидной формы ...”)

Тем не менее, прогулка обновила его тело и дух, и в расслабленном и довольном расположении духа он пообедал стилтонским сыром, твердой салями и французским хлебом, сидя на вершине холма Бантс Карн и глядя поверх вересковых пустошей на острова Треско и Брайер.

Полчаса спустя, вернув велосипед, он заехал в полицейский участок, где обнаружил Клэппера и Робба, поедающих сэндвичи за столом Робба и собирающихся вернуться в Звездный замок, чтобы продолжить свои поиски.

“Вот ты где, Гидеон. Садитесь, как раз тот человек, которого я хотел увидеть, ” добродушно сказал Клэппер, жуя архетипичный английский сэндвич из мягкого белого хлеба (без корочки и тонкого, как десятицентовик), салата из огурцов и яиц, закинув ноги на стол и скрестив лодыжки. “Насколько вы уверены, что кости в соседней комнате действительно принадлежат Эдгару Вильярреалу?”

Гидеон пожал плечами. “Вполне уверен. Все указывает на него. Конечно, я ошибался и раньше ...”

“Нет, не со вчерашнего дня, когда ты был почти уверен, что это Пит Уильямс. Давайте без всякой ложной скромности”.

“Подожди минутку, Майк, это несправедливо. Ты знаешь, что я...”

“Полегче, полегче”, - смеясь, сказал Клэппер, - “просто немного позабавил тебя, без всяких намерений навредить. Но что вы об этом думаете?” Он вытер пальцы и безуспешно порылся в бумагах на столе, пока Робб не нашел ту, которая была ему нужна. “Ты прочитай это ему, парень, в конце концов, это твоя работа”. Он вернулся к своему сэндвичу, обсуждая кусочки. “И к тому же очень хорошо сделанный”.

Робб проглотил то, что было у него во рту, промокнул губы салфеткой и прочитал: “Согласно записям Skybus, мистер Эдгар Вильярреал, который ранее забронировал свой билет до Бристоля, действительно вылетел из Сент-Мэри в Бристоль рейсом 400 в 8:00 утра 7 июня 2003 года, в последний день последнего консорциума. Неизвестно, как и когда именно он вернулся в Соединенные Штаты, но 8 июня, в 15:22 пополудни, он оплатил парковку своего автомобиля, полноприводного внедорожника Toyota, на долгосрочной стоянке Южного терминала международного аэропорта Анкоридж и уехал. Сестра, живущая отдельно, Мария Бисли, поняла, что он направлялся прямо в свой базовый лагерь в девяноста милях к востоку от Анкориджа, но она лично с ним не разговаривала. Когда он не смог вернуться домой в Уиллоу, Аляска, в начале августа, была уведомлена полиция. 4 августа местная полиция, посетившая его лагерь, обнаружила, что он опустел. Транспортное средство не было обнаружено. Дальнейшее расследование не дало никаких...”

“Хорошо, констебль, этого достаточно. Что ты думаешь обо всем этом, Гидеон?”

“Я думаю, это вообще ничего не доказывает. Любой мог вылететь этим рейсом от имени Вильярреала или забрать его внедорожник и бросить его где-нибудь. Почему его не нашли в лагере? Медведь съел и это тоже?”

“Хороший вопрос”, - сказал Клэппер, кивая.

“Но единственное место, где он должен был быть тем, за кого себя выдавал, был бы перелет из Англии в Штаты, где ему нужно было бы предъявить паспорт. И, по-видимому, нет никаких записей о том, что он это сделал ”.

“Его нет”, - сказал Робб. “Я смог выполнить компьютерный поиск по декларациям каждого рейса из Великобритании в Соединенные Штаты с 17:00 седьмого июня до полудня восьмого. Всплывает имя каждого человека, который был в консорциуме, за исключением Вильярреала ”

Гидеон развел руками. “Ну, вот и все. Кто-то приложил немало усилий, чтобы создать бумажный след, который "доказывал", что он был жив. Но единственное, чего он не смог сделать, это узнать имя ”Вильярреала" на международном рейсе ". Он указал на разбросанные кости на столе в кабинке через зал. “Так что я все еще держу пари, что это он прямо там”.

Клэппер доел свой сэндвич и встал. “И я согласен с вами”, - сказал он. “Я тоже так это вижу”.

“Я бы хотел еще немного поработать над костями сегодня днем. Может быть, я смогу придумать для тебя что-нибудь еще ”.

“Очень хорошо. Мы с Кайлом отправляемся в замок, чтобы еще немного позлить жителей. Если хочешь, можешь оставить станцию в своем распоряжении ”.

Он сделал; у него было много дел. Была проведена формальная инвентаризация и описание костей, которые нужно было подготовить, а затем тщательный анализ косточки за косточкой (таблицы, которые он ждал, прибыли), с результатами, записанными в отчет, который Клэппер мог использовать позже. И ему также нужно было подготовить что-то для Меррилла, изложив на бумаге свои выводы из комнаты вскрытия и обоснование к ним. Приняв приглашение Клэппера воспользоваться его офисом и компьютером, он сначала написал и распечатал свои выводы для Merrill, затем взял немного кофе, приготовленного ранее Роббом, в кабинку, где лежали кости, и приготовился приступить к работе над ними.

Он сделал это с непривычным чувством вины, которое не давало ему покоя уже пару дней, но которое ему удавалось более или менее подавлять. Дело в том, что почти во всех отношениях его работа со скелетным анализом до сих пор была далека от профессионализма, которого он требовал от своих студентов. Он сам вел себя как неопытный аспирант, убегая в любом новом направлении, которое привлекало его интерес. Сначала он бросился на поиски доказательств расчленения; затем он попытался выяснить, могли ли кости принадлежать Питу Уильямсу. Затем он полностью погрузился в синдром сборщика фруктов и, по общему признанию, захватывающую идентификацию останков как принадлежащих Вильярреалу. А потом... потом он потерял интерес и бросил это; захватывающая часть была закончена, и оставалось много измерений, подсчетов и описаний.

Достаточно понятно для студента-первокурсника, но просто так это не делалось. Это была наука, а не какое-то волшебное действо, в котором вы ходили по кругу, вытаскивая одного кролика за другим из шляпы к изумлению и ошеломлению всех заинтересованных сторон. Существовала методология, порядок, которому следовало следовать, и самые первые, самые элементарные шаги - разложение всех костей, а не только самых интересных, в их анатомическом положении и их инвентаризация - еще предстояло предпринять. Он не записал количество фрагментов, которые у него были, или точно, что они собой представляли, потому что он еще не знал сам - после трех дней, проведенных с ними прямо перед ним на столе. "Я становлюсь беспечным", - мрачно подумал он. Нет, не беспечный, бесцеремонный. Правила были для низших людей, студентов и тому подобное, а не для него.

Что ж, он положил бы конец этому образу мыслей прямо сейчас.

Некоторые кости все еще были в мешках. Он выложил их все на стол, а затем, в качестве покаяния, начал с тех, которые доставляли ему больше всего хлопот, когда дело доходило до различения между ними и определения правого от левого: тридцати пяти костей кисти и стопы. Без текста или сравнительной основы это было нелегко. Чуть дальше по улице была публичная библиотека, и, скорее всего, у них был анатомический атлас, которым он мог бы воспользоваться, но что бы это было за наказание? Сортировка сводящих с ума маленьких косточек была неприятной, но поскольку для этого не требовалось ничего похожего на связное мышление - в основном это был вопрос сравнения кости с костью, узелка с узелком, отверстия с отверстием - это развязало и расслабило его разум, позволив ему плавать самостоятельно.

И именно в то время, когда он находился в этом дрейфующем, зависшем состоянии, отвратительная мысль, которая терзала границы его разума, прорвала его защиту и проникла внутрь. Джули предположила, что Джоуи могли убить, потому что он знал, кто убил Вильярреала, и убийца заставил его замолчать, прежде чем он смог кому-либо рассказать. И Гидеон отверг это, потому что смерть Джоуи наступила, когда все еще думали, что останки принадлежали Питу Уильямсу, и как кто-либо мог предсказать, что он, Гидеон, опознает их как останки Вильярреала на следующий день? Но теперь… теперь он понял, что действительно был кто-то, кто мог предвидеть именно это.

Преступление на почве страсти, как назвал это Клэппер, и, несомненно, так оно и было. Но преступления на почве страсти вряд ли ограничивались сексуальной ревностью, не говоря уже об обидах из-за академических споров или статуса примадонны. Были и другие возможные причины. И хотя конкретная причина, о которой он думал сейчас, была столь же невероятной, сколь и отвратительной, с ней нужно было разобраться. По крайней мере, это было единственное - единственное, о чем он подумал до сих пор, - что могло бы предположительно объяснить убийство Джоуи.

Скелетная инвентаризация ждала так долго; она могла подождать еще немного. Он отложил левую клинописную кость, которую держал в одной руке, и шариковую ручку, которая была у него в другой, и подошел к компьютеру Робба, но у него не было пароля для доступа в Интернет. Вместо этого он запер станцию и прошел квартал по Гаррисон-лейн до маленькой публичной библиотеки - единственной библиотеки семьи Скиллис, - где выложил пять фунтов за час доступа в Интернет на одном из двух компьютеров. Он вызвал поисковую систему ProQuest, набрал “Селвей-Биттеррут И Вильярреал И гризли Или grizzlies”, щелкнул, чтобы отсортировать результаты по дате, и подождал, пока семьдесят пять ссылок прокручивались вниз по странице. Последний, самый старый, был тем, который он хотел, и он поднял его.

КАНАДСКАЯ ПАРА УБИТА, ЧАСТИЧНО СЪЕДЕНА ГРИЗЛИ Биллом Джайлзом

Associated Press

Селуэй-Дикая местность Биттеррут, Маунтин-В результате ужасного инцидента в кемпинге Лост Хорс Крик, на границе Айдахо и Монтаны, примерно в сорока милях к юго-западу от Миссулы…

ДВАДЦАТЬ ДВА

КОГДА члены Консорциума Силли вновь собрались после позднего обеда, они были удивлены, обнаружив сержанта Клэппера, ожидающего их в викторианской гостиной, сидящим на скамейке у пианино спиной к вертикально стоящему роялю.

“Я отниму у вас всего минуту вашего драгоценного времени”, - дружелюбно сказал он, когда они расположились на красных мягких стульях. “Я хотел сообщить вам, что помещения Звездного Замка будут снова обследованы сегодня днем. Вас это устраивает, мистер Козлов?”

“Я? Конечно. Что мне скрывать? Просто ничего не ломай ”.

“Очень хорошо, тогда...”

Указательный палец Дональда Пинкни поднялся вверх. “Вы имеете в виду, что снова будете обыскивать наши комнаты, сержант?”

“Да, хочу”.

“Опять?” Сказал Руди Уокер. “Однажды ты уже просмотрел все наши вещи”.

“Да. Знаешь, не так уж приятно, когда кто-то роется в твоих личных вещах”, - сказал Дональд. “Я имею в виду, ну, моей жене не нравится, что у нее есть какой-то незнакомец ...”

Брови Клэппера сошлись на переносице. “Я не ожидаю, что кто-то будет вмешиваться в личные дела вашей жены в это время. Или твой тоже.”

“О, я понимаю”, - сказал Дональд, быстро показывая, что он не возражает, не совсем. “Тогда это просто своего рода общий поиск. Для подсказок и прочего.”

“Именно”.

“О, ну, тогда все в порядке”.

Не с Виктором Уолдо. “Послушайте, я понимаю, что это дом Василия, но как его гости, разве у нас нет некоторых прав на частную жизнь? Я спрашиваю из принципа ”.

Клэппер подождал, будут ли другие возражения. Когда ничего не последовало, он сказал: “Да, сэр, конечно, у вас есть права, и эти права были соблюдены”. Он протянул сложенную пачку бумаг. “У меня здесь ордер на обыск, выданный сегодня утром магистратом Сент-Мэри, который распространяется на все комнаты в доме, включая те, которые занимают гости. Вы можете изучить это ”.

“Нет, конечно, нет, в этом нет необходимости”.

“Разве у вас не должно быть конкретной причины, чтобы получить ордер на обыск?” Спросила Лиз Петра. “Я знаю, что мы делаем в Штатах”.

“Да, мы, безусловно, делаем”.

Он мог видеть, что Лиз и несколько других были на грани того, чтобы потребовать рассказать о его причине, но ни у кого не хватило смелости спросить. Он подождал еще мгновение, а затем сказал: “Я должен попросить, чтобы никто больше не входил в его или ее комнату, пока комната не будет осмотрена”.

“О, брат”, - проворчала Лиз. “Это действительно боль”.

“Это должно быть намного быстрее, чем вчерашний поиск”, - заверил ее Клэппер. “Я думаю, мы закончим к ужину. О, и если кто-либо из вас пожелает присутствовать в своей комнате во время исполнения ордера, вы можете это сделать. Кто-нибудь?”

Никто не поддержал его, хотя на мгновение Лиз и Виктор, казалось, были близки к этому.

“Очень хорошо, тогда...” - начал он снова, и снова его прервали. На этот раз это был Робб, который пришел сказать ему, что эксперт по осмотру места преступления, которого он вызвал из Эксетера, прибыл и хотел бы начать, как только это будет удобно.

“Ну что ж, - сказал Клэппер с очевидным энтузиазмом, кладя руки на бедра и приподнимаясь, - тогда, может быть, приступим к делу?” Он приподнял шляпу-невидимку перед присутствующими. “Приятного вам дня”.

Библиотекарь за справочным столом, приверженец дисциплины старой школы, резко подняла глаза и, приложив карандаш к губам, жестом приказала крупному американскому джентльмену за компьютером замолчать.

“Ах, нет”, - пробормотал он.

Любой, кто видел Гидеона Оливера, бредущего вверх по Гаррисон Хилл к Звездному Замку, возможно, задавался вопросом, беспокоят ли его ноги. Действительно, он буквально тащил их, тащился, ссутулив плечи и засунув руки в карманы, недовольный тем, что теперь знал, неохотно делая то, что, как он теперь знал, должно было быть сделано.

Когда он проходил под резным “ER 1593”, он услышал голоса и звон - чашки на блюдцах, вилки на тарелках - сверху. Он посмотрел на часы: три тридцать. Члены консорциума пили послеобеденный чай на лужайке на вершине крепостного вала. Он поднялся по каменным ступеням и увидел, что они просто устраиваются на пластиковых шезлонгах, большинство из них держат чашки и блюдца в руках или на бедрах, а некоторые умудряются расправляться и с выпечкой. Позади них мистер Мортон, очень приличный в галстуке и пиджаке, обслуживал бар, в котором были сервированы принадлежности для чая и кофе.

Джули загорелась и помахала рукой, когда увидела его. “Привет, милая, заходи”. Она сидела в небольшой группе с Лиз и Козловым. Рядом с ними Виктор, Руди и Дональд образовали еще одну беседующую группу вместе с Майком Клэппером, который скромно потягивал чай, оттопырив мизинец, сидя на одной из двух приземистых пушек семнадцатого века, установленных на лужайке. Чуть дальше, в своей группе, Шерил Пинкни, в кои-то веки не разъезжавшая на мотоцикле, творила с Роббом свою кошачью магию с высокими скулами и добилась некоторого успеха, судя по его жесткой, неловкой позе и ярко-розовому лицу.

Гидеон придвинул стул рядом с Джули и тяжело опустился.

“У тебя ничего нет?” Спросила Лиз.

“Выпейте немного чая!” Козлов дружелюбно скомандовал.

“Нет, спасибо, я действительно ничего не хочу”.

Джули наморщила лоб. Она приблизила свою голову к его и понизила голос. “Что-то не так?”

“Нет, не ошибочный”, - прошептал он. “Не совсем. Я должен поговорить с Майком, вот и все. Есть...”

“Итак, сержант”, - прогремел Козлов, прерывая другие разговоры, “поиск, должно быть, закончен?”

“О, да, это сделано”, - любезно сказал Клэппер. “Нам больше не придется вас сильно беспокоить”.

“И вы нашли то, что искали?”

Клэппер улыбнулся. “Я полагаю, что мы сделали, да, на самом деле”.

Что ты знаешь, он тоже это понял, подумал Гидеон. Он надеялся, что это правда, потому что это означало, что в конце концов, не ему, Гидеону, придется на кого-то настучать - обязанность, которой он боялся. Его напряженные плечи немного расслабились. Он начал думать, что чашка чая могла бы быть хорошей вещью.

“Хорошо, хорошо, - сказал Козлов, “ вы делаете успехи”.

“О, да”, - добродушно прогремел Клэппер, его голос хорошо разносился в мягком, теплом воздухе, “теперь мы должны во всем этом разобраться довольно скоро. Я должен прояснить несколько незначительных областей несоответствия, вот и все ”.

“Непоследовательность?” Спросил Дональд после нескольких секунд молчания, которое было совершенно определенно беременным. “Вы имеете в виду наши с вами интервью?”

“Да, на самом деле. Мелочи, на самом деле, но...

“Что ж, сейчас было бы самое подходящее время разрешить их, не так ли?” - Спросил Руди. “Мы все здесь”.

“О, мне не хотелось бы вмешиваться в этот великолепный чай”.

Черта с два ты не понимаешь, подумал Гидеон.

“Это нормально, хорошо, интересно”, - сказал Козлов. “Какого рода несоответствие?”

“Ну, тогда все в порядке. Это простой вопрос распределения комнат в первом консорциуме два года назад ”. Без шляпы, но в остальном в своей повседневной летней униформе из белой рубашки с короткими рукавами и синих брюк, Клэппер выглядел свежим и крепким. Он поднял клапан нагрудного кармана, достал свой механический карандаш и блокнот, лизнул кончик карандаша и притворился, что изучает диаграмму, которую нарисовал ранее.

“Теперь дай мне посмотреть… Мистер Уолдо, вы заявили, что вы и миссис Уолдо были в комнате сэра Генри Вэйна ...”

Уолдо слегка покраснел при упоминании своей жены, но кивнул. “Это верно”.

“Миссис Оливер, вы были в комнате сэра Джона Уайлдмена; и мисс Петра, я полагаю, вы сказали, что остановились в комнате герцога Гамильтона. Мистер Уокер, в комнате Джона Баствика.”

Кивай, кивай, кивай.

“Очень хорошо. Чтобы продолжить...”

“Подожди минутку”, - сказал Дональд. “Я почти уверен, что мы с Шерил были в комнате Джона Баствика”. Он нахмурился. “Не так ли? Разве не это я тебе говорил?”

“Это то, что вы мне сказали”, - сказал Клэппер, делая вид, что снова внимательно изучает свой рисунок, а затем поднимает голову, чтобы посмотреть на Дональда, - “и в этом заключается источник моего замешательства. Я весьма сомневаюсь, что вас троих поселили вместе.”

“Конечно, мы не были,” чопорно сказал Руди. “Дональд, если я не ошибаюсь, вы двое были в комнате Джона Биддла”.

“Черт возьми, какими мы были”, - сказала Шерил, отвлекая свое внимание от Робба. “Мы были в комнате Джона Баствика. Джоуи был рядом с нами в комнате для сна Мариануса, а ты был по другую сторону от него, в комнате Джона Биддла, в конце коридора ”.

“Это верно”, - сказала Лиз. “Я тоже помню”.

“Я тоже”, - сказала Джули. “Определенно”.

“Был ли я?” Руди пожал плечами. “Это не то, что я помню, но, возможно, так оно и было. Думаю, здесь слишком много клиентов ”.

“На самом деле, мистер Уокер”, - серьезно сказал Клэппер, ставя свой чай на лужайку и поднимаясь из пушки, не сводя глаз с Руди, - “Боюсь, это довольно важный момент”.

Руди больше не смеялся: “Что является важным моментом? Какая, черт возьми, разница, в какой комнате я был? Что все это значит? Что ты пытаешься сделать?”

Клэппер просто продолжал смотреть на него, как и остальные сейчас. Тишина на крепостных валах была глубокой. Не было слышно ни звука, кроме шелеста ветерка.

“Что здесь происходит?” Выпалил Руди, глядя теперь на Робба, который встал и медленно приближался к нему. “В чем разница? Я забыл свою комнату, вот и все. Я никого не убивал, ты знаешь, я просто...

“Да, ты сделал”, - сказал Гидеон. Он не хотел; это просто вырвалось. И он сказал "если" тихо, в основном для себя, но в тишине это услышали все.

“Да”, - повторил Клэппер с тем, что он, должно быть, принял за американский выговор, - “ты сделал”. Он взглянул на Робба. “Констебль?”

Робб встал прямо перед Руди, лицом к лицу, и выпрямился во весь рост. “Рудольф Джеймс Уокер, вы арестованы за убийство Эдгара Вильярреала. Вы не обязаны ничего говорить, но это может повредить вашей защите, если вы не упомянете во время допроса то, на что вы позже будете ссылаться в суде. Все, что ты скажешь...”

ДВАДЦАТЬ ТРИ

Гидеон провел следующие два часа в полицейском участке, сначала коротко поговорив с Клэппером, а затем, по его просьбе, записал показания на компьютере Робба. Тем временем в трех или четырех ярдах от нас, за закрытой дверью комнаты для собеседований, Руди проходил длительный процесс бронирования на английском. Когда дверь открылась, чтобы Робб принес кофе и сэндвичи, Гидеон впервые с момента ареста взглянул на Руди. Он сидел за одним из двух столов, с серым лицом и застывшим, и Гидеон сначала подумал, что они одели его в какую-то белую тюремную униформу, но потом понял, что это был бумажный костюм. Значит, они думали, что он подвержен риску самоубийства, перевязывая его бумагой, чтобы убедиться, что у него нет ничего, что можно было бы использовать для перевязки?

Мой забавный, непочтительный старый приятель в бумажном костюме, чтобы не дать ему покончить с собой. Гидеон вздрогнул. Их взгляды встретились, и Руди послал ему улыбку, но это было все равно, что получить улыбку от трупа. Когда дверь закрылась, Гидеону все еще казалось, что он видит это, как остаточное изображение чеширского кота, и это вызвало ощущение, похожее на струю ледяной воды, поднявшуюся по его позвоночнику и глубоко проникшую в череп.

Вот и все, подумал он. Мне пора убираться отсюда. Многое еще предстояло сделать - ему еще предстояло провести надлежащую инвентаризацию и зарегистрировать кости, - но не было никаких причин, по которым это не могло подождать до завтра. Он распечатал показания, подписал их, отдал Роббу и сказал, что вернется на следующий день, чтобы закончить. Затем он поднялся на холм к замку, пытаясь разобраться в своих чувствах. Способствовал осуждению двукратного убийцы; это было хорошо. Помогать одному из его старейших друзей - в трудный период его жизни, его самому дорогому другу - расстаться с ним на всю оставшуюся жизнь, не так уж хорошо.

Он нашел Джули на скамейке в начале дорожки, сразу за стенами замка, она смотрела на море и выглядела такой же задумчивой и подавленной, как и он сам.

“Привет, дорогой”, - рассеянно сказала она, когда он сел рядом с ней. “Что происходит на станции? Руди в чем-нибудь признается?”

“Не спрашивай меня. Я в полном одиночестве писал свои показания. Руди был в соседней комнате на допросе. Никто мне ничего не говорил ”. Он взял ее за руку. “А как насчет тебя, Джули, как ты держишься? Это была адская конференция ”.

“О, думаю, со мной все в порядке. Я здесь, потому что я просто не могла больше находиться там ” - наклон ее головы в сторону стен, нависающих позади нее - “с ними. Разве нет какого-нибудь места, куда мы могли бы пойти, чтобы сбежать от них, и от замка, и от всего остального, хотя бы на время?”

Он на мгновение задумался. “Я так думаю, да. Всего в нескольких милях отсюда, но все равно вне поля зрения, и далеко во времени, если не на месте.”

“Это звучит загадочно”.

Он встал и тоже поднял ее на ноги. “Давай”.

Они позаимствовали квадратную, древнюю “шалунью Хиллман" Козлова ("Не забывай. Езжай не по той стороне.”) и поехал на север к Бентс Карн, одному из могильных холмов бронзового века, у которых он был ранее в тот же день. Как и прежде, площадка на вершине холма была пустынна. Когда они взобрались на монументальный камень, венчающий могилу, и сели, свесив ноги с края, все это было в их распоряжении: само древнее место, уходящая вдаль зелено-пурпурная местность, вид на море и острова на закате, свежий морской бриз с привкусом вереска и дрока. Они остановились в Портмеллоне , чтобы купить пакет солодовни, и теперь он лежал открытым между ними. Джули медленно катала во рту шарик из солодового молока (она любила сосать, он любил жевать), уже выглядя более расслабленной, и несколько минут, съев несколько шариков из солодового молока, они сидели в спокойной тишине.

“Это хорошо”, - сказала она, махнув рукой, чтобы показать, что она говорила об обстановке, а не о Мальтезе, над которым она работала. Еще через несколько мгновений она сказала: “Итак, вы собираетесь рассказать мне, почему вы так уверены, что это был Руди? Вы с Майком работали вместе?”

“Нет. Я был удивлен, когда Майк обвинил его. Я до сих пор не знаю, каковы были его доводы.” Он подтянул ноги под себя и сел, скрестив ноги. “Но, говоря за себя, я думаю, что идея была у меня в голове пару дней, хотя на самом деле она не приходила мне в голову до сегодняшнего дня”. Он ссутулил плечи. “Думаю, я не хотел сталкиваться с этим. На самом деле, это началось с того, что ты сказал после того, как они нашли тело Джоуи.”

“Я что-то такое сказал?”

“Это верно”. Она задавалась вопросом, напомнил он ей, возможно ли, что Джоуи мог знать, что на самом деле произошло с Эдгаром, но по какой-то причине хранил молчание до тех пор, пока никто другой не знал. Но как только стало очевидно, что Гидеон был на пути к идентификации костей как костей Эдгара, дальнейшее существование Джоуи стало огромным риском для убийцы. Итак-

“И что ты сказал?” - спросила Джули.

“Прошу прощения?”

“Когда мне пришла в голову эта блестящая идея, которая, по-видимому, в конечном итоге решила дело. Ты сказал...?”

Гидеон прожевал шоколад с солодом. “Ну, я не знаю, шансы есть, я сказал, что это немного маловероятно, потому что, конечно, так оно и было”.

Она покачала головой. “Нет, сэр, вы сказали, что это невозможно”.

“Ну...”

“Ты сказал ‘э-э-э’, просто и ясно. Не "может быть", не "возможно’, не ‘маловероятно’, а просто ‘э-э-э’. Точка. И я цитирую.”

“Ладно, может быть, я был немного, эм, настойчив,” - признал Гидеон, “потому что...”

“Немного!”

“- потому что в то время я подумал: как кто-то мог знать, что я собираюсь идентифицировать кости как принадлежащие Эдгару, когда я сам этого не знал? Но это была хорошая идея, Джули, и она не выходила у меня из головы, даже если у меня не хватило мозгов ее реализовать. И вот сегодня все сошлось ”.

“Что сошлось воедино?” Она лежала спиной на плоском камне и смотрела, как мимо проносятся низкие, пушистые облака. Он лег на спину, чтобы присоединиться к ней, сложив руки на животе.

“Ладно, что меня поразило сегодня, когда я работал с останками на станции, так это то, что был один человек, который знал, что я собираюсь выяснить, что это был Эдгар, прежде чем я узнал это сам. И это был Руди. Он был единственным парнем с опытом работы в области физической антропологии, и он был так же хорошо знаком с этой статьей о сборщиках фруктов, как и я, потому что наш старый профессор-майор сделал ее центральным элементом одного из семинаров ”.

“Хорошо, но я тебя не понимаю”, - сказала Джули. “Как он мог узнать, кто это был, раньше тебя? Это...”

“Потому что он уже знал, кто это был ...”

“Конечно. Очевидно, поскольку он был тем, кто убил его. Но я имел в виду, как он мог быть так уверен, что ты разберешься в этом? Откуда он вообще мог знать, что у тебя подходящие кости для этого?”

“Это просто. Я сказал ему. Я всем говорил. На приеме в музее, помнишь? Я сказал, что Робб вернулся с лопатками, среди прочего, и я собирался осмотреть их на следующий день. Умный, да?”

“О, хорошо, откуда ты мог знать?” Она вздохнула и закрыла глаза. Ей хотелось спать.

“В любом случае, на всякий случай, Руди должен был предположить, что я не собираюсь упускать из виду все эти специализированные характеристики или не смогу соединить их с гребнем супинатора и гранями приседания, и придумать fruit picker, громко и четко. И с этого момента это был не совсем гигантский шаг к определению, что это Вильярреал ”.

“Ладно, в этом есть смысл. Но это точно не доказывает, что он убил Джоуи.”

“Не доказывать, а предлагать. Но этого было более чем достаточно, чтобы направить меня в другое русло, продолжая кое-что еще, что не давало мне покоя. Итак, я пошел в библиотеку, чтобы кое-что проверить. Ты помнишь Мэри Борба?”

Ее глаза оставались закрытыми, но брови сошлись вместе. “Мэри Борба

... да ... Разве мы только что не говорили о ней? О, я помню, разве это не та девушка, которую съел медведь в Монтане? Она и ее муж? Ты был единственным, кто запомнил их имя ”.

“Это тот самый. Но было кое-что еще, что, как мне показалось, я вспомнил об этом имени, поэтому я залез в Интернет и посмотрел, что я мог найти об инциденте. И я был прав. Ее звали Мэри Уокер Борба”.

“Мэри Уокер Борба”, - сонно повторила она. Затем ее глаза распахнулись, и она приподнялась на локтях. “Бродяга! Была ли она родственницей Руди?”

“Она...”

“О, Боже мой!” Джули выпрямилась, ее черные глаза были полны решимости. “Когда вы спрашивали его о его дочери… ты сказал ‘Мэри’. Была ли она... была ли она...”

“Да”.

“Но вы уверены? Мэри Уокер - не совсем необычное имя. Должен быть...”

“Нет”. Он сел рядом с ней, качая головой. “Прежде всего, в оригинальной статье упоминалось, что ее отец был экологом, а затем некоторые из более поздних статей идентифицировали его по имени и по школе, в которой он преподавал в Канаде. Нет, это была она, милая маленькая пятилетняя девочка, которую я помнил по Висконсину ”.

“Какой ужас”.

“Очевидно, это полностью изменило то, как он думал о мире. Шесть месяцев спустя вышла та статья в "Атлантике", где он в значительной степени сказал, что к черту животных, важно сделать дикую природу безопасной для людей. А что касается "Вильярреала", помните, именно он подтолкнул их к возвращению "гриззлис" в первую очередь. Руди счел бы его ответственным за ее смерть ”.

“Ну, он был, на самом деле. В некотором смысле.” Она рассеянно потянулась к сумке Мальтезера, но передумала и отдернула руку. Обхватив руками колени, она смотрела на залив Святой Марии, в сторону Треско и Брайера, которые с наступлением вечера быстро становились золотистыми. Окна невидимых домов, освещенные заходящим солнцем, подмигивали им. “И потом, Эдгар был так бессердечен по отношению к убийствам, даже тогда. Что он там сказал?”

“Он сказал, что они были ‘неудачливыми’.”

“Неудачный’, ” эхом повторила Джули, качая головой.

“А потом, позже, на выступлении в Методистском зале, согласно тому, что рассказали нам Лиз и Джоуи, он сказал, что это их собственная вина, что Борба были глупыми людьми. Он сказал -”

“Он сказал, что единственное, о чем он сожалеет, это об убийстве медведя. О, Боже, ты можешь представить, что чувствовал Руди? Гидеон, ты думаешь, он пришел сюда, планируя убить его?”

“Я сомневаюсь в этом. Я не думаю, что он стал бы публично демонстрировать, насколько он ему не нравится, если бы планировал прикончить его. Нет, я предполагаю, что он годами кипел, и эти последние замечания Вильярреала просто вывели его из себя. Его трудно винить. Я имею в виду, за то, что перешел грань ”.

“Но почему он должен был вернуться в этом году? Тебе не кажется, что он держался бы как можно дальше от Сент-Мэри?”

“Ну, во-первых, он думал, что находится в полной безопасности. Даже полиция считала, что Вильярреал был съеден медведем несколько месяцев спустя. Во-вторых, вот эти 50 000 долларов ”.

“Мм”. Блеск в окнах теперь погас. Острова были окутаны вечерней дымкой. Солнце опустилось за горизонт, и по ярко-голубой воде теперь расползались тусклые полосы лилового цвета. “И ты думаешь, Джоуи действительно знал об этом? Почему он ничего не сказал раньше?”

“Понятия не имею. Но что бы он ни знал, из-за этого его тоже убили. Автор: Руди.”

Она кивнула. “Теория взаимосвязанного обезьяньего бизнеса не лжет”.

“В этом-то все и дело”, - сказал он, улыбаясь. “Не совсем подходит для зала суда, но, возможно, Майк знает больше об этом конце. На данный момент я понятия не имею, что он знает или не догадывается. Я даже понятия не имею, что заставило его решить, что это был Руди ”.

“Ну, ты можешь спросить его через полчаса. Мадлен позвонила как раз перед тем, как ты появился. Майк рассчитывает закончить дела на день к девяти, и мы приглашены к нему домой на поздний ужин ”.

“Тогда давайте вернемся назад. Я бы хотел сначала привести себя в порядок”.

Джули заглянула в пакет с Мальтезером. “Один... два... Осталось пять. Как мы их разделим?”

Он улыбнулся. “Я уверен, мы разберемся с этим по пути”.

“Я могу подержать сумку”, - сказала она.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

“На самом деле, ” сказал оживленный Хлопушка, жестикулируя вилкой, пока он говорил с полным ртом яичницы, - в конце концов, сработало то, что вы сказали на днях”.

Они сидели за обеденным столом в безвкусной, комфортабельной квартире Клэппера над полицейским участком, наслаждаясь яичницей с беконом на толстом белом фарфоре со сколами, который, без сомнения, поставлялся вместе с мебелью. Ранее Мадлен, продемонстрировав доселе неожиданную склонность к домашнему хозяйству, весело суетилась на крошечной кухне, напевая арии Керубино из "Женитьбы Фигаро" удивительно нежным голоском, и приготовила четыре идеальных маленьких омлета с грибами и сыром, к каждому из которых были приправлены половинка жареного помидора и две полоски бекона рядом с ним. И тосты и чай в довершение всего. И все это менее чем за десять минут.

Клэппер потратил, должно быть, изнурительные пять часов на бронирование номера Rudy - более тщательный и длительный процесс, чем в Штатах, - разбираясь с соответствующими документами и общаясь туда-сюда со штаб-квартирой. Теперь, когда отчеты за день были поданы и журнал заполнен, а Руди заперт в одной из двух камер предварительного заключения внизу (Робб и один из добровольцев провели там ночь), он был таким свежим и разговорчивым, каким Гидеон его еще не видел, слова сыпались из него, как четвертаки из игрового автомата.

Гидеон оторвал взгляд от нарезания толстой полоски английского бекона. “Я что-то не то сказал? И что это было?”

“Ты помнишь, когда мы были на пляже в Халанги Пойнт, и ты разглагольствовал о тонкостях расчленения? О том, сколько крови вы получаете, отрезая руки и ноги, и таская их повсюду, и так далее, и как это обычно делалось в ванне?”

“Я помню”.

“Очаровательные беседы во время еды в компании такого типа людей”, - весело сказала Мадлен Гудфеллоу.

“Лучше привыкни к этому”, - сказала Джули. “Это мой совет”.

“И вы говорили, как трудно избавиться от всех следов крови?” Клэппер продолжал.

“Да, конечно, даже десять лет спустя, даже если поверхности вымыты. Люминол забирает кровь из расчета одна часть на пятнадцать миллионов.”

“Очаровательно”, - сказала Мадлен. “Пожалуйста, расскажите нам больше”. Они закончили есть, и она снова наполняла их чашки.

Гидеон на мгновение задумался. “С помощью спектрофотометрического анализа остатков аммиака вы даже можете определить, сколько лет пятну крови, как насчет этого?”

“Очаровательно”, - сказала Мадлен.

“Фокус в том, чтобы не задавать им вопросов”, - сказала ей Джули.

“Дело в том, - сказал Клэппер, - что, как только мы установили, что останки принадлежали Вильярреалу, а затем, когда последующая смерть Дилларда ясно показала, что все было связано с происходящим в замке, я позвонил в штаб-квартиру и попросил вызвать эксперта по месту преступления с опытом обнаружения пятен крови. Он прибыл сегодня днем”.

“И в этом заключался весь обыск в комнате?” - Спросила Джули. “Он проверял наши ванные, искал кровь? И он нашел это у Руди, то есть в комнате, в которой Руди останавливался в прошлый раз, в комнате Джона Биддла?”

“Да, в затирке над ванной, и между плитками за умывальником, и в щелях у основания стен. И не только в ванной, но и в спальне, между половицами. Не могу сказать, что я был удивлен. У меня были подозрения, как мы, копы, привыкли говорить.”

“Неужели?” - Спросил Гидеон. “Вы все это время подозревали Руди?”

“Где-нибудь в кладовке не может быть еще пары яиц, не так ли?” жалобно спросил Клэппер, держа нож и вилку вертикально в руках, их основания покоились на столе. Снова Оливер Твист. “И пару ломтиков бекона?”

“Конечно, есть, моя дорогая”, - сказала Мадлен, вскакивая и позвякивая браслетами. “Хотел бы кто-нибудь еще большего?”

Гидеон и Джули отказались, и Клэппер продолжил. “Не все время, нет. Но со вчерашнего дня я был практически уверен в этом, только у меня не было доказательств. Теперь, с пятнами крови, я понимаю ”.

“Но что заставило вас вчера подумать, что это был он?” - Спросила Джули.

“Превосходная полицейская работа, моя девочка”, - весело сказал Клэппер. “Узнав, что факс мистеру Козлову - якобы от мистера Вильярреала - был отправлен из Анкориджа восьмого июня, и зная, что предыдущий консорциум прекратил свое существование днем ранее, я попросил Кайла выполнить поиск по имени любого члена консорциума, который мог прибыть в международный аэропорт Анкориджа в любой из этих двух дней. И что вы знаете, всплыло имя некоего Рудольфа Уокера, который прилетел из Торонто утром восьмого, прилетев в Торонто из Лондона за день до этого. Он пробыл пять часов, достаточно долго, я бы сказал, чтобы отправить факс и забрать машину мистера Вильярреала и где-нибудь ее утилизировать, затем сесть на обратный рейс в Торонто в 3:00. Это сделало его достаточно близким к виртуальной уверенности, чтобы удовлетворить меня. И пятна крови в комнате довершили это. Итак, мы его сцапали ”.

“Отличная работа, Майк”, - сказал Гидеон.

“Слушай, слушай”, - сказала Мадлен на кухне.

“Кровь отправят в лабораторию для анализа ДНК, и наряду со всем, что ты придумал, Гидеон, я должен сказать, что у нас будет довольно веское доказательство, независимо от того, решит мистер Уокер сотрудничать или нет”.

“Значит, он не признался?” - Спросила Джули.

“Нет, и я не просил его об этом. Это еще только начало. Видите ли, он имеет право на юридического консультанта, и он потребовал его. Проблема в том, что на острове нет адвокатов, ни одного. Я предложил ему возможность проконсультироваться по телефону из Пензанса, или Лондона, или любого другого места, которое ему понравится, но он сказал, что этого недостаточно, и отказался ”.

“На самом деле ты не можешь его винить”, - сказал Гидеон. “Это было бы не то же самое, что иметь адвоката на своей стороне”.

“Я не виню его. На его месте я бы сделал то же самое. В любом случае, он связался с опытным адвокатом из Труро, но джентльмен будет недоступен до завтрашнего полудня, так что я отложил допрос до тех пор. Я хочу быть абсолютно уверен, что у меня есть все мои процедурные ошибки подряд ”.

Мадлен вернулась с беконом и яйцами для Клэппера и поставила их перед ним.

“Ах, спасибо тебе, любимая”, - сказал он, немедленно приступая к.

“А что насчет убийства Джоуи?” - Спросил Гидеон. “У тебя есть что-нибудь, что связывает Руди с этим? Что-нибудь серьезное?”

“Пока нет”, - спокойно сказал Клэппер. “Не более чем предположение, но ведь мы только начали, вы знаете. У нас еще даже нет отчета о вскрытии. Мне не терпится увидеть это ”.

Мадлен воспользовалась паузой в разговоре, чтобы сменить тему. “Что теперь с вами двумя происходит?” - спросила она Гидеона и Джули из кухни. “Я предполагаю, что остальная часть консорциума была отозвана”.

“Это потому, что ты не знаешь Василия”, - сказала Джули. “Нет, завтра у нас впереди еще один день, и он уже сообщил нам, что ожидает нас ...”

“Те из вас, кто все еще остался”, - сказал Гидеон.

“ - быть там. Василий Козлов не тот человек, чтобы его расписание нарушалось одним-двумя убийствами ”. Она приняла еще одну чашку чая от Мадлен. “Спасибо. А затем в понедельник мы садимся на паром в 13:00 до Пензанса и на поезд до Лондона. Мы вылетаем из Хитроу той ночью”.

“Возможно, мы могли бы поужинать завтра вечером?” Предположила Мадлен. “Что-нибудь более сытное, чем яйца с беконом?”

“Абсолютно”, - сказал Гидеон. “Наше угощение”.

“И тогда мы увидимся с вами в октябре на нашей” - она очаровательно покраснела - “свадьбе?” Хотя ей было пятьдесят, Гидеон знал, что это будет ее первый брак, поэтому румяна были в порядке вещей.

“Я подозреваю, что мы увидим их, или Гидеона, во всяком случае, до этого”, - сказал Клэппер. “Он нам понадобится, чтобы дать показания на суде”.

К этому времени, расправившись с остатками второй порции, Клэппер наконец отложил нож и вилку. “Это было великолепно, любимая”, - сказал он Мадлен, которая просияла в ответ, а затем дошла до того, что приложила к его губам кусочек яйца уголком своей салфетки.

“О, не суетись так, женщина”, - проворчал он, но было очевидно, что ему это нравилось; что им обоим это нравилось. Мадлен продолжала копать, пока не извлекла яйцо, в то время как счастливые глаза Клэппера, беспомощно поднятые к потолку, говорили: "Что я могу сделать?" Женщина без ума от меня!

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

Штаб-квартира Олимпийского национального парка, Порт-Анджелес, Вашингтон Пять недель спустя: 27 июля 2005

“Я люблю женщин в униформе”, - сказал Гидеон, наблюдая, как Джули спускается по ступенькам в своей коричневой рубашке и облегающих оливковых брюках.

“Мне повезло”, - сказала она, наклоняясь для быстрого поцелуя, затем садясь напротив него на скамейку по другую сторону стола для пикника. “Я умираю с голоду. Что ты получил?”

Один или два раза в неделю, в зависимости от расписания и погоды, они встречались за ланчем на свежем воздухе на лужайке за административным зданием Олимпийского национального парка недалеко от Порт-Анджелеса, где на солнечной поляне в еловой роще был накрыт стол для пикника для персонала. Гидеон обычно приносил еду, и сегодня это была рыба с жареной картошкой и диетическим пепси из ресторана Landings на паромном причале.

“Отлично!” Сказала Джули, разворачивая свою порцию. “Это должно помочь мне пережить вторую половину дня. Это пикша?”

“Треска. Угадайте, что. Руди признался в убийстве их обоих.”

“Да, держу пари. Ты собираешься использовать свой соус тартар?”

Он протянул ей свой пакет. “Нет, правда. Сегодня утром мне позвонил Майк Клэппер. Руди меняет свое заявление на "виновен". По совету своего адвоката ”.

“Ты серьезно. Что привело к этому?”

“Чудеса современной науки. Результаты анализа ДНК пришли в пятницу, и когда адвокат Руди увидел их, он изменил свое мнение о невиновности, на которую они рассчитывали ”.

Он объяснил, что было два набора результатов. Во-первых, ДНК, извлеченная из крови в комнате Руди, совпала не только с костями с пляжа, но также убедительно совпала с образцом, взятым у сестры Вильярреала, таким образом, вне всякого мыслимого сомнения устанавливая, что а) кости принадлежали Вильярреалу, и б) засохшая кровь в ванной Уокера также принадлежала Вильярреалу.

Но этого ожидали; они готовились к этому. Что действительно изменило ситуацию, так это повторный анализ следов крови и тканей, обнаруженных в звеньях металлического ремешка для часов Руди.

“Они нашли кровь на ремешке его часов?” Сказала Джули. “Я этого не знал”.

“Я тоже. Как и Майк, который на данный момент практически не в курсе”.

“Это невероятно - что это все еще было там через два года”.

“Нет, это не принадлежало ”Вильярреалу"; это было свежим".

Картофель фри, политый кетчупом, на пути к ее губам замедлился. “У Джоуи?”

“Ага. Кровь и ткань скальпа, обе идентифицированы как кровь Джоуи, на основе сравнения с тканями его матери ”.

“Вау”.

“Вау, это правильно. Это сделало свое дело, насколько это касалось адвоката. Можете ли вы представить себе попытку убедить присяжных, что это не были куски головы Джоуи, которые сместились, когда Уокер бил по ним камнем?” Он поморщился и с сомнением уставился на кусок рыбы, который только что отломил. “Я думаю, что у меня получилось слишком наглядно для моего же блага”.

“Намного”, - согласилась Джули. “Итак, он сказал, что заставило его убить Джоуи?”

“Да, теперь все записано на бумаге, подписано и скреплено печатью”.

“Знал ли он об убийстве Эдгара, не так ли?”

“Да”, - сказал Гидеон, - “и нет”.

Он вернулся к своему обеду и продолжил. Джоуи жил, как помнила Джули, в комнате Мариануса Дремотника, которая была рядом с комнатой Руди, комнатой Джона Биддла, которая находилась в конце коридора. Поздно вечером последнего матча первого консорциума, после ссоры с Питом Уильямсом в Методистском зале и ежевечерней игры в покер, по словам Руди, все еще кипящий "Вильярреал" постучал в дверь Руди, устав от того, что он всю неделю подкалывал его, и решив разобраться в причинах этого. Или, возможно, ему просто нужно было еще немного высказаться после инцидента в Методистском зале или еще немного поспорить. Что бы это ни было, их голоса вскоре стали громче, и Джоуи, пытавшийся заснуть в соседней комнате, постучал по стене и сказал им, чтобы они говорили потише.

Они это сделали, но это никак не повлияло на то, чтобы обуздать их чувства. Вильярреал, конечно, не мог иметь ни малейшего представления об истинной причине ненависти Руди, или о ее страстной глубине, или об опасности, которой он себя подверг. После того, как это продолжалось минут двадцать или около того, и Вильярреал слишком много говорил о том, что люди, подвергшиеся нападению животных в дикой природе, не виноваты ни в чем, кроме собственной глупости, Руди выпил больше, чем мог вынести. Он-

“Другими словами, он говорит, что не планировал его убивать? Это как бы само собой пришло к нему?”

“Да”.

“Ты веришь ему?”

“Я верю. В этот момент он извинился, спустился на кухню за ножом ...

“‘Извинился’? Спустился вниз за ножом? Насколько это правдоподобно?”

“О, я могу представить, как Руди это делает. Он довольно хорош в том, чтобы не показывать своих чувств, когда он этого не хочет. Кроме того, для него не имеет смысла выдумывать что-то подобное. Его адвокат никогда бы не позволил ему сказать это, если бы это не было правдой, потому что это показывает преднамеренность. Возможно, он изначально не планировал убивать его, но если вы спустились на два пролета с намерением достать оружие, а затем вернулись и применили его, вы вряд ли можете утверждать, что не думали о том, что делали ”.

“Верно”. Она доела свой первый кусок рыбы и перешла ко второму. “Продолжай”.

“Ну, он вернулся наверх с самым большим кухонным ножом, который смог найти, перерезал Вильярреалу горло, сначала сказав ему, кто он такой и зачем это делает, а затем, по его словам, не смог удержаться и ударил его ножом”.

Джули посмотрела на последние полдюжины порций картошки фри и решила отказаться от них. “Не знаю почему, но у меня не совсем такой аппетит, как я думал”.

“Здесь то же самое. Что ты скажешь, если мы прогуляемся? Солнце все равно припекает”.

Между лужайкой за домом и двором парковой службы, в нескольких сотнях ярдов от нас, была тенистая дорожка, которая вилась через кусочек первозданного пейзажа Тихоокеанского Северо-запада: ароматная дикая ежевика и ежевичник в изобилии, папоротники, салал, виноградный клен, виноград штата Орегон и высоко над всем прохладный зеленый полог елей.

“Ах, так лучше”, - сказал Гидеон, когда они вошли. “Здесь чудесно пахнет. Итак, вы хотите услышать больше?”

“Да. Но нет необходимости в дополнительных графических деталях, если вы не против.”

“Это меня устраивает. Ладно, когда все закончилось, он спускается вниз, в сарай для инструментов на заднем дворе, за ножовкой и запасом мешков для мусора, и проводит там остаток ночи… что ж, делаю то, что должно было быть сделано. Затем он берет машину Козлова - ключи были на полке в офисе - до Халанги Пойнт и пары других мест - он не помнит их всех - и закапывает все в пяти или шести местах. Это оставляет ему время вернуться, прибраться в комнате и у себя, а утром сесть на паром с тобой и Лиз ”.

Она покачала головой. “Я пытаюсь вспомнить, не показалось ли что-нибудь в нем другим утром. Я действительно не могу сказать, что я что-то заметил ”.

“Нет, конечно, нет. Если бы люди вели себя по-другому после того, как убили кого-то, копам было бы проще с этим справиться ”.

“Но как насчет Джоуи? Разве Руди не беспокоился о том, что он услышал?”

“Нет, не тогда, потому что что он слышал? По словам Руди, убийство было практически бесшумным, так что все, что знал Джоуи, это то, что они поссорились, в чем не было ничего нового.”

“И никто не знал, что Эдгар был мертв в то время, ” сказала Джули, “ а когда они, наконец, узнали, они подумали, что он исчез из своего лагеря на Аляске”.

“Верно. Но как только обнаружилось достаточно скелета, чтобы я смог установить связь между сборщиком фруктов, Руди понял, что этому конец. Это был только вопрос времени, когда полиция обыщет весь Звездный замок, допрашивая всех в поле зрения. ‘Когда вы в последний раз видели "Вильярреал"? ’Где вы были в ночь...?’ И так далее”.

Она медленно кивнула. “И Джоуи наверняка сказал бы, что слышал, как он спорил с Руди поздно вечером той прошлой ночью, и Руди не мог рисковать, чтобы они начали расследовать это”.

“Вот и все”.

Путь им преградил поваленный ствол высотой по пояс, покрытый мхом, и они шли вдоль него, пока он не стал достаточно узким, чтобы перелезть через него и вернуться на тропинку.

“Но как он мог быть уверен, что Джоуи был единственным, кто слышал?” - Спросила Джули. “А как насчет того, кто был по другую сторону его… о, точно, комната Джона Биддла. Это было в конце зала. Других соседей нет. И никого через дорогу ”.

“Верно. Только Джоуи, бедный невезучий Джоуи. Он понятия не имел, что Руди убил Вильярреал. Он вообще не знал, что произошло убийство. Он умер, не зная, за что его убивают”.

Некоторое время они шли молча, пока Джули не сказала: “Гидеон, все это, должно быть, ужасно для тебя, учитывая, что Руди такой старый друг”.

“Ну, я думаю, сначала так и было, но теперь я разделил их на два разных Rudy's. Тот, кого я знал, мой старый приятель Руди - до того, как умерла Фрэн, до того, как была убита Мэри, - не был убийцей. Но его больше не существует ”.

“Но в каком-то смысле, - предложила она после еще нескольких шагов, - нетрудно понять, что он чувствовал, как ужасно, должно быть, было для него слушать, как Эдгар продолжает то, что он делал, такой самодовольный, такой самодовольный. Я, конечно, не оправдываю убийство, но, ну, в некотором смысле, он сам навлек это на себя, не так ли?”

“Возможно”, - тихо сказал Гидеон. “Но Джоуи этого не сделал”.

“Нет”. Она посмотрела на свои часы. “Мне пора возвращаться”.

“Я тоже, я полагаю”.

Тем не менее, они шли еще минуту или две, пока не подошли к резкому концу дорожки, забору из сетки с колючей проволокой, который окружал ремонтную площадку и склады с оборудованием.

“Тем не менее, у меня есть вопрос”, - сказала Джули, когда они повернули назад.

“Мм?”

“Если Руди был достаточно умен, чтобы знать, что ты поймешь, что кости принадлежат Эдгару, почему он убил Джоуи таким образом? Почему он не был достаточно умен, чтобы понять, что вы сможете определить по его черепу, что это было не просто падение, что он был убит?”

Гидеон обдумал вопрос, затем ответил, пожав плечами и едва заметно улыбнувшись. “Я думаю, он должен был получить степень доктора философии”.

Танец скелета

Аарон Элкинс

Глава 1

Когда-то существо в пещере было человеком, но это было давно. С годами он пролежал погребенным в богатом красно-коричневом гумусе, медленно разлагаясь, его питательные органические отходы питали последующие поколения плоских червей и личинок жуков. Затем, когда почва осела и покрылась трещинами, появились личинки мясной мухи, за которыми неизбежно последовали потоки муравьев и уховерток, а еще позже - деловитые грызуны долины: лесные крысы, полевые мыши и белки. Со временем защитный слой почвы был в значительной степени поцарапан и стерт, что позволило растащить большинство костей, и многие из них растащили по лесным берлогам, чтобы там их можно было обглодать на досуге.

Но теперь звуки глубокого грудного сопения и царапанья сильных когтей сразу за входом указывали на то, что в пещеру пробралось нечто более грозное, чем полевые мыши или белки. Мгновение спустя квадратная черная голова с блестящими возбужденными глазами и ртом, полным острых, дробящих зубов, просунулась во вход, низко к земле. Существо потянулось за одной из самых больших костей, частично погребенной бедренной костью, освобождая ее от почвы зубами и когтями. Он склонил голову набок, чтобы обхватить мощными челюстями узкую часть ствола, чуть ниже малого вертела, где давным-давно находилась четырехглавая мышца бедра; массивный набор мышц, которые когда-то позволяли живому человеку ходить прямо по тропинкам долины.

В последний раз дернув головой, чтобы плотнее засунуть кость в рот, существо повернулось обратно к отверстию и выскочило из полумрака на солнце. На следующий день он вернулся, и на следующий, и на следующий после этого…

Доктор Эмиль Гриз, долгое время возглавлявший кафедру палеопатологии в Институте доистории, осмотрел скудное скопление костей с неодобрительным фырканьем. "Ты принес мне очень мало для работы".

"Это все, что у нас есть", - сказал Огюст Мариэль, префект полиции деревни Ле-Эйзи. Он сказал это с самоуничижительной улыбкой, но, по правде говоря, его совсем не заботило отношение Гриза, намек на то, что сам Мариэль или его отдел каким-то образом были виноваты. Что он должен был сделать, принести кости, которых не существовало?

"Они похожи на то, что моя собака могла бы принести домой", - добавил Гриз на случай, если Мариэль не поняла сути.

"На самом деле, это так", - сказала Мариэль. "Ха-ха, вы попали в самую точку, профессор".

Кости, объяснил он, покачивая пухлыми плечами в знак добродушия, были найдены на неухоженном участке, заросшем сорняками и грязью, за домом каменщика и его жены, где они были зарыты семейной собакой, которая возвращалась с ними из своих одиноких прогулок в течение нескольких дней. Каменщик, известный в деревне недовольный затворник, запоздало уведомил полицию по настоянию своей встревоженной жены, и кости были выкопаны на заднем дворе Пейро людьми Мариэль всего час или два назад. Пес с негодованием и изумлением наблюдал за извлечением своих сокровищ, а сам Пейро, начиная сожалеть о том, что исполнил свой долг, обратившись в полицию, пригрозил судебным иском, если ему не выплатят компенсацию за разорение его "огорода", после чего Мариэль сказала ему в недвусмысленных выражениях: "Да, очень интересно", - сказал Гриз. "Теперь это может занять некоторое время. Вы можете подождать здесь, если хотите, или я могу уведомить вас ".

Мариэль предпочел подождать, попивая отвратительный кофе из пластикового стаканчика и вертя большими пальцами, в то время как Гриз перебирал материалы, склоняясь над ними, как обезьяна, заблудившаяся в тайнах длинной завязанной бечевки или пары очков. И наконец, очень давно, он выпрямился и произнес свое заявление.

"Да, они люди, в этом нет сомнений. Правая локтевая кость, правая бедренная кость, правая малоберцовая кость..." Он расположил каждый по своему названию, так что они лежали в идеальный ряд. "... правая первая и третья пястные кости, ребро, ребро, частично ладьевидная кость ..."

Мариэль отставила свой жидкий кофе, пока Гриз продолжал бессвязно болтать. Если бы не было никаких сомнений по этому поводу, кисло подумал он, на что у тебя ушло все утро, чтобы рассказать мне?

"За исключением этих крошечных, конечно", - заключил палеопатолог, "которые, я полагаю, являются Apodemus sylvaticus".

"Apo… Apo…?"

"Мышиные кости. Видишь, вот берцовая кость, вот маленькая лопатка, вот...

"Но эти другие люди - ты уверен?"

Подбородок Гриза вздернулся. "Если ты не удовлетворен, ты всегда можешь услышать другое мнение".

"Нет, нет, сэр, уверяю вас, я удовлетворен, чрезвычайно удовлетворен".

"Доктор Бопьер, возможно, или доктор Монфор могли бы быть ..."

"Нет, профессор, поверьте мне, если вы говорите, что эти кости человеческие, для меня этого, безусловно, достаточно, о, более чем достаточно".

"Ммм", - сказал доктор Гриз.

Так было и с Гризом, подумала Мариэль, с ним всегда ходишь на цыпочках; он имел с ним дело раньше и знал, чего ожидать. Он был маленьким человеком, в этом была его проблема. Как и у Наполеона, это делало его сварливым. И поскольку он не был женат, он не привык проигрывать споры каждый день, что тоже не помогало; без сомнения, это также объясняло, почему он так привык слышать себя говорящим. Каким бы трудным он ни был, однако, Гриз был известным ученым, и он знал свои кости.

"И возможно ли что-нибудь сказать о способе смерти?" Спросила Мариэль.

"Из этих? Невозможно. Как вы видите, они были основательно обглоданы. Все возможные признаки заболевания или травмы были устранены. Однако, выступая как опытный палеопатолог, я могу с уверенностью заявить, что они, вероятно, мужского пола - общая надежность убедительно подтверждает это; они взрослые - в тех немногих местах, где это можно обнаружить, симфизное сращение завершено; и они, возможно - я повторяю, возможно – от одного и того же человека ".

"И это все, что ты можешь мне сказать?"

Хруст, вылетела еще одна яичная скорлупа. Рот Гриза сжался в тугой маленький бутон. "Как палеопатолог, моя область знаний - древняя болезнь", - сказал он. "Возможно, один из ваших современных "судебных" специалистов" - кавычки были практически слышны - "мог бы сделать лучше, но я в этом очень сомневаюсь. Тем не менее, вы можете проконсультироваться с одним из них ". Он положил кости, включая мышиные косточки, обратно в коробку из-под печатной бумаги, в которой их принесла Мариэль, и подтолкнул ее через свой стол.

"Добрый день, сэр".

Мариэль провела остаток утра, обдумывая его ситуацию. В рамках французской системы уголовного правосудия сельские полицейские управления не проводили важных уголовных расследований; они были переданы на более высокие уровни власти. Таким образом, если окажется, что эти кости связаны с каким-то давним убийством, что не казалось маловероятным, ответственность ляжет на региональную судебную полицию со штаб-квартирой в Периге. В таком случае, его очевидным планом действий было бы немедленно уведомить инспектора Джоли в этом городе и позволить ему взять ответственность на себя.

Да, но предположим, что не было никакой нечестной игры? Предположим, что причина внезапного появления человеческих костей на заднем дворе старого Пейро заключалась в том, чтобы доказать свою невиновность - результат, например, обнажения кладбищенских останков из-за ранних дождей, как это не раз случалось в прошлом? Что тогда?

Тогда, конечно, великому инспектору Джоли пришлось бы доставлять неудобства из-за пустяков, и, как Мариэль слишком хорошо знала по предыдущему опыту, он не стал бы утруждать себя тем, чтобы скрывать свое раздражение. Джоли был, по сути, знаменит тем, что не потрудился скрыть свою досаду. И мысль о том, что этот упрямый педант с вытянутым лицом угостит его часом или двумя ох-как-терпеливых вздохов, была невыносима. Нет, Джоли не должны были вызывать, пока нет.

К полудню у него созрел план. Если повезет, ему, возможно, вообще не понадобится привлекать полицию.

"Теперь, Нойон, - сказал он молодому офицеру мира в строгой форме, которого он вызвал в свой кабинет, - определив, что рассматриваемые кости принадлежат человеку, необходимо установить, имеем ли мы дело со случаем убийства, вы не согласны?"

"Да, сэр!" - сказал Нойон. Недавно окончив национальную полицейскую академию в Ницце и недавно направленный в Ле-Эйзи для прохождения полевой подготовки, он был благодарен за эту раннюю возможность проявить свой характер.

"И для этого необходимо, прежде всего, определить место, откуда собака приносила кости, чтобы можно было должным образом осмотреть место происшествия, не так ли?"

"Да, сэр, именно так!"

"И чтобы достичь этого, казалось бы логичным позволить животному привести нас к нему, не так ли?"

"Да, сэр", - сказал Нойон чуть менее охотно, начиная испытывать некоторые сомнения.

"Что я хочу, чтобы ты тогда сделал, Нойон, так это нашел незаметное местечко в пределах видимости заднего двора Пейро, не спуская глаз с собаки. Он и раньше приносил домой кости. Это вернет их домой снова. Посмотрим, сможешь ли ты узнать, откуда. Это твое задание. Есть какие-нибудь вопросы?"

"Ты хочешь, чтобы я… чтобы пристрелить собаку?"

Мариэль холодно посмотрела на него. "Если у тебя нет возражений?"

"Нет, сэр, никаких возражений! Я думаю, что это прекрасный план. Я уверен, что это сработает. Я сделаю все, что в моих силах. Спасибо, сэр, я ценю ваше доверие. Я пойду туда прямо сейчас ".

Черт возьми, подумал Нойон, ты точно знаешь, когда ты новичок в команде.

Три дня спустя запыленный офицер Нойон со шрамами от ежевики вернулся за стол своего командира с обескураживающими результатами. Собака была хитрой, изворотливой, двуличной, злобной, сказал он с дрожью настоящей ненависти в голосе. "Он обманул меня. Он не позволил мне следовать за ним. Он уходил разными маршрутами, и он никогда не возвращался домой одним и тем же путем дважды. Когда он вернул кости, клянусь, он смеялся надо мной! Я знаю, когда смеется собака ".

Мариэль слушала, прищурив глаза. "Итак, по прошествии трех дней мы не ближе к выяснению, откуда они берутся, чем были, когда начинали, в этом суть вашего отчета?"

"Ну, да", - ответил Нойон, пытаясь найти хорошую сторону в происходящем, "но у нас действительно на несколько костей больше, чем мы начали".

Мариэль поднял глаза к потолку и смирился с неизбежным; он подошел к концу пути и знал это. Ждать еще дольше, не уведомив судебную полицию, было бы катастрофой.

И, повернувшись к своему секретарю с тяжелым сердцем, он сказал: "Соедините меня с Периге".

Глава 2

"Огород" Пейро был едва ли достаточно велик, чтобы вместить четырех мужчин, одну женщину и одну собаку, которые стояли в нем. Люсьен Анатоль Жоли, главный инспектор Национального управления судебной полиции департамента Дордонь, некоторое время пристально смотрел на Мариэль, не произнося ни слова.

"Значит, вы хотите сказать мне," сказал он без выражения, " что с тех пор, как дело было в вашей компетенции, не было предпринято никаких действий, кроме наблюдения за животным? На три дня?"

На самом деле он не был удивлен. У него и раньше были дела с Мариэль: надутый чиновник, больше подходивший на роль деревенского почтмейстера, где он мог бы еще лучше знать дела каждого, и при этом ему не приходилось напрягаться.

Под жестким воротником синей униформы у Мариэль горела шея сзади, но он не собирался позволять этому бескровному денди в его изысканном парижском костюме действовать ему на нервы, особенно не перед Нойоном и этим старым чудаком Пейро. Он понимающе улыбнулся Джоли, коллеге коллеге. "Ну, вы же знаете, инспектор, кости не собирались портиться через три дня".

"Кости?" Джоли ответила, не ответив на улыбку. "Нет, кости не пострадали за несколько дней. Сайт, с которого они приходят, однако, это другой вопрос. Мы можем добавить, что три дня, в течение которых активной и любознательной собаке было разрешено - поощрено - беспокоить сцену сколько душе угодно ".

Раздражающе высокомерный тон был слишком для Мариэль. "А вы бы сделали это по-другому, инспектор?"

Джоли, запрокинув голову, смотрел на более короткую и коренастую Мариэль сверху вниз. Мужчина вечно спорил, вечно задавал вопросы. Сами по себе эти черты были похвальными в глазах Джоли, но только когда они сопровождались слушанием и обучением, что Мариэль, несмотря на все свои придирки, делал редко.

"Начнем с того, - решительно сказал Джоли, - что я бы не позволил животному продолжать разрушать сайт", - сказал он.

"Совершенно верно", - поддержал старик Пейро со стороны. "Ну вот, ты понял. Не позволяйте животному продолжать разрушать сайт ". Он почесал седую щетину на подбородке.

Мариэль бросила на него обжигающий взгляд, но обратилась к Джоли. "О? И как тогда вы предлагаете найти этот "сайт"?"

"Да, в этом-то и вопрос, не так ли?" Сказал Джоли, обращаясь в основном к самому себе. Не было никакого смысла, и уж точно никакого удовольствия, в ссоре с Мариэль. "Как зовут собаку?" - спросил он Пейро.

"У него нет имени".

"Иногда мы зовем его Туту", - предложила мадам Пейро.

Джоли повернулся к собаке и согнулся в талии так, что его руки оказались на коленях. "Иди сюда, Тутоу, давай сейчас". Улыбаясь, он протянул одну руку.

К изумлению Мариэль, пес подошел, обнюхивая пальцы инспектора. Неужели оно думало, что получит свои кости обратно? Ха, удачи ему. Когда Джоли почесал его за укушенным блохами ухом, собака лизнула его запястье. Ну, они сказали, что Гитлер тоже ладил с собаками.

"Теперь, Туту", - сказал Джоли более дружелюбным тоном, чем тот, которым он разговаривал с Мариэль, "теперь, старина, нам нужно выяснить, где ты брал эти кости. Ты собираешься нам помочь?"

Туту ухмыльнулся и завилял хвостом.

"Хорошая собака". Джоли выпрямилась. "Вы не будете возражать, - сказал он Пейро, - если мы с этими джентльменами выведем Туту на часок и осмотрим окрестности?" Возможно, у тебя есть что-нибудь, что мы могли бы использовать в качестве поводка?"

Мариэль подавил свое раздражение. Как это было похоже на Джоли. Это самодовольное предположение, что великий и мудрый директор-инспектор мог за час или два сделать то, с чем бедная, невежественная полиция Ле-Эйзи не смогла справиться за три дня

"В каком конкретном направлении вы хотели бы пойти, инспектор?" - спросил он небрежно, когда Джоли завязывала веревку вокруг ошейника собаки.

"Я надеялся, что ты могла бы помочь мне с этим, Мариэль".

"Я? Если бы я знал ..."

"Ветер, он обычно приходит с этого направления?"

Мариэль вытаращила на него глаза. "Что?"

Пейро вмешался. "Да, почти всегда с северо-востока. Он прокатывается по долине".

"Ну, тогда, Мариэль, - сказал Джоли, - я предлагаю прогуляться на северо-восток, крепко держась за Туту, позволить ему следовать своему нюху и посмотреть, что мы найдем".

"Вот это хорошая идея!" - воскликнул офицер Нойон, который мгновенно стал как можно меньше.

"Все готово, Туту?" - Спросил Джоли, наматывая конец семифутовой веревки на свою руку. "Тогда уводи".

Это было так, как будто собака все это время ждала, когда ее пригласят. Натягивая веревку, его узкий красный язык высунулся между растянутых черных губ, он повел троих мужчин вдоль пологого выступа у основания известняковых утесов, которые подпирали деревню, в рощицу низкорослых дубов и можжевельника и снова наружу, все еще огибая волнистое, изрытое пещерами подножие скал, когда они сворачивали в лес, удаляясь от деревни и реки. Он ни разу не остановился, чтобы пометить куст, исследовать интригующую нору или погнаться за кроликом, реальным или воображаемым. Не отклоняясь, он повел их к россыпи нагроможденных валунов, которые не так много лет назад отвалились от поверхности нависающих утесов - все еще можно было посмотреть вверх и увидеть беловатое пятно у вершины, от которого откололся огромный блок известняка и соскользнул вниз, чтобы расколоться на огромные куски внизу.

Оказавшись там, нетерпеливый Туту потащил их между скал, затем бочком протиснулся в узкую расщелину, которая была невидима, пока они не оказались почти на ней. Оттащив тяжело дышащую, возбужденную собаку назад и удерживая ее неподвижно, держась за веревочный ошейник у нее на шее, Джоли присел на корточки, чтобы заглянуть в отверстие. Расщелина представляла собой неправильной формы пространство высотой по пояс между основанием вогнутой стены утеса и нижней частью одного из больших валунов, которые опирались на нее, образуя узкий коридор, сужающийся к вершине, около четырех метров в длину и менее метра в высоту. В дальнем конце, тусклом и затемненном, находилось то, что казалось неглубокой пещерой с низким потолком в основании утеса; то, что местные жители называли абри - место, в которое маленькие мальчики вечно забредали и находили ту или иную доисторическую находку, толпами выводя настоящих и потенциальных археологов.

Прямо за его плечом Мариэль громко рассмеялась. "Это абри. Этим костям десять тысяч лет. Мы были в погоне за дикими гусями, искали то, что осталось от какого-то человека каменного века, что вы об этом думаете?"

Было ясно, что префект расценил это как личную победу. В тылу исполненный долга нойон слабо усмехнулся.

"Мы скоро увидим", - сказала Джоли. "Я пойду первым". Он передал веревку Нойону. "Офицер, вы остаетесь здесь с собакой".

"Это история моей жизни", - пробормотал Нойон.

Бросив покорный взгляд сначала на земляной пол расщелины, а затем на свои безупречно отутюженные брюки - какой непреложный закон предписывал ему сегодня надеть новый костюм от Arnys?-Джоли опустился на колени и начал ползти по коридору. Позади него изумленный, глубоко оскорбленный Тоуту громко тявкнул и убежал.

"Мариэль", - отозвался Джоли, когда он приблизился к концу, - "здесь становится довольно узко. Если это слишком сложно ..."

"Не беспокойся обо мне, я могу сделать это прекрасно", - отрезала Мариэль, и с помощью нескольких изгибов, порванного эполета и железной решимости не отставать он сделал это.

К тому времени, как он добрался до пещеры, Джоли сидел на округлом валуне у входа, пытаясь разобраться в беспорядке костей и потревоженной земле вокруг него. Очевидно, что тело первоначально было похоронено в центре помещения, где часть его - таз, нижняя часть позвоночного столба и по крайней мере одна из костей верхней части ноги - все еще были частично погребены. Что касается остального - того, что еще оставалось - было ясно, что Туту был занят, и, вероятно, некоторые из его друзей тоже. Десятки костей были вырваны из земли и разбросаны по пещере. Сзади была небольшая кучка лопаток и костей рук и ног, ребро практически у ног инспектора, позвонки тут и там, и половина перевернутой человеческой челюсти у входа в пещеру. Все было сильно обглодано, с практически отгрызенными краями и костяными окончаниями. Многие, если не большинство, костей вообще отсутствовали; возможно, они были в картонной коробке в мэрии Ле-Эйзи, любезно предоставленной Туту.

Мариэль, на четвереньках, вылез, пыхтя и с красным лицом, из расщелины в абри. "Ха", - весело сказал он, поднимаясь на ноги, - "что у нас здесь?"

Джоли поднял руку. "Остановись здесь, пожалуйста. Мы не хотим больше беспокоить сайт, пока он не будет обработан ".

Мариэль улыбнулась ему. "Инспектор, я надеюсь, вы не сочтете это дерзким с моей стороны, - сказал он, - но я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом, какой процесс вы имеете в виду. Это кроманьонский абри, которому много тысяч лет. Уверяю вас, я знаком с этими вещами. Видишь эти осколки кремня, разбросанные повсюду? Это отщепы от инструментов".

"Я так думаю, да".

"А черные отложения там, наверху? Результат столетий пожаров".

"Да, я так и думал".

"Вход в пещеру, как вы заметили, ориентирован на юг, чтобы использовать солнечные лучи, что было типично для каменного века; камнепад, который сейчас блокирует его, явно произошел недавно. И это... - он указал на скелет. - Это... "...без сомнения, это кроманьонское захоронение".

"Здесь я должен не согласиться. Боюсь, у нас на руках расследование убийства ".

"Если это так, я боюсь, что преступник, возможно, сейчас находится вне нашей досягаемости".

Джоли была поражена. Был ли тогда этот человек способен на юмор? "Нет, я так не думаю. Я полагаю, что это недавнее захоронение ".

"Недавно!" Мариэль покачал головой. "Все здесь говорит о древности. Поверьте мне, я изучал эти вещи. Обратите внимание на положение тела, согнутое положение, ориентацию относительно входа в пещеру. Обратите внимание на то, что на скелете нет никаких признаков одежды. Наблюдайте..."

"Я сам не разбираюсь в этих вещах, Мариэль", - коротко сказал Джоли, вставая и находясь в паре дюймов от того, чтобы удариться головой о каменную крышу. Самодовольный и надутый Мариэль наконец-то добился своего, как ему обычно удавалось сделать примерно через час. "Ты думаешь, именно поэтому я не знал, что кроманьонцы занимались стоматологией?"

"Стоматология?...?" Мариэль внимательнее осмотрел сломанную челюсть, где он был встревожен, увидев тусклый блеск золотой коронки на одном из задних зубов. Он почувствовал, что краснеет, надеясь, что Джоли не заметит этого в полумраке пещеры. "Возможно, я ошибся насчет возраста..."

"Весьма возможно, я должен сказать. Итак, Мариэль..."

"Но с другой стороны", - перебила уязвленная Мариэль, "при всем должном уважении, представляется возможным, что вы ошибаетесь относительно немедленной необходимости расследования убийства. Где доказательства преступления? Многие люди - сельские жители, отдыхающие, туристы - исследуют эти пещеры. Люди умирали в них раньше. Они поскальзываются и падают, их раздавливают расшатанные камни, они умирают естественной смертью ..."

Джоли посмотрел на него, едва удерживаясь, чтобы не покачать головой от бесконечной тупости этого человека.

"И они тоже хоронят себя?" он спросил.

Глава 3

"Хорошо, тогда, как звучит вот это?" Сказала Джули, разговаривая шариковой ручкой, зажатой в зубах, как пиратский кинжал. "Это всего в нескольких милях от Пилтдауна". Она разгладила экземпляр "Аренда жилья для отдыха в Юго-Восточной Англии", который лежал открытым у нее на коленях, вынула ручку изо рта, обвела запись и прочитала вслух.

"Поместье Хаффилдов. Этот очаровательный каменный монастырь восемнадцатого века, окруженный террасами, выложенными каменными плитами, с видом на собственные шесть акров лесистого склона холма недалеко от красивой средневековой деревни Хорстед Кейнс, был преобразован в роскошный шестикомнатный особняк, полностью отремонтированный в 1997 году. Оригинальные потолочные балки повсюду. Большой, выложенный мраморной плиткой вестибюль с широкой дубовой лестницей и галереей менестрелей с дубовыми балюстрадами..."

Гидеон поднял взгляд от только что распечатанных листов, которые были разложены у него на коленях. "Эй, погоди, я думаю, ты что-то путаешь. Я получаю половинную зарплату, пока нахожусь в творческом отпуске, а не двойную. На что сдается это место?"

"Я еще не добрался до этого. Ммм... блин, поцарапай это!" Она вернулась к переворачиванию страниц, в то время как Гидеон вернулся к своему чтению. "Ладно, вот один. "Уютный каменный коттедж, деревенская, романтичная маленькая очаровашка..."

"Это больше похоже на правду", - сказал Гидеон.

Они уже час сидели в своей гостиной, потягивая вино с сыром, слушая Моцарта и наслаждаясь видом, который простирался от Пьюджет-Саунд и жемчужного горизонта Сиэтла в нескольких милях к востоку, до уютной Игл-Харбор, расположенной ближе, где один из больших зелено-белых паромов из города дружелюбно подкатывал к паромному причалу Бейнбридж-Айленд, всего в двух кварталах от того места, где они сидели, и не более чем в пяти минутах ходьбы. Легкий доступ к центру Сиэтла - фактически, до него можно было дойти пешком из полусельского Бейнбриджа - был одним из главных преимуществ их недавно купленного дома, расположенного вперемешку с соседями на склоне холма над доком.

Следующий паром отправлялся в 5:10, и они планировали попасть на него на пятничный ужин с друзьями, а затем на игру "Маринер" на новом бейсбольном стадионе. Тем временем Гидеон просмотрел результаты дня по книге, над которой он работал, а Джули скорректировала их предстоящий график поездок - четырехнедельная поездка в немецкую долину Неандер, в Оксфорд и Сассекс в Англии и в Дордонь во Франции, в таком порядке, которая должна была начаться на следующей неделе. Маршрут был определен исходя из исследовательских потребностей Гидеона. Джули, смотритель парка в административном центре Олимпийского национального парка в Порт-Анджелесе, посещала один или два парка, пока они были за границей, но в основном ехала с ними, как она свободно выразилась, ради прогулки и для того, чтобы обеспечить столь необходимую "материально-техническую поддержку" печально известному рассеянному Гидеону.

"'... расположен в небольшой сельской деревне на берегу Уз, в нескольких минутах езды от Шеффилд-парка, Кукфилда, Пилт-Дауна и др. Гостиная с видом на реку, одна спальня, одна ванная, маленькая, но современная кухня с холодильником ..." Она перестала читать и помахала перед ним брошюрой. "Привет? Здесь есть кто-нибудь?"

"Хм? О, прости. Конечно, это звучит заманчиво ".

"Что звучит прекрасно?"

Он прочистил горло. "То, что ты сказал".

Она отложила брошюру. "В любом случае, над чем ты работаешь - над книгой?

Книга. Кости на выбор: неправильные повороты, тупики и распространенные заблуждения при изучении человечества. Это выросло из публичной лекции, которую он прочитал годом ранее в университете, в рамках расширенной серии научных обзоров. На его презентации "Ошибка, легковерие и самообман в социальных науках" присутствовал Лестер Риццо, исполнительный редактор Javelin Press, который после подошел к Гидеону, чтобы спросить, не будет ли он заинтересован в расширении темы и превращении ее в книгу для публикации под названием Javelin "Границы науки". под печатью.

Гидеон согласился, отчасти потому, что ему льстила идея присоединиться к списку выдающихся ученых, которые уже внесли свой вклад в серию, отчасти потому, что он искал что-то другое, чем можно было бы заняться в предстоящем творческом отпуске, а отчасти потому, что почти все, до чего оставалось еще десять месяцев, могло показаться вполне осуществимой идеей, что бы это ни было. Аванс в 15 000 долларов - готовые деньги, авансом; поразительно оригинальная концепция для любого, кто привык писать для академической прессы, - тоже не повредил. Даже первое редакторское предложение Лестера - первое из многих ("Вы пишете здесь для масс. Что ты скажешь, если мы немного приглушим название?") - не сильно его расстроило; конечно, Лестер знал о продаже книг больше, чем он. Настолько подавив свою природную сдержанность, что он согласился с этим, хотя и не так далеко, как хотелось бы Лестеру (Неумелости, промахи и ляпы). Отсюда и выбор костей, разумный компромисс.

Он кивнул, наполняя их бокалы из бутылки Мерло. "Да, книга. Я застрял на одной секции на два дня. Я не могу понять, как попасть в него ".

"Что это за секция?"

"Ты хочешь титул Лестера или мой?"

"Твой".

"Случай с неологически многословными гиперборейцами". Он улыбнулся. "Что ты думаешь?"

Она скорчила гримасу. "Ну, по правде говоря..."

"Джули, ради бога, это должно было быть забавно".

"Ох. А версия Лестера?"

"Миф эскимосов" Две дюжины слов для обозначения снега", - раздраженно сказал он. "Что-то вроде этого". Он отрезал еще несколько ломтиков от буханки французского хлеба, положил на них дольки горгонзолы и разложил их на тарелке.

"Ну, не сердись, но я должен признать, что версия Лестера мне нравится больше. "Не то, - быстро добавила она, - чтобы это было так же забавно, как твое, конечно, но - эй, подожди минутку - миф о двух дюжинах эскимосских слов, обозначающих снег?" Ты хочешь сказать, что у них их нет? Отдельные слова для обозначения сухого снега, и мокрого снега, и слякоти -"

"Не две дюжины, не пятьдесят, не девять, не сорок восемь и не двести две - о каждой из которых сообщили "власти", большинство из которых, вероятно, знают эскимосский язык так же хорошо, как и я".

"Но... Ну, сколько их всего?"

"Ах, видишь ли, это самая сложная часть. Может быть, два, может быть, сто, в зависимости от того, думаете ли вы об инуитах или юпаках, или считаете ли вы лексемы, или морфемы, или производные ...

"Осторожно, ты меня теряешь. Не говоря уже об ожидающих массах".

"Послушай, важно то, что это не имеет значения, это ничего не доказывает. Сколько бы их ни было, это не имеет большого значения. Посмотри на это с другой стороны: Сколько слов у нас есть для обозначения воды?"

"Ну, я собирался сказать одно, но теперь, думаю, мне лучше подождать и посмотреть".

"Хороший ход. А как насчет "льда"? "Тумана"? "Мглы"? "Снега", если уж на то пошло?"

"Да, я думаю, если ты хочешь растянуть тему ..."

"Но это ни на йоту не растягивает момент. Все они символизируют воду в разных формах. А как насчет "река", "поток", "ручей", "заводь", "водоворот"? Все они означают воду - воду, движущуюся с разной скоростью в разных условиях ".

"И ты хочешь сказать, что эскимосы делают это для снега?"

"Конечно. И если бы какой-нибудь эскимосский лингвист изучал нас, он, вероятно, сказал бы, что английский удивительный: отдельные, совершенно независимые слова для обозначения стоячей воды в больших количествах, стоячей воды в количествах среднего размера, стоячей воды в малых количествах...

Она сморщила нос. "Теперь держись..."

"Океан", "озеро" и "пруд", - сказал он. "У нас даже есть один для стоячей воды в крошечных количествах".

"Ммм..." Размышляя, она уставилась в окно. "Лужа?"

"Теперь ты понимаешь, видишь?"

"Да, я начинаю. Это интересно. Итак, в чем конкретно твоя проблема?"

"Кажется, я не могу придумать простой способ начать".

"Почему бы тебе не написать то, что ты только что сказал? Весь фрагмент, с самого начала?"

Он посмотрел на нее. "Это хорошая идея, я так и сделаю". Но его лицо, которое на мгновение прояснилось, вытянулось. "Что я такого сказал?"

"Извини, - сказала она, - если бы я поняла, что ты не обращаешь внимания, я бы сделала заметки".

"Боже, помоги мне", - причитал он, но при этом смеялся.

Она с удовольствием отметила, что в эти дни он больше смеялся. Не то чтобы он когда-либо был в дурном настроении; далеко не так. Но за последний год или около того она начала ощущать уменьшение задора, необходимой живости и интереса ко всему, что всегда было такой важной частью его. Она размышляла о возможностях кризиса среднего возраста (ему было 44), неудовлетворенности карьерой (он был профессором в кампусе Вашингтонского университета в Порт-Анджелесе; куда он пошел оттуда?), и даже - но ненадолго, когда у нее был один из ее собственных редких периодов неуверенности - от скуки из-за их брака.

Это заняло у нее некоторое время, но в конце концов она определила, в чем дело: это был сам Порт-Анджелес, отдаленный, когда-то неуклюжий городок на дальней стороне Олимпийского полуострова, где университет, стремясь быть готовым к неизбежному притоку населения из Сиэтла, построил хорошо оборудованный полномасштабный кампус. Проблема была в том, что они пришли туда слишком рано. Порт-Анджелес был оживленным, привлекательным городом в великолепном месте, но культурным центром - городом - он не был; пока. А Гидеон, как она запоздало осознала после пяти лет брака, был городским человеком до конца, родившимся и выросшим в Лос-Анджелесе. Он занял должность в Порт-Анджелесе, в то время доцента, в основном ради нее, чтобы она могла спокойно продолжать работать в Национальном парке Олимпик.

Он ни разу не пожаловался; действительно, во многих отношениях было очевидно, что он любил это место - чистый воздух, близлежащие Олимпийские горы, поразительно красивые альпийские озера, спрятанные в нетронутых зеленых долинах, непринужденную атмосферу университетского городка. Но ни оперы, ни настоящего театра или музеев, ни изысканных ресторанов, ни игр моряков. Добраться до любого из них означало четырехчасовую поездку туда и обратно по шоссе, мосту и парому, а в плохую погоду, что в этих краях довольно обычное явление, это означало провести ночь в отеле в Сиэтле и отправиться домой на следующий день до рассвета, если это случалось в рабочий день. И так, мало-помалу, они почти перестали ходить, за исключением редких университетских мероприятий в главном кампусе. Это ее вполне устраивало; в душе она была деревенской девушкой, никогда не проявлявшей себя наилучшим образом в городах. Но она только недавно поняла, что это ему не подходило.

И поэтому, когда ему предложили поступить на преподавательский состав в главном кампусе в Сиэтле - однажды он уже отказался от подобного шанса, - она предложила ему согласиться, и на этот раз он согласился, и они переехали на остров Бейнбридж, все еще на стороне полуострова Олимпик в проливе Саунд, но всего в шести милях от центра Сиэтла, до которого 35 минут комфортабельной поездки на пароме. Она настаивала на переезде в чистосердечном духе самопожертвования - для нее это означало бы девяностоминутную поездку на работу в каждую сторону вместо прежней десятиминутной прогулки, но она обнаружила, что для нее это тоже хорошо. Ее поездка была красивой и малолюдной, расслабляющая, проясняющая мысли прогулка по мосту через канал Худ, через величественные, благоухающие леса дугласовой ели и вдоль пышных склонов Олимпийских игр вплоть до Порт-Анджелеса. Благодаря новому гибкому графику она теперь ходила только четыре дня в неделю. И они с Гидеоном теперь выбирались в город пару раз в неделю по тому или иному поводу - и, за исключением одной ночи, когда паромы перестали ходить из-за высокого моря, они возвращались домой той же ночью, независимо от погоды.

Все было хорошо. Это был умный ход.

"Будешь еще вина?" спросила она, потянувшись за бутылкой.

"Я так не думаю, спасибо", - сказал он, улыбаясь, как раз в тот момент, когда на кухне зазвонил телефон. "О, боже, - сказал он, - это, должно быть, Лестер. Не могли бы вы взять это? Скажи ему, что я где угодно, только не здесь, и ты не знаешь, когда я вернусь ".

"Я сделаю, что смогу", - сказала она, вставая, "но знаешь, тебе придется как-нибудь поговорить с ним".

"Нет, если я могу с этим поделать. Скажи ему, что я вышел за квартой молока в прошлый понедельник, - крикнул он ей вслед, - и с тех пор ты меня не видела.

Больше недели его редактор приставал к нему по поводу титульного листа. Лестер хотел, чтобы автор был указан как "Гидеон Оливер, детектив-скелет", используя надоедливое прозвище, которое много лет назад дал ему репортер и с тех пор прилипло к нему, как кровососущая пиявка. Лестер подумал, что это могло бы продать несколько дополнительных книг. В конце концов, он указал в своей прямолинейной манере, что многие люди слышали о детективе-скелете, даже если они не могли точно сказать где, но кто, черт возьми, когда-либо слышал о Гидеоне Оливере

Гидеон вряд ли мог с этим поспорить, но он все равно настаивал. Его коллеги по академической работе, которые были намного важнее для его повседневного счастья, чем Лестер, никогда бы не позволили ему пережить это.

Джули вернулась через несколько секунд с телефоном. "Это не Лестер, если только Лестер не произнесет твое имя Джиден Олевер". Она передала ему телефон и вернулась к своему креслу и своим брошюрам.

"Гидеон? Это… хм..."

"Lucien?"

"Да, это верно. Я рад, что вы узнали мой голос ".

"Ну, конечно, я бы так и сделал".

На самом деле, дело было не в голосе и даже не в акценте; дело было в этом "хм". Люсьену Жоли, человеку формального типа, было не совсем удобно обращаться к себе по имени. Гидеон счел это большим достижением в тот день в маленькой французской деревушке Динан, когда инспектор впервые сделал это. В то время Джоли посещала семинар по судебной медицине в Сен-Мало, в нескольких милях от города, где Гидеон был одним из докладчиков. Позже они вместе работали над делом и стали в некотором роде друзьями. Позже Жоли перевели в Периге, столицу департамента Дордонь, и когда Гидеон составил свои текущие планы отправиться в близлежащий Ле-Эйзи, чтобы исследовать знаменитую археологическую мистификацию, известную как Старик из Тайака, он позвонил ему, чтобы предложить им встретиться. Они договорились встретиться за ужином в ресторане Au Vieux Moulin в Ле-Эйзи, одном из любимых мест Джоли, 7 октября. До этого оставалось еще пять недель.

"Есть ли проблема с седьмым?" Спросил Гидеон. "Нужно изменить нашу дату?"

"Изменить дату?" Сказала Джули с дивана. "Ни за что, мне потребовалась неделя, чтобы разобраться во всем, как есть. Кроме того, я только наполовину закончила уроки французского ".

"Не проблема, собственно, нет", - сказал Джоли. "Но ты не думаешь, что мог бы прийти немного раньше?"

"Могло бы быть. Когда ты имел в виду?"

"Чем скорее, тем лучше. Я думал о следующей неделе".

"На следующей неделе?"

"На следующей неделе?" - эхом повторила Джули. "Абсолютно нет! Гидеон, я предупреждаю тебя, ты здесь на очень опасной территории ".

"Да, - сказала Джоли, - я надеялась, что ты сможешь сделать Францию своей первой остановкой, а не последней".

"Я так не думаю, Люсьен", - сказал Гидеон. "Мы работали над нашим маршрутом несколько недель ..."

"Мы работали?" сказала Джули потолку. "Мне это действительно нравится".

"- бронирование, организация рейсов и так далее. Мы уже забронировали номера в Ле-Эйзи на следующий месяц, в отеле "Кроманьонец". Именно там я останавливался, когда был там в последний раз, и мне там действительно нравится. Я бы не хотел потерять ..."

"Я уверен, что у меня не возникло бы проблем с изменением вашего бронирования для вас. Дело в том, что, видите ли, эти довольно интригующие кости только что обнаружились здесь ...

"Но мы даже не прибудем во Францию, пока..." Он остановился. "Эм... кости, ты сказал?"

"Да, это любопытный случай. Они были найдены в том, что кажется пещерой эпохи палеолита, как ни странно - собакой, как это ни странно - и хотя я не сомневаюсь, что это убийство, я не могу это доказать. Я надеялся, что если ты придешь раньше, ты сможешь просмотреть их, пока они еще там, и посмотреть, что ты сможешь найти. Это оказало бы мне большую услугу, но, конечно, если это невозможно ..."

"Ну, нет, я бы не сказал, что это невозможно..."

В воздух фонтаном глянцевой цветной бумаги взлетели брошюры. "Я так и знала", - пробормотала Джули. "В ту минуту, когда я услышал это "эм ... кости?" Я знал это. Лес Эйзи, вот мы и пришли. Честно говоря..."

"Люсьен, кажется, с этого конца немного шумновато. Не могли бы вы говорить немного громче?"

Глава 4

Париж вполне может быть самым красивым городом в мире, но его окраинам нечем похвастаться. Покидая вокзал Аустерлиц на поезде и направляясь на юг в сторону Дордони, сначала проезжаешь, кажется, десятки миль железнодорожных станций, безлюдных, но усеянных грязными, изолированными грузовыми вагонами и пассажирскими вагонами, которые стоят, как надгробия, на отрогах, которые никуда не ведут. Затем идут квартал за кварталом унылые многоквартирные дома, за которыми следуют неряшливые, серые пригороды, которые сменяются, в свою очередь, неряшливыми серыми деревнями (которые иногда дополняются великолепной церковью), и все это в плоской, невыразительной сельской местности.

"Каждый раз, когда я сажусь в поезд, уезжающий из Парижа, - размышлял Гидеон, - я задаюсь вопросом, действительно ли пейзаж такой уродливый, или это просто так кажется после того, как твои глаза ослеплены самим Парижем?"

"Это должно быть первое", - сказала Джули. "Мы не видели достаточно Парижа, чтобы быть ослепленными".

"Это хорошее замечание", - сказал Гидеон, кивая.

"И то, что мы увидели, было не таким уж ослепительным".

"Очень верно".

Они отправились в четырнадцатичасовой перелет с пересечением восьми часовых поясов из Сиэтла накануне рано утром, прилетели с задержкой полета в 6.15 этим утром, приняли душ и переоделись в аэропорту, сели на автобус Air France до города, неутешительно позавтракали в уличном пивном ресторане со стеклянными стенами, совершили утреннюю прогулку по Тюильри, а затем поймали такси до железнодорожного вокзала, где из-за двухдневной забастовки мусорщиков место выглядело так, словно по нему прошелся торнадо. В целом, визит в Париж получился не слишком успешным, и их настроение отражало это.

Однако после часа или около того на рельсах, большую часть которого Джули спала, местность приобрела некоторый характер, поля приобрели более четкие очертания, деревни стали немного красивее и индивидуальнее; примерно наравне, скажем, с тем, что вы увидите, проезжая по южному Нью-Джерси. Но затем, по мере того как поезд продвигался все глубже в сельский центр Франции, в конечном итоге пересекая департамент Дордонь - или Перигор, как его все еще называло большинство французов, - все чаще стали мелькать темно-зеленые леса из каштанов и дубов, гладкие реки и чудесные обнажения известняка, блестящие на фоне темно-зеленой растительности.

Гидеон тоже пытался уснуть, но, хотя он был расслаблен и ему было достаточно комфортно, это приходило лишь урывками, и большую часть времени он просто тупо и удовлетворенно смотрел на сцены, проплывающие за окном, или столь же тупо и удовлетворенно на Джули, крепко спящую в кресле напротив в их пустом купе, единственный неуместный завиток ее блестящих, вьющихся черных волос, трепещущий взад-вперед на ее щеке при каждом тихом вздохе.

"Ты же не смотришь, как я сплю, правда?" - спросила она с закрытыми глазами.

"Да, ты поймал меня. Я ничего не могу с этим поделать. Ты, конечно, хорошенькая. Я продолжаю собираться сказать тебе это ".

Она улыбнулась, убрала завиток, открыла глаза и выпрямилась, выглядя на удивление отдохнувшей. "О, там так красиво".

"Мы в Дордони. Ты проспал пару часов."

"Эти впадины в скалах - это и есть знаменитый абрис?"

"Ага. Вы смотрите на то, что было самым многолюдным местом в Европе тридцать пять тысяч лет назад, настоящий населенный пункт. Кроманьонцы только что прибыли, а неандертальцы еще не совсем вымерли, или эволюционировали, или что там с ними случилось. В каждой из этих впадин - во всяком случае, в тех, до которых вы могли добраться, - вероятно, в то или иное время было несколько жильцов. Старик из Тайяка произошел из одного, точно такого же, длинного и низкого, у подножия той двойной расщелины ".

Джули, все еще немного сонная, наблюдала за происходящим. "Знаешь, ты только время от времени говорил о мистификации Тайака отрывками. Я был бы не прочь получить лучшее представление о том, что все это значило ".

"Конечно, что ты хочешь знать?"

"Ну, я знаю, ты знаешь людей, которые были вовлечены, людей из того института ..."

"Институт предыстории… L'Institut de Prehistoire."

"- но на самом деле тебя здесь не было в то время, когда это произошло, не так ли?"

"Нет, немного раньше, к сожалению. Я пропустил его на пару месяцев. И причина, по которой я знал их, заключалась в том, что я потратил несколько недель на раскопки среднего неандертальца на дороге возле Ле Мустье. Это не имело никакого отношения к институту, но я остановился прямо там, в Ле-Эйзи - фактически, в отеле "Кроманьонец" - и, конечно, антропологи любят разговаривать с другими антропологами, - улыбнулась Джули. "Чтобы поспорить, ты имеешь в виду".

"Это тоже", - невозмутимо сказал Гидеон. "В любом случае, я сделал визит вежливости, когда приехал, и в конце концов я узнал их довольно хорошо. Но к тому времени, как началась шумиха вокруг Старика, я был уже далеко и практически оторван от жизни. Я следил за этим по журналам, как и все остальные ".

"И что это было, собственно, за шумиха?"

"Джули, ты уверена, что я никогда не рассказывал тебе об этом?"

"Ну, ты мог бы. Возможно, мои мысли блуждали - примерно так, как это иногда происходит с вами, когда я рассказываю вам о пятилетнем плане Национального парка. Но теперь я здесь; это кажется более уместным ".

"Достаточно справедливо", - сказал он, смеясь. "Ладно, все это восходит почти к десяти годам, к тому времени, когда институт впервые раскопал это место обитания неандертальцев - стоянку Тайак. Они нашли два захоронения, зрелого мужчины и ребенка примерно трех лет, вместе с несколькими каменными орудиями, и это было все. Раскопки были свернуты шесть или семь лет назад и закрыты. Захоронения и большая часть каменных орудий и вещей находятся в Музее человека в Париже."

"А зрелый взрослый, это был Старик из Тайака?"

"Собственной персоной".

"И что в нем было такого особенного?"

"О нем, как таковом? Ничего; просто еще один старикашка-неандерталец - страдающий артритом, беззубый, согнувшийся с возрастом - вероятно, ему всего тридцать пять лет. Аутентичные, довольно типичные похороны. Именно то, что было раскопано позже, сделало его особенным ".

"Позже? Но ты сказал, что раскопки закрыты."

"Да, но, видите ли, директор института Эли Карпентер был убежден - скорее, одержим, - что в абри можно найти нечто большее, и даже несмотря на то, что больше не было финансирования для продолжения раскопок, он продолжал заниматься этим самостоятельно, обшаривая пещеру в свободное время, и будь он проклят, если в конечном итоге не сорвал джекпот". Он поднял глаза. "А вот и тележка с кофе. Заинтересовался?"

"Отчаянно".

Как обычно в европейских поездах, кофе был подан в тонком пластиковом стаканчике на две порции с пакетиком гущи в верхней части, поверх которого продавец налил горячей воды; мягко говоря, хитроумное изобретение. Но также, как обычно, это было восхитительно: глубоко ароматный, сытный и приносящий удовлетворение душе, особенно для пары любителей кофе, чьи биологические часы находились под неблагоприятным впечатлением от того, что было четыре часа утра. На минуту они сделали паузу в повествовании и потягивали, позволяя богатому напитку растекаться по их организмам, как подогретое вино.

"На чем я остановился?" - спросил Гидеон после того, как выпил половину.

"Ммм... "сорвал джекпот".

"Правильно. Если подумать, пусть это будет "выиграл приз за добычу ". Видите ли, Эли придумал этот небольшой тайник с погребальными принадлежностями, который был частью захоронения старика, но, по-видимому, был упущен из виду во время официальных раскопок ".

"Не заметили?" сказала Джули, удивленная. "Звучит немного небрежно".

"Видите ли, часть потолка обрушивалась по крайней мере один раз за последние 35 000 лет или около того, и это немного спутало слои, так что, я думаю, это было простительно. В любом случае, это было то, что Эли нашел в тайнике, что было так важно ".

"Который был?"

"Четыре маленькие коричневатые кости длиной около дюйма; метаподиалы - кости ступни, кости предплюсны - от доисторической пещерной рыси. И что сделало их уникальными… " Гидеон, неплохой рассказчик, сделал паузу на пару тактов для достижения желаемого драматического эффекта. "... было то, что у трех из них были овальные отверстия, аккуратно просверленные с одного конца. Четвертая была пробита наполовину".

Джули хмуро посмотрела на него поверх края своей чашки. "И что?"

"Таким образом, они представляли собой, или казалось, что представляли в то время, самое первое конкретное доказательство того, что неандертальцы были достаточно развиты, чтобы создавать какой-либо вид искусства. Видите ли, эти кости наверняка были частью ожерелья или браслета, которые можно было связать вместе и носить. Конечно, на стоянках кроманьонцев было обнаружено множество подобных вещей, но это был первый раз, когда они нашли что-либо в окружении неандертальцев - фактически, это были первые неандертальские декоративные предметы любого рода, или, по крайней мере, первые, которые не были двусмысленными ".

Джули на мгновение задумалась. "Я могу понять, почему это было бы важно, но как кто-либо может с уверенностью сказать, что их сделали неандертальцы? Ты сказал, что кроманьонцы были здесь в то же время. Так кто скажет, что они их не делали? Откуда ты знаешь, что этот Старик не украл их, или не нашел, или не обменял на них, или...

"Ах, это та часть, которая была такой гладкой, Джули. Это была четвертая кость, та, которая была просверлена только наполовину. Тот факт, что одна из них была незакончена, был доказательством - ну, настолько близким, насколько вы можете подойти к доказательству в такого рода вещах, - что это было сделано прямо там, на месте. Естественным предположением было то, что Старик из Тайака был ремесленником, и что он был похоронен вместе с продуктами своего труда - может быть, случайно, может быть, нет ".

"А, понятно", - сказала она, откидываясь назад и снова разглядывая сельскую местность. "Да, это было умно". Она допила кофе и поставила чашку на крошечный складной столик под окном. "Как они узнали, что это был розыгрыш?"

"Это было анонимное письмо. Это появилось в парижской газете "Париж-Матч", я думаю, это было - примерно месяц спустя, утверждая, что эти четыре кости были взяты из какого-то пыльного маленького палеонтологического музея недалеко от Ле-Эйзи, продырявлены, а затем помещены в абри, ожидая, когда их найдут." Он ссутулил плечи. "Они провели расследование, заявление оказалось точным, и на этом все закончилось. Все это было дискредитировано как мошенничество ".

"Вау, я представляю, как это вызвало бы несколько волн".

"Больше, чем несколько. В любом случае, вопрос о том, действительно ли Эли совершил все это или просто невинно попался на удочку, так и не был решен, и я надеюсь, что смогу предложить некоторые ответы или, по крайней мере, некоторые правдоподобные возможности. Итак, самое первое, что я хочу сделать, это сесть и посмотреть, что люди из института скажут об этом сейчас, почти три года спустя ".

"После того, как ты посмотришь на кости инспектора Джоли для него, ты имеешь в виду."

"Ах, это", - небрежно сказал Гидеон. "Сколько работы это может занять?"

Глава 5

Если бы все его судебные дела были такими, как это, он был бы счастливым человеком.

Сухой. Ни крови, ни мозгов, ни кишок, ничего жирного, ничего гнилостного, ничего противного. Просто чистые, сухие кости. Единственным запахом, помимо приятной затхлости самих костей - не так уж сильно отличающимся от запаха старых книг или гниющей кожи, - был влажный, древесный аромат мхов и лишайников, которым удалось закрепиться в темных скалистых расщелинах у основания стен. Это было почти как работать на месте, где жил ранний человек.

Ну, почему бы и нет, это было место обитания раннего человека, абри; возможно, кроманьонца, как думал Джоли, но, вероятно, неандертальца. Наклонный потолок пещеры, на несколько дюймов выше роста Гидеона, был черным от копоти сотен костров, и тут и там в земляном полу он мог видеть маленькие осколки сланца и кремня, десятки из них - не скребки, или тяпки, или ручные топоры, которые вы видели в музеях, а отходы, отброшенные хлопья, которые были отколоты для формирования каменных орудий. Давным-давно какой-то древний, закутанный в меха кремневый нож, возможно, не один, сидел здесь на корточках у огня, терпеливо сгорбившись над своей работой, медленно придавая форму домашней утвари или грубому оружию из гладких, темных камней близлежащей долины.

Намного позже, тысячелетия спустя, пришли другие. Пара археологических пробных траншей, которые сейчас едва различимы, были вырыты под прямым углом друг к другу. Это было некоторое время назад, возможно, тридцать лет, возможно, пятьдесят. Кто бы их ни выкопал, он, по-видимому, не нашел ничего, что могло бы способствовать полномасштабным раскопкам; траншеи были снова засыпаны, а экскаваторы отправились в другое место.

Еще позже туда пробрался другой посетитель, но этот так и не ушел, или, по крайней мере, часть его не ушла, и Гидеон провел часть утра и большую часть дня, работая над тем, что осталось, используя шпатель, зубную щетку, кисточку для рисования, средства для придавливания языка и пальцы примерно в таком порядке. Постепенно он извлек красноватые кости с земляного пола пещеры, где тело было зарыто в обратной засыпке на пересечении траншей. В относительно мягкой, рыхлой почве, и с большей частью того, что осталось от скелет, уже потревоженный грызунами или плотоядными, был легкой и быстрой работой - или так бы и было, если бы Джоли не настоял на том, чтобы его люди рисовали схемы, фотографировали, упаковывали останки насекомых, пропускали выкопанную землю через сито и вообще не мешали после того, как каждая пара миллиметров земли была соскоблена. Что ж, в этом не было ничьей вины, кроме Гидеона; именно на его семинаре по судебно-медицинской экспертизе в Сен-Мало Джоли научился надлежащим методам извлечения материала из скелета, а Джоли, как хорошо знал Гидеон, был никем иным, как приверженцем.

Более того, поскольку инспектор следил за каждым его движением, он был вынужден все делать по инструкции сам. Сначала он пытался оправдать небольшое разумное срезание углов, но его аргумент ("Ты должен делать это так, как я тебя учил, потому что правила существуют не просто так, но я могу сделать это таким образом, потому что я эксперт и знаю, когда их можно нарушить".) был встречен с презрением, которого он заслуживал.

И так то, что должно было занять час работы, в итоге заняло почти четыре, но теперь с уборкой было покончено. Все кости, которые оставались на месте, были обнажены. Поскольку тело было похоронено на левом боку, правая сторона, находящаяся самой верхней, подверглась наибольшему разграблению. Большая часть левой половины была все еще цела. В общей сложности Гидеон подсчитал, что чуть больше половины костей, в том числе череп, было унесено или съедено, но официальный подсчет мог подождать до более позднего времени, когда останки окажутся в морге, где освещение будет получше и ему не придется работать, опираясь на наколенник (предоставленный заботливым Джоли) и балансируя планшетом на бедре. В данный момент ему нужна была информация самого элементарного рода, большая часть которой уже выплыла наружу и которую он сейчас представлял инспектору.

Перво-наперво: останки, по-видимому, принадлежали одному человеку - они соответствовали общему размеру и внешнему виду, и дубликатов не было, - но даже это заключение должно было быть проверено в лаборатории. Пока вы не приложите каждую кость к соответствующему элементу, чтобы посмотреть, подходят ли они друг другу, вы не можете быть уверены; суставы индивидуальны, как отпечатки пальцев. Во-вторых, это был мужчина; полдюжины трудно не заметить индикаторов на тазу сказали ему об этом. Гонка была сложнее, не только потому, что гонка всегда была сложнее секса (в сексе у вас было только два варианта - подбрасывание монетки дало бы вам право ответ в половине случаев - но когда дело дошло до рас, антропологи все еще спорили о том, сколько их было, или даже о том, имеет ли понятие расы какое-либо полезное значение), но потому, что большинство лучших расовых критериев были в черепе, а черепа не было. На данный момент он предполагал, что это европеоид, но позже он проведет набор метрических анализов и прогонит коэффициенты дискриминантной функции на длинных костях, чтобы посмотреть, сможет ли он прийти к чему-то определенному.

Что касается возраста, то один лобковый симфиз, который был относительно неразвитым, имел окаймление и умеренно впалый, что указывало на пятую стадию развития по шкале Сачи-Брукса, которая предполагала, что мужчине где-то около пятидесяти, плюс-минус десятилетие. Единственным признаком патологии, который до сих пор бросался в глаза, была интересная область утолщения и образования мозоли на верхней половине левой локтевой кости, чуть ниже локтя; показатель воспаления, которое могло быть результатом изъязвления кожи или частью синдрома заболевания, такого как сифилис, или возможно, последствия травмы, хотя он был почти уверен, что перелома не было. К сожалению, правого предплечья не было, поэтому было невозможно сказать, была ли гипертрофия двусторонней или "Да, да", - едко сказала Джоли. Он либо неудобно примостился на округлом валуне у входа в пещеру, закинув одну хорошо отутюженную штанину на другую и время от времени закуривая "Гитане", либо все это время опирался на плечо Гидеона, и его терпение, которое никогда не было его сильной стороной, начало истощаться. "И как, по-твоему, долго он здесь пробыл?"

Гидеон откинулся назад, присев на корточки. "Трудно сказать с какой-либо точностью, Люсьен. Все, что осталось от мягких тканей, кроме засохшей массы, - это несколько обрывков связок и немного хряща из суставных капсул, так что, по крайней мере, мы знаем, что он был здесь некоторое время ". Он потянулся за собой, за одной из разбросанных костей, правой большеберцовой кости, поднес один ее конец к ноздрям и вдохнул, сначала осторожно, затем глубоко. Джоли скорчила гримасу.

"Ну, подожди секунду", - сказал Гидеон. "Я все еще могу уловить запах свечного воска".

"Воск для свечей? Я не понимаю."

Гидеон поднял глаза. "Я думал, что говорил о запахах костей на семинаре. Где ты был?"

"Очень возможно, что ты это сделал", - сказала Джоли. "Возможно, я проигнорировал это как не имеющее отношения к любой деятельности, в которой я мог бы предположительно оказаться занятым в будущем".

Вполне понятно, подумал Гидеон, улыбаясь. Он также не мог представить утонченную и элегантную Джоли, нюхающую кости. "Ну, запах - это запах жира в костном мозге. После того, как он проходит стадию прогорклости - и вам не нужно подносить его к носу, чтобы распознать это, - у него появляется характерный восковой запах, который сохраняется в течение нескольких лет. На мой взгляд, я бы сказал, что они были здесь минимум два или три года, но меньше десяти. Меньше, чем я думал сначала ".

Он снова понюхал берцовую кость. "Скажем, от двух до пяти лет, примерно там. Скелетонизация немного более продвинута, чем можно было ожидать за такое количество времени, но это, вероятно, потому, что это такое неглубокое захоронение, и почва уже была потревожена этими траншеями, что облегчало попадание насекомых и прочего. Без двух пять, это мое предположение ".

Джоли выглядел довольным. "Превосходно. Я попросил нашего химика проанализировать, как это называется, уровень кислотности ...

"Уровень pH?"

"Да, уровень pH некоторой части почвы, которая прилипла к костям. Его вывод заключался в том, что это соответствовало времени с момента смерти от трех до шести лет. Складывая две оценки вместе, мы получаем диапазон от трех до пяти лет ".

"Приблизительно", - предупредил Гидеон. "Я не знаю о вашем химике, но, говоря за себя, я не говорю здесь о высокой науке. Это чертовски изменчиво - состав почвы, количество влаги, температура - все виды вещей. Если у вас есть какие-либо нераскрытые дела о пропаже людей где-либо примерно в то время, я бы не стал их исключать. Вероятно, мы смотрим на одного из них ".

"Но мы этого не делаем", - сказала Джоли. "Нет никаких записей о пропавших людях, во всяком случае, о мужчинах, из этой или соседних коммун, которые могли бы соответствовать времени, о котором мы говорим".

"Мм. Так что он, вероятно, не из этого района ".

"Похоже на то". Джоли закурила еще одну сигарету и сидела, наблюдая, как Гидеон продолжил изучать останки. "А что еще?"

"Ну, у него пара старых, заживших переломов. Сломанное ребро и раздробленная пяточная кость - это пяточная кость, на случай, если вы пропустили и эту часть сеанса. Второе могло бы помочь в его идентификации, потому что он, возможно, хромал ".

"Да?" - сказал Джоли, делая пометки в своем блокноте тонкой серебристой шариковой ручкой.

"Или, опять же, он может и не. Невозможно сказать".

"Ах", - сказала Джоли со вздохом. Он закрыл блокнот, достал сигарету из маленькой пепельницы из фольги, которую принес с собой, и продолжил курить. "А что еще?" он сказал снова через некоторое время.

"Хм?" Сказал Гидеон, тыча пальцем в позвонок. "Что заставляет тебя думать, что есть что-то еще?"

"Потому что я знаю тебя, мой друг. Ты любишь приберегать лучшие куски напоследок, чтобы лучше поразмышлять над мозгами бедного, утомленного полицейского ".

Гидеон рассмеялся. Это был не первый раз, когда коп называл его хот-догом, и он был готов признать это. Каким бы захватывающим это ни было, в судебной антропологии было не так много аспектов, которые можно было бы назвать "забавными", но вытаскивание неожиданных кроликов из шляп к изумлению различных сержантов, лейтенантов и инспекторов полиции, несомненно, было одним из них.

"Ну, извини, я не знаю, что еще я могу тебе рассказать, - сказал он, - ... или тебя интересуют такие вещи, как ... О, причина смерти, пулевые отверстия и тому подобное?"

Джоли молча закатил глаза, затушил сигарету в пепельнице, подошел и присел на корточки рядом с Гидеоном, сначала аккуратно (и характерно) подтянув штанины брюк, чтобы сохранить складки. "Тогда вы действительно можете установить вероятную причину смерти?"

"Я могу сделать лучше, чем это", - сказал Гидеон. "Я могу установить определенную причину смерти. Если, конечно, вы не хотите предположить, что он выжил после выстрела в сердце."

"Выстрел в сердце?" Глаза Джоли быстро пробежались по тому, что осталось от грудной клетки скелета. "Но там нет..."

"Посмотри на тело восьмого грудного позвонка".

"Гидеон, несмотря на твои превосходные инструкции, я бы не отличил грудной позвонок от кости левого пальца ноги, не говоря уже о том, сколько их там, или какой из них восьмой, или где находится "тело"."

"Прости. Вот, позволь мне освободить это; так будет легче видеть ". Он осторожно извлек его из земли пальцами, положил на квадратик бумаги для разделки мяса и указал на тело позвонка, толстый цилиндрический центр позвонка, где вдоль верхнего левого края был выдолблен грубый, неправильной формы желоб. Он постучал по нему палочкой для еды. "Огнестрельное ранение".

Джоли хмуро посмотрела на это, а затем на Гидеона. "Не прав ли я, полагая, что отверстие от пули в кости обычно круглое, по крайней мере, в точке входа?"

"Да, ты прав".

"Но это... это совсем не круглое. С таким же успехом это могло быть сделано топором, ножом или даже молотком. Я ловлю себя на том, что удивляюсь, как вы можете с такой уверенностью утверждать, что это было сделано пулей и ничем иным, кроме пули ".

За эти годы Гидеон усвоил, что полицейские примерно поровну делятся на тех, кто считает его продавцом змеиного жира, и тех, кто ожидает чудес. (Однажды шериф округа Айдахо вручил ему большеберцовую кость жертвы убийства, уверенно ожидая, пока тот определит по ней рост, вес, национальность и цвет волос, на том основании, что он видел, как это делали на Куинси, поэтому знал, что это возможно.) Инспектор Джоли, который начинал в лагере "змеиный жир", вскоре преобразился, если не в ожидание чудес, то, по крайней мере, в глубокое уважение к тому, что профессионал мог почерпнуть из нескольких старых костей; это несмотря на определенную сдержанность и ироничную манеру, которая была скорее вопросом конституции, чем критики.

"На самом деле, ты прав и ты не прав", - сказал Гидеон. "Входные отверстия в черепе в основном похожи на пулевые отверстия, да - они обычно круглые; не всегда, каким-либо образом, но обычно - но когда вы говорите о длинных костях, или ребрах - или особенно позвонках - они могут разрушаться сотней различных способов. Никогда не знаешь, что у тебя получится. Много раз вы не можете сделать из них никакого определения причины ".

"Но в этом случае ты можешь?"

"Судя по самим сломанным краям, нет, но посмотри на это". Он наклонил работающую на батарейках лампу gooseneck, также предоставленную полицией, до шести дюймов от позвонка, заливая изъеденную поверхность белым светом. "Сейчас. Посмотри сюда, куда я показываю: край сломанной части… прямо здесь. Используй увеличительное стекло. Видишь что-нибудь?"

Джоли молча осмотрела местность, затем наклонилась ближе. "Ты имеешь в виду это сероватое изменение цвета?"

"Вот что я имею в виду. Это осадок, оставленный пулей ".

Джоли опустила объектив и с сомнением посмотрела на него. "На кости? Ты уверен? По моему опыту, следы от пуль можно обнаружить только на коже или на верхней одежде - все, во что попадает пуля первым, стирается начисто, не так ли?"

"Да, но это не стирание от пуль. Пуля очищается от грязи и смазки, которые пуля собирает на своем пути из ствола пистолета."

"Я в курсе этого. А это?"

"Это другое, или, по крайней мере, я так думаю. Я думаю, что это из тела самой пули. Это свинец, который соскребается, когда пуля пробивает что-то твердое, например, кость. И поскольку вы находите его в точке входа в кость - то есть, когда вы его находите, что случается не всегда, - это говорит вам, с какой стороны был произведен выстрел; в данном случае, почти прямо перед ним, или, скорее, чуть левее центра, потому что грудина не была пробита первой, что было бы, если бы пуля прошла через середину его груди. Как вы можете видеть, левый поперечный отросток позвонка тоже был сломан, что соответствует этому сценарию. Я бы сказал, что пуля вошла в его тело на дюйм или два левее грудины, вероятно, через четвертое межреберье ".

"И пуля, вошедшая в четвертое межреберье с левой стороны и пробившая восьмой грудной позвонок таким образом, обязательно прошла бы через сердце?"

"Удар в середину левого желудочка, избежать этого невозможно. Смерть в течение нескольких секунд".

"Да?" Джоли еще раз внимательно изучила тонкую серую окантовку, не более четверти дюйма длиной и шестнадцатой дюйма шириной. "Это не так уж много для просмотра, чтобы предоставить такую обширную информацию", - с сомнением сказал он. В его глазах блеснул слабый остаток старого змеиного жира. "Я не горю желанием убеждать судью".

"Ну, я могу ошибаться", - согласился Гидеон. "Но все, что вам нужно сделать, это попросить вашу лабораторию проверить это с помощью препарирующего микроскопа. Держу пари, они обнаружат, что он состоит из крошечных кусочков свинца ".

"Я так и сделаю", - сказала Джоли. "Посмотрим".

Гидеон поднялся на ноги, зная по сопротивлению своих коленей выпрямлению, что он занимался этим слишком долго. "Люсьен, я опустошен. Я готов подышать свежим воздухом, и я думаю, что мы сделали здесь все, что могли. Как насчет того, чтобы все это упаковали и отправили в лабораторию? Мы должны были встретиться с Джули в шесть."

С помощью одного из двух должностных лиц мира, которых Жоли привез с собой, хрупкие кости были по отдельности завернуты в газету, чтобы предотвратить их трение друг о друга, а затем помещены в пакеты для улик - простые коричневые бумажные пакеты с номером дела 99-4 - четвертое убийство в Дордони за год. Это было мило, подумал Гидеон. В Сиэтле они добрались до своего четвертого убийства задолго до сентября.

Двигаясь по телу в алфавитном порядке, каждый пакет был также помечен индивидуально - простая система, которую Гидеон использовал со времен учебы в аспирантуре; сломанная нижняя челюсть в пакете A, одна оставшаяся ключица и лопатка в пакете B, позвонки - за исключением восьмого грудного отдела, который Джоли забирал с собой в Периге - в пакете C, и так далее. В результате получилась группа мешков, которые удобно помещаются в картонную коробку, первоначально использовавшуюся для упаковки четырех дюжин банок макарон au fromage.

Гидеон покачал головой, аккуратно укладывая последний из мешков. Макароны с сыром. Теперь был адский способ закончить.

Пока Гидеон работал, Джоли вернулся, чтобы посидеть на своем валуне, делая заметки и размышляя вслух. "Ни одежды, ни каких-либо личных вещей - вы бы не сказали, что была какая-либо вероятность того, что они полностью сгнили, не так ли?"

"Нет, ни за что. Кто-то забрал их; чтобы его не опознали, я полагаю."

"Мм. Я не думаю, что есть какой-либо способ определить, был ли он убит здесь, на месте, или его перенесли сюда откуда-то еще после того, как он был убит?"

Гидеон покачал головой. "Ты прав, такого нет. Я могу сказать вам, что примерно половину его тела вынесли из пещеры с тех пор, как он был здесь, но это почти все. Либо исполняется, либо съедается прямо здесь ".

"И вы можете мне что-нибудь сказать о его внешности? Его рост, например?"

"Здесь я могу помочь. Я дам вам оценку роста позже, когда проведу некоторые измерения, но, похоже, что он окажется примерно среднего роста: не очень высокий, не очень низкий. Для Франции, я имею в виду, скажем, около пяти футов восьми дюймов, плюс-минус дюйм или два ".

Джоли, который был необычайно высоким для француза, на дюйм превосходя Гидеона в 6 футов1 дюйм, записал это. "А как насчет веса?"

"Если вы имеете в виду, был ли он толстым или худым, то по костям это определить невозможно, но тип его телосложения - его телосложение - вероятно, тоже было средним - не особенно мускулистым, не особенно хрупким. Другими словами, обычный француз".

"Средний, средний и еще раз средний", - сказал Джоли, вздыхая, пока писал. "Я становлюсь обескураженным".

"Я не могу дать тебе то, чего нет, Люсьен. Хотел бы я сказать вам, что он был ростом семь футов один дюйм, весил сто тридцать фунтов и у него было шесть пальцев на левой руке."

"Да, это помогло бы сузить круг поисков", - согласилась Джоли.

"Но, к сожалению, я не наткнулся ни на одну вещь, которую можно было бы использовать для идентификации личности. Никаких полезных зубных аномалий, кроме коронки, которую вы заметили, и пломбы в одной из двустворок ... Подождите секунду, если подумать об этом ... "

Он снова открыл пакет А и достал сломанную нижнюю челюсть - это была правая сторона, от первой двустворчатой спинки - чтобы повторно осмотреть зубы. Четверо из пяти все еще присутствовали; третий коренной зуб выпал (после смерти, судя по острой, глубокой, четко очерченной впадине). Он держал кость на уровне своих глаз и провел пальцем по зубам. "Да, я должен был понять это раньше. Кое-что еще, что вы могли бы записать: я думаю, у него, возможно, отсутствовал один из его верхних правых коренных зубов ".

Джоли оторвался от своего блокнота с сочувственной улыбкой. "Я думаю, ты имеешь в виду один из его нижних правых коренных зубов. Я слишком усердно заставлял тебя работать. Ты начинаешь уставать".

"Нет, я имею в виду верхний".

"Но здесь нет..."

"Посмотри на этот зуб, первый коренной. Видишь, как он торчит за другими зубами?"

Джоли покосилась на него. "Ах... нет".

"Ну, это так, или, по крайней мере, я думаю, что это так. И видишь, что на нем меньше износа, чем на других?"

"Не совсем, нет".

"Ну, есть - или, по крайней мере, я думаю, что есть - и это то, что происходит с зубом, когда его противоположного элемента - зуба, к которому он примыкает, - нет, чтобы удерживать его на месте и изнашивать. Зубы имеют свойство плавать, если их не удерживать. И зуб, к которому примыкает нижний первый коренной зуб, является верхним первым коренным зубом. Итак, мой вывод таков, что он пропал, и фактически, он отсутствовал некоторое время до того, как он умер, потому что требуется некоторое время, прежде чем это становится заметным ".

Джоли что-то нацарапал ручкой и сунул блокнот в карман. "И подумать только, что я сомневался в тебе".

"Ну, я не уверен, ты понимаешь. Я здесь немного на грани, так что, если так не получится, не слишком ..."

"Инспектор?" сказал второй из двух офицеров, который прочесывал землю прямо под тем местом, где был похоронен скелет. Он указал на тусклый, бесформенный самородок в красной почве. " Une balle de fusil. " Пуля.

Вместе с Джоли Гидеон поспешил к ней, чтобы рассмотреть поближе. То, что он увидел, было маленьким, приземистым цилиндриком из чего-то похожего на свинец с тупо заостренной конической головкой, что-то вроде пули 22-го калибра из дешевого субботнего вечернего выпуска, которых Гидеон видел больше, чем ему хотелось. Но этот был другим, с выдолбленным основанием и странно суженной серединой - как будто вокруг него намотали проволоку и туго натянули, - так что все это имело форму приземистых песочных часов. И это было чем-то, с чем он не мог вспомнить, сталкивался раньше.

"Что это за пуля, Люсьен?"

"Это не пуля", - сказал Джоли, наклоняясь, чтобы рассмотреть ее, положив руки на колени. "Я думаю, это пуля из пневматической винтовки".

"Пуля из пневматического пистолета?" Недоверчиво сказал Гидеон. "Я никогда не слышал, чтобы кого-то убили из пневматического оружия". На самом деле, так и было; подросток случайно выстрелил в глаз, так что пуля застряла у него в мозгу, но в данном случае они имели дело с проникновением через кожу, мышцы, кость. "Я не думал, что это возможно".

"Нет, нет, не пневматический пистолет, а пневматическая винтовка. Это не из ваших - как это, ваших игрушек, которые стреляют, как они называются..."

"Би би си".

"Да, Би би си. Нет, мой друг, пневматическая винтовка - это совсем другое дело - оружие, а не игрушка. Оснащенный, например, сложной системой сжатия газа и соответствующими боеприпасами, он может быть довольно мощным и довольно точным; например, в качестве охотничьего оружия ".

"Я этого не знал", - сказал Гидеон, счастливый дать Джоли шанс самому немного покрасоваться.

Гранула была должным образом сфотографирована на месте, Джоли наклонился, поднял ее и положил себе на ладонь. "Я полагаю, это то, что называется "магнум", вероятно, дробь калибра 6,35 мм, или, возможно, всего 5 мм. Крупнее и тяжелее большинства, но, конечно, довольно легкий по сравнению со средней пулей из огнестрельного оружия." Он закрыл глаза, пока взвешивал его. "Сомневаюсь, что он весит хотя бы пятьдесят гран", - сказал он, многозначительно взглянув на Гидеона.

"О?" - Сказал Гидеон, к этому моменту полностью выбитый из колеи.

"Это наводит на мысль, - объяснил Джоли, - что в него стреляли с близкого расстояния, определенно менее двадцати метров, а возможно, и намного меньше, учитывая, что кость была пробита. Видите ли, такой легкий снаряд очень быстро терял бы энергию, независимо от начальной начальной скорости ".

"Понятно", - сказал Гидеон. "Это также объяснило бы, почему он не прошел весь путь".

Джоли кивнул в знак согласия. "Очень хорошо, Дюран", - сказал он с удовлетворением, отдавая странную дробинку офицеру, чтобы тот упаковал ее.

Он стряхнул невидимую грязь с безупречно чистых рук и улыбнулся, довольный усилиями дня. "Ну что, пойдем знакомиться с твоей Джули?"

Глава 6

"Джули, это мой старый друг и уважаемый коллега, инспектор Джоли. Люсьен, позволь мне представить тебе мою жену."

Джоли поклонился, выпрямив спину и чопорно. "Очень приятно, мадам".

"Пожалуйста, зовите меня Джули".

"Да? Спасибо тебе, и, пожалуйста, зови меня..."

Хм, подумал Гидеон.

"... хм, Люсьен".

Тихое журчание близлежащей реки доносилось через открытые французские окна ресторана Au Vieux Moulin, расположенного, как следует из названия, в старинной каменной мельнице на въезде в деревню Ле-Эйзи. За ближайшим к окну столиком было убрано второе блюдо - ризотто с трюфелями, столовое серебро было убрано и заменено в третий раз, а равиоли из лангустинов с хрустящими корочками были поданы в керамической супнице, с которой официант ловким движением снял крышку.

Беседа, легкая и приятно расфокусированная до этого момента, затихла, когда они внимательно расправились с равиоли, и тарелки и столовое серебро были снова убраны, прежде чем Джоли заговорила, вводя новую тему. "Гидеон, я хотел бы узнать немного больше об этом печально известном скандале, который так поразил Институт доистории - о Старом джентльмене из Тайака. Тайак - это имя абри, я полагаю?"

"Да, неандерталец абри к северу отсюда, вероятно, не более чем в четверти мили от того, в котором мы работали сегодня. Институт проводил там летние раскопки в течение нескольких сезонов в начале девяностых. Уровень обитаемости был датирован углеродом примерно 35 000 лет до нашей эры".

"Б.П.?"

"Прости, перед настоящим".

Джоли налила им всем еще немного местного белого вина, фруктового "Монтравель". "Я понимаю. И что насчет этого обмана, этого аргумента?"

"Ну, сначала ты должен понять - как вчера заметила Джули, - что антропологи любят спорить ..."

"Это так?" Пробормотала Джоли.

"- и нигде это так не верно, как в исследованиях неандертальцев". Он отклонился в сторону, когда официант расставлял сверкающий набор посуды для следующего блюда. "С самого начала - а оригинальный неандерталец был найден в 1856 году - шла непрерывная, обычно шумная борьба за то, куда его поместить".

Джоли показал свое удивление; одна из его бровей приподнялась на миллиметр. "Куда его деть? Он не в музее?"

"Я имел в виду, - сказал Гидеон, смеясь, - куда его поместить таксономически".

Проблема, как он объяснил, заключалась в месте неандертальцев в длительном развитии человека. Были ли эти мускулистые существа с выпуклыми бровями нашими предками - то есть предками современных европейцев - или это были эволюционные тупики, сброшенные с ветвей человеческого древа подобно множеству увядших плодов, когда наши истинные предки, кроманьонцы, прибыли в Европу из Африки, принеся с собой технологические чудеса и культурные достижения эпохи верхнего палеолита? Был ли неандерталец неуклюжим, хрюкающим, полусогнутым животным из комиксов, тащившим свою женщину за волосы, или он был чувствительным существом с языком, культурой и пониманием красоты и искусства? Были ли неандертальцы, на самом деле, вообще человеческими существами, или они принадлежали к чему-то более низкому на эволюционной шкале, вплоть до обезьян?

"Понятно", - сказала Джоли. "И какова позиция Института доистории по этим вопросам?"

"У них нет позиции. Они разделены, как и все остальные. Половина из них - убежденные защитники неандертальцев как Homo sapiens, а другая половина считает, что их вообще следует вытеснить из человеческого рода, прямо в мусорную кучу, к гигантопитекам, австралопитекам бойзейским и всем прочим эволюционным извилинам, которые никуда не делись ". По крайней мере, так они все чувствовали тогда, и, зная их, Гидеон не мог представить, что они сильно изменили свои взгляды.

В этот момент Джули взяла инициативу в свои руки, с немалым энтузиазмом объяснив Джоли о находке четырех перфорированных костей и их последующем разоблачении как подделки. К тому времени, как она закончила, принесли, разделали и убрали канарскую солянку "магрет", а также салат "верте", и они втроем старались изо всех сил с сырным блюдом, которое сильно уменьшилось.

После долгого, медитативного затишья в беседе Джоли, предварительно спросив разрешения Джули, закурил свой первый за вечер "Гитане". "И это так уж важно?" наконец сказал он, когда изо рта и ноздрей повалил дым. "Изготовление ожерелья?"

Гидеон запил ломтик сыра "Жером", по словам Джоли, глотком из своего бокала, теперь наполненного красным сухим бержераком. "Тебе лучше поверить в это. Проще говоря, изготовление декоративных предметов - это одна из тех вещей, которая делает нас уникальными, удобная разделительная линия между человеческими существами и всем остальным, что когда-либо жило. Обезьяны этого не делают, обезьяны не делают этого, Homo erectus этого не делал; только Homo sapiens делает это. Итак, если вы можете установить, что неандертальцы делали то же самое, это в значительной степени означает, что вы должны классифицировать их как одних из нас; не Homo neanderthalensis, отдельный вид, а Homo sapiens neanderthalensis, полностью человеческий подвид, своего рода расу ".

"Понятно", - сказала Джоли. "Тогда, я полагаю, эти кости вызвали немалый переполох среди тех, кто интересуется подобными вещами?"

"Ты шутишь? Как только новость просочилась наружу, она расколола весь мир антропологов среднего и верхнего палеолита ...

"Все одиннадцать из них", - сказала Джули, затем быстро подняла руки: "Прошу прощения, я ничего не могла с собой поделать".

" - на два враждующих лагеря. Сами сотрудники института разделились прямо посередине. Некоторые люди наотрез отказывались в это верить, некоторые даже были близки к тому, чтобы назвать Эли Карпентера мошенником, но его защитники были столь же непреклонны, и Старик из Тайака - ле Вье де Тайак - одержал победу ".

"Карпентер", - сказал Джоли, откидывая голову назад, чтобы выпустить дым из легких. "Не "Карпантье"? Он не был французом?"

"Нет, он был американцем, но долгое время жил во Франции, десятилетие или больше".

"И он сам был преступником?" Спросила Джоли.

"Никто не знает", - сказал Гидеон. "Он, конечно, отрицал это, но на него обрушилось много оскорблений и насмешек. То же самое сделал институт, хотя на самом деле они не принимали в этом никакого участия. Даже сегодня некоторые люди думают, что Карпентер был ответственен, некоторые люди думают, что его одурачили. В любом случае, он был полностью опозорен ".

"Как ты думаешь, кем он был, - спросила Джули, - дупером или простофилей?" Ты не сказал."

"Я думаю, его одурачили. Конечно, он, возможно, хотел, чтобы что-то подобное было правдой, но из того, что я знаю о нем, он был не из тех, кто пытается фальсифицировать археологические записи. Кроме того, это была такая примитивная подделка; кто-то с удостоверениями Карпентера смог бы провернуть что-то гораздо более сложное, что намного сложнее обнаружить ".

"Как это было сделано?" Спросила Джоли.

"Отверстия в костях были проделаны электрическим сверлом - которого, я должен отметить, не было в вашем стандартном наборе инструментов эпохи среднего палеолита - а затем чем-то замазаны, чтобы они не выглядели свежеотделанными. Вот и все. " Кто-то вроде Карпентера понял бы, что это всего лишь вопрос времени, когда кто-то раскусит это".

"А потом, - спросила Джоли, - что с ним случилось?"

"О, примерно то, что вы ожидали. Его репутация, конечно, была в клочьях, и, насколько я понимаю, он стал немного параноиком по этому поводу; немного чокнутый. В конце концов, ему, конечно, пришлось уйти в отставку ".

"И где он сейчас?"

"Боюсь, до него нигде нельзя добраться. Он был пилотом-любителем, у него был собственный самолет, и он разбился на нем вскоре после этого; в Бретани ".

Джоли некоторое время смотрела на потолочные балки, безмятежно покуривая. "Если он был таким хорошим ученым", - сказал он, наблюдая, как серо-голубые завитки медленно закручиваются спиралью вверх, чтобы быть разорванными на ветру, " и если мистификация была такой примитивной, как получилось, что он попался?"

"В этом-то и вопрос, все верно. Это одна из тем, которой я буду заниматься в книге ".

"И кто сделал захват?" Добавила Джули.

Гидеон кивнул. "Да, это тоже вопрос. Сейчас директором является человек по имени Жак Бопьер, и он дал мне свое благословение поговорить со всем персоналом и спросить их обо всем, что я захочу. Я надеюсь, что смогу найти ответы на некоторые вопросы ".

"Мне также было бы интересно узнать ..." - начала Джоли.

"Люсьен, позволь мне спросить тебя кое о чем. Откуда весь этот интерес к Старику из Тайака? Ты не думаешь - или тебе кажется - что есть какая-то связь между институтом и мистером Икс там, в пещере?"

Джоли вынул изо рта крошку табака и откинулся на спинку стула. "Позволь мне показать тебе кое-что". Из внутреннего кармана своего пиджака он достал незапечатанный белый конверт. Внутри были три черно-белые фотографии одного и того же предмета, которые он разложил рядом на скатерти. Он ждал их ответа.

"Ржавый совок", - сказала Джули через мгновение.

"Лежа на земле", - сказал Гидеон.

"Острое наблюдение", - сказал Джоли. "Это было найдено одним из моих офицеров в кустах примерно в двадцати пяти метрах от входа в абри, в котором мы были сегодня днем. Теперь посмотри на это, увеличение. Что ты видишь выжженным на рукоятке?"

Гидеон перевернул фотографию, чтобы прочитать буквы. "Инициалы... И.П." Он снова взглянул на Джоли. "Что это значит?"

"Institut de Prehistoire!" Сказала Джули.

"Очень хорошо, мадам... Ах, Джули. Итак, я тоже пришел к выводу. И когда я отнесла его туда, месье Бопьер, взглянув на него, определил, что изначально он был извлечен из их ящика для инструментов ". Он повернулся к Гидеону. "Вот в чем твоя связь, мой друг".

Гидеон позволил этому осмыслиться на мгновение. "В двадцати пяти метрах от меня. Вы не можете точно назвать это местом преступления ".

"Примерно восемьдесят футов", - сказал Джоли. "Примерно так далеко, не так ли, как можно было бы ожидать от человека, чтобы бросить его, если бы он только что вышел из пещеры и захотел немедленно избавиться от него?"

Гидеон покачал головой. "Прости, Люсьен, я думаю, ты доходишь до предела. Эти люди устроили здесь раскопки повсюду. Археологи всегда оставляют подобные вещи, или их отрывают, или просто теряют." Он собрал фотографии и вернул их инспектору. "Я предполагаю, что то, что у вас здесь, - простое совпадение".

"Хорошо", - сказал Джоли, кладя конверт в карман. "Превосходно. Я люблю простые совпадения. Я восхищаюсь простыми совпадениями. Всякий раз, когда я вижу простое совпадение, я чувствую приближение похвалы ".

Несколько минут они все тихо переваривали услышанное, Джоли курила, а Джули и Гидеон потягивали вино, все трое размышляли над своими мыслями. Поднос с сырами убрали, принесли чашки с демитассой.

"Я думала о проблемах, которые мы обсуждали ранее", - сказала Джоли. "Был ли неандерталец человеком? Разве он не был человеком?" Вслед за этим он изобразил одно из своих изысканных галльских пожатий плечами - брови, подбородок и все одновременно приподнялись, рот опустился. "Простите меня, но неандертальцев не было десятки тысяч лет, какое это имеет значение?" Он затушил свою сигарету, уже выкуренную на две трети. "Честно говоря, вряд ли разумные люди стали бы из-за этого ссориться".

"Разумные люди, нет", сказала Джули, "но мы говорим об археологах палеолита. Соглашаться друг с другом противоречит их принципам ".

Гидеон смеялся вместе с ней. "Она права, они нервничают, когда у всех одна и та же теория. Они даже не договорились о том, должен ли в слове "неандерталец" быть буква "н" или нет; есть лагеря старой гвардии, выступающие за "н", и радикальные лагеря против "н". Ты знаешь, Люсьен, завтра институт проводит публичный симпозиум в общественном лекционном зале. Почему бы тебе не прийти на это? Ты получишь некоторое представление ".

"Какова тема?"

"Это называется "Неандерталец и кроманьонец: различия и сходства".

Джоли поджал свои узкие губы. "Неандерталец" с буквой "х" или без нее?"

"С, я думаю. В этом вопросе они традиционалисты ".

"Несмотря на это, мне жаль говорить, что у меня есть другие дела". Его глаза загорелись. "Ах, десерт. Приготовьтесь".

Торговый городок Ле-Эйзи тянется на полмили вдоль восточного берега зеленой, медленно текущей реки Везер, красиво расположенный у подножия волнистой стены известняковых скал медового цвета высотой в триста футов. В средние века это было немногим больше, чем неприветливое скопление убогих каменных домов, сгрудившихся под большим, мрачным замком баронов Бейнак, построенным на самом склоне утеса, но сегодня, когда лордов давно не стало, деревня бурлит деятельностью. Посетители приезжают сюда из-за знаменитых доисторических находок региона, местных магазинов изысканной кухни и ресторанов, а также освежающей смеси коммерческой суеты и открытой сельской простоты, которая является сутью деревенской жизни.

Очаровательный днем, он вызывает мурашки по коже ночью, когда в современных магазинах и кафе темно, но древние мощеные улицы освещены лампами, а стратегически расположенные прожекторы освещают костлявые руины замка на его вырубленной в скале террасе, средневековые каменные дома, которые все еще сохранились вокруг него, и, прежде всего, сами впечатляющие скалы, которые возвышаются всего в нескольких ярдах от главной улицы, ярко освещенные у основания, но исчезающие в темноте наверху.

Было светло, когда они вошли в ресторан; было темно, когда они вышли, и в течение нескольких минут они втроем стояли на парковке, не говоря ни слова, их лица были обращены к залитым светом изгибам и впадинам скал. Гидеон и Джули отклонили предложение Джоли подбросить их обратно в отель "Кроманьонец", предпочтя пройти четверть мили пешком, и медленно отправились в путь.

"Люсьен говорит по-английски лучше, чем я", - сказала Джули через некоторое время. "Это едва ли кажется справедливым".

"Ну, его отец работал в Министерстве иностранных дел. Люсьен провел большую часть своей юности в Лондоне. "

"Ах".

"Он уверен, что знает, как заказать еду тоже, не так ли?"

"Это было замечательно, но, Боже мой, я не думаю, что когда-нибудь снова смогу есть. Посмотри на меня, я ковыляю, а не хожу. Знаешь, это ответ на вопрос, который мучил меня годами ".

Гидеон приподнял бровь. "О?"

"Ну, я не мог не задаться вопросом, почему ваши исследования на месте всегда были сосредоточены на раннем человеке в Европе, особенно здесь, на юге Франции, а не на Африке, где останки намного древнее. Думаю, я наконец-то начинаю понимать почему ".

"Ну, конечно", - сказал Гидеон. "Довольно сложно найти трехзвездочный ресторан в Рифт-Вэлли. Я думал, ты понял это давным-давно ". Он обнял ее за плечи и притянул к себе, чтобы поцеловать ее мягкие, ароматные волосы, а затем они замолчали, идя рука об руку по почти пустынным улицам.

Когда они пришли в отель, Джули хотела войти, но Гидеон потянул ее за собой. "Пока нет, я хочу тебе кое-что показать".

"В темноте?"

"Я экипирован", - сказал он, доставая карманный фонарик и щелкая им.

Он привел ее в неосвещенный, неописуемый переулок, который поворачивал к обрыву в полуквартале за отелем, в конце которого, с помощью фонарика, они пробрались между парой припаркованных машин и толкнули ржавые, незапертые металлические ворота высотой по пояс, пригибая головы - или, по крайней мере, Гидеону пришлось пригнуться, - чтобы войти в небольшой, неглубокий абри, один из нескольких, которые образовывали ямочки у подножия здешних утесов, один рядом с другим. В следующем был баллон с пропаном; следующий за ним, значительно большего размера, образовывал заднюю стену отеля "Кроманьонец". Однако в том, в котором они стояли, самом маленьком из трех, вообще ничего не было.

Джули озадаченно огляделась вокруг. "Это то, что ты хотел мне показать?"

Гидеон улыбнулся. "Да". Он посветил фонариком на выветрившуюся мраморную табличку, прикрученную к камню непосредственно над отверстием.

Ici furent decouverts en 1868 les hommes de Cro-Magnon par Francois Berthoumeyrou.

Губы Джули шевелились, пока она справлялась с французским. "Здесь ... что-то... обнаруженное в..." Ее глаза расширились. "Гидеон, это действительно оригинальная пещера кроманьонского человека? Это маленькое заведение?"

Это было именно то, что было, сказал он ей, довольный ее реакцией. Они находились на освященной исторической (или доисторической) земле. Именно здесь, прямо у них под ногами, в этой ничем не примечательной, мало посещаемой пещере, рабочие обнаружили три скелета тридцатитысячелетней давности, никогда ранее не встречавшихся в доисторических захоронениях, во время строительства железнодорожной станции Ле-Эйзи через дорогу; так сказать, в том самом месте, где современное человечество вступило на антропологическую сцену.

"Вау", - сказала Джули с чем-то отрадно близким к благоговению. "От этого по твоей спине бегут мурашки, не так ли?" Она улыбнулась ему. "Ты взял этот фонарик с собой из дома только для того, чтобы показать мне это место в темноте?"

Он пожал плечами. "Это ничего не весит".

"Ты романтик, ты знаешь это?"

"Конечно. Я думал, именно поэтому ты женился на мне ".

"Знаешь, может быть, дело было в этом".

"Гидеон", - сказала она на коротком пути обратно в отель, - "как ты думаешь, мой французский достаточно хорош, чтобы позволить мне извлечь что-нибудь из того симпозиума неандертальцев и кроманьонцев, о котором ты рассказывал Люсьену?"

"Тебе не нужен французский. Это на английском".

"Английский? Как так вышло?"

Институт предыстории, объяснил он, финансировался совместно Университетом Перигора и Чикагским фондом Horizon Foundation и, согласно уставу, состоял как из французских, так и из американских ученых. Для записи на прием требовалось свободное владение двумя языками, а доклады и симпозиумы могли быть на любом языке. Этот конкретный танец должен был быть записан на видео для использования в американских университетах и, следовательно, проводиться на английском языке.

"Это здорово", - сказала она. "Тогда я планирую пойти".

"Хорошо, но я должен сказать тебе, если ты хочешь еще больше мурашек по коже, забудь об этом. Скорее всего, это будет довольно сухой материал ".

"Все в порядке", - сказала она, встав на цыпочки, чтобы потереться носом о мочку его уха, когда он поворачивал ключ в их комнате. "У меня есть другие причины для мурашек по коже".

Глава 7

Однако, поскольку сеанс не был запланирован до 14:00, они решили взять выходной утром и расслабиться. Во второй половине дня, пока Джули посещала симпозиум, Гидеон заканчивал с костями.

Итак, в течение нескольких часов они вели себя как туристы. Они неторопливо позавтракали в своем номере в увитом плющом отеле "Кроманьонец", который был такой же деревенской и симпатичной гостиницей, какой ее помнил Гидеон. После они прогуливались по улице, болтая ни о чем конкретном и рассматривая витрины магазинов, но в основном просто проводили время вместе, мирно, приятно, без событий или объектов. Что-то вроде смены часовых поясов-время декомпрессии.

Они направлялись в кафе, чтобы выпить кофе, когда Гидеон заметил знакомую фигуру, идущую к ним по диагонали через улицу, чем-то напоминающую мягкотелое морское существо, волнообразно перемещающееся по дну океана.

"А вот и Жак Бопьер", - сказал Гидеон.

Джули уставилась на него. " Это директор Перигорского института доистории? Пожилой джентльмен, который только что прошел прямо перед тем грузовиком?"

Это было правдой, и это было типично. Пухлый, лысеющий Бопьер только что неторопливо перебежал дорогу грузовику с платформой, груженному корзинами с грецкими орехами, который был вынужден внезапно остановиться. Одна из корзин опрокинулась, орехи посыпались на кузов грузовика и на дорогу, а водитель, высунувшись из окна, энергично высказывал свои возражения. Бопьер, в равной степени не обращая внимания на грузовик, водителя и психов, спокойно продолжал свой переход, в его голубых глазах за очками был дружелюбно-мечтательный взгляд. Он был, если судить по движениям его губ, погружен в консультации с самим собой. Гидеон предположил, что если бы его внезапно остановили и спросили, где он был или куда направлялся, ему потребовалось бы некоторое время, чтобы придумать ответы.

"Ну, это правда, он не самый сосредоточенный парень в мире", - сказал Гидеон, - "но", - пытаясь сказать что-нибудь хорошее, - "но он знает технологию изготовления каменных орудий среднего палеолита".

"Ну что ж, тогда."

Гидеон знал, что археология была всей жизнью Бопьера. Он родился и вырос в Ле-Эйзи, был сыном и внуком местных антикваров-любителей, и с девяти лет был погружен в местную предысторию. В то же время он был человеком, чья врожденная острота ума никогда не была его сильной стороной, и было общеизвестно или, по крайней мере, распространено убеждение, что его восхождение на директорский пост после унизительной отставки Карпентера было основано скорее на старшинстве, чем на заслугах; семидесятичетырехлетний Бопьер работал в институте со дня его основания почти сорок лет назад. Его уже трижды обходили, совсем недавно, когда он боролся за это звание с самим Карпентером, и, к общему удивлению археологического истеблишмента, Карпентер, новичок в квартале, был назначен. Но после того, как слишком яркая Эли Карпентер вскоре исчезла в облаке скандала, было высказано мнение, что настал день благоразумного, трудолюбивого Бопьера. Кроме того, в этом не было большого риска; к тому времени директорство стало немногим больше, чем почетной должностью с несколькими рутинными административными обязанностями.

"Бонжур, Жак", - позвал Гидеон, когда невидящий Бопьер, погруженный в свои мысли или, во всяком случае, чем-то поглощенный, поравнялся с ними.

Бопьер остановился. "А? Мм?" Он уставился, моргая, на Гидеона сквозь свои очки - с прямоугольными линзами и оправой из толстого черного пластика, стиль, последний раз входивший в моду в 1950-х годах, - и расплылся в милой улыбке. "Ах, это Гидеон, не так ли? Вы прибыли! Значит, сегодня вторник, или я..."

"Мы приехали сюда вчера", - сказал Гидеон, пожимая протянутую руку Бопьера. "Это моя жена, Джули".

"Как восхитительно! Очаровывайте, мадам. Гидеон, эти твои интервью - когда бы ты хотел начать их?"

"Как только смогу. У меня есть дело, над которым я работаю с полицией, но я могу подключить их в любое удобное для вас и ваших людей время ".

Бопьер приложил палец к своему округлому подбородку. "Интересно, не могли бы вы присоединиться к нам позже этим утром на собрании нашего персонала? Вы могли бы договориться с ними индивидуально ".

"Ну..."

"Продолжай", - сказала Джули. "Со мной все будет в порядке, у меня полно дел. Кроме того, я уже получил от тебя больше качественного времени, чем ожидал за всю поездку ".

"Превосходно, вы очень добры, мадам", - сказал Бопьер. "Наша встреча в одиннадцать, Гидеон. Возможно, вы могли бы описать свои цели прихода немного подробнее. Я, конечно, рассказал им, но для тебя это была бы возможность сориентировать их всех самостоятельно за один присест, и, мм ... ну."

"Конечно, я бы хотел".

"Во второй половине дня, однако, мы заняты. В два состоится симпозиум." Он повернулся к Джули. "Мадам, если вы проявляете некоторый интерес к эпохе среднего палеолита, возможно, вы окажете нам честь, посетив нас? Знаешь, он будет на английском".

"Да, спасибо, я планирую быть там".

Бопьер казался искренне восхищенным. "Я с нетерпением жду встречи с вами и представления вас нашим коллегам. А ты, Гидеон - мы увидимся с тобой в одиннадцать? Ты помнишь, где мы встретились?"

"Это все еще то кафе, недалеко от института, на площади ..."

"Кафе в центре, да, это то самое место. Но только до следующей недели, - добавил он, радостно улыбаясь им, - когда мы, наконец, переедем в наши новые помещения, наши замечательные новые помещения, наконец-то с нашим собственным полноразмерным конференц-залом, и зоной приема, и самыми современными складскими помещениями, и ... и так далее. Церемония посвящения состоится в понедельник утром. Тогда ты все еще будешь здесь? Ты можешь прийти?"

"Если мы здесь, мы обязательно придем", - сказал Гидеон.

"Мы бы с удовольствием", - сказала Джули.

"Ты понятия не имеешь, как долго мы готовились к этому, или что это изменит. Ох, какие трудности… ах, ну, мм..." Он поклонился каждому из них по отдельности и пожал руку Гидеону. "Хорошего дня вам обоим. Большое удовольствие, мадам ".

"На самом деле, он показался мне довольно сосредоточенным", - сказала Джули, когда режиссер продолжил свой путь. "Как только он начал".

"Он сделал, не так ли? Может быть, я читал ему подзатыльник. Он острее, чем я помнил ".

"О, Гидеон!" Бопьер отошел шагов на десять и обернулся. "В какую сторону я шел, когда мы встретились?"

"Э-э... такой же, как ты сейчас".

"А, хорошо", - сказал Бопьер, похлопывая себя по животу. "Тогда я уже позавтракал".

Когда Гидеон остановился в отеле "Кроманьонец" перед тем, как отправиться на собрание персонала, клерк за стойкой сказал Гидеону, что звонил инспектор Жоли из Периге и просил его позвонить.

"Люсьен, что случилось?"

"Ах, Гидеон, есть небольшая новость. Я разговаривал с префектом в Ле-Эйзи о парне по имени Жан Буске, который исчез из деревни три года назад ..."

"Подожди минутку, я думал, ты говорил мне, что не было ни одного незакрытого дела".

"Это немного другое. О Буске никогда не заявляли в полицию как о пропавшем без вести, о нем сообщили как о воре."

Его квартирной хозяйкой, мадам Ренуар, по словам которой, Буске сбежал после того, как забрал из потайного ящика в ее шкафу 60 франков наличными, антикварные часы на лацкане стоимостью 180 франков и драгоценную брошь с камеей; одна из пары, принадлежавших ее бабушке. Он также уехал с задолженностью по квартплате за четыре недели, что составляло около 600 франков. Муниципальная полиция под руководством префекта Мариэль предприняла безуспешные поиски, после чего через неделю пришла к выводу, что он навсегда покинул этот район, и на этом дело и закончилось. Несколько месяцев спустя возник краткий шквал предположений о том, что он, возможно, вернулся; мадам Ренуар, обнаружив, что пропала другая брошь с камеей ее бабушки, была убеждена, что жадный Буске, должно быть, прокрался обратно, чтобы завершить ограбление. Но не было никаких других доказательств, подтверждающих это, и это ни к чему не привело. Буске, однажды исчезнув, больше его не видели.

"И так ты думаешь, что это мог быть он в пещере?"

"Я предлагаю это как возможность", - сказал Джоли. "Похоже, у него не было недостатка во врагах. По-видимому, он был бродягой, который незадолго до этого приехал в этот район и нашел работу, работая лопатой. У него были плохие отношения с несколькими горожанами, и есть сообщения о некоторых неприятностях с коллегой по месту его работы. Мне не хватает подробностей, но согласитесь ли вы, что на это стоит обратить внимание?"

"Да, это так. Что ж, я вернусь в the bones сегодня днем, Люсьен. Я позвоню тебе и дам знать, что у меня есть. Выясни, что сможешь, о его физических характеристиках, и, кто знает, может быть, мы сможем найти совпадение ".

"Очень хорошо. О, кстати, наш полицейский патологоанатом, доктор Руссильо, номинально отвечает за останки, поэтому он обязан подтвердить ваши выводы. Он может присоединиться к вам в морге. Надеюсь, ты не возражаешь?"

"Разум, почему я должен возражать?"

"Ну, я боюсь, что доктор Руссильо, на ваш вкус, может быть несколько упрямым; достаточно приятный парень, чтобы быть уверенным, но довольно новичок в этой работе - видите ли, он был профессором до прошлого года, и в результате имеет склонность быть несколько суетливым и пунктуальным, а также прискорбную склонность к утомительным речам. Ах, нет, это не значит, что профессора обязательно..."

"Все в порядке, Люсьен, не беспокойся об этом".

"Ты попытаешься поладить с ним, не так ли?"

Гидеон рассмеялся. "Я ладил с тобой, не так ли?"

"Он провел два года в Кембридже, прекрасно говорит по-английски".

"Люсьен, не беспокойся об этом, я прекрасно полажу с этим парнем".

"Отлично", - сказала Джоли с явным облегчением. "О, и, возможно, вы могли бы также оказать мне услугу и посмотреть, есть ли что-нибудь в истории о "неприятностях" этого Буске с коллегой по работе?" Я уверен, что ты мог бы сделать это более плавно, более естественным ходом событий, чем я ".

"Я ценю комплимент", - сказал Гидеон со всей искренностью, "но как, черт возьми, я должен это сделать?"

"Его местом работы, - сказал Джоли, - был Институт доистории".

Глава 8

Некоторые вещи никогда не менялись.

Так думал Гидеон с улыбкой, стоя незамеченным в дверях маленькой, простой задней комнаты Cafe du Centre. Было за несколько минут до одиннадцати часов, и сотрудники института собрались рано на свою встречу. Они сидели за тем же обшарпанным круглым столом, единственным столом в комнате, с кофейными чашками и запотевшими графинами с водой под рукой, делая это молотком и щипцами, точно так же, как они делали это три года назад, двое из них стойко защищали неандертальцев как братьев или, по крайней мере, двоюродных братьев (несмотря на недавние ДНК доказательства обратного), а трое других столь же энергично (и точнее, по мнению Гидеона) выступали за то, чтобы разжаловать их до дальних родственников, не ближе к людям, чем они были к человекообразные обезьяны.

Возглавляла борьбу с неандертальцами, как и прежде, миниатюрная, но внушительная Одри Годвин-Поуп, одна из двух американцев в штате и в свои 68 лет второй по возрасту член организации после Бопьер; прямая, свободолюбивая женщина с седыми волосами, собранными в пучок, автор более ста монографий и президент организации "Сестры во времени", феминистского объединения Международного археологического общества. Одри была на своем втором - или это был ее третий?-поступление в институт на четыре года. (Согласно уставу, американские стипендиаты получили назначения с возможностью продления на четыре года; французские стипендиаты были назначены на неопределенный срок.) Три года назад, когда в последний раз была открыта должность директора, она тоже была конкурсанткой, наряду с Бопьером и Карпентером, но, конечно, был выбран Карпентер, а затем, несколько месяцев спустя, на его место был назначен Бопьер. Теперь широко и одобрительно было понято, что Одри была следующей в очереди в маловероятной перспективе, что Бопьер должен был уйти в ближайшее время.

На фоне сторонников неандертальцев ее поддерживал педантичный Эмиль Гризе, штатный палеопатолог, единственный знакомый Гидеону француз, который любил галстуки-бабочки, как правило, слишком большого размера и обычно с безвкусным разноцветным рисунком, оба из которых, к сожалению, подчеркивали его собственное худощавое телосложение и отдаленные черты рептилии. Сегодня это были желтые цапли, летающие по лиловому полю, не самый удачный выбор для мужчины с цветом кожи, как у сыра Рокфор, который продается за границей.

Третьим и последним членом группы "Неандерталец как бедный родственник" была другая американка и другая женщина из персонала, Пруденс Макгиннис, ее растрепанные рыжие волосы более или менее удерживались на затылке парой заколок. Сидя в пределах легкой досягаемости от тарелки с шоколадными бриошами, Пру была крупной, веселой и неугомонной, с толстыми, красными запястьями и предплечьями прачки, а телом напоминала лишь слегка пошатнувшуюся русскую толкательницу ядра. Дружба Гидеона и Пру восходила к его дням в Северной Калифорнии, когда Пру, всего на три года младше Гидеона, была студенткой самого первого выпускного курса, который он преподавал. С ее дерзкой, забавной, бросающейся от бедра нью-йоркской манерой она показалась многим на факультете недостаточно почтительной, но Гидеон проникся к ней симпатией с первого взгляда. Непочтительность была в дефиците в отделе антропологии в Северном Калифорнии, и с точки зрения Гидеона, Пру была глотком свежего воздуха.

С ними почти по всем пунктам расходился меньший контингент сторонников неандертальцев, состоявший, как и прежде, из Жака Бопьера, приветливого, конституционально рассеянного директора; и грубоватого, медведеподобного Мишеля Монфора, выдающегося археолога-палеолита, дипломата Французской академии наук и общепризнанного самого выдающегося ученого института, если не самого дипломатичного его члена. Как и подобало его статусу, ему несколько раз предлагали директорство, преподносили его на блюдечке с голубой каемочкой, но, не имея ни интереса, ни терпения к административным вопросам, он последовательно отказывался - к облегчению всех заинтересованных сторон.

Несмотря на численное превосходство три к двум и на менее общепринятую сторону спора, Бопьеру и Монфору более чем удалось отстоять свои позиции, в основном благодаря внушительной персоне Монфора и признанному превосходству.

Это было действительно удивительно, что они никогда не уставали разглагольствовать друг о друге, или что они никогда физически не нападали друг на друга в явном расстройстве. (Или, может быть, они были, кто знал?) Вероятно, ответ заключался в том, что они отсутствовали друг у друга семь месяцев из каждых двенадцати. Согласно условиям своего устава, институт проводил сессии только пять месяцев в году, с конца июня по конец ноября, что обычно позволяло им проводить трехмесячный сезон раскопок, за которым следовал двухмесячный период "консолидации данных". За исключением Жака Бопьера, чьи административные обязанности были круглогодичными, и Пру Макгиннис, которая не занимала никакой внештатной преподавательской должности, сотрудники провели остаток года вдали от института и друг от друга, проводя половину или три четверти рабочего дня в своих родных университетах.

Но какова бы ни была причина, их бесконечные споры никогда не были под угрозой того, что они устареют. "Смешно!" В этот момент Монфор объявлял на своем грубом эльзасском французском. "Вы действительно думаете, что если бы мы могли взять типичного неандертальца, побрить его, одеть в спортивный костюм и усадить в поезд нью-йоркского метро, кто-нибудь из других пассажиров хотя бы дважды взглянул бы на него?"

Пру восприняла это с искренним смехом. "Вы абсолютно правы, и вы хотите знать, почему? Потому что люди, которые ездят в нью-йоркском метро, знают, что лучше никого не замечать. Поверьте мне, я знаю, о чем здесь говорю ".

Наблюдая из дверного проема, Гидеон улыбнулся. Было приятно видеть, что Пру все еще была Пру.

"Что касается нью-йоркского метро, - сухо сказал Эмиль Гриз, и белые цапли закачались у него под подбородком, - это тема, по которой, к счастью, я не могу говорить убедительно. Однако, как опытный палеопатолог..." Насколько помнил Гидеон, Эмиль начинал многие предложения словами "Как опытный палеопатолог"; по его собственному мнению, он был единственным настоящим ученым в этой группе охотников за камнями. "- как опытный палеопатолог, я могу заверить вас, что неандерталец не прошел бы незамеченным в парижском метро, каким бы хорошо выбритым он ни был".

Он казался определенно оскорбленным этой идеей, как будто, если бы бедный Чарли Кейвперсон скромно проковылял на станцию метро "Этуаль", он, Эмиль Гриз, лично высадил бы его на следующей остановке.

"Как бы то ни было, - сказала Одри Годвин-Поуп в своей обычной деловой манере, - я думаю, мы могли бы согласиться с тем, что внешний вид этих существ не имеет значения".

"Действительно ли в этой бесконечной дискуссии есть смысл?" - Спросил Монфор. "Это продолжает ускользать от меня".

"У меня сложилось впечатление, - сказала Одри, вставая перед ним (в этом нет ничего удивительного), - что обсуждалась именно их общественная организация, и даже ты, Мишель, должен признать, что доказательства однозначны. У них ничего не было - по крайней мере, не на человеческом уровне. Все, что мы знаем об обществе неандертальцев, говорит нам о том, что оно было наравне с обществом кочующей стаи горных горилл, не более того ".

"Это так?" Монфор фыркнул, воинственно наклонившись вперед. "Тогда, предположим, вы скажете мне: когда вы в последний раз сталкивались с кочующей стаей горных горилл, у которых была практика хоронить своих дедушек?"

Туше, подумал Гидеон. Монфор был не на той стороне в споре, но туше все равно.

"Недавно я видел исследование, - подхватил Жак Бопьер, - которое предполагает, что теперь есть веские основания полагать, что морфологические различия между неандертальцем и человеком ..."

"Неандертальцы", - сказала Одри со стоическим видом человека, который в тысячный раз вносит одно и то же исправление и не надеется, что на этот раз это займет больше времени, чем раньше. Приятно видеть, что она тоже не изменилась. "Или неандертальцев, если ты предпочитаешь".

"Различия между неандертальцами, - сказал Бопьер, не сбиваясь с ритма - он тоже к этому привык, - и современными людьми вовсе не эволюционные, а не более чем результат диеты с дефицитом йода из-за их удаленности от морского побережья".

"Хорошо известно, что дефицит йода приводит к дисфункции щитовидной железы и в конечном итоге, если он достаточно серьезный и затяжной, к кретинизму", - заметил Эмиль в своей хирургической, но многословной манере. "Должны ли мы поэтому предположить, что положение этого исследования о том, что популяция неандертальцев вообще не является отдельной расой или видом, а просто сборищем кретинов?"

Бопьер нахмурил брови. "Ах... Ну, да, я полагаю, что это последует, да".

Этого было достаточно, чтобы люди вздохнули, покачали головами и оглядели комнату, наконец, осознав Гидеона. Пру сразу же вскочила и направилась к двери, чтобы поприветствовать его, ее рука была протянута, а живые серые глаза почти на одном уровне с его собственными. Он улыбнулся, в равной степени рад ее видеть, хотя мог бы обойтись и без ее костоломного рукопожатия гориллы, которого он предвидел, но не мог из соображений приличия избежать. Одри, более сдержанная, просто сказала: "Привет, Гидеон, приятно видеть тебя снова", но ее строгий рот смягчился и даже немного приподнялся в уголках. Эти соотечественники-американцы были двумя людьми, которых он знал лучше всех и которые ему больше всего нравились. Монфор, которого он знал не так хорошо, был, как обычно, суровым, но зашел так далеко, что наполовину поднялся, крякнул и несколько рассеянно пожал руку (облегчение после того, как Пру помяла ему кулак). Только Эмиль Гриз ограничился не более чем скромным кивком, который Гидеон принял как сердечный прием, учитывая источник.

Одри и Пру освободили для него место между собой, для него принесли кофейный крем и уделили внимание деловой части встречи. Поскольку институт перешел на ежегодный режим консолидации данных, археологические раскопки были приостановлены, пока члены института сосредоточились на интерпретации результатов сезона. Таким образом, обсуждение касалось немногим больше, чем графиков публикаций различных институтских трудов и монографий, и с ними было быстро, почти бегло, покончено. Затем язык обсуждения был милосердно изменен на английский в знак любезности к новичку, и Бопьер предоставил слово "нашему старому другу Гидеону Оливеру, детективу-скелету Америки".

Не обращая внимания на то, что волосы у него на затылке встали дыбом от этой ненавистной фразы, Гидеон начал: "Как вы все знаете, я здесь в связи с книгой, которую я пишу об ошибках и заблуждениях в социальных науках; антропологии в частности. Старик из Тайака..."

Но внезапное ощущение настороженности, подрагивания антенн вокруг него, вызванное этими несколькими словами, сказало ему, что не все они знали - фактически, никто из них, кроме Бопьера, ничего не знал - об этом. Удивленный Гидеон вопросительно повернулся к режиссеру. "Я думал, ты сказал...?"

"Ах, я сказал всем, что ты придешь сюда, чтобы взять у них интервью", - нервно сказал Бопьер. "Но, возможно, теперь, когда я думаю об этом, возможно, я забыл упомянуть, э-э, точную тему вашего, э-э, интереса к, мм ..." Он закрыл рот, сделал глоток кофе и, очевидно, потерял интерес, спокойно глядя в окно с серьезным, задумчивым выражением лица. У Бопьера был способ сделать это - просто прерваться на середине предложения, создавая впечатление, что это все еще происходит где-то в эфире, только не вслух. Это было так, как будто радио выключили посреди предложения. Иногда он снова включал переключатель в середине очередного предложения, что приводило в замешательство в равной степени.

Последовала вежливая пауза, очевидно, чтобы позволить режиссеру продолжить, если он пожелает, чего он не сделал, а затем Одри наполнила свой стакан водой и посмотрела на Гидеона. "Это серьезная академическая работа, Гидеон?"

О боже; не тот вопрос, на который он с нетерпением ждал ответа. У него немного пересохло в горле, и он тоже наполнил свой бокал из одного из графинов. "Ну, не совсем, нет, Одри. Это предназначено для популярной аудитории, но я действительно намерен подойти к предмету серьезно, по-научному ". Ну, настолько серьезно и по-научному, насколько Лестер позволил бы ему уйти.

"И как, позвольте спросить, - спросил Эмиль Гриз, - называется эта популярная, но в то же время научная книга?" Как это часто бывало с Эмилем, пришлось решать, хотел он быть саркастичным или нет.

"Неправильные повороты, тупики и распространенные заблуждения в изучении человечества", - сказал Гидеон, решив, что ему лучше на данный момент проигнорировать менее академично звучащие кости, чтобы выбрать часть. Несмотря на это, это не сильно смягчило общую атмосферу недоверия. (Слава Богу, что он выстоял против промахов Лестера и ляпов.) И все же, чего он мог ожидать? Насколько они могли быть счастливы от того, что смыли пыль с фарса, который всего несколько лет назад сделал их всеобщим посмешищем? Группа Tayac hoopla четыре вечера подряд даже участвовала в шоу Джея Лено, что, несомненно, впервые в области декоративных технологий среднего палеолита.

"Я действительно хочу, чтобы это была настолько серьезная и научная работа, насколько я могу это сделать", - честно сказал он. "Я обсуждал это со своим издателем сто раз. Я не заинтересован в дешевом смехе или в том, чтобы наша сфера выглядела так, будто она полна шарлатанов и дураков. Ученые, конечно, много раз совершали ошибки, и иногда - но не очень часто - они были откровенно нечестными - даже злодеями ".

Рука Пру метнулась к сердцу. Она ахнула. "Боже милостивый, сэр, вы, конечно, шутите".

"И я не собираюсь ничего из этого скрывать", - продолжил Гидеон. "Но в истории почти каждой мистификации и каждой ошибки героем также является ученый, и именно на героях я намерен сосредоточиться".

Выдающийся Мишель Монфор мало что мог сказать с момента прибытия Гидеона, предпочитая вместо этого сидеть, уставившись в окно в одном из своих хорошо запомнившихся хмурых молчаний, постукивая ногтями по столу, вгрызаясь в шоколадные бриоши и, по-видимому, обдумывая великие мысли. Теперь снова ворвался его сопящий бас.

"А кто такой "герой" в саге о Старике из Тайака?"

Гидеон колебался. "Так и есть, сэр".

Монфор был явно поражен. "Я есть! Большое вам спасибо, нет! Можешь не упоминать меня в своей чертовой книге ".

"Но ты такой и есть". Гидеон серьезно наклонился к нему. "Профессор Монфор, на мой взгляд, вся структура антропологии - любой науки - зависит от моральной целостности отдельных ученых, которые ставят расширение знаний выше любой личной заинтересованности, какой бы большой она ни была, в результатах исследований. И ты сделал это ".

Лоб Гидеона внезапно стал теплым. То, что он сказал, показалось болезненно надутым и претенциозным даже ему, но это шло от сердца; Монфор был героем этой истории. Десятилетиями ранее он был одним из первых, кто выдвинул идею о присущей неандертальцам человечности - их чувствительности, их интеллекте, их культурном развитии. Он красноречиво писал и выступал - менее красноречиво, но столь же пылко - на эту тему в течение двух десятилетий, представляя доклады на одной конференции за другой, в конечном итоге став ее признанным представителем. Эли Карпентер, занявшийся археологией в конце жизни, был его учеником, протеже - хотя и моложе всего на несколько лет, - который всем сердцем воспринял его взгляды и чьим последующим успехом его наставник очень гордился.

Когда Карпентер, к тому времени директор института, придумал эти четыре перфорированные кости, Монфор тоже был в восторге. Он раструбил о находке как о долгожданном подтверждении своих собственных теорий и стоял плечом к плечу с Карпентером, энергично отбиваясь от сомневающихся и нападавших.

Но когда начали накапливаться доказательства того, что кости действительно были украдены из близлежащего музея, затем обработаны и "подброшены" в Тайак абри, научные злоупотребления (а ученые были в своем классе, когда дело доходило до злоупотреблений) обрушились на Карпентера, Монфора и даже на институт безупречных. Монфорту, должно быть, казалось, что дело всей его жизни выставили смехотворным, и все же, в лучших традициях науки, он спокойно и объективно самостоятельно пересмотрел ныне дискредитированные кости и в конечном итоге опубликовал окончательный документ, знаменательную часть научной детективной работы показываю, как именно были обработаны кости, чтобы придать им аутентичный вид. Он стойко продолжал утверждать, что Карпентер был жертвой, а не преступником, но в то же время он непоколебимо установил навсегда, что он и его протеже были неправы, в лучшем случае, легковерные простофили; его враги все это время были правы. И этого, по мнению Гидеона, было достаточно, чтобы сделать его героем.

"Позволь мне внести небольшую, но существенную семантическую поправку, Гидеон", - сказал Эмиль в тишине. "Я утверждаю, что то, что вы описываете, не более чем простая научная незаинтересованность - похвальная, конечно, но вряд ли героическая. Теперь, говоря как..."

Опытный палеопатолог, подумал Гидеон.

"... опытный ученый", - сказал Эмиль, - "Я должен предположить, что бескорыстие - это основа, на которой мы - то есть все мы, называющие себя учеными, - руководствуемся всеми нашими действиями. Придавать ему "героический" статус - значит совершать ошибку, подразумевая, что это нечто особенное, а не обычное и ожидаемое. Я не хотел проявить неуважение, Мишель."

Но Монфор был явно тронут речью Гидеона. Он медленно помассировал лоб, по одной руке у каждого виска, и проворчал что-то о желательности предоставить sleeping dogs самим себе, но сказал, что если Гидеон захочет взять у него интервью о Тайаке, он сделает это доступным. Это изменило ход событий. Последовало небольшое ворчание, но в конце концов, к большому облегчению Гидеона, все пришли в себя и согласились поговорить с ним.

Как только расписание было согласовано, тема немедленно и неожиданно перешла к новому скелету из abri. Они сказали, что следили за сюжетом всю неделю. Это с самого начала хорошо освещалось в местной газете Южного Запада, и даже больше, когда привели инспектора Джоли, а этим утром было интервью с префектом полиции Мариэль, в котором Гидеон упоминался по имени. Посыпались вопросы: знал ли он, чье это тело? Правда ли, что человек был застрелен, убит? Завершил ли он свой анализ? Мог ли он сказать, как долго тело находилось там? У полиции был подозреваемый? Нет, сказал он, он не знал, чье это тело; и да, его застрелили; и нет, его анализ не был полным, он отправится в морг Сен-Сиприен в тот же день, чтобы очистить кости и исследовать их подробнее; и да... - Он сделал паузу. "Подожди, подожди, почему все так этим интересуются?"

"А почему бы нам не заинтересоваться?" Спросил Бопьер; впервые о нем услышали с тех пор, как представили Гидеона. "Убитый мужчина, найденный в одном из наших собственных укрытий".

"Твой собственный -? Я не... Ты имеешь в виду, что это были твои тестовые траншеи?"

"Конечно", - сказал Бопьер, смеясь. "Я выкопал их сам. Они были потоплены более тридцати лет назад, это было одно из первых начинаний института. Вы найдете это место в археологических записях как PN-119. К сожалению, в нем не было ничего интересного ".

Может, и нет, подумал Гидеон, но совпадения - того рода совпадения, которые так нравились Джоли, - начали накапливаться. Сначала выясняется, что убитый мужчина, возможно, был бывшим сотрудником института, а теперь выясняется, что тело было захоронено на территории старого института. И что насчет той лопатки, не забудь об этом.

Здесь что-то происходило за кулисами, но что?

"Если, конечно, - сказала Пру режиссеру, - вы случайно не проглядели тело, зарытое в середине зала".

Но непоколебимо буквальный Жак Бопьер был неподходящим человеком для такого подшучивания. Сбитый с толку, он уставился на нее. "Ты шутишь?"

"Да, Жак".

Бопьер этого не понял. "Я уверен, что никогда бы не проглядел такую вещь".

"Ты ничего не упустил из виду, Жак", - заверил его Гидеон. "Его похоронили там гораздо позже, в засыпке из траншей. Он там всего три года или около того ".

Вокруг него произошла внезапная смена настроения, не столь очевидная, как бегающие взгляды или предвкушение, но какая-то рябь, какая-то доля секунды, которая вышла из строя, как будто кинопленка прокрутилась над дырой в зубчатом колесе. Разрыв не ускользнул от Гидеона, но что это значило? Три года назад - именно тогда разразилась суматоха из-за Старика из Тайака. Была ли здесь какая-то связь?

Пру прочистила горло. "Мы понятия не имели, что это было так недавно".

"В газете намекали, что это существовало десятилетиями", - сказала Одри.

Гидеон покачал головой. "Нет, даже близко не к этому. Около трех лет, вот и все ". Ну, если честно, от двух до пяти, но он явно задел какую-то струнку с тремя, и если когда-нибудь и было время сделать то, о чем его просила Джоли, то это было оно. "Знаешь, я разговаривал с инспектором этим утром, и он хотел, чтобы я кое-что проверил с тобой. Кажется, он думает, что может знать, кому принадлежали эти кости: мужчине по имени Жан Буске. Я так понимаю, он работал здесь ".

Это была Одри, которая ответила после едва заметной общей паузы. "Bousquet? Да, он был временным рабочим, с которым было трудно ладить. Нанять его было ошибкой - не думаю, что кто-то здесь стал бы с этим спорить, - но временную помощь найти нелегко. Это тяжелая, грязная работа; половину времени им приходится копать на коленях или даже на животе ".

Пру рассмеялась. "Что, а мы нет?"

"... действительно быть Буске?" Бопьер пробормотал, переходя на свою личную волну. "Но я не понимаю, как, ах, мм..." И он снова ушел.

На этот раз Гидеон остался с ним. "Ты чего не видишь, Жак?"

Бопьер рассеянно провел пальцами по голове, убеждаясь, что несколько десятков сильно напыленных прядей волос, которые он зачесал наверх, все еще на месте. "Ну, только то, что это означало бы, что он, должно быть, вернулся с Корсики позже, и почему он ..."

"С Корсики?" Гидеон воскликнул. "Он отправился на Корсику? Ты имеешь в виду, после того, как он исчез отсюда?"

"После того, как он ушел, да".

"Но откуда ты это знаешь?"

"Почему, потому что он позвонил нам. Это было несколько недель спустя".

"Может быть, даже дольше, чем это", - сказала Пру.

"Это длилось месяц, возможно, даже больше", - сказал Монфор.

"Ты уверен?" Спросил Гидеон.

"Конечно, я уверен", - сказал ему Монфор. "Я сам говорил с ним. Ему нужна была рекомендация, характеристика ". Монфор был одним из тех редких людей, которые могли успешно изобразить "хрюканье", и он сделал это сейчас, добавив: "Вряд ли нужно говорить, что ему не удалось добиться этого".

"Понятно", - задумчиво сказал Гидеон. "Ха".

"Я здесь не слежу, Гидеон", - сказала Пру. "Почему это важно?"

"Ну, это значит, что он на самом деле не "исчез", в конце концов; он просто уехал на Корсику. Итак, вот и все наши основания предполагать, что в пещере были его кости ".

"Понятно", - сказала Пру, пожимая плечами. "Да, я думаю, это так".

Другие уклончиво кивнули. Казалось бы, так оно и было, и все же что-то странное витало в воздухе. Что-то…

"Идея," сказал Жак, грубо продолжая с того места, на котором он остановился, "что у этого человека хватило бы наглости вернуться в Ле Эйзи после всего ..."

Вмешалась Одри. "Не знаю, как вы, но я полностью за то, чтобы сменить тему. Мы действительно хотим обременять Гидеона старыми сплетнями, Жак?"

"Совершенно верно", - согласился Бопьер, занимаясь своим кофе. "Нет, мы этого не делаем, совершенно верно".

"Я понимаю", - сказал Гидеон, все больше убеждаясь, что он не понимал. Корсиканец или не Корсиканец, он не мог избавиться от чувства - убежденности, - что эти кости принадлежали Буске и что большинство других людей в комнате думали так же. "Просто инспектор Джоли упомянул, что у него здесь были какие-то неприятности с одним из его коллег. Мне было интересно, о чем это было ". Вряд ли это был плавный и тонкий подход, который он должен был использовать, но он за что-то ухватился и не хотел отпускать, пока не получит хотя бы некоторого представления о том, что это было.

"О, ладно, - сказал Бопьер, - это долгая история ..."

"Долгая история и бессмысленная", - прямо пробормотал Монфор. Бопьер мог быть режиссером, но было ясно, где находится источник морального авторитета.

"Возможно, и так", - ответил Бопьер. "Я только подумал ... то есть... Ну, в любом случае, разве полиция скоро не будет рыскать повсюду, задавая свои вопросы?" Но опять же, конечно, мм, это могло бы быть лучше, в конце концов ..." Он умолк, возясь с тяжелыми черными дужками своих очков.

"Если полиция захочет спросить нас о наших взглядах на отношения Жана Буске с другими, я уверена, мы все ответим так честно, как только сможем", - сказала Одри, "но на данный момент, я думаю, мы все согласимся - я надеюсь, мы все согласимся - что было бы преждевременно - преждевременно и несправедливо - с нашей стороны заниматься спекуляциями?"

Остальные согласились, но Гидеону показалось, что в их кивках было что-то скрытое, даже пристыженное.

"Кроме того, - сказала Пру, - по крайней мере, это поставило бы Гидеона в неудобное положение".

Но Гидеон уже был в неудобном положении. Когда он поднял с ними тему Жана Буске, он сделал это под впечатлением, что "неприятности Жоли с коллегой по работе" относились к проблеме, возникшей у Буске с другим рабочим. Но теперь постепенно укоренилась менее привлекательная идея: спор Буске был с одним из них. Зачем еще они объединились, чтобы предотвратить любое обсуждение этого в его присутствии?

Это было чрезвычайно сильное впечатление; то, что он чувствовал себя обязанным передать Джоли, и это шло вразрез с его инстинктами. Задавать вопросы открыто, получать открытые ответы и передавать их дальше - это одно. Застать их врасплох и тайно оценить их реакцию было другим, и это было чертовски близко к тому, чтобы донести на его друзей. Не то, конечно, чтобы он на мгновение подумал, что один из этих людей - в конце концов, один из его коллег-антропологов - виновен в убийстве несчастного Буске (если это был Буске). Тем не менее, это заставляло его чувствовать себя крысой.

К своему удивлению, он обнаружил, что опустошил свой стакан с водой, и он снова наполнил его, пока подбирал слова. "Я бы хотел кое-что прояснить. Основная причина, по которой я здесь, - работать над своей книгой, заполнить пробелы в моем понимании дела Тайака. Я надеюсь, что все это понимают. С другой стороны, я также помогаю инспектору Джоли с этими останками ".

Когда он поднял взгляд от зеркала, он обнаружил, что они смотрят на него несколько непонимающе.

"Что я пытаюсь вам сказать, так это то, что я просто хочу, чтобы вы знали, что ... ну, что я работаю с ним ..."

"Что означает, - сказал Эмиль, покачивая белыми цаплями, - что все, что мы скажем, может быть использовано против нас?"

"Не используется против тебя, нет..."

"Но перешел к стойкому инспектору".

"Ну ... да", - сказал Гидеон несчастным голосом. "Если это уместно. Я думаю, я должен ".

"Это полностью так, как и должно быть, Гидеон", - сказал Бопьер. "Это всего лишь, мм..."

Одри подняла мяч. "Просто нам всем было бы лучше, если бы мы держались подальше от сплетен и придерживались фактов. Есть ли что-нибудь, что мы можем сделать, чтобы помочь, что не связано с предположениями, Гидеон? Я знаю, что мы все хотели бы помочь ".

Гидеону хотелось бы, чтобы он сам был в этом более уверен, но в любом случае это был шанс, которого он искал, и прежде чем кто-либо смог возразить, он сказал: "Да, есть. Ты мог бы рассказать мне, как выглядел Буске ".

Они сделали, но ничего из того, что они сказали, не было полезным. Карие глаза, каштановые волосы, лысеющая макушка. Обычный парень, ничего особенного, не особенно высокий, или низенький, или толстый, или худой.

Он подходил телу в пещере, все верно, но так же подходил и любому другому среднему белому парню во Франции. "Кто-нибудь помнит, что у него была какая-нибудь серьезная инфекция?" спросил он через мгновение, думая о воспалении, которое он обнаружил на левой локтевой кости. "Может быть, язвы на коже, которые не заживают?"

"Где язвы на коже?" - спросил Бопьер.

"Нет, это сработает лучше, если ты скажешь мне".

"Нет, никаких кожных язв", - сказал Бопьер.

Тогда почему ты спросил, где? подумал Гидеон. Но, конечно, в случае с Бопьером вы не могли предположить, что он имел в виду что-то логичное, когда говорил. Или вообще что-нибудь.

Одри задумчиво подняла руку. "Вы имеете в виду инфекцию, которую он перенес, пока был здесь, или вас также интересуют более ранние случаи?"

"Либо", - сказал Гидеон. Он не был уверен, насколько старым было воспаление кости.

"Ну, у него была беременность, когда он был мальчиком, я знаю это. Он однажды рассказал мне об этом. Он научился этому в Западной Африке - его отец был бурильщиком, когда Жан был подростком, и семья некоторое время жила в Мали. После этого ему пришлось провести некоторое время в правительственном санатории в Ментоне ".

"Ты имеешь в виду скелетный танец?" - с интересом спросил Гидеон. Он не заметил никаких признаков этого при своем предыдущем осмотре - каким бы ни было воспаление локтевой кости, оно не было туберкулезным, - но тогда он не искал его, и кости еще не были очищены, и если бы это был легкий случай, он мог бы легко пропустить это. В морге, с хорошим освещением и очищенными костями, все было бы по-другому.

"Нет, я так не думаю", - неуверенно сказала она. "Другой вид, который влияет на легкие".

"Туберкулез легких", - произнес Эмиль профессорским тоном. "Потребление, в просторечии. Это тебе не поможет, Гидеон. Как опытный палеопатолог, я хорошо осведомлен - как, я уверен, и вы, - что это не оставляет никаких следов на костях ".

"На самом деле, иногда так и бывает", - сказал Гидеон. Он знал, что наступил на сверхчувствительные пальцы Эмиля, но наука есть наука. "Оказывается, есть некоторые характерные повреждения скелета, которые проявляются примерно в половине случаев. Это новое открытие. Несколько лет назад в AJPA была статья. Возможно, ты это пропустил ".

"По-видимому, я сделал", - сказал Эмиль, поджав губы. "И какого рода повреждения это могут быть?"

"Чрезвычайно тонкие", - дипломатично сказал Гидеон. "Вот почему никто не замечал их до сих пор. Что вы обнаруживаете, так это диффузный периостит на внутренних сторонах некоторых ребер - обычно с четвертого по восьмой, с левой стороны. Они слабые, но их можно увидеть, если знать, как их искать ".

"Это так?" - спросил Эмиль, заинтересовавшись. Ему могло не нравиться, что младший Гидеон чему-то учит, но он был палеопатологом (квалифицированным палеопатологом) - одним из лучших, Гидеон был готов признать - и это были новые данные. "И это, предположительно, может быть побочным продуктом хронической легочной туберкулезной инфекции нижележащей плевральной ткани?"

"Именно. Этот..."

"Хроническая легочная туберкулезная инфекция нижележащей плевральной ткани", - сказал Бопьер. "Боже мой, боже мой, воды становятся глубже для нас, простых археологов. Ну, что ж, Гидеон, это было очень интересно, но я думаю, нам пора заканчивать. Уже почти полдень, и я уверен, что всем нам нужно сделать последние приготовления к симпозиуму ".

"Еще кое-что", - сказал Монфор, вновь появляясь из уединенного, высшего плана, в который он снова удалился. "Что касается вашей книги, доктор Оливер: я не хочу - я уверен, что никто из нас не хочет - видеть, как профессор Карпентер выставляется смешным".

За столом раздался одобрительный шепот; искренний, насколько мог судить Гидеон. Карпентер был популярным и - до фиаско, которое положило конец его карьере - уважаемым режиссером.

"Я не собираюсь выставлять его смешным", - сказал Гидеон.

"И его ученость тоже", - добавил Бопьер.

Но это было более хитрое предложение. "Я не пытаюсь выставить что-либо нелепым, Жак, но я не вижу, как я могу обойти тот факт, что его стипендия вызывает подозрения. Как еще он мог быть ..."

Монфор прервал. "Доктор Бопьер ссылается не на неудачный эпизод со стариком из Тайака, а на всю совокупность работ профессора Карпентера, общую направленность его исследований. И мой, - добавил он с безошибочным акцентом. "Какой бы неудачной ни была его ошибка в суждении в этом случае, я надеюсь, вы проясните, что это не имеет никакого отношения к тому факту, что другие неандертальцы в других местах, вне всякого сомнения, демонстрируют наличие художественных наклонностей".

"Они танцуют, не так ли?" - спросила Одри, ее шерсть встала дыбом. "Вне всякого сомнения?"

"Лучше пригнись", - выдохнула Пру на ухо Гидеону. "Мы снова уходим".

Она была права. Монфор повернулся к Одри, его глаза сверкали боевым рвением. "Доктор, я не могу понять, как вы можете продолжать оспаривать существование искусства, законного искусства, в среднем палеолите. Теперь у нас есть свидетельства следов пигмента - желтого, красного, черного, коричневого, - нанесенного на камень более чем в двух десятках стоянок неандертальцев. Вы серьезно предполагаете, что все это было непреднамеренно, в результате какого-то повторяющегося несчастного случая?"

"Конечно, нет", - сказала Одри, принимая вызов, "но я надеюсь, вы не предполагаете, что нанесение красящих материалов на поверхность обязательно является художественным актом".

"Не художественный акт?" подключи Бопьера. "Но... но, конечно, это художественный акт. Как бы ты еще это назвал?"

"Любая из ста причин: простое любопытство, или примитивное наслаждение новыми эффектами, или инстинкт игры. На всех этих сайтах, которые вы упоминаете, можете ли вы указать на единственное применение цвета, которое можно было бы назвать рисунком, значимым дизайном?"

"О ... пуф", - слабо сказал Бопьер.

"Валяй, Жак, на пуфике сколько хочешь, - сказал Эмиль, - но Одри явно права. Все эти твои следы пигмента - не более чем мазки или бесформенные мазки. О, в лучшем случае, я полагаю, они могли бы представлять собой наивную форму эстетического восприятия со стороны неандертальца...

"Неандертальцы", - автоматически сказала Одри.

"Со стороны неандертальцев, но не следует путать с художественным намерением, как мы используем этот термин".

"Ах, да?" сказал Монфор, подогревая дискуссию: "и как именно вы предлагаете разделить эти два понятия? Действительно ли существует столь очевидная разница между художественным восприятием и эстетическим восприятием - даже "наивным" эстетическим восприятием, как вы предпочитаете это называть?"

"Это верно", - сказал Бопьер. "Да, совершенно верно. Мы все знаем, мм, ах..."

"О, да ладно, народ, дайте мне передохнуть", - сказала Пру. "Дети играют с цветными карандашами. Дайте шимпанзе немного пальчиковых красок, и он будет счастлив несколько часов. Ну и что? Делает ли это его художником?"

"Но как насчет надрезанного камня, обработанной кости?" - спросил Монфор. "Вырезают ли шимпанзе кресты в камне?"

Откликнулось несколько голосов, но голос Одри был самым проникновенным. "Ради всего святого, Мишель, ты вернулся к тому ископаемому нуммулиту из Венгрии?" Одна из линий на этом "кресте" - естественная трещина, ты знаешь это так же хорошо, как и я ".

"А другой?"

"Другой, - сказал Эмиль, - это неоднозначный след, который легко мог быть нанесен снятием шкуры, разделкой мяса или любым другим из тысячи утилитарных, совершенно неэстетичных действий".

Монфор печально посмотрел на него. "Всегда и навеки готовый ответ".

"Может, я и не археолог ..." - сказал Эмиль

Монфор пробормотал что-то невнятное.

"- но не нужно быть археологом, чтобы понять, что это просто царапина, вот и все, простая царапина на камне. Называть это "разрезом", термином, обозначающим человеческую волю, фальшиво и вводит в заблуждение. Я не имею в виду это в личном смысле, конечно, Мишель ".

Монфор фыркнул. "И у вас также есть ответ по поводу сложно вырезанного - простите, поцарапанного - фрагмента кости из Пече-де-л'Азе?" Он стукнул кулаком по столу, заставив пустые кофейные чашки задребезжать на блюдцах.

"Естественная эрозия", - сказал Эмиль, не испуганный, с выпяченным подбородком.

" - продырявленные фаланги оленя из Ла-Киньи..."

"Деятельность плотоядных".

Монфор, качая головой, печально посмотрел на него.

"Но ... но перфорированная пястная кость волка из Бокштайншмииде?" - сказал Бопьер, подхватывая аргумент так хорошо, как только мог. "А как насчет этого?"

"Не доказано, что это средний палеолит, в отличие от верхнего палеолита!" - воскликнула Одри, частично поднимаясь на ноги.

Бопьер и Монфор выстрелили одновременно. Ах, да? Как она объяснила артефакты из Бильцингслебена? Как насчет Repolusthohle? Арси-сюр-Кюр? Куэва Морин в Испании?

О Гидеоне давно забыли. Все они, включая даже обычно спокойную Пру, говорили одновременно, или, скорее, кричали; стучали кулаками по столу и размахивали руками для пущей выразительности. Через открытую дверь зала Гидеон увидел, как владелец кафе, стоя за стойкой, обменивается улыбками и кивками головы с парой своих клиентов. Эти ученые!

"Думаю, я пойду", - объявил он. "Большое спасибо за вашу помощь".

Он думал, что никто не услышал его за шумом, но когда он поднялся со стула, Пру коснулась его локтя, улыбнулась и сказала на своем беглом французском:

"Bienvenue chez les fous. "

Добро пожаловать обратно в сумасшедший дом.

Глава 9

Поскольку в Ле-Эйзи не было ни морга, ни больницы, кости в мешках из пещеры были перевезены в морг больницы в Сен-Сиприене, еще одном старинном городе Перигора в пяти милях от Ле-Эйзи, расположенном у подножия внушительного аббатства двенадцатого века на берегу Дордони. Когда Гидеон приехал туда на компактном оливково-зеленом "Пежо", который Джули арендовала для них по электронной почте из Соединенных Штатов, администратор на стойке регистрации, дружелюбная, болтливая женщина, которая смеялась в конце каждого предложения, сказала Гидеону, что он найдет морг в подвале - прямо вниз по этой лестнице, в комнате в конце коридора.

"Мне понадобится ключ, мадам?" спросил он по-французски.

Она добродушно усмехнулась. "Нет, он вам не понадобится, месье, мы обычно не запираем морг. Не так уж много людей пытаются войти - или выйти, если на то пошло. И, кроме того, там другой джентльмен."

"Другой джентльмен?" сказал он, удивленный. И затем: "О, это, должно быть, доктор Руссильо, полицейский патологоанатом?"

"Я не знаю, я не спрашивал его имени".

Она также не спросила, как зовут Гидеона, критически размышлял он, спускаясь по лестнице. У самого Джоли, возможно, и туго с управлением, но такого рода хранилище улик никогда не пройдет проверку в соответствии с американскими требованиями к цепочке доказательств. Гидеон был вторым - по крайней мере, вторым - человеком, получившим доступ к костям без необходимости предоставлять идентификацию. Кроме того, они были оставлены без присмотра бог знает как долго; это оставило огромную щель, в которую адвокат защиты или судья могли бы бросить разводной ключ на том основании, что больше нельзя было без всяких сомнений доказать, что эти кости действительно были теми самыми костями, которые были извлечены из пещеры. И именно из-за таких возражений многие прочные в остальном доводы могли - действительно, имели - развалиться по швам.

Основное назначение подвального коридора, по-видимому, состояло в том, чтобы служить местом хранения транспортных средств. Гидеону пришлось обходить каталки, инвалидные кресла и ходунки, чтобы добраться до двойных дверей в конце коридора. Оказавшись там, он толкнул их, чтобы войти в маленькую, безукоризненно убранную комнату, выложенную белым кафелем, обставленную письменным столом вдоль одной стены, вешалкой с чистыми резиновыми фартуками и белыми халатами, зарешеченным стеклянным шкафом, в котором хранился обычный набор инструментов для вскрытия, замораживающих кровь, а в центре - единственный старомодный стол для вскрытия с фарфоровой столешницей, за которым крепко сложенный мужчина в белом халате доставал один из бумажных пакетов с костями из коробки из-под макарон.

При появлении Гидеона он резко поднял голову, кончик его изящно очерченного "Ван Дайка" ощетинился. "Чего ты хочешь? Это запретная зона. Я очень занят. У тебя есть разрешение находиться здесь?"

Доктор Руссильо, я полагаю, подумал Гидеон. "Я Гидеон Оливер", - сказал он по-французски, осторожно приближаясь. "Вы, должно быть, доктор Руссильо".

В ответ он получил осторожный кивок.

"Ну, я антрополог, который работал с инспектором Джоли. Я должен..."

"Конечно, прости меня, антрополог", - сказал он, не совсем грубо, но достаточно ясно давая понять, чья это территория, кто на кого посягает и кому лучше не пытаться отделаться змеиным жиром. Он наклонился, чтобы пожать руку, коротко и официально - один деловой взмах вниз, другой вверх - затем освободил место для Гидеона за столом, отодвинув в сторону потертую кожаную сумку у его ног. "Будьте так добры, пожалуйста, профессор, введите меня в курс дела".

Гидеон танцевал, прибегая к шаткой латыни, когда его французский не распространялся на диффузные повреждения надкостницы, которые он искал бы на ребрах.

"Как интересно. Тогда, может быть, нам осмотреть ребра?"

"Если вы не возражаете, я бы предпочел сначала разложить все в анатомическом порядке. Это займет всего минуту. Ты не подашь мне руку?"

"Конечно", - сказал Русильо.

Гидеон начал с хед-энда. Русильо начал с нижней части тела, извлек левую бедренную кость из мешка и крепко обхватил ее вокруг древка. "Я сожалею об этом", - сказал он. "Я не вижу другого выхода".

"Хм?" Гидеон сказал рассеянно, поглощенный соскабливанием грязи с ключицы. "Прошу прощения за..."

Он сидел на полу.

Его ноги были подогнуты перед ним. Его голова свободно свисала вперед, а подбородок упирался в грудину. Он тупо смотрел на свои руки, одна из которых лежала ладонями вниз на прохладной гладкости линолеумного пола; другая была свободно свернута у него на коленях. Твердый, острый, вертикальный край, угол чего-то, врезался в его позвоночник. Когда он пошевелился, чтобы облегчить дискомфорт, внезапная потеря поддержки заставила его безвольно шлепнуться назад, ударившись головой об пол и исторгнув из себя стон боли.

Ух ты!

Звук испугал, затем успокоил его. Его тело и его разум начали соединяться. Он подождал, пока белая вспышка боли померкнет и приступы тошноты отступят, затем осторожно снова открыл глаза. Он смотрел на потолочный блок бело-голубых неоновых ламп, защищенных металлическими решетками. Когда они начали медленный круговой наклон слева направо, он снова закрыл глаза и держал их закрытыми, пока сила и сознание не потекли - просачивались - обратно в него.

Где он был? Что с ним случилось? Он наскоро пообедал с Джули в Ле-Эйзи, он помнил это. Они взяли сэндвичи с маринованным ростбифом и помидорами, бутылки апельсинового сока и картонные рожки с картошкой фри на скамейку у реки, и он рассказал ей о неожиданном направлении, которое приняло собрание персонала. Затем, пока она возвращалась в отель, чтобы привести в порядок ноги на час перед тем, как отправиться на свой симпозиум, он поехал в Сен-Сиприен, чтобы закончить осмотр костей, и там он встретил кости! Его глаза распахнулись. Потолок снова начал наклоняться, но на этот раз он выдержал это, пристально глядя на огни и желая, чтобы они были неподвижны. Когда они успокоились до не более чем мерцающего колебания, он собрался с силами и медленно подтянулся с помощью стола для вскрытия. Впервые он почувствовал острую боль за левым ухом, чуть выше сосцевидного отростка. Он приложил пальцы к месту и поморщился, когда они коснулись нежного сучка размером с грецкий орех. По крайней мере, теперь он знал, что в первую очередь толкнуло его на танцпол.

Он также знал, еще до того, как поднялся на ноги, что он найдет, и обнаружил, что он это сделал. Кости исчезли, сумка исчезла, доктор Руссильо - так называемый доктор Руссильо - исчез.

Но картонная коробка с макаронами все еще была там. Крепко ухватившись за стол для опоры, он уставился на пустую коробку, пока его затуманенное зрение немного не прояснилось. И в одном из его углов, под картонным лоскутом, он увидел единственный зуб, знакомый с тускло-серой пломбой, первый двустворчатый, который отделился от нижней челюсти; все, что осталось от скелета из абри.

Когда он неуклюже обхватил его пальцами, стены снова начали свое медленное вращение, и по краям его поля зрения потемнело. Вцепившись в стол, Гидеон позволил себе снова опуститься на пол, делая это как раз в тот момент, когда черная, тошнотворная пустота поднялась и снова поглотила его.

Глава 10

"Я говорила с доктором", - сказала Джули. "Все тесты были отрицательными, ничего не сломано. Это было всего лишь обычное сотрясение мозга. Он был действительно доволен результатами ".

"О, всего лишь простое сотрясение мозга, это верно?" Сказал Гидеон, развалившись в кресле, откинув голову назад и прикрыв глаза влажным полотенцем. "Просто небольшая нейроаксоническая фрагментация? Просто некоторый ишемический некроз коры головного мозга, это все? Просто какой-то незначительный распад срединных ретикулярных ядер здесь и там? О, я рад слышать, что он счастлив ".

"Что-то подсказывает мне, что ты не в очень хорошем настроении".

"Нет? Ну, ты бы тоже не был таким. Что еще он сказал?"

"Он сказал, что ты, вероятно, почувствуешь себя хуже, прежде чем почувствуешь себя лучше ..."

"Он понял это правильно".

"- но хороший ночной сон должен позаботиться об этом. Он оставил тебе немного снотворного. Если завтра ты все еще будешь веселой, он хочет, чтобы ты вернулась и снова с ним увиделась ".

"Правильно, конечно". Он снял полотенце с глаз и с недовольным видом бросил его на диван с высокой спинкой, щурясь от яркого послеполуденного света, льющегося в комнату.

"Он дал тебе еще какие-то обезболивающие таблетки; хочешь их?"

"Нет, я не хочу становиться одурманенным. Боже."

"Гидеон, ты уверен, что не предпочел бы оказаться в постели?"

Он покачал головой, ошибка.

"Мне принести наверх немного еды?" Или мы могли бы спуститься вниз, если ты не против."

"Нет, я просто хочу сидеть здесь и ныть".

Она некоторое время молчала. Затем она сказала: "Кажется, я знаю, в чем твоя проблема. Это восходит к твоим студенческим дням, когда ты занимался боксом. В конце концов, тебя нокаутировали четыре раза...

"Три", - прорычал Гидеон. "Два, если не считать технических ударов".

"- и вам, вероятно, просто интересно, сколько еще клеток мозга вы можете позволить себе потерять. Мне тепло?"

Она сказала это легко, непринужденная шутка, сопровождаемая улыбкой, но ее голос был натянутым, и Гидеон внезапно осознал, каким осунувшимся было ее лицо, какими встревоженными были ее глаза, какой плоской и желтоватой была область под ними. До сих пор он был слишком погружен в свои страдания, чтобы заметить, но теперь он заметил. Он получил удар по голове, да, но именно Джулии позвонили и сказали, что у ее мужа, по-видимому, был какой-то припадок и что он находится в больнице на рентгенографии головы, Джули, которой пришлось в страхе ехать на такси в Сент. Сиприен, Джули, которая держала его за руку и отпускала маленькие шуточки, пока он лежал с обездвиженной головой в металлической клетке, ожидая, когда его поместят в зловещий, лязгающий аппарат МРТ. И с тех пор именно Джули продолжала отпускать маленькие шуточки и вести светскую беседу своим странным, сдавленным голоском, подбадривая его, пока он неблагодарно сидел рядом, сначала в больнице, а теперь в их гостиничном номере, делая немногим больше, чем ворчание о том, что чувствует себя отвратительно.

Боже мой, подумал он, пристыженный и виноватый, что, если бы ситуация была обратной? Что бы он чувствовал, если бы пострадала Джули, а он получил звонок...?

Он подождал, пока комок в горле уляжется, а затем сам улыбнулся ей, впервые за долгое время. "Не беспокойся об этом, у меня есть клетки мозга, ты не поверишь; их предостаточно, хватит на двоих".

Было приятно видеть, как ее глаза снова оживают. "Теперь это, - сказала она, - больше похоже на скромного парня, которого я знаю и люблю".

Она наклонилась, чтобы поцеловать его, и в этот момент они услышали звук машины, подъезжающей к тротуару внизу. Джули отошла к окну, вернулась и снова поцеловала его. "Может быть, тебе стоит надеть какую-нибудь обувь. L'inspecteur est arrive."

Гостиная кроманьонца наверху располагалась на лестничной площадке в углу, достаточно большом для трех удобных кресел и журнального столика. Находясь в задней части здания, прямо у скалы, ему, как и многим другим домам и магазинам, не хватало обычной задней стены. Вместо этого гладкий, изогнутый известняк самого утеса служил задней частью отеля. Эффект, особенно в сочетании с приглушенным освещением от двух настольных ламп малой мощности, напоминал пещеру, абри с современными удобствами.

Именно в этой приятной, умиротворяющей нише - легкой для трепещущих глаз Гидеона - они встретились с Джоли за чашечкой чая и тарелкой фруктовых тарталеток, принесенных наверх месье Лейссалесом, владельцем отеля.

"Человек, которого вы описываете", - сказал Джоли, серьезно размешивая вторую чайную ложку сахара во вторую чашку чая, - "не доктор Руссильо".

Гидеон улыбнулся, или попытался. "Ну и дела, почему я не удивлен?"

"Он был тебе совершенно незнаком?"

"Абсолютно".

"Ты понятия не имеешь, кем он мог быть или почему он был там?"

"Кто, нет. Почему ... Ну, почему кажется довольно очевидным. Чтобы вытащить оттуда кости".

"Гидеон", - неуверенно сказала Джули, "не расстраивайся сейчас, но кто тоже кажется довольно очевидным - или, скорее, кто стоял за этим. Это должен был быть кто-то из института; кто-то, кто был на собрании персонала ".

"Ну, нет, я бы не сказал ..."

"Да, ты бы так и сделал. Не было времени, чтобы это слово дошло до кого-нибудь еще. Ты вошел в тот морг всего через час после окончания той встречи, а этот поддельный Русильо уже был там ".

"Да, но его не было на собрании", - упрямо сказал Гидеон. "Или где-нибудь в кафе; я бы запомнил".

"Ну, конечно, нет. Но кто бы это ни был, должно быть, боялся, что кто-нибудь может узнать его, если он сам появится в больнице, поэтому он попросил кого-то другого - может быть, друга, может быть, кого-то, кого он нанял, кто знает - избавиться от костей для него. Насколько тяжело это было бы ..."

"Хорошо, окей", - уныло сказал Гидеон, "ты прав, я согласен с тобой. Наверное, мне просто не нравится это говорить, даже самому себе ".

"Но что меня удивляет, - сказала Джоли, - так это то, как этот человек узнал достаточно, чтобы притворяться доктором Руссильо. Откуда ему знать, кто такой доктор Руссильо?"

"О, это было не сложно", - сказал Гидеон. "Я подошел прямо к нему и сказал, что это он и есть: "Вы, должно быть, доктор Руссильо". Он был счастлив присоединиться ".

"Ах". Пауза. "И он ударил тебя костью ноги, бедренной костью? Вон там, за левым ухом, где эта замечательная выпуклость?"

"Я предполагаю, что да. Последнее, что я помню, у него в руке была кость. И вот где шишка, так что, я полагаю, именно туда он меня ударил - дважды. На самом деле здесь два замечательных выступа, а не один ".

Джоли нахмурилась, глядя на него. "Что значит, ты так предполагаешь?" Разве ты не помнишь, как тебя ударили?"

"Нет".

"Но это может быть важно. Возможно, если ты попытаешься реконструировать..."

"Люсьен, позволь мне кое-что тебе объяснить. Когда люди говорят, что помнят удар, который вырубил их, они либо выдумывают это, либо обманывают самих себя. Нокаутирующий удар - это сотрясение мозга, а сотрясение мозга - это нарушение электрической активности коры головного мозга, вызывающее ретроградную амнезию, которая в девяноста девяти случаях из ста стирает любую память о вызвавшей травме и чаще всего о событиях, непосредственно предшествующих ей. Точка, фини, конец дискуссии, тема закрыта, хорошо?"

"Я..."

Джули улыбнулась пораженной Джоли. "Сегодня он немного щепетилен в вопросе сотрясений мозга".

"Я не удивляюсь", - миролюбиво сказала Джоли. "Хорошо, тогда давайте еще раз повторим остальное из того, что мы знаем, или думаем, что знаем". Он скрестил свои длинные, тонкие ноги, предварительно поправив складку на брюках, и поставил чашку с блюдцем в золотой оправе на колено. "Сейчас. Как указывает Джули, мы можем предварительно предположить, что человек, который напал на вас и забрал кости, узнал, где они находятся, от кого-то, кто присутствовал на собрании персонала, когда вы объявили об их местонахождении."

"Я не объявлял об этом, я просто..."

"Во-вторых, я думаю, мы можем исходить из предположения, что кости были изъяты - и изъяты так быстро - для того, чтобы помешать вашему исследованию их, поскольку вы сами сказали им, что сделаете это сегодня днем".

Гидеон почти лежал на спине в своем кресле, уставившись на свои ботинки. "Это действительно заставляет меня чувствовать себя великолепно, Люсьен". Он постучал пальцем по виску. "Действительно умный, ты знаешь?"

"В-третьих, мы, вероятно, можем предположить, что целью их изъятия было предотвратить возможность того, что вы обнаружите признаки туберкулеза на ребрах и, таким образом, предварительно идентифицируете останки как принадлежащие Жану Буске. Мы можем предположить это, потому что вы сами сказали ..."

Гидеон махнул на него рукой. "Я знаю, я знаю. Парень, тебе действительно нравится втирать это, не так ли?"

"Тогда ладно, - сказал Джоли, - учитывая, что так много ..."

Джули поставила свой чай. "Могу я кое-что сказать, Люсьен? Разве не имело бы столько же смысла предположить, что тот, кто взял кости, сделал это, чтобы Гидеон не узнал, что это был не Буске?"

Джоли хмуро посмотрел на нее поверх края своей чашки. "Разве это не был Буске?"

"Ну, допустим, Гидеон посмотрел на них, и тех отметин на ребрах не было, это означало бы - или, по крайней мере, это могло бы означать, - что это был вовсе не Буске, а кто-то другой. И, может быть, кто-то не хотел, чтобы вы это знали. Разве это невозможно?"

"Я полагаю..."

"Возможно, но маловероятно", - сказал Гидеон. "Я знаю этих людей; они мыслят как ученые. Они прекрасно знают, что, хотя обнаружение периостита было бы положительным признаком заболевания и, следовательно, убедительным показателем того, что кости принадлежат Буске, его отсутствие так или иначе ничего бы не доказывало - особенно потому, что туберкулез в наши дни является редким заболеванием, и почти у половины из очень немногих людей, которые им болеют, эти повреждения все равно никогда не развиваются ".

"Да", - сказала Джули, - "но знают ли об этом люди в институте?"

"Теперь они танцуют", - с несчастным видом сказал Гидеон. "Это еще одна вещь, о которой я случайно упомянул сегодня утром".

"Учитывая, что вы провели с ними всего сорок минут, - заметила Джоли, - вам удалось поделиться большим количеством полезной информации".

Гидеон глубже погрузился в кресло.

Джули налила им троим еще чаю, добавив сахар, который попросил Гидеон, чтобы успокоить свой беспокойный желудок. "Гидеон, как ты думаешь, кто из них стоял за этим? Есть идеи?"

"Понятия не имею".

"Но, очевидно, один из них должен знать что-то об истории Буске, чего он не рассказывал".

"Я думаю, они все знают что-то, о чем не рассказывали. В какой-то момент Бопьер чуть не выдал это, но они набросились на него со всех сторон, и он заткнулся, как моллюск, и все остальные тоже ".

"И вы считаете, что они защищали члена группы, одного из своих", - сказала Джоли.

Гидеон кивнул. "Да. Если я не ошибаюсь, я думаю, что "коллега", о котором ты мне рассказывал, тот, с кем у Буске были "неприятности", один из них. И они все объединились, чтобы защитить того, кто это был ".

"Что неизбежно наводит нас на мысль, не мог ли этот неназванный человек убить Буске из-за этой неназванной неприятности?"

Это был, конечно, вопрос, который не выходил у Гидеона из головы весь день, с тех пор, как он пришел в себя на полу морга, и ему еще предстояло найти ответ. "Люсьен, я просто не знаю. Все, что я бы сказал, было бы предположением ".

"Тогда угадай".

"Хорошо, мое предположение - нет. Или, если кто-то из них действительно танцевал - что мне трудно заставить себя воспринимать всерьез - я не думаю, что это то, о чем знают другие. У меня возникло ощущение, что они знают лишь то, что у него или нее были какие-то проблемы с Буске, и они обеспокоены тем, что у него или нее из-за этого возникнут трудности с полицией. С тобой. Вот и все".

"Если это все", - горячо сказала Джули, - "почему они украли кости и чуть не убили тебя, делая это? Предполагается, что это облегчит отношения с полицией?"

"Этого я тоже не знаю".

Последовало долгое молчание, а затем Джоли сказала: "Я должна рассказать тебе кое-что интересное. Некоторое время назад у меня состоялся содержательный разговор с мадам Ренуар."

"Мадам Ренуар..." Гидеон повторил, копаясь в своих мыслях. "Это...?"

"Хозяйка квартиры Буске, которая смогла просветить меня в вопросе его отношений в институте. Если мы предположим, что ее рассказ достоверен, у Буске действительно были трудности - я хочу сказать, чрезвычайные трудности - с одним конкретным сотрудником." Он разломил сливовый пирог пополам, аккуратно отправил один кусочек в рот и салфеткой тщательно вытер сахарную пудру с губ и пальцев.

Гидеон заерзал. "Итак, кто?"

Джоли покончил с остатками пирога и снова вытер губы и пальцы, пока жевал и глотал. "На самом деле, это был Эли Карпентер".

"Плотник! " - Неразумно воскликнул Гидеон, съежившись от яркой вспышки боли в его глазах.

"Карпентер", - сказала Джули более мягко. "Теперь это поднимает несколько интересных вопросов".

"Например, - сказал Гидеон, размышляя вслух, - был ли Буске каким-то образом связан с мистификацией?"

Он действительно был, сказал Джоли. По словам мадам Ренуар, Карпентер каким-то образом пришел к выводу, что Жан Буске был автором анонимного письма в "Пари-Матч", которое первым разоблачило мошенничество "Тайак". Во время того, что, по-видимому, было бурной публичной сценой в институте, Карпентер в лицо обвинил Буске, а Буске горячо отрицал, что он имел к этому какое-либо отношение. Карпентер пошел дальше, предположив, что Буске каким-то образом был вовлечен в схему с самого начала - подбрасывание костей с последующим разоблачением - все с намерением унизить его, Карпентера.

"Но какая у него могла быть причина?" Спросила Джули. "Буске был всего лишь временным рабочим, не так ли? Почему он хотел унизить режиссера?"

И снова всезнающая мадам Ренуар заявила, что знает подноготную: незадолго до этого было обнаружено, что из хранилища института исчезли один или два каменных орудия эпохи палеолита. В ходе расследования Карпентер пришел к выводу, что Буске продавал их туристам - еще одно обвинение, которое Буске гневно отверг, - и вынес Буске официальный выговор и предупреждение. Пострадавший Буске не делал секрета, по крайней мере, перед своей квартирной хозяйкой и другими постояльцами, о своем негодовании.

"Я видела письмо в "Пари-Матч", - сказала Джоли. "Это не язык образованного человека и, конечно, не язык профессионального археолога".

"Так ты думаешь, это может быть правдой - что это написал Буске?" Спросил Гидеон. "Я думаю, что это не следует сбрасывать со счетов как возможность. Как и вероятность того, что он стоял за мистификацией ".

Джули покачала головой. "Я не знаю. Может ли такой человек знать достаточно, чтобы действительно привлечь эксперта, настоящего археолога? В это трудно поверить".

"Это так", - согласился Гидеон. "С другой стороны, если вы подумаете об этом, это именно то, о чем говорит Bones to Pick: удивительная способность даже самых опытных экспертов превращаться в доверчивых болванов, если они хотят во что-то поверить".

"Это так, но был ли Буске преступником или нет, не имеет отношения к нашим целям", - сказал Жоли. "Факт, что Карпентер думал, что это правда, все еще остается". Он сделал паузу, чтобы дать этому осмыслиться. "Ты понимаешь, что это значит, не так ли?"

Гидеон медленно кивнул. "Это значит, что я, вероятно, ошибся. Они защищают не кого-то из себя, они защищают Карпентера, или, скорее, его память. Они боятся, что его обвинят в убийстве Буске ".

"Ну, может быть, он действительно убил Буске", - сказала Джули. "Он мертв. Кто-то убил его ".

"Да, именно это я и собирался сказать", - сказала Джоли. Из кармана своего пиджака он достал маленькую записную книжку в кожаном переплете, которую носил с собой, и с помощью увлажненного указательного пальца открыл одну из ее страниц. "Рассмотрите эти факты: мистификация была впервые раскрыта с помощью письма первого сентября. Двадцать пятого Карпентер внезапно подал в отставку и, не дожидаясь, чтобы узнать, принята ли она, улетел в ночное небо в сторону Бреста, путешествие, до завершения которого он не дожил. Двадцать восьмого числа того же месяца мадам Ренуар уведомила полицию о том, что Буске не видели в течение трех дней - с двадцать пятого сентября, если быть точным. Ты не находишь это наводящим на размышления, что ..."

"Забудь об этом, Люсьен", - сказал Гидеон, "ты определенно на ложном пути. Буске был еще жив долгое время после смерти Карпентера. Эли не мог его убить ".

Брови Джоли поползли вверх; его рот поджался. Он ждал, когда Гидеон продолжит.

"Он позвонил в институт примерно через месяц, чтобы попросить рекомендацию по работе. Они сказали мне сегодня утром. Они думали, что с Корсики".

"И как они могли узнать, откуда он звонил?"

"Ну, это то, что он сказал, я полагаю. Но откуда бы он ни звонил, он определенно был жив, так что это освобождает Эли ".

"Если только, - сказал Джоли после минутного раздумья, - счет не был состряпан в твою пользу".

"Зачем им это делать?"

"По той причине, которую вы предложили: чтобы подозрения не пали на Карпентера".

"Я действительно так не думаю", - сказал Гидеон, но с чем-то меньшим, чем абсолютная убежденность, - "Но ... в любом случае, не забегаем ли мы немного вперед? Давай не будем прыгать ..."

Джули прервала. "Нет, в этом есть смысл. Ты сказал нам, что им всем явно нравился Карпентер и они хотели бы защитить его, верно? Так разве это, по крайней мере, не возможно ..."

"Послушай," - сказал Гидеон, "мы даже не знаем наверняка, что эти кости принадлежат Буске. Я имею в виду, я думаю, что они тоже - у нас точно нет других кандидатов, не так ли?-но если мы не вернем их, что кажется довольно маловероятным, нет никакого возможного способа доказать это ".

"Но разве этого не существует?" - Сказала Джули с полным ртом сливового пирога, затем сделала паузу, чтобы глотнуть чаю, чтобы проглотить его. "А как насчет того зуба, который остался в коробке? В нем есть какая-то стоматологическая обработка, не так ли? Я могу вспомнить дюжину случаев, когда этого было достаточно для положительной идентификации ".

"Верно", - сказал Гидеон. "Все, что нам нужно было сделать, это попросить подходящего стоматолога посмотреть, совпадают ли они с файлами одного из его пациентов. Но чтобы найти подходящего стоматолога, вы должны иметь довольно хорошее представление о том, кто жертва, чтобы ...

"Что мы и делаем. Jean Bousquet."

"Конечно, но кто был дантистом Жана Буске?"

"Почему это должно быть так сложно выяснить? Должно быть, у него был дантист. Кто-то проделал эту работу. И ты сказал, что на другом зубе тоже была коронка."

"Но не кто-то из местных", - сказал Гидеон. "Корона была сильно изношена; она была у него во рту добрых десять лет, возможно, больше. А Буске был бродягой; кто знает, где он был десять лет назад?"

"Не я", - грустно согласилась Джоли.

"О", - сказала Джули.

"Конечно, всегда возможно, что он ходил к дантисту, пока был здесь", - сказал Гидеон, "и этот дантист мог бы помочь".

"Да, я посмотрю", - сказала Джоли, но все они знали, что особой надежды на это не было. Бродяги, будь то французы или американцы, обычно не посещают дантиста регулярно, а Буске провел в Ле-Эйзи всего три месяца.

"Итак," жизнерадостно сказала Джули после торжественной паузы, во время которой единственным звуком был звон фарфоровых чашек о фарфоровые блюдца, "что будем делать дальше?

"Я тут подумал", - сказал Гидеон. "Завтра я начинаю свои интервью о мистификации. Я должен быть в состоянии вытянуть из них немного больше о том, что происходило в то время, без особых проблем ".

Джули уставилась на него, а затем на Джоли. "Он, должно быть, шутит".

"Спасибо, Гидеон", - вежливо сказала Джоли, "но у меня есть свои собственные ресурсы".

"Конечно, ты умеешь, но ты сказал, что я могу исполнять это более тонко, чем ты раньше; почему не сейчас?"

"Почему бы и нет..." Джули со стуком поставила свою чашку. "Потому что они уже раздробили твой… твои дурацкие нейроаксоны, не так ли? Чего ты ожидаешь от них дальше? Вежливо спросить, не будешь ли ты достаточно любезен, старина, держаться от этого подальше?"

"Джули делает хорошую..." - начала Джоли.

"Теперь будьте благоразумны, люди", - сказал Гидеон. "Давайте посмотрим на это объективно. Ни у кого не было намерения убивать меня или даже ранить меня -"

"Нет? Что это было тогда?" Спросила Джули. "Какая-то форма ритуального приветствия, известная только археологам среднего палеолита? "Приветствую, о товарищ археолог". Боп!"

Что он имел в виду, объяснил он, так это то, что было очевидно, что никто не ходил в морг Сен-Сиприен с целью причинить ему вред. Целью явно было удалить кости, чтобы их нельзя было идентифицировать, не более того. Гидеон имел несчастье зайти в неподходящее время. Удар по голове, который он получил "Удар по голове!" - Воскликнула Джули, обращаясь к Джоли. "Час назад он называл это не так".

– это была мера отчаяния, не более. "И если парень хотел моей смерти, почему он не довел дело до конца тогда, вместо того, чтобы оставить меня на полу без сознания?"

"Может быть, он думал, что ты мертв".

"Нет, он бы не подумал, что я мертв. И в любом случае, я больше ни для кого не представляю угрозы. Без костей, о чем они могут беспокоиться из-за меня? Кроме того, я задаю всем вопросы совершенно естественно. Они все этого ожидают. Для этого я здесь, помнишь?

Довольно безупречная логика, подумал он, но Джоли, казалось, сомневалась, а Джули вообще на это не купилась. "Я бы сказала, что вопрос спорный", - сказала она. "Как ты собираешься завтра брать у кого-нибудь интервью? Ты не можешь даже моргнуть глазами, не поморщившись ".

"Согласен, но завтра, если я буду чувствовать себя лучше ..."

"Вот что я тебе скажу", - задумчиво произнесла Джоли. "В любом случае, я ожидаю, что завтра буду занят другими делами - я хочу поболтать с некоторыми знакомыми Буске, с регистратором в больнице Сен-Сиприен и так далее. Предполагая, что ты физически в состоянии, я не думаю, что было бы совсем плохо, если бы ты пошел на запланированные собеседования ".

"Прекрасно".

"Но только при условии, что ты не будешь играть в детектива. Ты должен придерживаться темы своей книги и не поднимать вопросов о Буске и его проблемах с Карпентером или кем-либо еще, или о пропавших костях; это моя работа. С другой стороны, если информация поступит сама собой без провокации с вашей стороны, что ж, отлично; мне будет интересно услышать."

"Договорились".

"И было бы разумно не упоминать об эпизоде в Сен-Сиприен. Только виновная сторона, вероятно, знает об этом, и может случиться так, что он скажет что-нибудь, чтобы выдать себя ".

"Хорошая мысль, я согласен. Джули, а как насчет тебя? Если бы ты действительно чувствовал себя лучше, если бы я не ..."

"Ты действительно обещаешь сделать то, о чем тебя просил Люсьен?" Держаться старика из Тайака?"

Он поднял руку. "Слово чести".

"Ладно, хорошо, я соглашусь с этим, если ты пообещаешь не делать ничего глупого. Может, у тебя и есть лишние клетки мозга, но у меня только один муж, и я не заинтересована в том, чтобы искать другого ".

"Я рад это слышать".

Она размешала чай и отложила ложку. "С другой стороны, еще один такой день, как сегодня, и я просто могу передумать".

Глава 11

"Ммм", - сказала Джули с наслаждением, - "какой прекрасный способ начать день".

Гидеон улыбнулся. "Неплохо".

Он придвинул свое лицо, всего в шести дюймах от ее, еще ближе, чтобы провести губами по теплому, бархатному изгибу ее щеки. "Прости, что вчера я был таким жалким ворчуном. Я уверен, что люблю тебя ".

"Ммм", - снова сказала она с закрытыми глазами, выгибая шею, чтобы прижаться лицом к его лицу.

"У тебя самый великолепный подчелюстной треугольник в мире, я когда-нибудь говорил тебе об этом?" - пробормотал он ей в горло.

"Да, много раз", - сонно сказала она. "У меня от этого никогда не перестает захватывать дух".

Кончики его пальцев скользнули по нежной плоти под ее подбородком. "Мягкая выпуклость твоего двуглавого кишечника..."

"Спасибо тебе. А теперь, шшш." Отработанным движением, которое было еще более трогательным из-за его легкой, знакомой интимности, она толкнула его в плечо, давая понять, что хочет, чтобы он лег на спину. Устроив его по своему усмотрению, она похлопала его по груди, как будто взбивала подушку, положила голову ему на плечо, закинула на него одну круглую, крепкую ногу, вздохнула и снова заснула. Гидеон не спал, но был доволен - гораздо больше, чем доволен - лежать не двигаясь, его рука находилась под ее весом, а пальцы свободно перебирали ее темные волосы, он был совершенно расслаблен и опустошен, осознавая немногое, кроме ее близости и чистого, сладкого, теплого запаха. Окно было открыто; пятнистый утренний солнечный свет просачивался сквозь щели деревянных ставен, создавая узоры на полу и более бледные, подвижные, с зеленоватым оттенком отражения на потолке. Время шло.

"Я надеюсь", - сказал он, когда она начала двигаться и потягиваться, "что в дополнение к тому, что это утреннее, эм, занятие было приятным, доказало тебе, что я снова владею своими способностями".

Она открыла глаза и улыбнулась ему. "Я беспокоился о твоей голове, а не..."

"С моей головой тоже все в порядке", - сказал он. "Все в порядке". Это тоже было, или очень близко. "Скажи мне, что я могу сделать, чтобы убедить тебя?"

"Ну..." Она перевернулась на спину, зевая. "Может быть, если ты спустишься вниз и вернешься с парой кофе с молоком, этого могло бы хватить".

Он поцеловал ее еще раз и выбрался из кровати. "Дай мне пять минут".

Джули уютно устроилась под одеялом и снова закрыла глаза. "Возможно, ты захочешь сначала одеться", - сказала она, тихо хихикнула про себя и снова уснула.

С одной стороны отеля "Кроманьонец", окруженный осыпающимися каменными стенами, увитыми вьющимся плющом, был частный сад для завтраков с несколькими круглыми столиками из филигранного металла; защищенный оазис из тенистых деревьев, ярких цветов и растений в горшках, расположенный не более чем в десяти ярдах от главной улицы. Именно здесь, за накрытым зонтиком столиком, когда последние капли утренней росы все еще мерцали на листьях вокруг них, они сидели в ожидании завтрака полчаса спустя.

"Какое у тебя расписание на это утро?" Спросила Джули. "Ты сначала видишь Жака Бопьера?"

"Да, это казалось правильным протоколом. Он выступает в десять часов, за ним в половине одиннадцатого выступит Пру, которая, вероятно, будет самой информативной, затем Монфор и остальные."

"Ты просто даешь получасовые интервью? Ты мог бы сделать это по телефону из дома. Не то чтобы я жалуюсь", - сказала она, рассматривая сцену вокруг них.

"Это всего лишь вводные занятия, чтобы дать мне общее представление. Я уверен, что у меня будут дополнительные вопросы к ним позже ".

"Мсье-мсье дам", - сказала мадам Лейсалес, владелица, неся поднос, уставленный продуктами их кафе - большими керамическими кувшинами с кофе и горячим молоком, маленькими керамическими горшочками с джемом и маслом и полными корзинками теплых булочек и круассанов. В каждой из пустых кофейных чашек торчала треть багета, завернутого в салфетку.

Глаза Джули расширились. "Вау, во Франции все изменилось. Кажется, я помню довольно скромные завтраки, в общем и целом."

"Дело не в этом", - сказала мадам Лейсалес, ставя поднос на стол. "Просто я помню этого джентльмена и его аппетит с тех пор, как он был здесь в последний раз".

"И благослови вас бог за это, мадам", - сказал Гидеон, сразу приступая к еде. "Я ничего не ел со вчерашнего обеда".

"Приятного аппетита", - сказала она без всякой необходимости и удалилась.

Только когда кофе наполовину выпил, корзинки наполовину опустели, а стол был усеян хлопьями от круассана, Гидеон со вздохом откинулся на спинку стула. "Итак, на чем мы остановились?"

"Ты рассказывал мне о своем расписании".

"Правильно, Джули, ты совсем не будешь круассанов? Вы не сможете получить их в таком виде в Штатах ".

"Я боялся, что мне проткнут руку, если я потянусь за одним. Теперь это безопасно?"

Он рассмеялся. "Я достаточно насыщен, да. В любом случае, я буду свободен в полдень или чуть позже. Как насчет того, чтобы присоединиться ко мне за ланчем?"

"Крысы, я не могу. У меня есть билет на экскурсию по пещере Фон-де-Гом в одиннадцать тридцать. Это было единственное открытие, которое у них было за весь день. Но я встречаюсь с Пру Макгиннис за ланчем в час дня - она представилась вчера на сеансе; она мне действительно понравилась. Почему бы тебе не присоединиться к нам?"

"Никуда не годится. В час я должен быть в мэрии, чтобы дать показания."

"Ты имеешь в виду насчет того "удара по голове"?"

"Правильно. Джоли собирается встретиться со мной там и помочь мне пройти через это ".

"И что потом? Вернуться в институт для новых интервью?"

"Нет, им придется подождать до завтра. Все сотрудники института будут на второй части этого симпозиума сегодня днем. Мне, наверное, стоит закончить в мэрии к двум или двум тридцати, и тогда я свободен. А как насчет тебя? Ты собираешься снова присутствовать на симпозиуме?"

Она оторвала кусочек круассана, намазала вишневым джемом и принялась жевать. "Мм, ты прав; хорошо. Нет, я не хочу идти на симпозиум ". Она колебалась, пережевывая. "Могу я спросить тебя кое о чем? У этих институтских людей действительно хорошая репутация? Они все казались… ну, честно говоря, для меня они как кучка... придирчивых эксцентриков ".

"Это потому, что они придираются, и они в основном довольно эксцентричны. Но да, держу пари, у них хорошая репутация - потрясающая репутация - и они этого заслуживают. Этот маленький наряд был на переднем крае изучения палеолита почти тридцать лет. Такой парень, как Бопьер, может большую часть времени жить в своем собственном мире, но никто не может сравниться с ним в технологии изготовления мезолитических орудий труда, а Монфор - гигант европейской археологии - даже тайякская заварушка не смогла этого изменить - и Эмиль может быть в некотором роде придурком, но он сделал несколько замечательных работ по демографии древних болезней, и Одри внесла больший вклад в понимание социальной структуры кроманьонцев, чем почти кто-либо, и даже Пру ...

"Хорошо, хорошо, я тебе верю", - сказала Джули. "Все равно, я думаю, я пропущу это". Она слегка улыбнулась ему одними уголками рта. "Но знаешь, что было бы весело? Я слышал, что немного выше по дороге, недалеко от Турсака, есть что-то вроде реконструированной пещерной деревни древних людей, со сценами охоты неандертальцев и кроманьонцев на шерстистых мамонтов, сражений с саблезубыми тиграми и так далее. Это называется Доисторический парк; как насчет того, чтобы подняться туда?"

"Джули, саблезубые тигры вымерли в Старом Свете к концу плиоцена; они не сосуществовали с неандертальцами или кроманьонцами, поэтому они вряд ли могли на них охотиться".

Джули закатила глаза. "Как получилось, что я связался с таким педантом? Давай, что ты скажешь?"

"Что, вы предпочли бы провести два часа, прогуливаясь по какому-то липовому палеолитическому Диснейленду, чем услышать, как некоторые из ведущих мировых авторитетов, люди, которые действительно знают, о чем говорят, обсуждают последние идеи по типологии мустьерских каменных орудий?"

"Конечно, ты бы не стал?"

"Определенно", - сказал Гидеон.

"Кроме того, - смеясь, сказала Джули, - у меня были все эти боковые скребки Шательперрона, двустворчатые ашельские ручные топоры и леваллуазские черенки от чешуек, которые я смогу выдержать еще какое-то время".

"Вау, это звучало великолепно".

Она улыбнулась ему. "Только не спрашивай меня, что все это значит".

Офисы Института доистории находились на втором этаже одного из немногих двухэтажных зданий на главной улице Ле-Эйзи, на другом конце деревни (то есть в четырех кварталах) от отеля "Кроманьонец". Крепко построенный из необработанных известняковых блоков в традиционном стиле Перигора, с крутой крышей из каменной черепицы, он принадлежал кооперативному обществу производителей консервированной фуа-гра. Общество занимало первый этаж, единственное просторное помещение, обставленное в величественном стиле банка 1880-х годов, с использованием темного красного дерева перила по бокам, турецкие ковры под ногами, столы из красного дерева на ножках-когтях для офицеров и приглушенная атмосфера прибыльной, незаметно проводимой торговли. Залитая ярким светом экспозиция продуктов его участников в виде сверкающей пирамиды из золотых и серебряных банок с гусиной печенью занимала почетное место на богато украшенном стенде в центре зала. Преуспевающего вида мужчины за столами выжидающе уставились на Гидеона, когда он вошел, но потеряли интерес, когда он кивнул и направился к лестнице, ведущей на верхний этаж; очевидно, он был просто еще одним археологом.

Однажды, поднявшись по лестнице в помещение, которое казалось местом общего пользования, частично археологическим складом, частично комнатой отдыха и частично копировальным центром, Гидеон обнаружил, что чувствует себя как дома: потертая офисная мебель из стали и наугайда тридцатилетней давности, ксерокс, древний, но, по-видимому, функционирующий мимеограф, стеклянный кофейник с коричневым осадком - кофе?-это выглядело так, как будто неделю не включалось, два стола, заваленные журналами, примитивными каменными орудиями и банками из-под кока-колы, и смешанные запахи тысячелетней каменной пыли, деревянных половиц и несвежего кофе - все знакомые, удобные для пользователя виды, ароматы и беспорядок научного исследования.

На ближайшем к нему столе лежала дюжина или около того кусков обработанного камня, округлых кусков кварцита четырех или пяти дюймов в поперечнике, один конец которых был грубо сколот с обеих сторон в грубую, но пригодную для резки кромку. Это были двустворчатые ашельские ручные топоры, о которых говорила Джули. Он почти автоматически поднял один и взвесил его, взявшись за гладкую, округлую часть. Это было одно из глубоких, одно из почти мистических удовольствий антропологии, по крайней мере, в том, что касалось Гидеона. В его руке был инструмент, который был изготовлен и использовался, возможно, 100 000 лет назад. Точно так же, как он сейчас схватил его, странное, примитивное существо, не совсем человек, как мы понимаем этот термин, безъязыкое, голое или, возможно, одетое в звериные шкуры, когда-то сжимало его - этот самый камень - в грязной руке, чтобы окровавленно молотить по живой кости или рогу. Можно было почти почувствовать или, по крайней мере, вообразить, что можно почувствовать, связь, сродство через эту невообразимую пропасть времени и сущности "Почему ты мой лидер?" Голос был ледяным, женским, собственническим и подозрительным. "Je m'appelle Madame Lacouture."

Гидеон виновато подпрыгнул и практически швырнул инструмент обратно на стол. "Извините, мадам", - пробормотал он по-французски. "У меня назначена встреча с доктором Бопьером".

Мадам Лакутюр была остролицей, властной женщиной в мужском костюме, которая напомнила ему дюжину секретарей-руководителей академических отделов, которых он знал (и перед которыми трепетал раньше). Он часто задавался вопросом, был ли это международный тип, возможно, генетически обусловленный, преодолевающий все культурные барьеры. В любом случае, этот конкретный был явно настроен скептически. "Профессор Бопьер проинформировал меня ни о каких назначениях. Ваше имя и принадлежность, пожалуйста?"

"Гидеон Оливер. Я из Вашингтонского университета. Э-э, профессор Оливер, - добавил он в надежде, что это может произвести на нее немного большее впечатление.

Это и близко не подошло. "Пойдем со мной, пожалуйста", - быстро сказала она, бросив на него взгляд типа "мы-скоро-увидим-это" через плечо с подкладкой.

Она провела его мимо непрочной перегородки из досок в узкий коридор, за которым начинался ряд офисов, построенных из таких же дешевых досок. Первым был кабинет Бопьера, такой же захламленный и утилитарный, как и внешний зал, на стенах не было ничего, кроме расписанного календаря, а на столах и даже на полу громоздились стопки открытых книг и журналов. Директор, сидевший за своим столом, не слышал, как они подошли. Неподвижный и поглощенный, он уткнулся носом в журнал.

"Профессор Бопьер", - начала мадам Лакутюр.

Бопьер поднял рассеянный взгляд, с некоторым усилием сосредоточился и улыбнулся. "Привет, Гидеон, что ты здесь делаешь?"

"У нас была назначена встреча".

"Сегодня?"

"Боюсь, что да. Мы сделали это на вчерашнем собрании персонала, но если это неудобно ..."

"Нет, конечно, это удобно. Я к вашим услугам. Спасибо, мадам Лакутюр".

"В следующий раз, - сказала она ему по-французски, - пожалуйста, постарайся не забыть сообщить мне о своем расписании". Гидеон догадался, что это было то, о чем она часто ему рассказывала.

"Садись, садись", - сказал Бопьер. "Просто дай мне мгновение, одно-единственное, э-э, мгновение ... чрезвычайно интересное… Бюллетень Французского доисторического общества ... хотите посмотреть..." Он вернулся к своему дневнику, в то время как Гидеон занял кресло рядом со столом. У его локтя стояла подставка с двумя фотографиями, на одной была мадам Бопьер, стройная, глянцевито-привлекательная женщина, с которой Гидеон однажды встречался, а на другой - двух взрослых дочерей Бопьера, женщин, которых гены жестоко обманули: они пошли в отца с лицом, похожим на сосиску.

"Как очень интересно", - сказал Бопьер, снимая очки и поднимая взгляд от журнала примерно в то время, когда Гидеон задавался вопросом, не забыл ли режиссер о его присутствии. "Вы знали, что Ревиллион убедительно продемонстрировал, что стержни лезвий из Секлина имеют более тесное отношение, говоря объемно, к верхнепалеолитическим формам, чем к среднепалеолитическим?"

"А... Нет, на самом деле я не был".

"Вы должны признать, что это поднимает ряд интригующих вопросов".

"Это, безусловно, имеет значение". Для начала: кто такой Ревиллион, где был Секлин и что, черт возьми, такое "объемно говорящий"? "Жак, как ты думаешь, мы могли бы перейти к Тайаку?" У нас есть только полчаса".

"Конечно, конечно". Бопьер закрыл журнал, отложил его в сторону и сделал видимое усилие, чтобы сосредоточиться на своем госте, вглядываясь в него, как будто через запотевшее стекло. Его открытое, дружелюбное лицо было само сосредоточенность. "Чем я могу вам помочь?"

"Как насчет того, чтобы начать с того, чтобы рассказать мне обо всем своими словами? Просто чтобы убедиться, что у меня все правильно ".

Бопьер серьезно кивнул, положил одно колено на другое, сложил свои короткие пальцы домиком у рта и продолжил, относительно связно, рассказывать Гидеону знакомую историю: как Карпентер самостоятельно работал на раскопках в Тайаке; как он торжественно объявил о своей великой находке в виде четырех продырявленных костей; как в анонимном письме в "Пари-Матч" вскоре было заявлено, что на самом деле они были не из палеолитического абри, а из коллекции небольшого, уединенного музея, где они хранились в течение более сорока лет.

Гидеон балансировал на грани того, чтобы спросить мнение Жака о том, был ли Жан Буске автором того анонимного письма, но он не мог убедить себя в том, что сделать это не означало бы пересечь запретную черту между законным исследованием и "игрой в детектива", чего он обещал Джоли и Джули не делать. Он неохотно отложил его в сторону на некоторое время. Может быть, позже он придумает способ уговорить себя сделать это. Это, или пересмотреть условия.

"Из какого музея были доставлены кости, Жак?" вместо этого он спросил. "Это где-то недалеко отсюда, не так ли? Я бы хотел пойти и увидеть кости своими глазами ".

"Что? О, это было... да, не слишком далеко..." Он безрезультатно щелкнул пальцами. "Название ускользает от меня, мм..." Он закатил глаза вверх, но, по-видимому, не нашел подсказки на потолке и продолжил свой рассказ о мистификации: как было обосновано шокирующее обвинение в мошенничестве и как несчастный, отвергнутый Плотник был вынужден с позором уйти в отставку.

"Такой ужасный, ужасный конец для него", - закончил он со вздохом. "Не хотите ли немного кофе?" Это должно быть… Я могу попросить мадам Лакутюр, мм, ах..."

"Я уверен, что н-нет, спасибо", - сказал Гидеон, едва вовремя вспомнив о банке с черным клейким веществом на грелке. "Жак, как ты искренне думаешь, какова была роль Карпентера во всем этом? Я знаю, ты много думал об этом. Мог ли он сам подбросить эти кости, или...

Бопьер чуть не вылетел из своего кресла. "Конечно, нет!" - воскликнул он, потрясенный. "Что за мысль! Эли Карпентер был образцом порядочности". "Я только задаю вопрос; я ничего не предлагаю", - умиротворяюще сказал Гидеон.

"Ха, тебе лучше не задавать такой вопрос Мишелю. Он выставит тебя за дверь. Эли был ему как сын - не по возрасту, конечно, но в остальном - и идея, что... что… ну, сама идея, что сам Эли мог бы ..."

"Ну, а кто тогда?" Ему не нравилось расстраивать Жака, но это был один из вопросов, который в первую очередь привел его во Францию. И теперь у него было больше причин, чем когда-либо, спросить об этом.

"Я уверен, что я ... я понятия не имею".

"Давай, Жак. Ты, должно быть, думал об этом ".

"Думал об этом? О, ну, конечно, думал об этом... но… с какой целью... мм..." Его пальцы с тоской потянулись через стол к журналу, его глаза к напечатанной странице.

Похоже, на этом все; в конце концов, для Бопьера это был довольно долгий период концентрации. Гидеон поднялся на ноги.

"Что ж, спасибо, Жак. Я иду повидаться с Пру; в какой стороне ее офис?… Jacques…?

Глава 12

"Итак, скажи мне, что еще будет в этой книге, кроме Старого пердуна Тайака?" Спросила Пру Макгиннис. "Пилтдаун, я полагаю?"

Ее стул заскрипел под ее значительным весом, когда она откинулась назад, запустила пальцы в свои и без того растрепанные рыжие волосы, сцепила руки с обгрызенными ногтями за головой и поставила ноги в сапогах из змеиной кожи на открытый ящик, одну на другую, цок, цок. После получения докторской степени в штате Северная Калифорния она четыре года преподавала в Университете Миссури, откуда вышла с тягучей речью в стиле кантри-вестерн и соответствующим стилем одежды - джинсы, ботинки, пряжки на ремне размером с обеденную тарелку. Акцент вскоре исчез, но западная одежда осталась.

"Пилтдаун, конечно", - сказал Гидеон. Отвратительный снеговик, йети, мистификация Тасадея, история формозанского псалманзара ..."

"Ах, старый добрый Псалманзар. Что ж, я подарю тебе тот, которого, держу пари, у тебя нет. Что вы знаете о пропавшем гиппопотаме с озера Мендота?"

"Я никогда не слышал об этом".

"Ага. Видишь ли, это потому, что мы до сих пор держали это в секрете. Мир еще не был готов. Но сегодня… сегодня, наконец, я нарушаю свое молчание ".

Гидеон отложил свой блокнот и откинулся на спинку стула. Если Пру была в настроении рассказать одну из своих рыбных историй, единственное, что оставалось сделать, это расслабиться и наслаждаться этим, потому что он не знал никакого способа остановить ее. Старику из Тайака придется подождать.

"Зачем ты откладываешь свою ручку, ты что, с ума сошел?" - спросила она. "Это будет лучшая часть твоей книги. Это сделает его бестселлером ".

"Думаю, я просто выучу это наизусть. Таким образом, я получу каждое слово ".

"Конечно, я вижу, какой в этом смысл. Ладно, это случилось, когда я был старшекурсником в Университете Висконсина. Ты тоже ходил туда, не так ли?"

"Задолго до тебя", - сказал Гидеон.

"Не так уж и много. В общем, у моей соседки по комнате, Глории Каконис - она тоже занималась легкой атлетикой - была старая подставка для зонтиков, которую она где-то раздобыла, сделанная из огромной, побитой молью ноги гиппопотама, понимаете? Отвратительно. И вот однажды поздно вечером, в середине января, сразу после снежной бури, мы бросаем в него пару тяжелых книг, привязываем по двадцать футов бельевой веревки с обеих сторон и выносим это наружу, в кампус, прямо перед Баскомским залом. Затем Глория берется за одну веревку, а я за другую веревку, и мы начинаем тащить эту штуку вниз по склону, подвешенную между нами, хорошо? Только через каждые пару футов мы опускаем его на снег, чтобы он выглядел как отпечаток ноги. Но наши следы так далеко, что никто их не соединяет. Что? Чему ты ухмыляешься?"

"Это забавная история, Пру. Я просто представляю это ".

"Подожди, становится лучше. Мы носили эту штуку в течение часа, пока наши руки практически не вылезли из суставов, и мы больше не чувствовали пальцев ног от холода. Затем мы возвращаемся домой и ждем следующего утра ".

"Когда все, к своему изумлению, обнаруживают, что прошлой ночью по кампусу разгуливал бегемот", - сказал Гидеон.

"Не совсем. На самом деле, они не знали, что это за следы, поэтому пригласили пару профессоров с кафедры зоологии. Они смотрят на следы, они смотрят друг на друга и говорят, типа: "Боже, Фарквелар, будь я проклят, если это не самый большой четырехпалый гиппопотам амфибиус!" И они бегут рысцой по следам, и к этому времени с ними уже целая толпа, включая нескольких репортеров. Итак. Они спускаются с холма, пересекают город и выходят прямо к озеру Мендота, которое, конечно, замерзло под всем снегом - и которое, если вы помните, также является источником водоснабжения Мэдисона. Они все выходят на озеро, проходят сто ярдов, двести ярдов ... и внезапно рельсы обрываются ".

"Прекратить?"

"Стоп. Конец. В большой яме, размером с гиппопотама".

Гидеон разразился смехом.

Пру откинула голову назад и захихикала вместе с ним. "Никто не хотел пить городскую воду в течение года - и даже тогда все говорили, что она на вкус как гиппопотам!"

Когда они закончили хихикать, Пру вытерла глаза и сказала: "Ты собираешься поместить это в свою книгу?"

"Нет".

"Почему, ты мне не веришь?"

"Ни на минуту. Ладно, теперь мы можем говорить серьезно?"

"Я всегда серьезен. Когда я несерьезен?"

"Ладно, тогда серьезно, введи меня в курс дела. Я знаю, в чем заключалась мистификация Tayac, и чем это закончилось, и все такое, но у меня нет никаких чувств к тому, как это было ".

"Это было дерьмово".

"Да, хорошо, я понимаю это, но что именно произошло? Как это началось? Ты был там; Эли привел всех на место раскопок, чтобы посмотреть на эти четыре кости? Однажды он вбежал в офис, размахивая ими над головой и крича? Что?"

Пру убрала руки за голову, скрестила их на груди и несколько мгновений молча размышляла.

"Это была темная и бурная ночь", - сказала она.

Гидеон вздохнул.

"Нет, правда. Итак, был темный и дождливый поздний вечер, и мы все были в кафе - все, кроме Эли, - вели одну из тех поучительных, полезных дискуссий, которые мы так любим, за графином вин де ля мезон. Я думаю, что на данный момент, что вполне уместно, предметом спора был наш любимый: неандертальское художественное поведение или его отсутствие. Я думаю, ты знаешь, как это делается?"

Гидеон кивнул. "Создавали ли неандертальцы когда-либо что-либо, что можно было бы обоснованно назвать "искусством"? И, следовательно, были ли они, следовательно, способны понимать и практиковать символическое поведение? Или истинное символическое поведение возникло только с приходом кроманьонцев? Или был более размытый..."

"У тебя получилось", - сказала Пру. "И вот мы накинулись друг на друга, разгоряченные и отяжелевшие - должно быть, к тому времени мы уже выпили по второму графину, - когда входит Эли, промокший насквозь. Он подходит к нам, не говоря ни слова, и просто стоит там. Он смотрит на нас. Мы смотрим на него. Мы все знаем, что что-то происходит, но что?" Она сделала паузу, увидев, что Гидеон начал делать пометки.

"Ты бы предпочел, чтобы я этого не записывал?" он спросил.

Она начала что-то говорить, но передумала. "Нет, продолжай, я думаю. Не то чтобы это было секретом. Так на чем я остановился? Точно, Эли стоит там и смотрит на нас. Он произносит ровно пять слов - это цитата, а не парафраз - "Я только что из Тайяка". Затем он кладет эту повязку с узлом на стол перед нами и начинает развязывать ее, но она промокла, поэтому ему приходится достать нож и распилить ее, что он и делает, в то время как мы тем временем умираем от неизвестности из-за этого странного выражения на его лице. А потом он открывает его, и там на столе лежат те четыре маленькие косточки с маленькими дырочками в них." Она медленно покачала головой, вспоминая. "Сбил с нас гольфы".

"Я могу себе представить", - сказал Гидеон, и он действительно мог. "Но неужели никто не выразил никаких сомнений? Я имею в виду, ты, должно быть, задавался вопросом ..."

"Если бы только", - задумчиво сказала Пру. "Возможно, все обернулось бы не так, как получилось. Но, знаешь, в то время никому и в голову не приходило - я имею в виду, это никогда не приходило нам в голову - я имею в виду, теперь это очевидно, конечно, но тогда даже предположение, что они были подделаны, было бы таким, таким ...

"Я знаю", - сказал Гидеон. "Я пишу целую книгу по этой проблеме, и я не нахожу никакой нехватки материала". Он закончил делать пометки, стараясь писать разборчиво, чтобы иметь возможность прочитать свои заметки позже, что не всегда было выполнимо. "Итак, когда возникли первые подозрения?"

"На самом деле, довольно скоро, как только мы оправились от шока, но именно из-за этого письма все пошло прахом. Ты знаешь о письме, не так ли?"

"Анонимное письмо в "Пари-Матч"?"

"Да". Пру убрала ноги с ящика и отодвинула свой стул на несколько дюймов. "Там говорилось, что кости на самом деле были из этого маленького музея, который было достаточно легко осмотреть. Они сделали, все верно, и это сделало свое дело. Всем в мире пришлось признать их мошенничеством. Кроме Эли."

"Что он сделал?"

"Сначала он не признавал улики, просто продолжал защищать свою находку, которая действительно изолировала его. И заставлял его выглядеть все более и более нелепо, бедняга".

"Должно быть, это было действительно тяжело для него. Из того, что я слышал, он стал немного параноиком ".

"Больше, чем немного. Вы знаете, даже после того, как до него дошло, что его использовали, он так и не оправился по-настоящему. Он стал ужасно подозрительным ко всем - винил всех, кроме себя, в том, что с ним случилось. Он тратил все свое время - двенадцать-четырнадцать часов в день - на то, чтобы выкопать пару участков в лесу, обрабатывая их в одиночку или, может быть, с помощью одного рабочего. Институту в значительной степени пришлось некоторое время управлять самим собой ".

"Что ему было нужно?" Спросил Гидеон. "Или это было просто своего рода бегством для него?"

Пру покачал головой. "Нет, я думаю, он все еще верил в свои собственные теории, и он был полон решимости, что если он просто продолжит, то придумает что-нибудь - что угодно - чтобы подтвердить их. Я думаю, это делает его одержимым, а также параноиком. Или это навязчивая идея?"

"В любом случае, - сказал Гидеон с искренним сочувствием, - звучит так, как будто он перешел грань".

"Я думаю, будет справедливо сказать, что да. Он, конечно, ничего не придумал ".

"И даже если бы он это сделал, кто бы воспринял это всерьез?"

"В этом ты прав, партнер. И в итоге он в значительной степени самоликвидировался и был вынужден уйти в отставку ". Ее взгляд переместился через плечо Гидеона на единственное маленькое окно в кабинке, и несколько секунд она смотрела сквозь него, не говоря ни слова. "А потом, - сказала она далеким голосом, - он забрался в свой маленький игрушечный самолетик, направил его в сторону Бретани, улетел вон туда, в дикую синеву ... И спасибо тебе и прощай, Эли Карпентер".

Гидеон пристально посмотрел на нее. "В твоих устах это звучит так, как будто… вы думаете, он совершил самоубийство?"

"Ты случайно не знаешь, какими были его последние слова?" она спросила его.

"Нет, конечно, нет". И затем, через мгновение: "Кто-нибудь знает?"

"О, да. Это было в газетах. Он связывался по радио с местным управлением воздушного движения, когда упал, и самое последнее, что он сказал, было "Оставь меня в покое, я в отчаянии ".

"Скажи им, что я сожалею", - пробормотал Гидеон. "Так ты думаешь, это было самоубийство?"

"Вроде того".

"Что-то вроде? Как вы совершаете самоубийство?"

"О, ты знаешь, что я имею в виду. Он вызвал по радио помощь, так что вы не можете назвать это самоубийством в обычном смысле, но я думаю, что это было намного ближе к самоуничтожению, чем к несчастному случаю. Я думаю, Эли просто самоликвидировался".

"Dites-leur, что я делаю в одиночестве", - задумчиво повторил он. "Пру, возможно ли, что это было своего рода признание, что он признавался в том, что сам подделал эти кости?"

"Нет, я не хочу". натянуто сказала она.

"Так за что же он извинялся?"

"Это могло быть для многих вещей, Гидеон. Как много ты знаешь о его жизни? У него была умственно отсталая взрослая дочь, которую он оставил в интернате в Штатах, вы знали об этом? Он всегда чувствовал себя виноватым перед ней. У него там тоже была разведенная жена. Кто знает, что еще? Но я думаю, он просто хотел сказать, что сожалеет о том, что втянул себя и институт во всю эту чертову неразбериху, вот и все ".

"Это, конечно, возможно, но разве также не возможно, что он признавал ..."

"Нет, это не так". Она выпрямилась в своем кресле и расправила плечи. "Это был не Эли, Гидеон, определенно не Эли".

"Почему "определенно нет"?"

"Гидеон, - сказала она, наклоняясь вперед, - я не собираюсь вдаваться в это, хорошо? Не дави на меня, ладно? Просто поверьте мне на слово, он бы этого не сделал. Эли Карпентер был очень, очень аккуратным парнем, пока с ним не случилось это ".

"Прости", - кротко сказал Гидеон.

Пру откинулась назад, внезапно смутившись. Мышцы ее челюсти, которые были напряжены, расслабились. "Да, я тоже. Я не хотел выступать так сильно, но я действительно испытывал большое уважение к этому мужчине ". Она запнулась, затем продолжила. "На самом деле было время - о, черт, ты все равно узнаешь об этом - когда мы двое… когда я был так близок к тому, чтобы жениться на Эли, или ты уже знал это?"

"Нет, я этого не знал".

Не то чтобы он мог утверждать, что был потрясен новостями. Жизнерадостная, мускулистая приветливость Пру всегда была привлекательна для мужчин, и, казалось, это действовало и наоборот, но никогда надолго. С тех пор, как он ее знал, у нее были романы, неизменно краткие и редко связанные с какой-либо видимой травмой. "Почему ты этого не сделал, или я перехожу слишком на личности?"

"О, я не знаю, я действительно не помню - о, подождите минутку, да, помню. На тот момент он уже был женат, должно быть, так оно и было. Позже, после того, как он развелся, я думаю, у меня просто больше не было времени на это ".

"Ну, я не хотел..."

"Послушай, дело не только в том, что у меня к нему что-то было, поверь мне. Он тоже был первоклассным археологом; он действительно был. Я ненавижу то, как его репутация была подорвана из-за этой глупой истории с Тайаком, я ненавижу это. Он бы никогда за миллион лет не выкинул такой дурацкий трюк ".

"Но, очевидно, он на это клюнул", - мягко сказал Гидеон.

Пру надула щеки и набрала полный рот воздуха. "Да, это он сделал, он, несомненно, сделал".

"Ладно, если не Карпентер, то кто тогда?"

Она покачала головой. "Нет. Не-а. Послушай, разве я не накормил тебя всевозможными вкусностями? Разве этого недостаточно? Иди приставай к кому-нибудь другому ".

"Пру, помоги мне, ладно? Я должен с чего-то начать. Если ты говоришь, что это предположение, я буду относиться к нему именно так, если только оно само по себе не приведет к чему-то определенному ".

Она сняла ноги с ящика и наклонилась вперед, глядя своему бывшему профессору в глаза, положив локти на подлокотники кресла. "Допустим, все было наоборот - допустим, я сидел здесь и просил вас настучать на одного из ваших коллег, и все, что вам оставалось, это догадка - никаких доказательств, никаких реальных улик, просто предчувствие - вы бы это сделали?"

"Так это один из твоих коллег?" Сказал Гидеон.

"Боже, какой ты напористый. Слушай, не хитри со мной, просто ответь на вопрос. Ты бы сделал это?"

"Да".

"Чушь собачья"

"Хорошо, нет", - признал Гидеон, "я не думаю, что стал бы". Но даже несмотря на нежелание Пру отвечать, она что-то сказала ему, или он думал, что сказала. Коллега. Коллега-археолог, стипендиат института. Пру не согласилась с идеей Буске как преступника. У нее был кто-то другой на уме.

"Предположим, мой глаз. Ты знаешь, что не стал бы ". Она вернула ноги на ящик и снова откинулась назад. "Ладно, тогда хватит об этом. Я могу тебе еще чем-нибудь помочь?"

"Да, вы случайно не знаете, из какого музея были взяты эти четыре метаподиалы?" Я бы с удовольствием пошел взглянуть на них. Все, что я видел, это фотографии ".

"Конечно, но тебе не обязательно идти ни в какой музей. Они прямо здесь".

"Оригинальные кости пещерной рыси? С дырками?"

"Да, чему ты так удивляешься? Музей не хотел больше иметь с ними ничего общего, поэтому мы оставили их у себя. Они под замком - важные исторические артефакты. Попроси Жака или Мишеля показать тебе ".

"Будет сделано. Я ухожу, чтобы увидеть Мишеля следующим ".

"И для вашего сведения, музей, из которого они пришли, - это Музей Тибо. Это просто дыра в стене, которой управляет одно из местных антикварных обществ, но она существует всегда. Это в Ла-Квинзе, в нескольких километрах к северу отсюда, по дороге в Периге."

"Спасибо", - сказал Гидеон, записывая это. "Жак не мог вспомнить".

"Он не мог вспомнить?" Пру рассмеялась. "Господи, как бедная душа переносит это из одного дня в другой?"

"Что ты имеешь в виду?"

"Ради бога, Жак был связан с Тибо с детства. Он был в совете попечителей в течение многих лет. Арман Тибо был братом своей матери. Ты скажи мне, как мог любой нормальный человек не помнить его название?"

Как, действительно, Гидеон задавался вопросом. Возможно ли, что Бопьер, Но Пру грозил тупым пальцем ему в лицо. "Нет, нет, нет, нет, это не то, что я имел в виду. Я вижу, о чем ты думаешь, я знаю, как работает твой разум. Ты думаешь, он что-то скрывал, он был коварен, я прав?"

"Ну, я не вижу, как я могу с этим поделать".

"Забудьте об этом, проф, Жак не узнал бы "devious", если бы оно подошло к нему и сказало bonjour".

"Может быть, и нет, но ..."

"Да ладно, приятель, не делай из этого федеральное дело. Вы довольно хорошо знаете Жака - никто не может сказать, где находится его мозг в данный момент. Мужчина не несет ответственности. Ему, скажем так, не хватает нескольких горошин для запеканки. Приемник отключен в шестидесяти процентах случаев, понимаешь? Лифт обычно не поднимается до самого верхнего этажа, или, позвольте мне сказать это так, некоторое время назад в швейной машинке закончились нитки, то ...".

"Ладно, хватит", - сказал Гидеон, смеясь. "Думаю, я понимаю, к чему ты клонишь".

Глава 13

Скорее из вежливости, чем в надежде узнать что-то новое, Гидеон начал свое занятие с Мишелем Монфортом с того же вступительного вопроса, который он использовал в разговоре с Жаком: не расскажете ли вы мне своими словами об истории с Тайаком? Его рассказ, ожидаемо более краткий и сфокусированный, чем у Бопьера, был все той же историей, и Гидеон использовал это время, чтобы изучить знаменитого археолога, сидящего через стол от него.

Пру дала ему самое точное описание Монфора в двух словах, какое он когда-либо слышал. "Где-то на этом пути, - однажды сказала она ему за бокалом вина, - Мишель перешел грань от того, чтобы быть легендой в свое время, к тому, чтобы быть легендой в своем собственном сознании".

Он сразу понял, что она имела в виду; в знаменитой прямолинейной манере Монфора чувствовался привкус притворства. Но на самом деле это был не совсем неприятный привкус; на самом деле, это смягчало остроту его часто неприятных замечаний и придавало ему игривость, сходство с папой-Медведем. В то же время это могло оставить у вас ощущение, что на самом деле вы имеете дело вовсе не с сопливым, ворчливым, в основном добросердечным старым чудаком, а с каким-то характерным актером, который специализировался на сопливых, ворчливых, в основном добросердечных старых чудаках так долго, что не мог вспомнить, как играть что-либо еще. Габби Хейз с докторской степенью и французским акцентом, скажем.

Не то чтобы Монфора действительно можно было назвать старым чудаком. Ему было всего пятьдесят с небольшим, но он был одним из тех людей, которые, казалось, были рядом всегда. Он уже был громким именем, когда Гидеон был студентом. И с его старомодным вкусом в одежде - темные костюмы, обычно синие или черные, с жилетами в тон, всегда застегнутыми на все пуговицы, - и с его носом-горбинкой, мясистым, обветренным лицом ("лицо как двухфунтовая буханка домашней закваски", - сказала Пру на том же памятном тет-а-тет), он походил на пережиток другого поколения, которому не хватало только черного котелка, чтобы завершить картину самодельного, неотесанного короля торговли 1920-х годов.

Но он сильно изменился за последние три года; больше, чем Гидеон осознал на предыдущем утреннем собрании персонала. Физически он был почти таким же: конечно, немного старше, но все еще толстый и крепкий в груди и плечах, но в то же время он казался каким-то неуловимым образом уменьшившимся, как человек, который успешно восстановился после серьезной операции, и все же, каким-то неопределимым образом, не является - и никогда больше не будет - тем человеком, которым он был. История с Тайаком отняла у него много сил, и неудивительно. Он поставил на карту свою собственную значительную репутацию, поддерживая "находку" и честность человека, который ее сделал, у него было "Привет. Я закончил", - сказал Монфор.

Гидеон моргнул. "Прошу прощения?"

"Я сказал, что закончил. Рассказываю это своими словами ".

"О, конечно, я просто..."

"Некоторое время назад. Я думал, ты, возможно, не заметил."

Гидеон улыбнулся. "Простите, боюсь, я подумал ..."

"Это то, что это было?" Монфор поигрывал своей авторучкой с тупым стволом в черепаховом панцире, нетерпеливый, как всегда, но, похоже, не в дурном расположении духа. "Теперь, если есть что-то еще, что ты хочешь знать ..."

"Я, конечно, хотел бы знать, есть ли у вас какие-либо идеи - даже гипотезы - относительно того, кто стоял за мистификацией. И почему."

Мясистый подбородок Монфора опустился на грудь. "Я не хочу".

"Вы полностью удовлетворены тем, что сам Эли не имел к этому никакого отношения?" Он приготовился к взрыву, о котором его предупреждал Бопьер.

Монфор отвел глаза от Гидеона и пристально уставился на стену за ним, стену, полную дипломов и сертификатов в рамках - тех же самых, подумал Гидеон, в тех же самых местах, которые висели там три года назад.

"Я такой", - сказал он.

Гидеон ждал продолжения, но ничего не последовало. Было очевидно, что относительно хорошее настроение археолога изменилось к худшему. Теперь он ритмично вращал авторучку снова и снова по столу, постукивая по каждому концу: Поверни… щелчок. Поворот… щелчок…

"Простите, сэр, я чувствовал, что должен спросить. Я надеюсь, ты понимаешь ".

Монфор сидел, погруженный в себя, со сжатыми губами, ничего не говоря. Разговор, каким он был, закончился. Летняя муха, живая не по годам, уныло жужжала на подоконнике.

Поворот… щелчок. Поворот…

Гидеон прочистил горло. О чем он хотел спросить, так это о взглядах Монфора на авиакатастрофу Карпентера, но он решил, что, возможно, будет лучше сменить тему. "Пру только что сказала мне, что метаподиалы тайаков хранятся здесь. Смогу ли я их увидеть?"

Монфор пожал плечами. Ручка со щелчком упала на стол. "Пойдем со мной", - сказал он, тяжело поднимаясь со стула и направляясь в безукоризненно убранный кабинет мадам Лакутюр.

"Ключ к PN-277", - сказал он ей резко..

Она подняла взгляд от своего стола, нахмурившись. "За Тайяка?"

"Да, Тайяк, это то, что я сказал".

У нее было то самое угрожающе собственническое выражение лица, но если она и думала бросить ему вызов, то передумала. "Как пожелаешь". Открыв средний ящик стола, она достала ключ из встроенной подставки для ключей и протянула его Монфорту. Гидеону она кивнула натянуто, но уважительно. Очевидно, то, что она была замечена в компании великого человека, подняло его в ее глазах.

Монфор отвел Гидеона обратно в соседнюю комнату с ее по-домашнему разбросанными бумагами и каменными инструментами, подошел к серому металлическому шкафу с маленькой наклеенной бумажной этикеткой, на которой было написано PN-277 - PN означало бы "Перигор Нуар", обозначающий археологический регион, 277 - номер участка, присвоенный Тайаку, - и распахнул дверцы. Внутри было несколько картонных коробок без крышек с какими-то неописуемыми и даже сомнительными каменными инструментами (Гидеон вспомнил, что лучшие материалы отправлялись в Париж) и один маленький пластиковый контейнер размером с коробку из-под сигар с закрытой крышкой. Монфор подал знак Гидеону освободить угловое пространство на одном из столов, поставил контейнер на освободившееся место и без предисловий поднял крышку.

"Вот вы где, сами инструменты катастрофы. Угощайтесь сами".

Они не выглядели как орудия катастрофы. Они ни на что особо не были похожи: четыре маленькие, плоские, слегка изогнутые, серовато-коричневого цвета косточки, утолщенные на концах, с незначительным маленьким отверстием, не сильно отличающимся от естественного отверстия, на одном конце каждой. Они лежали в ряд на подстилке из хлопчатобумажного ватина, и больше всего они походили на ряд слегка увеличенных костей ступней обычной домашней кошки. Который был достаточно естественным, если подумать об этом. Помимо того, что Felis spelaea была немного крупнее и намного более вымершей, доисторическая пещерная рысь была почти таким же животным, как Felis catus, обычная домашняя кошка. Но, конечно, это были не просто старые кости Felis spelaea, это были кости, которые заставили археологию мезолита прислушаться к коллективному мнению, по крайней мере, на некоторое время, заставляя пожилых, сверхобразованных мужчин и женщин выкрикивать оскорбления друг другу (и в одном знаменитом эпизоде швырять кости друг в друга на ежегодном собрании Европейского общества археологических исследований в Кембриджском университете).

И причиной всего этого были эти незначительные маленькие яйцевидные отверстия, особенно одно в крайнем левом метаподиале, то, которое было просверлено только наполовину, таким образом "устанавливая", что это был не товар для торговли, а самодельный продукт неандертальцев, так сказать, в процессе производства. Гидеон поднял его, перевернул и слегка потрогал перфорацию.

"Неудивительно, что это на какое-то время всех увлекло", - сказал он, убирая его в контейнер. Они намного убедительнее, чем я думал, что они будут. Что именно заставило тебя впервые подумать, что они могут быть поддельными, ты помнишь?"

"Боюсь, я не могу приписать это себе. Если быть предельно честным, это было то письмо, то анонимное письмо. Без этого, я думаю, я бы никогда не позволил себе поверить… даже рассматривать возможность, чудовищную..."

"Что насчет того письма, Мишель? Вы когда-нибудь приходили к какому-нибудь выводу относительно того, кто мог это написать?"

Монфор устало пожал плечами. "Кто знает? Буске, я полагаю. Там было... Ах, какая теперь разница? Факт в том, что это было правдой, и это оказало ценную услугу нашей науке, какой бы нежелательной она ни была ".

"Но как такой человек, как Жан Буске, мог знать, что это не настоящая находка, что кости взяты из музея?"

Монфор уставился на него из-под лохматых бровей. "К чему именно ты клонишь?"

"Я просто..."

Монфор прервал его. "Гидеон, я должен сказать тебе, что я чрезвычайно обеспокоен твоим руководством. Это то, что вы ищете для своей книги? Предположения? Непроверенные предположения?"

"Мишель, уверяю тебя, я не собираюсь печатать никаких непроверенных предположений. На данный момент я просто ищу любую зацепку, за которую я могу зацепиться ".

Это успокоило Монфора, но не сильно. "Я понимаю. Что ж." Он закрыл контейнер. "Теперь, если я больше ничем не могу вам помочь, есть ряд вопросов, требующих моего внимания".

Гидеон указал на контейнер. "Ну, я надеялся, что вы расскажете мне немного о вашем собственном исследовании костей.."

"Я бы подумал", - холодно сказал Монфор, " что вы бы взяли на себя труд прочитать мою монографию в Comptes Rendus de l'Academie, прежде чем приходить сюда".

"Я сделал, и я подумал, что это была потрясающая детективная работа", - поспешно и честно сказал Гидеон. "Просто мой французский был недостаточно хорош, чтобы провести меня через некоторые химические анализы, и я хочу убедиться, что у меня все получилось правильно для книги".

Хмурый взгляд Монфора смягчился. Крышка контейнера снова была поднята. "Конечно, я понимаю. С чего бы ты хотел, чтобы я начал?"

"Не могли бы вы как бы рассказать мне обо всем этом?"

"Рассказать тебе моими собственными словами, ты имеешь в виду?"

"Да, именно".

"Но на этот раз ты будешь внимателен?"

Гидеон рассмеялся. "Клянусь честью". Он показал готовый блокнот и ручку, чтобы доказать это.

Наблюдать и слушать, как Монфор излагает, было одно удовольствие. Он стал другим человеком. Годы уходили от него, когда он говорил и жестикулировал, и былая энергия, былой энтузиазм ученого в его стихии заметно возродились. И процесс вывода, который он описал, действительно был потрясающим, включая микроскопическое исследование, тесты на содержание фтора, кристаллографический анализ, спектроскопическое исследование и основательные рассуждения. В конце он убедительно показал, что музейные идентификационные номера с костей были удалены абразивом и что отверстия были просверлены современным стальным сверлом с твердосплавным наконечником, затем дополнительно отшлифованы костяным шилом и сглажены ремешком из сыромятной кожи, чтобы придать им подлинно палеолитический вид. После этого кости вымачивали в ванне с кислотным сульфатом железа, чтобы скрыть светлый цвет истертых поверхностей, а затем пропитывали раствором дихромата, чтобы ускорить окисление солей железа.

Гидеон, чьей сильной стороной никогда не была химия, не был уверен, что по-английски он понимает это намного лучше, чем по-французски, но, по крайней мере, теперь он думал, что может уловить достаточно смысла в процессе, чтобы описать его для масс Лестера.

Когда они вернулись в кабинет мадам Лакутюр, чтобы вернуть ключ, она как раз вешала телефонную трубку и подняла руку, чтобы предупредить их, одновременно делая несколько аккуратных быстрых пометок в книге записей на своем столе, разговаривая при этом сама с собой: "Одиннадцать тридцать пять, - пробормотала она по-французски, - профессор Барбье для доктора Годвин-Поуп ... относительно ... недавно найденных фигурок бизонов в… Les Combarelles."

Она с удовлетворением проглотила последний урок, закрыла книгу и посмотрела на Монфора. "Ты закончил с ключом?"

"Стал бы я вручать это тебе, если бы не был? Итак, Гидеон..."

"Мадам", - сказал Гидеон, не отрывая глаз от книги записей, - "это журнал телефонных звонков?"

Она посмотрела на него с опаской. Очевидно, его повышение статуса не обязательно распространялось на задавание вопросов. "Да", - сказала она подозрительно.

"И вы регистрируете все звонки?"

"Она действительно танцует", - ответил за нее Монфор, - "с пугающей эффективностью машины. У нее всегда было, и она всегда будет. Когда-нибудь, с Божьей помощью, мы, возможно, даже найдем ему применение ".

Что касается Гидеона, то, если повезет, этот день настал. "Не могли бы вы посмотреть, есть ли у вас запись звонка от Жана Буске?" он спросил. "Это было бы примерно три года назад. Я хотел бы знать дату ".

Монфор закатил глаза. "Мы снова к этому возвращаемся? Почему ты продолжаешь... - Он прервал себя. "Неважно, я не хочу знать. Это должно было быть в октябре или ноябре ", - сказал он мадам Лакутюр. "Возможно, ты помнишь призыв. Насколько я помню, ты сказал, что он был несколько оскорбительным."

Пятна по обе стороны горла мадам Лакутюр стали пунцовыми. "Я помню", - коротко сказала она. "Я принесу журнал".

Ей потребовалось три секунды, чтобы достать нужный том из картотеки. "Звонок от Жана Буске был сделан в два пятнадцать пополудни двадцать четвертого ноября", - сказала она, с удовлетворением прочитав его. "Он звонил из Аяччо. Предметом обсуждения было предоставление рекомендации о персонаже от режиссера Бопьера, который в то время был недоступен. Вместо этого я перевел его к профессору Монфорту ".

"Ну, тогда вот вы где", - сказал Монфор. "Двадцать четвертого ноября. Это было, о, добрых два месяца спустя после того, как мы видели его в последний раз. Ты удовлетворен?"

"Послушайте, я не хочу продолжать настаивать на сути, но вы абсолютно уверены, что на кону был сам Буске? Позитивный?"

"Что это был Буске? Да, конечно, я уверен. Никто не мог ошибиться в его оскорбительной манере говорить. Хочешь, я поклянусь в этом? Подтвердить это письменно? Возможно, в крови?"

Мадам Лакутюр со щелчком закрыла журнал регистрации. "Это то, что вы хотели знать, профессор Оливер?"

"Это точно, спасибо", - сказал Гидеон, и это была приятная новость, потому что, независимо от того, принадлежали ли эти обглоданные собакой кости Буске или нет, было установлено, что он вряд ли мог быть убит Эли Карпентером. Не тогда, когда он был еще жив через два месяца после смерти Эли.

А что касается предположения Жоли о том, что история с телефонным звонком Буске могла быть целиком выдумкой, то, по его мнению, об этом сейчас не может быть и речи. Сама мысль о том, что все пятеро - Монфор, Бопьер, Одри, Пру и Эмиль - сговорились лгать, чтобы защитить Карпентера, человека, которому еще не предъявлено обвинение, от причастности к возможному убийству неопознанной жертвы, которая могла быть, а могла и не быть Буске, была едва ли правдоподобной. Добавить к этому требуемое теперь предположение о том, что железнобокая мадам Лакутюр была замешана в заговоре, даже до такой степени, что фальсифицировала свой телефонный журнал, было за гранью правдоподобия.

Нет, кто бы ни убил Жана Буске - если эти кости принадлежали Жану Буске - это был не Эли. Он вполне мог быть мистификатором; это еще предстояло выяснить. Но убийца-нет.

"Кстати о Буске", - сказал Монфор, когда они направились обратно в коридор, - "Как прошел ваш осмотр скелета в Сен-Сиприене? Вы обнаружили у себя диффузные повреждения надкостничных ребер?"

Гидеон взвесил свой ответ. "Мое обследование, - сказал он, - было безрезультатным".

Глава 14

Не в первый раз Гидеон поймал себя на том, что задается вопросом, почему французы не страдают ожирением. Было множество научных и псевдонаучных объяснений, почему все они не лежали распростертыми на тротуаре с сердечными приступами, несмотря на все это количество утиного жира и гусиной печени, но почему они не были толстыми? Они заслужили быть толстыми. В круассане, который Эмиль жевал, одном из двух на его тарелке, вероятно, было четверть фунта сливочного масла, и, скорее всего, это был его второй завтрак за день, особенно раздражающий французский обычай. Но, как и большинство его соотечественников, он был тонкобрюхим, как змея. Правда, иногда вы видели настоящих толстяков, бредущих по улицам, но когда вы подходили достаточно близко, чтобы услышать, они неизменно оказывались говорящими по-английски или по-немецки.

Эмиль деликатно вытер подбородок. "Итак," сказал он с тем, что Гидеон принял за шутливое подмигивание, "вы хотели бы знать, кто совершил мистификацию Тайака. Разве мы все этого не сделали бы?"

"Я думаю, мы бы так и поступили", - сказал Гидеон, совершенно готовый позволить ему быть арчем, если бы он захотел. Проиграв три раза подряд, пытаясь заставить Бопьера, Пру и Монфора принять хотя бы смелое предположение, он беспокоился, что с Эмилем может произойти то же самое, но едва он сел в кабинке палеопатолога и задал свой первый вопрос, как Эмиль предостерегающе приложил палец к собственным губам.

"Почему бы нам не пойти куда-нибудь и не поговорить об этом за чашечкой приличного кофе?" он сказал с многозначительным взглядом (у стен есть уши! ) у тонких перегородок.

Они пошли не в кафе "Дю Центр", обычное место сбора персонала, а в квартал в другом направлении, в то, что считалось захолустным районом Ле-Эйзи, в маленький безымянный бар на углу ("Бар", - гласила вывеска, нарисованная на окне), полный застоявшегося сигаретного дыма и дорожных рабочих в синих платьях с заросшими щетиной челюстями во время утреннего перерыва, некоторые пили кофе, большинство - красное вино. Там, за липким столиком в глубине зала, они несколько минут вели неуклюжую светскую беседу за "кафе с молоком" Гидеона и "кафе нуар" Эмиля и его парой круассанов. Но теперь светская беседа была окончена. Эмиль доел первый круассан, отодвинул тарелку, поправил галстук-бабочку - обвисшие оранжевые часы а-ля Дали на фоне болезненно-зеленого поля - и наклонился вперед, поставив локти на стол.

"У меня нет эмпирических данных, вы понимаете. Только мои собственные подозрения, твердо основанные, однако, на том, что, как я верю, является прочной основой логических предпосылок и индуктивного вывода, строго применяемого ".

"Я понимаю", - сказал Гидеон. Замечание Джоли о профессорах и произнесении речей вспомнилось ему.

"Тогда очень хорошо". Эмиль сжал губы и двигал ими туда-сюда, как атлет, готовящийся к соревнованию по борьбе губами.

Гидеон вытянул ноги, откинулся на спинку стула и подвинул свой кофе так, чтобы до него было легко дотянуться. Это должно было занять некоторое время.

"Монфор", - сказал Эмиль.

Гидеон чуть не опрокинул чашку с кофе. " Montfort! Но Монфор - тот, кто раскрыл это. Он написал окончательный документ ".

"Поправка. Мишель не выставлял это напоказ. Анонимное письмо в Paris-Match разоблачило это. Только после того, как был разоблачен, и поэтому невозможно достоверно защищать он написал его так прославленный окончательный документ".

"Ну, в этом есть смысл, я полагаю, но ... ну, из всех людей, которых можно подозревать… Эли был его протеже, его...

"Если вы уже приняли решение по этому вопросу", - натянуто сказал Эмиль, "я не могу перестать удивляться, почему вас интересует мое мнение".

"Нет, нет, я еще не принял решение, Эмиль. Я даже не знаю, с чего начать, и мне действительно нужно ваше мнение. Ты просто застал меня врасплох, вот и все. Мне жаль. Хорошо, я слушаю. Какая возможная причина могла быть у Монфора для подбрасывания этих костей?"

"Рассмотрим факты. Чью теорию культурного развития неандертальцев предположительно подтвердили кости тайаков?"

"У Эли Карпентера".

"Да, но от кого Эли получил это? Мишель - это была его собственная любимая теория, не так ли? Он повторял это в течение последних двадцати пяти лет, за десятилетия до того, как Эли вообще появился на сцене ". Его нос дернулся, как у белки. "Он все еще извергает это, если уж на то пошло. Или вчера ты страдал от временной потери слуха?"

"Нет, я хорошо его слышал, но ..."

"Конечно, у вас не может быть сомнений, что он всю свою жизнь надеялся на такую находку. Но поскольку такой находки не существовало - или, позвольте мне добавить, могло существовать - не требуется ли большого напряжения воображения, чтобы предположить, что его рвение взяло верх и он решил, скажем так, немного продвинуть свою теорию? Мне неприятно предполагать, что ваша очаровательная вера в моральную неприкосновенность научного сообщества может быть не совсем точной, но такие вещи, как известно, случаются. Надеюсь, я вас не удивил ".

Гидеон кивнул. Эмиль был прав, они случались, и сам Tayac был ярким примером. Кто-то подделал эти кости, и этот кто-то почти наверняка был ученым, и этот ученый, весьма вероятно, был кем-то, связанным с институтом. Это оставляло не так уж много возможностей, а остальные - Эли, Жак, Одри, Пру ... и сам Эмиль, давайте не будем забывать Эмиля - тоже были уважаемыми, состоявшимися учеными, едва ли более вероятными обманщиками, чем Монфор.

"Хорошо, допустим, ты прав", - сказал он. "Почему бы Монфору просто не "обнаружить" кости самому?"

Серые глаза Эмиля заблестели. "Потому что, несмотря на то, что вы, кажется, думаете, великого Мишеля Монфора вряд ли можно назвать памятником мужеству. Я думаю, он боялся попробовать это самостоятельно, опасаясь, что его разоблачат. Но, позаботившись о том, чтобы Эли был тем, кто их обнаружил, тогда, если что-то пойдет не так, в этом обвинят кого-то другого. Напоминаю вам, что так оно и было".

"Но тогда почему - если все это правда - он вложил столько времени и усилий в свою монографию? Он единственный, кто доказал, что это подделка, Эмиль. Он показал, как именно это делается, шаг за шагом, в деталях".

"Почему? Чтобы спасти его репутацию, насколько это возможно ".

"Как это спасет его репутацию?"

"Я думаю, это было бы очевидно. Разве я не слышал, как на днях один автор сказал, что Мишеля собираются назвать "героем" этой истории в готовящейся книге? Или я ошибся?"

"Ну..."

Эмиль кисло ухнул. "И, конечно, он смог показать, "как именно это было сделано". Кто лучше, чем человек, который совершил это в первую очередь?"

Гидеон потягивал свой остывающий кофе с молоком и размышлял, изо всех сил стараясь смотреть на вещи непредвзято. "Послушай, все, что ты говоришь, безусловно возможно", - сказал он через несколько мгновений, - "но зачем придираться к Монфорту? Зачем предполагать, что это был не сам Эли, например? Я не говорю, что это было, но разве он не был бы более очевидным выбором?"

"Есть три очевидных варианта, три человека, чьи теории культурного развития среднего палеолита были якобы подтверждены находкой этих обработанных метаподиалов - теорий, едва ли нужно указывать, на которые они публично поставили свою репутацию: Эли Карпентер, Жак Бопьер и Мишель Монфор. Давайте рассмотрим их по очереди. Эли, конечно, не был настолько глуп, чтобы вообразить, что сможет надолго избежать разоблачения с помощью такой хитрости. Жак, с другой стороны - я полагаю, мы говорим конфиденциально?"

"Конечно".

"Жак, с другой стороны - мне больно это говорить - вряд ли обладает изобретательностью и хитростью, необходимыми для осуществления такого плана". Он сделал паузу, ожидая увидеть, согласится Гидеон или нет. Гидеон, который был в нерешительности на этот счет, вместо этого пожал плечами в знак того, что "бери как хочешь".

Эмиль воспринял это как согласие. "И это, - закончил он с видом адвоката, завершающего непроницаемое дело перед ослепленными присяжными, - оставляет нас с Мишелем… Жорж… Montfort." Вуаля.

Все становится интересным, подумал Гидеон, наблюдая, как Везере скользит у его ног, медленный, зеленый и безмятежный, никуда не спешащий. В одиночестве во время ланча он повторил то, что ел накануне с Джули - маринованный ростбиф и нарезанный помидор на багете, картонный рожок с картошкой фри и бутылка Оранжадины, все из уличного киоска с блинами и сэндвичами, - и повел их в парк, на ту же скамейку у реки, которую делил с Джули.

Там, на приятной лужайке среди ярко-зеленых молодых ив, он медленно ел свой сэндвич, глядя на реку, террасные поля и белые известняковые скалы за ней, наблюдая за лодочниками, пытающимися управлять взятыми напрокат надувными розовыми байдарками, слушая расслабляющие щелчки и бормотание мужчин, играющих в петанк позади него, и обдумывая свои утренние разговоры.

Один только Эмиль был готов высказать свои подозрения относительно Тайака, и хотя в его обвинении Монфора действительно была, по крайней мере, определенная внутренняя логика, было трудно понять, насколько серьезно это воспринимать. Действительно ли сам Эмиль верил в то, что говорил, или он изливал свою неприязнь к Монфорту, неприязнь более острую, чем Гидеон предполагал ... или он просто играл в злонамеренные маленькие интеллектуальные игры ради забавы, что Гидеон без труда мог себе представить?

Как бы то ни было, важно помнить, что, как сказал сам Эмиль, у него не было эмпирических данных (иначе известных как веские доказательства), подтверждающих его взгляды. Тем не менее, это была мысль, которая раньше не приходила Гидеону в голову, и, невероятно это или нет, теперь она засела под поверхностью его разума, как заусенец.

Ему также было трудно составить свое мнение о Жаке Бопьере. Действительно ли было возможно, учитывая обстоятельства, что кто-то, даже Жак, мог на самом деле забыть название музея Тибо? Несмотря на то, что Пру защищала его, это едва ли казалось правдоподобным. И если он действительно не забыл, то, очевидно, он решил не отвечать. Почему? Очевидной причиной было то, что он предпочитал, чтобы Гидеон не знал, из какого именно музея были доставлены кости рыси. И очевидной причиной этого - во всяком случае, наиболее вероятной причиной - было то, что он не хотел, чтобы Гидеон знал, что он сам был связан с этим. И если вы приняли это близко к сердцу, то оставалось только одно: Бопьер боялся, что Гидеон может прийти к выводу, очень разумному выводу, что сам Жак, имея легкий доступ к Тибо, имел какое-то отношение - что-то очень важное - к получению этих костей и, следовательно, к самой мистификации.

Другими словами, за этим стоял Жак Бопьер.

Сам по себе он имел столько же смысла, сколько теория Эмиля о Монфорте, и в том же смысле. Если бы мошенничество было успешным, это подтвердило бы давние, часто высказываемые убеждения Жака о культуре неандертальцев. Предположим, он был достаточно увлечен, чтобы спланировать мистификацию и провернуть ее, но боялся рисковать последствиями, если это будет раскрыто? В таком случае, почему бы не установить его на частной раскопке Карпентера? Таким образом, когда Эли наверняка будет кричать об этом с крыш, дело будет продвигаться вперед. Но если бы это было обнаружено, как это неизбежно, обязательно было обнаружено, именно Карпентер принял бы на себя поношение - и сделал это -. Был ли гениальный, отвлеченный Бопьер способен на это?

С другой стороны, напомнил он себе, это был тот же человек, которому нужно было напомнить, завтракал ли он на днях, тот же человек, который в присутствии Гидеона однажды запнулся и не смог вспомнить точное название книги, которую он сам написал двумя годами ранее. (Это была L'Archeologie.) Конечно, честно забыть название музея Тибо было в пределах его возможностей, как и сказала Пру. И Эмиль, который знал режиссера лучше, чем он сам, почти презрительно отмахнулся от него как от возможного преступника.

...как это неизбежно, обязательно обнаружилось. Слова всплыли у него в голове, настолько отчетливо и раздельно, что его губы непроизвольно сформировали их. Действительно ли разоблачение мошенничества было неизбежным? Если это так, то следовало рассмотреть еще одну возможность: что, если бы все смотрели на мистификацию с другой стороны? Что, если бы его целью было не продвижение сенситивно-неандертальской школы мышления, а дискредитация ее? С этой точки зрения, это был большой успех: Эли, Монфор, Жак и их братья и сестры по оружию вышли из него в синяках и запыхавшихся, вместе со своими теориями. Но для другой стороны, неандертальцев-как-безнадежных-тупоголовых, это был отличный выстрел в руку; их теоретический запас взлетел.

И, глядя на это под таким углом, подумал Гидеон, поднимая бутылку, чтобы сделать последний прохладный, сладкий глоток, это означало, что у Одри, Эмиля и Пру, возможно, был тот же мотив, что и у любого другого, подбрасывая эти обработанные кости, чтобы несчастный Эли нашел их и радостно воскликнул - а именно, встать на их сторону в теоретических войнах, когда правда вышла наружу.

Замечательно, подумал он, покачав головой и криво улыбнувшись, это был настоящий прогресс. Когда он начинал этим утром, у него не было ни единого подозреваемого, кроме самого Эли, на которого можно было бы повесить Старика из Тайака. Теперь не было никого, кто не был бы подозреваемым.

Это просто показало, чего может достичь научный метод при правильном применении.

Зевая, он потянулся за картошкой фри, оставленной на десерт, и встал. Карпентер тоже был в своих мыслях, когда начал подниматься обратно по тропинке. Пру и Жак оба бросились защищаться, почти сердито, чтобы его поддержать. Эли был "самим образцом порядочности"… "очень, очень аккуратный парень". Но был ли он, на самом деле? Когда Гидеон познакомился с ним три года назад, он нашел его компетентным и симпатичным, с занимательной склонностью к драматизму, но в то же время в нем было что-то такое - неожиданные пробелы в его эрудиции, удивительная неравномерность в его знаниях, - что заставило Гидеона задуматься. Однажды, когда Гидеон вскользь упомянул Paranthropus robustus, он был потрясен, увидев, что Эли не имел ни малейшего представления, о чем он говорил, хотя он проделал хорошую работу по освещению этого. Конечно, это само по себе не... "Ах, приятно видеть мужчину, настолько погруженного в свои мысли. Осмелюсь ли я прервать?"

Это была Одри Годвин-Поуп, уверенно шагавшая рядом с ним - все ее сто десять фунтов и пять футов два дюйма роста - в развевающейся твидовой юбке, сером кардигане и туфлях на шнуровке на креповой подошве, в крепких очках в черепаховой оправе, свисающих с ремешка на шее, и карандаше, торчащем из серого пучка на затылке (в прошлом он видел их до трех одновременно).

"О, привет, Одри, прости, что я не добрался до тебя этим утром; я немного опоздал".

"Не волнуйся. Так что это такое, что хмурит этот мужественный лоб, или мне не следует спрашивать?"

"На самом деле, я думал об Эли Карпентере". Он замедлил темп, чтобы ей было легче поспевать, и протянул бумажный рожок. "Жареная картошка?"

Она попятилась назад. "Ты хоть представляешь, во что они здесь жарят эти штуки? Думаешь об Эли в каком ключе?"

"О, его происхождение, его образование; интересно, каким человеком он был на самом деле".

"Единственный в своем роде", - тепло сказала она. "Действительно великолепный мужчина. Обычные мужские пристрастия, конечно, но в его случае...

"Что вы имеете в виду, единственный в своем роде?"

"Только это". Она улыбнулась и покачала головой. "Никогда не будет другого Эли Карпентера, Гидеон. Я уверен, ты знаешь о его удивительном прошлом - вырос на Западе, родители развелись, рано попал в беду, провел пару лет на ранчо для несовершеннолетних в Монтане, научился ковбою, в семнадцать лет стал профессиональным участником родео ...

"Нет, я понятия не имел ни о чем из этого. Серьезно?"

"Действительно. И более того, он был хорош. Я видел кубки и ленты: катание на быках, обвязывание телят веревками...

"Когда он занялся археологией?"

"О, намного позже. После того, как ему надоело падать с взбрыкивающих бронкос, он провел некоторое время в ВВС в качестве механика, затем занимался тем же самым еще около дюжины лет в коммерческой авиатранспортной компании. А потом, конечно, он выиграл в лотерею. Ну, знаешь, возможно, я попробую одну из этих картошек фри. Сколько вреда может причинить один?"

"Они все твои", - сказал он, передавая ей рожок, от которого она не отказалась. "Выиграл в лотерею каким образом?"

"По-настоящему, так, как это имеет значение. Штат Коннектикут, почти миллион долларов. После чего он решил, что больше всего на свете он хотел быть археологом. Уволился с работы, вернулся в школу с удвоенной энергией - вот этот сорокашестилетний авиамеханик, заметьте, даже не закончивший среднюю школу, но менее чем через пять лет получивший степень магистра, написал письмо своему герою - Мишелю Монфору, - в котором заявлял о своем страстном интересе к среднему палеолиту и восхищении работой Мишеля, и умолял дать ему шанс учиться у него. Мишель сказал, давай дальше, три года спустя он получил докторскую степень ... А остальное - история ".

Гидеону казалось, что это многое объясняет. Эли, по сути, был человеком, сделавшим себя сам, начав учиться в среднем возрасте, а затем сразу погрузившись в узкую, неясную и сложную предметную область. Это был замечательный курс - люди поступали намного хуже с лотерейными выигрышами - и для этого было много возможностей, но широта образования и систематические исследования не были среди них. Конечно, это объясняло пробелы в его знаниях. Возможно, это также объясняло, почему он так легко попался на уловку с мистификацией Тайака - при условии, конечно, что он был жертвой, а не преступником.

"Фантастическая история", - пробормотал он. "На самом деле выиграл в лотерею".

"Да, но, знаете, его действительно не интересовали деньги. У него была умственно отсталая взрослая дочь, ты знал об этом?"

Они приближались к повороту на тропинке, которая вела к мэрии, ратуше, где Гидеон должен был составлять свой отчет о вчерашнем нападении, и его мысли обратились к этому. "Да, я слышал", - сказал он немного рассеянно. "Вернулся в Штаты".

"Да, и я думаю, что большая часть этого ушла на то, чтобы заботиться о ней", - продолжила Одри, погрузившись в воспоминания. "Но тогда, кроме своего самолета, Эли не было никакой пользы от больших денег. Он не был модным костюмером или прожигателем жизни. Он водил старый драндулет". Она доела картошку фри и рассеянно вытерла пальцы о свитер. "Помимо полетов и стрельбы, археология была всей его жизнью. Два или три раза в год он брал несколько дней, чтобы слетать на одно из своих соревнований по стрельбе из пневматической винтовки в Лиссабон или Барселону, и все. Кроме этого ..." Она задумчиво удалилась.

"Ну, я направляюсь в эту сторону", - сказал Гидеон. "Спасибо за..." Он остановился как вкопанный и ошеломленно уставился на нее.

"Один из его ЧЕГО?"

Глава 15

"Соревнования по стрельбе из пневматической винтовки", - задумчиво произнес Джоли с одним из своих менее понятных выражений. "Итак, у Эли Карпентера была пневматическая винтовка". Во всяком случае, он казался довольным.

"Да, по крайней мере, один. Одри сказала, что видела его любимый. Он показал это ей, когда пришло время. Я думаю, это было что-то особенное ".

"Она бы не знала, какого это было вида?"

"Нет, только то, что это было сделано в Корее. На самом деле она не уделяла этому столько внимания ".

"Так, так". Да, определенно, подумал Гидеон; эта легкая дрожь в уголках его рта была версией улыбки кота-который-проглотил-канарейку Джоли.

Они были в закусочной мэрии - скромном, утилитарном помещении с громоздким автоматом по производству красной колы, старым холодильником, кофейными принадлежностями (стеклянная кастрюля с кипящей водой на подогревателе и запекшаяся банка "Нескафе") и тремя маленькими круглыми пластиковыми столиками с двумя пластиковыми стульями на каждом. Составление его заявления для полиции заняло всего двадцать минут с помощью Жоли, а на то, чтобы сделать все возможное, чтобы помочь составить фоторобот "Руссильо", ушло не намного больше времени. (К сожалению, результат, как и большинство составных эскизов, имел больше общего с составными эскизами в целом, чем с любым узнаваемым человеческим существом.)

После этого его и Джоли проводили в закусочную, где они подождали, пока заявление не будет напечатано для его подписи. Гидеон взял кока-колу из автомата; Джоли предпочла только закурить. Пока они ждали, Гидеон начал посвящать его в основные моменты своих интервью. Инспектор сидел тихо, по-видимому, не очень внимательный, и не шевелился, пока не было упомянуто ружье.

"Звучит не так уж и удивленно по этому поводу", - сказал Гидеон.

"Нет. На самом деле, я посвятил профессору Карпентеру довольно много размышлений ".

"Вы не имеете в виду как подозреваемого в убийстве?"

Джоли одним из своих обычных пожатий плечами.

"Люсьен, тот факт, что у него была пневматическая винтовка, не означает, что это была та же самая, из которой убили того парня. У других людей есть пневматические винтовки ".

"У меня есть отчет баллистической экспертизы", - был ответ Джоли. "Послушай". Он достал тонкий бумажник из внутреннего кармана своего пиджака, достал из него сложенный лист бумаги, водрузил очки для чтения на выступающую, угловатую переносицу, встряхнул бумагу и прочитал вслух, переводя по ходу на английский.

"Снаряд, хотя и деформированный, идентифицируется как с осиной талией. Пуля для пневматической винтовки 22 калибра, 34 гранулы из ультрамагнитуального свинцового сплава. Этот снаряд, который является одним из самых тяжелых в мире, имеющихся в продаже. Свинцовые дробинки 22-го калибра изготовлены специально для южнокорейского производства" - многозначительный взгляд на Гидеона - "Пневматическая винтовка Cobra Magnum F-16 с пятизарядным повторением выстрела, дорогое спортивное / охотничье оружие, работающее на сжатом воздухе, заряжаемое предварительно сжатым воздухом из стандартного водолазного баллона на 3000 фунтов на квадратный дюйм и способное развивать начальную скорость почти 400 метров в секунду при использовании в сочетании с этой дробинкой. Эксперт считает, что такой снаряд, выпущенный с расстояния пяти метров, вполне мог вызвать повреждения, описанные ранее ".

Джоли снял очки - он не стал бы носить их ни на долю секунды дольше, чем это было абсолютно необходимо, - и сунул отчет обратно в бумажник. "Теперь, возможно, я делаю поспешные выводы", - сказал он. "Возможно, есть много дорогих высокоскоростных пневматических винтовок Cobra Magnum F-16, стреляющих с осиной талией. Здесь, в Ле-Эйзи, на выбор предлагается 34-гранный "магнум"; насколько нам известно, по одному в каждом каменном коттедже ".

"Ну… хорошо, - сказал Гидеон, - но даже если это та же винтовка, это вряд ли означает, что убийство совершил Карпентер. Послушайте, что, если бы вы нашли окно, разбитое ручным тесаком эпохи мезолита, означало бы это, что это сделал неандерталец?"

Джоли изучала его. "Я ошибаюсь, или мы немного защищаемся сегодня днем?"

"Нет, просто ... Люсьен, ты действительно серьезно рассматриваешь возможность того, что Эли Карпентер сам совершил это убийство?"

"Почему я не должен?"

"Ну, потому что..."

Потому что что? Что он должен был сказать, что выдающиеся археологи, директора уважаемых научных учреждений, не разгуливают повсюду, отшивая людей, которые их раздражают? Может быть, они этого и не делали, но они также не стали по уши втягиваться в возмутительные махинации, не так ли? И к чему это привело его? Конечно, это мог быть Эли. Джоли имела полное право рассматривать такую возможность.

Когда дошло до дела, у него было больше, чем он думал. "Есть кое-что еще, что тебе нужно знать", - неохотно сказал Гидеон. "Я просто ненавидел ... О, черт, просто это ..."

Джоли внимательно наблюдал за ним, его глаза сузились из-за сигаретного дыма, вырывающегося из обеих ноздрей и поднимающегося по щекам.

"Помнишь, когда я говорил тебе, что Эли стал довольно параноидальным после того, как мистификация раскрылась? Что ж, это было хуже, чем я предполагал. Одри сказала мне, что он взял за правило держать оружие при себе всякий раз, когда уходил в захолустье, работая на одном из своих сайтов."

"О?" - сказал Джоли, его интерес усилился.

"И оружие, которое, как она помнила, видела, было ... ну ..."

"Его любимая корейская пневматическая винтовка".

Гидеон кивнул.

"Итак", - сказал Джоли с явным удовлетворением, а затем, после паузы: "У меня тоже есть для вас небольшая новость. Я связался с авиационными властями по поводу смерти Карпентера ". Он спокойно посмотрел на Гидеона. "Кажется, в нем есть несколько довольно сомнительных аспектов".

Гидеон нахмурился. "Я тебя не понимаю".

"Честно говоря, я не уверен, что Карпентер мертв".

"Что?" Банка из-под кока-колы шлепнулась на стол, забрызгав руку Гидеона шипучкой. "Это безумие".

"Рассмотрим неопровержимые факты", - сказал Джоли. "Или, скорее, их отсутствие: ни трупа, ни обломков ..."

"Что? Но я думал..."

"Я тоже ... Потому что это то, что ты мне сказал". Он мило улыбнулся. "Но самолет, по-видимому, упал не на сушу, а в нескольких сотнях метров воды ..."

"Что? Но..."

Джоли выдохнула две струи дыма. "Гидеон, ты собираешься позволить мне..."

"Но он действительно спустился на сушу", - горячо сказал Гидеон. "Над Бретанью. Это то, что все говорили ".

Но если это было то, что все говорили, тогда все были неправы. Самолет Карпентера, одномоторная Cessna 185, потерпел крушение недалеко от Бретани, по крайней мере, так решили власти. Он вылетел ночью из небольшого аэропорта в Бассилаке, недалеко от Периге, направляясь на север вдоль французского побережья в Брест, примерно в 320 милях отсюда. Однако вскоре после этого он сделал экстренный вызов в центр управления воздушным движением в Лорьяне, сообщив, что его двигатель дает сбои, приборы неисправны, и он быстро теряет высоту над Бискайским заливом. Последовало короткое, торопливое общение, оборванное на полуслове, и Эли Карпентера больше никогда не видели и не слышали. Поиски его самолета не дали результатов. Разумный вывод - и официальный вердикт - заключался в том, что он погрузился в большую бухту в темноте, где-то недалеко от малонаселенных островов де Гленан, примерно в шестидесяти милях от места назначения.

"... разумный вывод..." - Повторил Гидеон эхом. "Я понятия не имел… Я был уверен... "

"Итак, вы можете видеть, - сказала Джоли, - что есть много места для сомнений. Откуда мы можем знать, что он просто не притворился, что разбил свой самолет в море, а затем продолжил путь в темноте к какому-нибудь уединенному фермерскому полю вдоль побережья, на котором, при небольшой предварительной подготовке, он мог бы легко тайно посадить такое маленькое суденышко?"

Гидеон встал и задумчиво подошел к окну, облокотившись на подоконник и глядя на городскую площадь и главную улицу, прямо на другой стороне которых в косых солнечных лучах вырисовывались скалы, белые и испещренные затененными абрисами на протяжении первых нескольких сотен футов, затем темнеющие до серо-коричневых и изгибающиеся наружу в их живописном, защитном навесе. Неудивительно, что все эти неандертальцы и кроманьонцы сочли эту долину с умеренным климатом таким удобным местом для жизни.

"Теперь подожди минутку, Люсьен. Я ничего не знаю о полетах на самолетах, но даже я знаю, что если они находятся в пределах досягаемости управления воздушным движением, они на экране чьего-то радара. В самолете есть штуковина, которая посылает какой-то идентификационный сигнал ..."

"Транспондер, да", - сказал Джоли, затушив сигарету, пока приводил в порядок свои мысли. "Представь это. Карпентер покидает аэродром Бассилак в полном соответствии с ранее представленным планом полета. Затем, оказавшись над морем, он начинает снижаться и в явном расстройстве сообщает в центр управления воздушным движением в Лорьяне, что необъяснимым образом теряет высоту. Их радар подтверждает, что это так. Карпентер продолжает свой спуск, произнося свои душераздирающие "последние" слова: "Дайтес-леур ..."

"- que je suis desole," said Gideon.

Джоли посмотрела на него. Гидеон пожал плечами. "Пру Макгиннис рассказала мне. Этим утром."

"Произносит свои последние слова, - продолжил Джоли, - опускается на высоту тридцати или сорока метров над водой и выключает свой передатчик. Сигнал радара пропадает, контакт потерян. Судя по всему, произошло худшее, самолета и его пилота больше нет ".

"Но на самом деле он просто продолжает двигаться?" сказал Гидеон, который начинал думать, что Джоли приводит довольно веские доводы.

"Именно. Он продолжает полет на этой низкой высоте и сажает свой корабль в каком-то заранее оговоренном месте, которое он выбрал. Даже если бы его снова засекли в полете, его "Сессна" была бы настолько низкой и такой маленькой, что выглядела бы не более чем мимолетным изображением при одном или двух поворотах антенны радара - и в любом случае, при отключенном транспондере ее невозможно было бы идентифицировать. Ты понимаешь?"

Гидеон отвернулся от окна, впечатленный. "Ты действительно изучал это, не так ли?"

"Неужели так нелепо задаваться вопросом, - продолжала Джоли, - было ли это его способом убежать от своих трудностей, его способом оставить свои проблемы позади и начать новую жизнь?"

"Ну..."

"И запомните это: "трагическое" сообщение Карпентера с диспетчерской вышкой воздушного движения было записано ночью 25 сентября. Менее чем семьдесят два часа спустя, 28 сентября, мадам Ренуар подала заявление в полицию, утверждая, что Буске не видели в течение нескольких дней. Разве это не возвращает нас к возможности ..."

"Нет, это не так. Ты продолжаешь твердить об этом, но на этот счет ты не прав, Люсьен. Эли не убивал его. Это невозможно. Он-"

Джоли подняла палец. "Вы помните, как рассказывали мне, что, когда Карпентер работал в этих ваших захолустьях - в этих отдаленных, изолированных захолустьях, с винтовкой под рукой, - у него иногда был помощник, единственный помощник, работающий с ним?"

"Конечно".

"Ты знаешь, кто был этот ассистент?"

"У меня нет ... Ты же не собираешься сказать мне, что это был Буске?"

"Но я такой. Буске часто был с ним, работая чернорабочим и получая плату из собственного кармана Карпентера ".

Гидеон, удивленный, медленно покачал головой. "Но они ненавидели друг друга. Зачем Эли нанял его?"

"Очевидно, у него не было особого выбора. Жан Буске был единственным доступным рабочим с некоторым опытом работы на археологических объектах."

"Ну, хорошо, значит, они работали вместе. Это ничего не значит. Помните, он был еще жив через два месяца после ухода Карпентера. Он звонил."

"Да, так говорят стипендиаты института. Но это еще предстоит независимо подтвердить".

"Это было подтверждено, все в порядке. Мадам Лакутюр, секретарша Бопьера, тоже это помнила. У нее это было в судовом журнале. Я видел это. Прости, что испортил твою теорию, Люсьен."

Джоли переварила это. "Секретари говорят все, что им прикажут сказать; это их работа".

Гидеон рассмеялся. "Ты не знаком с мадам Лакутюр. Я был бы удивлен, если бы кто-нибудь сказал ей, что говорить ".

"Она звучит чем-то как моя секретарша, теперь, когда я думаю об этом", - сказала Джоли с медленной улыбкой.

"И в любом случае, даже если ты прав, во что я не верю, от чего Карпентеру было бы убегать? Допустим, он действительно убил того, кому принадлежали кости. Тело было надежно похоронено, никто не знал об этом - почему он хотел исчезнуть?"

"А как насчет его унижения из-за Старика из Тайака, или ты забыл это?"

"Ах, это, точно", - сказал Гидеон, который на самом деле забыл на мгновение.

"Представьте далее его душевное состояние", - сказал инспектор, кончиком пальца снимая с языка крошку табака и после тщательного изучения выбрасывая ее в пепельницу. "Он бы почувствовал, что мир сжимается, что его жизнь не поддается восстановлению. Он был умным, находчивым человеком; была бы новая личность такой ужасной перспективой?"

Гидеон вернулся к своему креслу и задумчиво опустился в него. Сомнения Джоли начали доходить до него. "Может быть, в этом и не было бы ничего плохого. Из того, что мы узнали о нем, у него было несколько жизней до этого ".

Он допил остатки своей кока-колы, смял банку в кулаке и выбросил ее в мусорную корзину, уже до краев наполненную банками и бумажными стаканчиками. "Эли Карпентер все еще где-то там", - медленно произнес он. "Что ж, я согласен с тобой, это интригующая мысль".

"Да", - сказала Джоли, - "но что нам с этим делать? С чего нам начать его поиски? Это холодный след, который у нас перед глазами ".

"Это хуже, чем остывший след, Люсьен; это тупик - два тупика. Не только Карпентер, но и тело в пещере тоже. Помните, у нас нет способа доказать, был он или не был Буске; и с исчезновением костей у нас их никогда не будет ".

"Ну, вот и все ..." Джоли подняла глаза при появлении полицейского в синей форме, светловолосого, голубоглазого и до смешного юного на вид, который почтительно приблизился к их столику. Лицо Джоли застыло, превратившись в лицо главного инспектора.

" Que vous desirez, Noyon?"

"Я очень сожалею, что прерываю, инспектор", - сказал офицер по-французски, "но префект Мариэль хотела, чтобы я попросил вас… что бы ты хотел сделать с костями?"

На мгновение воцарилась тишина, а затем:

"Кости?" сказал Джоли.

"Кости?" сказал Гидеон.

"Да, кости", - повторил Нойон. "Собачьи кости".

Джоли хлопнул себя по лбу - сильнее, чем намеревался, судя по последовавшей за этим гримасе. "Собачьи кости! Я совсем забыл. Где мой мозг? Гидеон, у нас действительно есть кое-какой материал для скелетов, на который ты можешь посмотреть ".

Гидеон уставился на него. "Я что-то пропустил там, Люсьен? Я имею в виду, конечно, я буду счастлив посмотреть на твои собачьи кости, если ты этого хочешь, но я не совсем понимаю ..."

"Нет, нет, - смеясь, сказала Джоли, - не "собачьи кости", а "собачьи кости". Кости Туту".

"Ммм… Кости Туту..."

"Toutou!" Нетерпеливо сказала Джоли. "Собака Пейро, животное, которое первым обнаружило останки в пещере и принесло домой некоторые кости. Мариэль собрала их -"

"Ну, почему ты сразу не сказал?" Сказал Гидеон, вскакивая на ноги. "Ты ожидаешь, что я знаю кличку этой чертовой собаки? Где они? Поехали".

Джоли поднялся медленнее, взглянув на часы. "Я полагаю, что оставлю их тебе, мой друг; у меня есть другие дела, которыми нужно заниматься. Я вернусь через час?"

"Отлично", - сказал Гидеон, который предпочитал работать без аудитории по многим причинам, не в последнюю очередь из-за того, что ему нравилось разговаривать с самим собой. "Может быть, к тому времени я смогу тебе что-нибудь рассказать".

"Я надеюсь на это, но я бы не стал слишком на это надеяться. Я видел эти кости; они не похожи на что-то особенное ".

"Что ж, посмотрим". Повернувшись к Нойону, Гидеон сказал по-французски: "Хорошо, офицер Нойон, ведите. Где они?"

"Они в комнате для улик, сэр", - сказал Нойон. "Не могли бы вы последовать за мной?"

На полицейском жаргоне "комната для улик" обычно обозначала охраняемую зону - возможно, клетку со стальными прутьями или запертую комнату с прочной металлической дверью, - в которой на полках аккуратно расставлены маркированные пакеты и коробки вместе с тщательно помеченными более крупными предметами вещественного доказательства, относящимися к преступлениям, такими как винтовки, топоры и отбойные молотки. Однако в случае с муниципальным полицейским управлением Ле-Эйзи комната для сбора улик представляла собой помещение для хранения бумаги, примыкающее к офису его префекта Огюста Мариэля.

Мариэль, коренастый мужчина в сине-белой униформе, вышел из кабинки с толстой красной папкой, старомодной, расширяемой, с боковыми сторонами в виде гармошки, которая удерживается на веревочке, намотанной на пару картонных втулок. "Боюсь, вы не найдете в этом особой пользы, профессор".

Он положил папку на свой красивый стол из тикового дерева и развязал шнурок. "Конечно, сразу видно, - сказал он по-французски, - что, за исключением нескольких мышиных костей, они человеческие. В этом мало сомнений. Однако, помимо этого, я чувствую себя в безопасности, говоря не более, чем " - он прочистил горло: хм-хм-хххм - "что, ах, они явно мужчины и, скорее всего, взрослые - да, да, явно взрослые, и, ах ... так далее. Вы согласны, профессор?"

"Я бы, да, но, вероятно, стоило бы повторить их еще раз".

"Как пожелаете, хотя, на мой взгляд, от них можно получить мало дополнительной полезной информации. Возможно, вам хотелось бы узнать, между прочим, что профессор Эмиль Гриз, самый выдающийся и уважаемый эксперт - возможно, вы его знаете?-полностью согласен с моими выводами".

"Понятно", - сказал Гидеон. "Тем не менее, не помешало бы взглянуть еще раз. Говорю как опытный судебный антрополог."

Единственным местом в мэрии, где можно было найти относительно уединенное, невостребованное место для Гидеона, была зона закусок, и именно там, где они с Джоли сидели ранее, он разложил кости, на этот раз поставив рядом с собой чашку светлого растворимого кофе. Один из других столов был занят парой клерков из офиса казначея, которые поглощали поздний ланч, но когда они увидели, что было разложено в четырех футах от них, они снова завернули свои сэндвичи в вощеную бумагу, взяли свои банки с безалкогольными напитками и молча удалились.

На столе перед Гидеоном, занимая при этом совсем немного поверхности стола, лежали одиннадцать человеческих костей - крошечные кости грызунов были выброшены - или, скорее, то, что осталось от одиннадцати костей после того, как Туту обработал их. Все были с правой стороны: бедренная и малоберцовая кости ноги, шесть различных костей кисти и запястья, два неполных ребра и локтевая кость, более крупная из двух костей предплечья. Как он и ожидал, они были в ужасной форме. Бедренная кость, малоберцовая кость и локтевая кость были не более чем палочками, их концы были полностью отгрызены, и на всем виднелись глубокие, параллельные надрезы и борозды от продолжительного, счастливого собачьего грызения.

Они не очень-то похожи, сказала ему Джоли. "Жалкие, вот на что они похожи", - ответил Гидеон теперь вслух, глядя на истертые осколки. Скорее всего, Эмиль, вероятно, сказал о них все, что можно было сказать: они были людьми, они были мужчинами, и они были взрослыми.

Даже от ребер, на которые возлагалось больше всего надежд, не было никакой пользы. Гидеон первым потянулся к ним, ища признаки периостита, которые указывали бы - вопреки всему, как он теперь полагал, - на то, что они принадлежат Буске. Таких знаков не было, но даже это ничего не значило, потому что это были не те ребра, которые ему были нужны. Они не только были с неправильной стороны, но и находились в двух нижних, одиннадцатом и двенадцатом, "плавающих" ребрах, ниже самих легких и, следовательно, ниже того места, где проявились бы туберкулезные поражения, если бы они там были. Так что их отсутствие ни о чем не говорило ему, так или иначе.

"Ни одной благословенной вещи", - проворчал он. Может быть, у этого человека был t.b., может быть, у него не было. Может, он был Буске, а может, и нет. Человек, мужчина и взрослый; вот и все. "Черт".

Он без особого оптимизма потрогал жалкие фрагменты, но внезапно остановился, когда дошел до кости предплечья, локтевой кости. "Эй, никакого образования мозолей", - сказал он, проводя большим пальцем по поверхности. "Что ты знаешь об этом? Никакого утолщения, никакого воспаления!"

Женщина с коробкой вязальных спиц и шерсти вошла в закусочную, развернулась на каблуках и снова вышла, когда увидела крупного мужчину, сидящего за столом и увлеченно беседующего с костью. На английском. Гидеон рассеянно улыбнулся в ее сторону, видя ее, но слишком погруженный в свои мысли, чтобы полностью ее заметить. Отсутствие воспаления на локтевой кости, насколько ему было известно, не могло сколько-нибудь заметно помочь в идентификации останков, но это привлекло его внимание как физического антрополога, для которого главной проблемой и главным интересом к костям всегда была реконструкция по ним живого человеческого существа - и чем более фрагментарным и неполным был скелет, тем сложнее задача.

Что его поглощало в данный момент, так это мысленное сравнение с другой локтевой костью скелета, той, которую он видел, когда осматривал ее в абри. Этот, как он сказал Джоли, был заметно увеличен и воспален. В то время он предположил, что это, вероятно, было результатом какого-то системного заболевания, но если бы это было правдой, он ожидал бы, что это проявится на двусторонней основе - не обязательно, конечно, но более вероятно, чем нет. И все же этот, правый, тот, что в его руке, был совершенно здоров. Это заставило его задуматься, не было ли его присутствие на другом, возможно, вызвано какой-то травмой.

Но не твоя обычная травма. Например, ни единого удара - кость не была сломана, или расколота, или треснута. Его состояние, предположительно, могло быть результатом локализованной инфекции, возможно, той, которая привела к образованию язв, но он так не думал. Он очень хотел, чтобы это было сейчас у него перед глазами, но он помнил это довольно хорошо таким, каким оно было, и то, что он помнил, говорило ему, что это было результатом какого-то повторяющегося наказания с течением времени - возможно, годами. Какое-то трение, давление, удары…

Пальцами он очертил на своем предплечье область, которая могла быть затронута: часть чуть ниже локтя; не столько "задняя" или "передняя" часть предплечья, сколько "внешняя" его часть - сторона мизинца, часть, защищенная волосистыми переднеспиночными мышцами. "Итак, что, черт возьми, могло вызвать нечто подобное?" - спросил он локтевую кость. "Что за работа, какого рода деятельность… хобби...?"

Он долго смотрел на него, проводя пальцами по огрубевшим участкам, но ничего не получалось. Для них была причина, все верно, но какая именно, он не мог понять. "Ах, черт с ним", - наконец пробормотал он, откладывая его на время в сторону и начиная перебирать кости кисти и запястья.

Кости запястья были безнадежны, головчатая, трапециевидная и хамате обглоданы до едва узнаваемых комочков; удивительно, что они не были съедены полностью, какими бы маленькими они ни были. Кости кисти - первые три пястные кости - были в несколько лучшей форме, но не обещали многого, поскольку пястные кости относились к числу менее информативных костей тела. Но в тот момент, когда он взял одну из них в руки - даже до того, как он поднял ее - что-то выпрыгнуло на него, что-то достаточно важное, чтобы заставить его сесть, вздрогнув. И внезапно его сердце ушло в рот. В одно мгновение, из ниоткуда, целая серия изолированных, разрозненных деталей, до сих пор ничего не значащих, внезапно развернулась и неожиданно соединилась в узнаваемое - безошибочное - целое. Наконец-то он дошел до чего-то, но это казалось таким невозможным, таким причудливым, что он уставился на первую пястную кость, ту, что образует основание большого пальца, часть, скрытую в ладони. И по середине этой короткой, крепкой кости бежало нечто такое, что должно было броситься ему в глаза в ту же секунду, как он открыл папку: что-то вроде миниатюрного каньона с высокие, скалистые стены, которые выделялись, как крошечный горный хребет. Он знал, что это был конечный результат перелома, который зажил без надлежащего вправления. Огрубевшая область представляла собой плотное выдавливание кости, два сильных, шероховатых крыла пластинчатой кости, которые образовались вокруг перелома, чтобы восстановить и укрепить его. Это не был один из самых красивых методов исцеления, созданных природой, но он был чрезвычайно эффективным, делая кость более прочной, чем она была изначально.

Что сделало этот конкретный перелом таким необычным, таким значительным, так это его направление; кость не сломалась крест-накрест, как обычно ломаются кости, а треснула по всей длине, так что зажившая ложбинка шла легкой спиралью от одного конца к другому. И сами два конца кости повернулись на несколько миллиметров по отношению друг к другу, а затем остались там, когда травма зажила.

Другими словами, это был торсионный перелом, такой, который произошел в результате непреодолимого скручивающего давления. Чаще всего вы видели их при несчастных случаях на лыжах, когда тело вращалось во время падения, но нога оставалась на месте, будучи заключенной в жестко закрепленный ботинок. Когда это случалось, что-то должно было сдаваться, и это что-то, если это не были связки колена, обычно было одной из костей лодыжки или голени.

Но большие пальцы были совсем другой историей. Если только ты не засунул большой палец в дыру в стене, как the little Dutch boy, а затем попробовал сальто назад, было не так много способов сломать свою первую пястную кость подобным образом. Фактически, за весь свой опыт Гидеон столкнулся с одним способом, и только с одним.

"Боже мой", - прошептал он.

Глава 16

Гидеон впервые увидел, как у Джоли отвисла челюсть, и это зрелище стало еще более запоминающимся из-за незажженной сигареты, приклеенной к его верхней губе. Он погасил спичку, которую только что зажег. "Что ты сказал?"

"Я сказал, - ответил Гидеон, - что эти кости принадлежат не Жану Буске, а Эли Карпентеру".

"Нет..." Джоли раздраженно вынул трясущуюся сигарету изо рта, указал ею на жалкое сборище на столе и возмущенно уставился на Гидеона. "Из этих? Но, на самом деле, как ты можешь ожидать от меня… как ты можешь...?"

Гидеон поднял сломанную кость большого пальца и показал ее Джоли. Именно это все и решило, сказал он, бесстыдно наслаждаясь собственным приятным времяпрепровождением. (Это был еще один из тех слишком редких моментов, еще один кролик из шляпы, и потребовался бы более сильный мужчина, чем Гидеон, чтобы удержаться от того, чтобы хотя бы немного не использовать ситуацию.) Перелом такого особого вида, на этой конкретной кости, продольный торсионный перелом первой пястной кости, был настолько тесно связан с одной конкретной причиной, что у него было название: антропологи назвали это "ковбойским большим пальцем".

Лучшим названием могло бы быть "пальчиковое родео", - отметил он, потому что в наши дни это обычно происходило не на полигоне, а во время соревнований по верховой езде на родео, когда участники инстинктивно хватались за луку седла, когда их выбрасывали из седел. И хотя цепляние за относительно неподвижную точку, в то время как остальная часть тела летела кубарем в десяти футах над землей, вероятно, спасло немало голов, ребер, рук и ног, вряд ли это пошло кому-нибудь на пользу. Большие пальцы. Слишком часто они заканчивались уродливыми продольными торсионными переломами первой пястной кости.

"Точно такой же, как этот", - закончил он, передавая его Джоли. "Ты был прав насчет того, что Эли не полетит на том самолете, Люсьен. Авиакатастрофа была инсценировкой, все верно, но не Карпентер ее провернул. Он был прямо здесь; он никогда не уходил. Ты держишься за его большой палец левой руки".

"Мм". Джоли бросила на него едва заметный взгляд, и притом с сомнением, прежде чем поставить его на стол.

"Ты не купишься на это?" Спросил Гидеон, немного сдувшийся вопреки себе.

Джоли молча перекатывал незажженную сигарету взад-вперед между большим и указательным пальцами. "Это не значит, что я сомневаюсь в тебе, Гидеон - не обязательно - но есть другие, которых я должен убедить, и совершить такой скачок - такой скачок - на основе одной маленькой кости ..."

"Какая разница, насколько он большой? Тебе было бы спокойнее, если бы это был какой-нибудь перелом черепа?"

Джоли пожала плечами.

"Дело в том, что это почти наверняка травма на родео, так что, если вы не думаете, что поблизости могут быть другие бывшие ковбои родео - то есть пропавшие ковбои родео, - это почти должно означать, что это Эли Карпентер ".

"У нас во Франции не устраивают родео", - сварливо сказала Джоли. "Не в твоем вкусе варварские родео, катание на диких быках и тому подобное ".

"Ну, тогда..." Он моргнул. "Что ты только что сказал?"

Джоли посмотрела на него. "Я просто сказал, что мы не..."

"Конечно!" Гидеон воскликнул, его разум лихорадочно работал. "Почему я не..." Он взволнованно потянулся к правой локтевой кости. "Вот и все!"

Джоли взяла у него кость и непонимающе повертела ее из стороны в сторону. "И что не так с этим?"

"Ничего; в этом весь смысл".

Обычно это была бы еще одна прекрасная возможность для показухи, но Гидеон, уловив намек на низкий предупреждающий рокот где-то в груди Джоли, кратко объяснил, что именно он сам только что осознал. Это было упоминание Джоли о диких быках, которые сделали это. Гидеон был на паре родео в Аризоне, и он помнил, что на соревнованиях по верховой езде на быке правила езды без седла разрешали соприкасаться только одной рукой со снастями, которыми был пристегнут бык. Другой должен был свободно помахать рукой. Это означало, что одно предплечье, и только одно предплечье, подвергалось тяжелым, повторяющимся ударам, родео за родео, по позвоночнику быка и бедрам и тазу ковбоя. "И этого, - сказал он Джоли, - было более чем достаточно, чтобы объяснить воспаление в левой локтевой кости, но не в правой.

Джоли покосилась на него. "И вы уверены, что ничем другим это объяснить нельзя?"

"Нет, конечно, я не уверен - как я могу быть уверен в этом?-но я уверен, что не могу придумать ничего другого, что имело бы смысл в данных обстоятельствах, не так ли?"

"Ничто не приходит на ум сразу", - призналась Джоли, по-видимому, на грани того, чтобы быть убежденной.

"Тогда ладно. Таким образом, две травмы, связанные с родео, были обнаружены на теле, похороненном здесь, в сельской местности на юго-западе Франции, где родео не проводятся, примерно три года назад. И если мы примем во внимание тот факт, что Эли Карпентер, бывший участник родео, исчез из поля зрения, из этого самого района, три года назад, и его тело так и не было найдено, каковы, по-вашему, шансы на то, что это кто-то другой, кроме него? Тысяча к одному? Миллион к одному?"

Джоли взял пястную кость и снова изучил ее, молча качая головой.

"Я надеюсь, ты поместишь это в более безопасное место, чем задняя комната Мариэль", - сказал Гидеон. "И безопаснее, чем в морге Сен-Сиприен".

Джоли кивнула. "Они пойдут со мной в Периге сегодня днем". Он завернул пястную кость в бумажную салфетку, аккуратно положил ее в папку с остальными фрагментами и намотал бечевку на втулки, затем продолжал сидеть там, неподвижный и созерцательный. "Так что же тогда случилось с самолетом?" наконец он пробормотал.

"Что вы имеете в виду, что с ним случилось?"

"Где это?"

"Хорошо -то, что ты сказал. Пилот, вероятно, посадил его на поле какого-нибудь фермера в темноте ".

"И что потом? Где это сейчас?"

"Кто знает? Избавились тем или иным способом. Может быть, его действительно выбросили в океан, чтобы избавиться от него ".

"Самолет за 150 000 долларов? Я думаю, что нет ".

"Ладно, тогда на черном рынке. Какое это имеет значение?"

"Возможно, никакого. И все же..." Он погрузился в очередное долгое, тяжелое молчание, вынырнув, чтобы пробормотать: "Тогда у нас все было наоборот? Это Буске убил Карпентера, а не наоборот?"

"Возможно, но я не понимаю, почему ты хочешь ограничить это Буске".

"Да, ты прав насчет этого", - согласилась Джоли. "Хорошо, кого бы ты предложил?"

"Ну, помните, это случилось, когда чувства по поводу мистификации Тайака все еще были довольно сильны. В воздухе витало сильное напряжение, много гнева и взаимных обвинений".

Приподняв брови, Джоли изучал его. "Значит, вы думаете, что его убили из-за мистификации".

"Нет, не обязательно из-за этого. Я просто предполагаю, что между ними есть связь ".

"А твоя основа?"

"Послушайте, убийства и мистификации - это не совсем повседневные явления, и здесь они происходят в одно и то же время, в одном и том же маленьком городке, с участием одних и тех же людей. Вероятность того, что это были два совершенно отдельных, совершенно не связанных инцидента, кажется мне довольно отдаленной. Здесь должна быть связь ".

Незажженная сигарета, с которой играл Джоли, наконец развалилась в его пальцах. Он раздраженно щелкнул языком по зубам и высыпал табак в пепельницу, автоматически взяв из пачки еще одну сигарету "Джитан", но и эту не прикурил.

"Non sunt multiplicanda entia praeter necessitatem", - произнес он с интонацией епископа.

Гидеон не мог удержаться от смеха. Сущности не следует множить без необходимости. Другими словами, всегда выбирайте самое простое объяснение, которое соответствует фактам. Бритва Оккама, закон бережливости. Забавным было то, что он точно знал, где Джоли получил это - от самого Гидеона на семинаре по судебной медицине, который он проводил в Сен-Мало.

"Ну, что я знаю, Люсьен", - сказал он добродушно, "я просто парень, который смотрит на кости".

"Кости", - повторил Джоли, медленно покачивая головой взад-вперед. "Ковбойский палец", - пробормотал он, его тон был чем-то средним между удивлением и упреком. "То, что ты мне рассказываешь".

Глава 17

Расположенный в приятной, поросшей лесом долине, окаймленной невысокими скалами, Доисторический парк был далеко не так плох, как опасался Гидеон; ни убогий, ни фальшивый, хотя в нем определенно чувствовался мир Диснея. Каждый платил вступительный взнос, а затем шел по тропинке, которая извивалась через естественный лес, где были искусно размещены две дюжины мужчин и женщин неандертальцев и кроманьонцев в натуральную величину, с обширными надписями, изображающими мужчин и женщин, живущих своей жизнью. Неандертальцы, возможно, выглядели немного преувеличенно жестокими, а кроманьонцы, возможно, были немного чересчур чистоплотными и утонченными для людей, которые жили в грязных скальных убежищах и носили шкуры животных, но в целом показы были интересными и не выходили за рамки научных знаний.

"Итак, каково твое мнение, Гидеон?" Спросила Джули после того, как он посвятил ее в причудливые события дня, пока они прогуливались между экспонатами. " У нас у всех все было наоборот? Это Буске убил Карпентера, а не наоборот?"

"Возможно, но есть и другие возможности". Он отошел в сторону, чтобы пропустить пару французских детей, размахивающих резиновыми "неандертальскими" топорами, купленными в сувенирном магазине, под возню под боевые кличи индейцев равнин из Северной Дакоты от Warner Brothers.

"Все, что мы знаем наверняка, - сказал он, возвращаясь на тропинку, - это то, что мертв Эли Карпентер, а не Буске. Но кто его убил - это кто угодно, Только то, что у него были проблемы с Буске, не означает, что у него не было их с кем-то другим ".

"Ты имеешь в виду кого-то еще в институте".

"Ну... да. Сначала я не хотел так думать, но, несомненно, происходит что-то забавное. Дело не только в том, что все играют в него так уклончиво и открыто - ну, все, кроме Эмиля, у которого, возможно, просто есть свои заботы. Есть еще кража костей из морга в Сен-Сиприене, что насчет этого? Мы предположили, что это было сделано для того, чтобы помешать мне идентифицировать скелет как принадлежащий Буске - что, предположительно, могло иметь отношение к Эли, - но теперь мы знаем, что это был не скелет Буске, а Эли, так что же все это значило? "

"Ах, это", - сказала Джули. "Я уже объяснял это".

"Ты сделал? Когда? На чем я остановился?"

"Это было сразу после того, как мы вернулись из больницы, и ты был прямо там. Ты тогда отмахнулся от этого. Я даже могу привести вам ваши точные слова: вы сказали "ни за что", "невозможно", "э-э-э", "не может быть", вы знали этих людей, они думали как ученые, и так далее. Ты продолжал довольно долго. Если я не ошибаюсь, где-то там даже были "тогда как" и "следовательно". Это было довольно впечатляюще".

"О, боже, я действительно это сделал? Простите, должно быть, это было сотрясение мозга. Эм, повтори, что ты там сказал?"

"Это было не из-за сотрясения мозга, это просто ты вел себя как профессор и был умнее, чем ты", - сказала она приятно. "Ты ничего не можешь с этим поделать; я к этому привык. В любом случае, я сказал, что кости, возможно, вообще не принадлежали Буске - и это было именно то, о чем кто-то не хотел, чтобы кто-нибудь знал ".

"Я должен признать, что это звучит знакомо", - сказал Гидеон. "Это также начинает обретать смысл, учитывая то, что мы теперь знаем". Они ненадолго остановились, чтобы посмотреть на следующую сцену, беспорядочное, но, вероятно, довольно точное исполнение "Расчленения северного оленя каменными орудиями".

"И", - продолжил он, когда они двинулись дальше, "чем больше я думаю об этом, тем больше смысла это приобретает. Кто-то - один из тех пяти человек в институте - не хотел, чтобы стало известно, что тело в пещере принадлежало Эли, что он не спускался на самолете и даже не покидал Ле-Эйзи - что его убили прямо там, и авиакатастрофы никогда не было ". Он взял ее за руку, пока они шли. "Ты все сделала правильно, Джули; ты была намного впереди нас с Джоли. Мы должны были обратить внимание ".

"Извинения приняты", - сказала Джули, - "если это то, что это было".

"Это было, - сказал Гидеон, - униженно предложено".

"Вы думаете, Карпентер узнал, кто стоял за мистификацией, и пригрозил разоблачить его, и именно поэтому его убили?" Она нахмурилась, сморщила нос и искоса посмотрела на него так, что это никогда не переставало его смешить. "Что, это слишком мелодраматично?"

"Это мелодраматично, все верно, но это не значит, что это не могло быть правдой. Вы заметили, что я усвоил свой урок. Я больше не отметаю твои идеи - какими бы притянутыми за уши они ни были ".

Джули не потрудилась ответить, и они продолжили дружеский путь по тропинке, останавливаясь, чтобы полюбоваться "Преследованием шерстистого носорога", "Ловлей гарпуном в эпоху Магдалины" и "Работой доисторических художников".

"Тем не менее, у меня есть вопрос", - сказала Джули, когда они пошли дальше. "Я понимаю теорию Люсьена о том, как Карпентеру могла сойти с рук фальшивая авария, но это был не Карпентер. Итак, кто был в самолете? Так получилось, или не получилось?"

"Джоли думает, что все это было подстроено, что катастрофа была инсценирована именно так, как он думал раньше, за исключением, конечно, того, что за штурвалом был не Эли. Поскольку Эли предположительно погиб в авиакатастрофе, никто не собирался заподозрить неладное и начать расследование его исчезновения в Ле-Эйзи; убийца был вне подозрений. Что касается того, кто им управлял, можно только догадываться. Не Эли, это все, что мы можем сказать наверняка ".

"А "Скажи им, что я сожалею" - в чем был бы смысл этого?"

"Вероятно, просто немного добавили остроты, чтобы придать ему убедительности".

"Однако, довольно двусмысленно", - сказала Джули. "Это может означать так много вещей".

"Да, я полагаю, идея заключалась в том, чтобы не переусердствовать, делая все слишком упрощенным. Так это кажется более естественным, более реальным. Я полагаю, ты понимаешь."

"Да, но в этом есть смысл - за исключением того, что разве пилоты не должны заполнять журнал, или план полета, или что-то в этом роде? Неужели кому-то действительно сойдет с рук притворяться кем-то другим?"

"По-видимому, да. По словам Джоли, вы можете подать свой план полета по телефону, просто предварительно позвонив. Если у вас есть все данные о самолете - бортовой номер, воздушная скорость, вероятный маршрут, топливо и тому подобное - никто не будет подвергать сомнению, за кого вы себя выдаете ".

"Это, должно быть, потребовало тщательного планирования", - сказала Джули.

"Верно, но Джоли считает, что это произошло позже; что само убийство не было преднамеренным - и я думаю, что он, вероятно, прав".

"Не преднамеренный? Как ты до этого додумался?"

"Ну, очевидно, его застрелили из его собственной винтовки".

"И что?"

"Люди, у которых на уме убийство, обычно берут с собой собственное оружие; они не полагаются на то, что случайно оказывается под рукой, и особенно не на экзотические корейские пневматические винтовки".

"Я понимаю. Да, в этом есть смысл ".

Они остановились на "Сцене охоты в Магдалине", где мужчина с копьем в набедренной повязке и смуглое, припавшее к земле животное, похожее на хищника, смотрят друг на друга через склон низкого хребта.

"Кто на кого охотится?" Сказала Джули. "Кого".

"Эй, ты знаешь, кто это?" Гидеон указал на кошку. "Это сама Фелис спелея - пещерная рысь; это животное, от которого произошли те четыре продырявленные кости в Тайаке".

"О, это интересно", - сказала Джули. Но ей не совсем удалось подавить зевоту; после почти двух часов она была сыта повседневной жизнью эпохи палеолита.

Как и Гидеон, если он собирался быть честным об этом. "Хочешь пойти?"

Она кивнула. "Наблюдение за всей этой деятельностью утомило меня: убийство мамонтов, охота на медведей, раскрашивание пещер, сбор ягод, борьба с тиграми… как ты думаешь, у этих людей когда-нибудь было время просто посидеть без дела?"

"И что делать? Читал книги? Смотришь телевизор?"

"Конечно, в чем дело, ты никогда не видел Флинстоунов?"

"Что ж, в этом есть смысл", - сказал Гидеон, смеясь и обнимая ее за плечи. "Пойдем, становится немного прохладно. Давайте вернемся; я готов выпить и поужинать ".

Короткая поездка обратно в Ле-Эйзи привела их сначала через крошечную деревушку Турсак, расположенную у подножия массивной, неприступной романской церкви, а затем вдоль долины Везере, через пейзаж с ивами, тополями и редкими каменными домами, окруженный низкими, белыми, усыпанными минералами утесами, и всегда омываемый зеленой, медленно текущей рекой. Это был тот же маршрут, по которому они добирались до Преисторического парка всего пару часов назад, но тогда Гидеон был так поглощен рассказом о Карпентере, а Джули так была поглощена слушанием, что они едва заметили пейзаж. Теперь, когда Джули была за рулем (она была и лучшим водителем, и более нервным пассажиром; они давно обнаружили, что они оба, как правило, были счастливее, когда за рулем была она), они воспользовались тем, что в основном отговорились, чтобы насладиться солнечной, свежей, приятной сельской местностью.

Она загнала "Пежо" на парковку перед отелем и заглушила двигатель, прежде чем они вернулись к теме убийства.

"Гидеон, Люсьен думает, что есть связь между мистификацией Тайака и смертью Карпентера?"

"Нет. Или, по крайней мере, он предпочитает пока не рассматривать это. Он на самом деле процитировал мне закон бережливости. На латыни, пока."

"А как насчет тебя?"

"Конечно, есть связь", - сказал Гидеон, когда они выбрались из машины, "Я не знаю, что это, но готов поспорить на двадцать баксов, что она есть".

"Я бы тоже, - сказала Джули энергично, - если только кто-нибудь не решил отменить закон Гольдштейна".

При этих словах они оба улыбнулись. Эйб Голдштейн был профессором Гидеона в Университете Висконсина, блестящим, эксцентричным русским евреем и единственным человеком, которому Гидеон от всего сердца был готов присвоить звание наставника. Позже, будучи пожилым человеком, он стал близким другом, как Джули, так и Гидеона, и его потеря все еще глубоко ощущалась.

Его Закон взаимосвязанного обезьяньего бизнеса, названный так самим Эйбом, заключался просто в том, что когда в одном и том же месте, в одно и то же время с одними и теми же людьми происходит множество необычных или подозрительных инцидентов, велика вероятность того, что между ними существуют отношения. И, по мнению Гидеона, цепочка событий, включающих тщательно продуманную археологическую мистификацию, убийство директора археологического института, который был в этом замешан, и его захоронение в одном из мест того же института квалифицируются как достаточно необычные, подозрительные и связанные, чтобы привести в действие Закон Гольдштейна.

По собственным словам Эйба: "В реальной жизни - я говорю не о теоретическом конструировании, а о реальной жизни - взаимосвязанный обезьяний бизнес превосходит скупость. Каждый раз."

Но позже, в обеденном зале отеля с деревянными балками, когда они сидели, переваривая относительно простой (для Франции) ужин по меню из тыквенного супа, медальонов из телятины и зеленого салата с подогретым козьим сыром, Гидеон передумал.

"Знаешь, - сказал он за кофе, - мне интересно, не слишком ли мы поторопились сослаться на взаимосвязанные обезьяньи дела. Я тут подумал: могут быть другие причины - помимо Старика из Тайака - для того, чтобы кто-то хотел убить Эли."

Джули оторвала взгляд от камина, в который она удовлетворенно и немного сонно смотрела. "Ммм?"

"Я когда-нибудь упоминал тебе, что когда он получил директорство, он был не единственным, кто участвовал в гонке?"

"Да, вы сказали, что совет рассматривал Жака и Одри тоже".

Он серьезно кивнул. "Это верно".

Она полностью проснулась. "О, подожди минутку! Ты же не всерьез говоришь мне, что кто-то убил его из-за повышения, не так ли? Это безумие, почему? Академическая ревность? Гидеон, если бы вы, люди, ходили и убивали друг друга из-за этого, в Америке не осталось бы ни одного главы департамента ".

"Что ж, это достаточно верно", - сказал Гидеон. "Все равно я продолжаю думать о Жаке; я продолжаю возвращаться к нему".

"Жак Бопьер", - сказала Джули, смеясь. "Теперь это самый жестокий, кровожадный убийца, которого я когда-либо видел".

"Я знаю, но дело в том, что..."

"Да, ты говорил мне; он не мог вспомнить название музея, из которого были доставлены кости. Извини, я не думаю, что это можно рассматривать как доказательство нечестной игры - не с кем-либо, кто действительно что-то знал о нем ... - Она замолчала, вглядываясь в его глаза. "Почему, ты серьезно, не так ли?"

"Ну ... не в смысле обвинения его в убийстве, нет, я полагаю, что нет, но как о чем-то, о чем стоит подумать, или, скорее, чтобы Джоли знала об этом ..." Он уставился в свою чашку из демитасса, вращая ее на блюдце. "Джули, все это довольно болезненно для меня. Я имею в виду, сидеть здесь и говорить: "Давайте посмотрим, кого из моих старых друзей, людей, которых я знаю - и которые мне нравятся, по большей части, - кого из них я хотел бы помочь Джоли поймать за убийство и упрятать за решетку на следующие тридцать лет?" Но кто-то действительно это сделал, кто-то разнес сердце Эли Карпентера на части из его пистолета, и засыпал его тело грязью в пещере, и инсценировал ту аварию, чтобы скрыть это - и я думаю, что это окажется один из них. Я бы чертовски хотел, чтобы этого не было, но ..."

Она накрыла его руку своей. "Я знаю. Ты прав. Я тоже так думаю ". Она покачала головой. "Это просто кажется таким... невозможным".

"Видите ли, Жак был самым старшим членом института, а Эли был самым младшим и, к тому же, довольно распущенным, смутьяном, парнем, который вызывал споры, даже не пытаясь".

"Тогда почему его назначили? И если подумать, почему Монфор не участвовал в гонке? Можно подумать, что он был бы очевидным выбором ".

"Он был. Это предлагалось ему не один раз. Он отказался от этого - просто не заинтересован в таком исходе событий. Что касается того, почему Эли получил это..." Гидеон ссутулил плечи. "-Я не уверен. Может быть, потому, что он был американцем, и прошло много времени с тех пор, как в последний раз был американский режиссер. Какова бы ни была причина, он тот, кто получил это, хотя большинство людей полагали, что это должно было достаться Жаку как нечто само собой разумеющееся ".

"И так ты думаешь...?"

"Я думаю, что с уходом Эли… это сработало ".

"О". Настала очередь Джули начать вертеть в руках свою чашку.

"Что это?" Сказал Гидеон.

"Ничего, но пока мы доносим на наших друзей, я тоже могу поучаствовать". Она вздохнула; уголки ее рта опустились. "Люсьен, возможно, захочет также подумать о Пру. У нее была возможная причина желать Эли смерти. Она рассказала мне об этом за обедом ".

"Ты имеешь в виду их роман. Да, я полагаю, это всегда ..."

"Интрижка, какая интрижка? Нет, я имею в виду, о том, что он ее уволил."

"Увольняешь ее? Эли уволил Пру? Она никогда не говорила мне об этом ".

"Ну, уволил ее. Практически сразу, как только он оказался в режиссерском кресле ".

"Это могло быть из-за их романа", - размышлял Гидеон. "Чтобы избавиться от нее, если ему это надоело".

" Что за интрижка, черт возьми? Я не знаю ни о каком романе. Все, что я знаю, это то, что им нужно было пойти на некоторые финансовые сокращения, какую-то позицию пришлось ликвидировать, и Пру была той, кто получил удар ".

"Ну, она была бы наименее старшей".

"В честь самого Карпентера, ты имеешь в виду. В любом случае, если он пытался избавиться от нее, это не сработало, потому что она околачивалась в Ле-Эйзи и зарабатывала на жизнь как пещерный гид, пока Жак снова не нанял ее."

"И когда это было?"

"С места в карьер. Я предполагаю, что у него было больше связей с фондом, или, может быть, они где-то нашли еще немного денег, потому что в первую же неделю, когда он был на работе, он не только вернул Пру в платежную ведомость, но и нанял из Парижа секретаршу, работающую полный рабочий день, вместо студентки-совместительницы, которая была у них раньше ".

"Мадам Лакутюр", - сказал Гидеон с улыбкой. "И с тех пор его жизнь никогда не была прежней". Он вопросительно указал на пустые кофейные чашки и, когда Джули кивнула, подал знак мадам Лейссалес принести еще.

"В целом, я думаю, Пру отсутствовала три или четыре месяца". Джули неловко заерзала на своем стуле. "Послушай, Гидеон, единственная причина, по которой я поднимаю этот вопрос, это то, что было бы глупо избегать упоминания об этом Люсьену, но я ни на минуту не сомневаюсь, что в этом что-то есть. Там не было абсолютно никаких признаков негодования; ни одного. Мы просто рассказывали друг другу истории нашей жизни - очевидно, сокращенные версии - и она случайно упомянула об этом, вот и все ".

"Но чего ты, возможно, не знаешь, так это того, что у всех, кроме Пру, есть постоянные встречи вне стен на те семь месяцев в году, когда в институте нет сессий. Пру так и не получила постоянную должность в университете, и, насколько я могу судить, межсезонье она проводит в путешествиях - Европа, Африка, Япония - я имею в виду, по дешевке: пансионы, отели типа "постель и завтрак", риоканы и тому подобное. Иногда она устраивается на временную работу где-нибудь на раскопках, но это случается редко ".

"И что?"

"Итак, Пру, в отличие от всех остальных в институте, зависит от своей стипендии института, чтобы поддерживать тело и душу вместе. Если, конечно, у нее нет какого-то независимого дохода, о котором я не знаю, но если у нее его нет, то увольнение должно было стать серьезным ударом ".

"И ты предполагаешь, что она могла быть так расстроена, что убила его из-за этого?"

"Не говори так недоверчиво. Я просто говорю почти то же самое, что говорил о Жаклин, а именно, что когда Карпентер была назначена, она потеряла что-то важное для нее ... но когда его убили, она получила это обратно. Это стоит иметь в виду, вот и все. Эй, не ты ли тот, кто поднял этот вопрос?"

Принесли кофе. Джули добавила в свой кофе немного сливок, чем вызвала сдержанный неодобрительный фырканье мадам Лейсалес - за исключением их утренних кафе с молоком, французы придерживались мнения, что кофе следует пить черный.

"Да, но чем больше я думаю об этом, - сказала Джули, - тем менее вероятным это становится. Почему она была бы настолько сумасшедшей, чтобы упомянуть мне об увольнении, если бы она убила его из-за этого, или если бы ей даже пришло в голову, что кто-то в конечном итоге мог подумать, что она это сделала? "

Чтобы создать именно то впечатление невинности, которое у нее было, в случае, если убийство Карпентера в конечном итоге будет раскрыто, подумал Гидеон, но была такая вещь, как слишком рококо, и у него было ощущение, что они почти достигли этой точки, или, возможно, миновали ее некоторое время назад. Кроме того, хотя ему весь день удавалось справляться с последствиями сотрясения мозга, у него начала болеть голова - из-за всех этих тяжелых мыслей - и он начал остро ощущать необходимость прилечь.

"Насчет этого ты права", - согласился он, отхлебывая две столовые ложки кофе из крошечной чашечки и жалея, что не забыл попросить вместо этого кофе без кофеина. "Мы передадим все это Люсьену - он, вероятно, будет смеяться, - но я голосую за то, чтобы мы вернулись к нашей предыдущей гипотезе".

"Согласна", - сказала Джули. "Теория взаимосвязанного обезьяньего бизнеса настоящим официально возобновляется". Она встала. "Давай уложим тебя в постель, пока ты не свалился со стула".

"Все еще не спишь?" - спросила она.

"Ага", - сказал Гидеон, не уверенный, был он или нет. Он лежал на спине, не в своей обычной позе для сна, и смотрел на случайные отражения фар, мерцающие на темном потолке.

"Могу я задать тебе вопрос?"

"До тех пор, пока это не требует реальных размышлений".

"Почему ты не сказал мне, что у Пру был роман с Карпентером?"

"Я не видел, чтобы это имело какую-то связь с убийством. В любом случае, я сам узнал об этом только сегодня утром ".

"Правильно, этим утром. И мы провели большую часть дня, гуляя по Доисторическому парку, а затем полностью поужинали, прежде чем ты упомянул об этом, и даже тогда это было случайно ".

Гидеон зевнул. "Ну, это казалось ни к чему не относящимся, так зачем об этом говорить?"

"Боже, - удивленно сказала Джули, поворачиваясь на бок и отвернувшись от него, так что Гидеон автоматически уютно устроился позади нее, прижимаясь к ней, его рука обнимала ее за талию."

"Мальчик, что?" - выдохнул он ей в волосы.

"Боже, мужчины определенно отличаются от женщин".

Глава 18

Для Люсьена Анатоля Жоли следующее утро началось неудачно. Когда он спустился вниз, в тапочках и сонный, к своей входной двери, чтобы заказать завтрак, он обнаружил в пакете из пекарни четыре крошечных марципановых печенья вместо своей обычной крепкой бриоши и двух круассанов. И это после шести с половиной лет - 2000 утра!- получать ровно одну бриошу и два круассана, ни больше, ни меньше, изо дня в день, каждое утро недели, кроме воскресенья.

Затем, за этим унылым ужином (возможно ли, что какой-то ненормальный действительно заказал марципановое печенье на завтрак? Смотрел ли он даже сейчас с шокированным неудовольствием на булочки и круассаны Джоли?) его жена Джозетт сказала ему, что ее невыносимый младший брат Бернард (он из полупроводниковой империи) вместе со своей женой Розамонд (у нее самый пронзительный смех, известный человечеству) и их невыразимо драгоценные девочки-близнецы снова проведут рождественскую неделю с ними. Пять дней, четыре ночи, да поможет ему Бог.

И когда он кратко отчитался в своем кабинете в главном управлении национальной полиции в Периге, у мадам Фосье были новости еще хуже: судебным следователем, назначенным надзирать - то есть препятствовать, затормаживать и вообще запутывать - его расследование дела Карпентера, был Шозат, невежественный, назойливый тип Шозат, у которого получить простой ордер на обыск было все равно что вырвать шесть зубов.

Таким образом, к тому времени, когда он прибыл в офис Мариэль в мэрии Ле-Эйзи, он был не в настроении для дальнейших неприятностей, но неприятности были. Именно в кабинете префекта, который Мариэль ворчливо уступила ему на этот день, он должен был встретиться с профессиональными сотрудниками Института доистории, готовясь к их индивидуальному собеседованию. Его первоначальным намерением было допросить их в их собственных кабинетах, но он решил, что стены кабинок слишком непрочны для конфиденциальной беседы. Вместо этого он попросил режиссера, Жака Бопьера, попросить их явиться в мэрию, в двух кварталах отсюда, в девять часов утра.

Таким образом, в 8:55 Джоли сидел за красивым столом Мариэль из тикового дерева в кресле Мариэль из кремовой кожи с высокой спинкой (оба они раздражающе превосходили стандартный номер национальной полиции в его собственном кабинете) и ждал. Но девять часов пришли и ушли, как и 9: 05 и 9: 10, в то время как Джоли кипела от злости, нелогично отказываясь звонить Бопьеру, предпочитая подождать и посмотреть, насколько они опоздают. Когда они, наконец, прибыли в массовом порядке, это был холодный прием.

"Уже двадцать минут десятого", - сказал он тихо, но многозначительно, его чистые, тонкие руки с длинными пальцами покоились на безупречно чистой промокашке Мариэль.

"Ну, ха-ха-ха, но вы знаете, как это бывает, инспектор", - ответил Бопьер, когда они заняли стулья, которые ждали их полукругом перед столом, "Вы должны понимать, были некоторые трудности с информированием всех, и, кроме того, мы все довольно заняты в это время года, о, чрезвычайно заняты, и есть так много вещей, которые требуют нашего, мм… Он прочистил горло и замолчал, очевидно, очарованный ламинированным сертификатом, который висел на стене за столом Мариэль: благодарность от ассоциации коммунальных отелей за его безграничное сотрудничество в временном изменении маршрута движения в 1994 году.

"Могу я также указать, сэр, что мы не привыкли, чтобы нас вызывали таким образом?" Говоривший, сидевший рядом с Бопьером, был коренастым мужчиной средних лет с рокочущим голосом, который не прилагал никаких усилий, чтобы скрыть свое недовольство.

Джоли перевела на него рыбий взгляд. "Ах. И кем бы вы могли быть, пожалуйста?"

"Кто бы...!" Шея мужчины распухла. "Меня зовут Мишель Жорж Монфор", - сказал он, выпрямляясь в кресле, - "доктор археологии, профессор Университета Дордони и дипломат Национальной академии наук".

"Я понимаю. Спасибо тебе ".

Джоли, конечно, прекрасно знал, кто он такой - Гидеон живо описал ему их всех, - но сегодня был неподходящий день, чтобы шутить с ним, даже если этот ничтожество оказался дипломантом Национальной академии. Кроме того, Джоли давно усвоил, что в подобных делах необходимо как можно раньше и твердо установить, у кого преимущество, а у кого нет.

"Вряд ли из-за этого стоит расстраиваться, Мишель", - сказал один из присутствующих, злобное создание, которое напомнило ему его шурина, за исключением того, что Бернарда вряд ли можно было увидеть на публике в галстуке-бабочке с изображением яичных желтков, взрывающихся в микроволновой печи. "Без сомнения, инспектор просто жаждет поучений о недавних изменениях в мышлении относительно позднечетвертичной палинологической стратификации".

Эмиль Гриз, подумал Джоли, чувствуя опасное напряжение мышц челюсти; Гидеон тоже рассказывал ему о нем.

"Я был бы рад поучению на любую тему", - вежливо сказал он.

Гриз неуверенно посмотрел на него.

"Однако непрактично", - заключил Джоли, ругая себя прежде, чем слова слетели с его губ. Он не с той ноги начинал, и если бы он продолжал в том же духе, у него вскоре была бы комната, полная врагов.

В общем, инспектор Джоли никогда особо не увлекался учеными. Большинство из них, по его мнению, можно было точно разделить на три категории: высокомерные и пренебрежительные, как Гриз; напыщенные и надутые, как Монфор; и (безусловно, самый многочисленный класс) благонамеренные, но бестолковые, как Бопьер. Конечно, были исключения - Гидеон, например, по крайней мере, большую часть времени, - но по его опыту их было немного.

Он сидел, глядя на них, сложив руки, еще несколько мгновений, прежде чем заговорить снова. "Я инспектор Джоли. Офицер, сидящий позади вас, - сержант Пейроль, который будет делать заметки. Позже я проведу собеседование с каждым из вас по отдельности, так что будьте достаточно любезны, чтобы оставаться доступными ".

Он остановился, ожидая возражений, но они внезапно стали послушными, как ягнята, прислушиваясь к его следующим словам. К этому времени они почувствовали, что произошло что-то важное, и они были выведены из равновесия. Джоли начала чувствовать себя немного более доброжелательной. "Я надеюсь, это не доставит вам неудобств", - предложил он в качестве маленькой оливковой ветви. "Я постараюсь как можно меньше мешать вашей повседневной деятельности.

"В чем конкретно дело, инспектор?" - потребовал Монфор, но теперь его тон был просто сварливым, а не откровенно грубым; вероятно, дело скорее в конституции, чем в намерениях. "Имеет ли это отношение к Жану Буске?"

"Очень может быть", - сказала Джоли. "Доктор Оливер завершил анализ костей из абри и пришел к своим выводам. С сожалением сообщаю вам, что это останки доктора Карпентера ".

Это было так, как будто кто-то схватил один конец ковра, на котором стояли их стулья, и щелкнул по нему. Все начали. Раздавались возгласы удивления, фырканье недоверия, вздохи недоверия; в случае Бопьера, все это из одного рта.

"Этого не может быть!" - Воскликнула Одри Годвин-Поуп. "Его самолет… он погиб в авиакатастрофе ... Все это знают ".

"Да, да, - кричали другие, - это правда".

"Не совсем так", - сказал Джоли.

"Какой ужас!" Сказал Бопьер во внезапно наступившей тишине, уставившись сначала на Джоли, затем на кружок своих коллег, а затем, так же пристально, в пустой воздух. "Какой ужас! Я-"

Его губы стали мертвенно-белыми; казалось, у него были проблемы с дыханием. Джоли, испугавшись, что он может быть на грани инсульта, поднялся. "Monsieur-"

Но тут вмешался Монфор. "Жак, ради бога, возьми себя в руки", - пробормотал он, хотя тоже выглядел немного поседевшим.

К удивлению Джоли, это сработало. Бопьер кивнул, сделал долгий, прерывистый вдох ртом и затих, поднеся одну руку к закрытым глазам. Остальные начали возбужденно переговариваться между собой, так что Джоли пришлось постучать по столу, чтобы было тихо.

"Это все, что я хотел сказать на данный момент. Вы можете пока вернуться в свои офисы. Сержант Пейроль сообщит вам, когда я захочу вас видеть. Мы будем..."

"Буске, это, должно быть, был Буске", - сказала Пруденс Макгиннис, ни к кому конкретно не обращаясь. "Джин ненавидела его".

"Кого из нас он не ненавидел?" - спросил Монфор. "Он мог бы убить всех нас в наших постелях".

"Он не ненавидел меня", - сказал Гриз. "Я ничего не имел против него, и у него ничего не было..."

Но Джоли не хотела обсуждать эту тему в данный момент. "Мы начнем через три четверти часа, в десять тридцать", - твердо продолжил он. "Я надеюсь, мы сможем закончить к середине дня. Я думаю, лучше всего было бы начать с режиссера. Профессор Бопьер, это приемлемо для вас?"

"Что?" Моргая, Бопьер выплыл обратно в этот мир. "Да, конечно... Ну, я... то есть... Да, все в порядке".

"Очень хорошо, тогда в десять тридцать. Мадам, джентльмены, благодарю вас ".

Они медленно вставали - Джоли почти слышала, как крутятся и скрежещут шестеренки в их головах, - и Пруденс Макгиннис задержалась у его стола, направляясь к выходу.

"Это был Буске, не так ли?"

"Мы поговорим об этом позже, мадам", - ответил Жоли.

Она стояла на своем. "Ну, кто еще это мог быть?"

"Позже, мадам".

Пауза перед его первым интервью была использована с пользой. Сержант Пейроль, выслушав наконец о скверном завтраке своего начальника, вышел и вернулся с двумя превосходными круассанами, сносной булочкой и двойным "кафе нуар" из кафе де ля Мэри через дорогу, так что в десять минут одиннадцатого Джоли снова чувствовал себя человеком.

"Спасибо тебе, Пейроль", - сказал он, заканчивая трапезу. Он завернул остатки в газету, на которой ел, чтобы не пачкать великолепный стол Мариэль, и положил все в корзину для мусора. Превосходный Пейроль - не самый сообразительный сержант, который у него когда-либо был, но честный парень - даже принес ему завернутую в фольгу салфетку, чтобы вытереть руки и губы, что он и сделал с удовлетворением.

"Итак, Пейроль: что ты думаешь о нашем составе персонажей? У тебя есть какие-нибудь наблюдения?" Когда мог, Джоли любил обучать своих подчиненных, обычно используя методы Аристотеля.

"Ну, я знаю, кто этого не делал", - сказал Пейроль. "Режиссер, Бопьер. Он был потрясен, все верно. Я думал, он упадет замертво у нас на глазах ".

"Шокирован, да", - сказала Джоли, "но чем?"

Пейроль был озадачен. "Why...at новости о смерти Карпентера, что еще?"

"Не мог ли он быть шокирован только известием о том, что это было обнаружено?"

Как только до него дошло, простое лицо Пейроля озарилось пониманием "Вы имеете в виду, что он сам был ..."

"Итак, Пейроль, я предлагаю это только как возможность, одну из многих, которые нужно исследовать. Ты должен научиться..."

Когда зазвонил телефон, Джоли схватила трубку при первом же звуке. "Да?"

"Инспектор? Это Бопьер. Я... я не очень хорошо себя чувствую, совсем не хорошо. У меня больной желудок ... Это был ужасный, ужасный шок, ты даже не представляешь ... "

"Мне очень жаль это слышать".

"Было бы возможно… ты не возражаешь, если я зайду попозже? Мне нужно прилечь, чтобы, чтобы успокоить свой организм. Боюсь, я на самом деле не в состоянии, чтобы...

"Конечно", - успокаивающе сказала Джоли. "Иди и отдохни. Я не буду беспокоить тебя некоторое время ".

Джоли не сомневался в том, что Бопьер был искренне взволнован, и отсрочка допроса его вполне устраивала. Инстинкт полицейского подсказывал ему - кричал на него, - что, хотя режиссер, возможно, никого и не убивал, он тоже не был искренним. Джоли что-то почувствовала - осознание вины, самообвинение, раскаяние, муки совести?-и позволить Бопьеру вариться в собственном соку в течение нескольких часов было бы не самой плохой вещью в мире.

"Пейроль, - сказал он, вешая трубку, - пойди и спроси доктора Монфора, не будет ли он так любезен присоединиться ко мне. О, а Пейроль?"

"Сэр?"

"Примите мои поздравления", - сказала Джоли.

Глава 19

Войдите на свой страх и риск в причудливый, пугающий, но настоящий мир человекообразных обезьян, каннибальских обрядов и давно исчезнувших первобытных племен, где предприимчивого читателя ждет множество увлекательных вопросов.

Подстерегает ли неосторожных путешественников в Гималаях даже сегодня устрашающий и загадочный гигантский йети, объект ужаса на протяжении двух тысячелетий?

Кем-ЧЕМ-был Кардиффский гигант, и почему ученые продолжали отрицать существование этого странного, пугающего существа более 100 лет?

Какова шокирующая правдивая история племени каменного века, обнаруженного глубоко в филиппинских джунглях в 1972 году? Что стоит за их полным, таинственным исчезновением без следа?

По-прежнему ли легендарный, неуловимый отвратительный Снежный человек бродит по туманным лесам Тихоокеанского Северо-запада? Какова истинная природа новых ужасных улик?

Найдите ответы на эти и другие загадочные загадки науки в этом откровенном исследовании человека, известного миллионам как Skeleton Detec "О боже". Гидеон отложил простыню, качая головой.

"Хм?" Сказала Джули со своего плетеного шезлонга в нескольких футах от меня. "Ты что-то сказал?"

"Нет, это был всего лишь приглушенный крик боли. Я просматривал предложения Лестера для flap copy."

Она опустила книгу Патрика О'Брайана в мягкой обложке, которую читала, и сочувственно посмотрела на него. "Не все так здорово, да?"

Они были в боковом саду отеля, вернувшись часом ранее с послеобеденной прогулки вдоль реки и перерыва на кофе с выпечкой на террасе кафе du Centre. (Поскольку Джоли допрашивала персонал института, интервью Гидеона по необходимости были отложены, и они снова были в туристическом режиме.)

"Помимо того факта, что они немного сенсационны, - сказал он, - что они просто глупы и что они не имеют ничего общего с тем, что я пытаюсь сделать в книге, они прекрасны. Я просто хотел бы, чтобы я не был настолько глуп, чтобы дать ему номер нашего факса. Я мог бы продолжать жить в счастливом неведении ".

"Бедный малыш. Я не думаю, что пишущий для масс согласен с тобой ".

"Массы великолепны, у меня нет никаких проблем с массами. Меня пугает Лестер".

"Доктор Оливер - я не знал, что ты вернулся." Это был месье Лейссалес, бородатый владелец отеля, который звал с порога. "Некоторое время назад для тебя было два телефонных звонка. Я полагаю, что были оставлены сообщения ".

"Может быть, Джоли?" Сказала Джули Гидеону. "Возможно, что-то подвернулось".

"Пойду посмотрю", - сказал он, вставая. Он указал на отправленные по факсу листы. "Что бы это ни было, это должно быть лучше, чем иметь дело с этим". Он повернулся. "Если это Лестер, я всегда могу сказать, что я не получил сообщение".

Под своим деревенским внешним видом отель "Кроманьонец" был полностью современным заведением, которое могло похвастаться не только факсимильным аппаратом, но и сложной системой голосовой почты и телефонных сообщений, освоение тонкостей которой заняло у Гидеона несколько минут. Когда он, наконец, нажал правильную последовательность кнопок, он был удивлен, услышав более рассеянный, чем обычно, голос Жака Бопьера.

"Гидеон, я должна поговорить с тобой… Я подумал, возможно, как друг… могу я поговорить с вами конфиденциально?" Жака было едва слышно; Гидеон прижал телефон ближе к уху "Сейчас? Это чрезвычайно важно, уверяю вас, иначе я бы не… Боюсь, я не был до конца правдив в прошлом, и теперь я не знаю, как… Я буду ждать тебя здесь ".

Щелчок.

Винтажный Бопьер. Поговорить о чем? Где было "здесь"? По крайней мере, он знал, когда наступило "сейчас", но это было не благодаря Жаку; согласно системе голосовой почты, звонок поступил в 11:50 утра, примерно за два часа до этого.

Второе сообщение тоже было от Жака, с чуть более внятным постскриптумом. "Нет, не здесь, в институте", - прошептал он. Я не знаю, о чем я думал. Нет, я встречу тебя в… Музей Тибо."

"Ах, в конце концов, ты помнишь название", - сказал Гидеон в записи.

"Да, это лучше, Тибо. Ты знаешь, где это, да? В Ла-Квинце? Я пойду туда сейчас, в этот момент. Ты придешь, не так ли? Я буду ждать тебя. Гидеон, произошло... недоразумение… У меня есть ужасное признание… то есть, мм, ах..."

Ла-Квинз находился менее чем в восьми милях от Ле-Эйзи, но, возможно, он находился на другом континенте - серая россыпь неописуемых зданий с покрытыми плесенью оштукатуренными стенами, сгрудившаяся вдоль дороги. В отличие от Ле-Эйзи - или Сен-Сиприена, или большинства других деревень Дордони, если уж на то пошло, - в Ла-Квинзе не было ни цветочных ящиков, ни ярких навесов над магазинами, ни украшений, ни деревьев, вообще ничего, что могло бы украсить уставшие улицы. Когда-то давно укрепленная церковь в центре города, должно быть, была внушительной, если не красивой, но сейчас она покосилась и обветшала, а ее крыша частично обвалилась. В целом, это место больше напоминало южную Сицилию, чем южную Францию.

Было 2:15, когда он обнаружил музей, расположенный в задней части здания, в котором находилась деревенская пекарня. Там он поднялся по двум шатким деревянным ступенькам к простой деревянной двери с прикрепленной к ней картонной табличкой, идентифицирующей ее как "музей естественной истории Дордони" и указывающей, что обычные часы работы - с 10 утра до полудня во вторую и четвертую среды месяца, но что если дверь окажется запертой в другое время, ключ можно получить у месье Шатлара в булочной напротив.

Был четверг, но дверь была не заперта. Гидеон толкнул ее и оказался в комнате размером примерно тридцать на двадцать футов, заставленной простыми артефактами людей палеолита и костяными остатками фауны третьего межледниковья и Вюрмского оледенения, размещенными в соответствующих пыльных стеклянных витринах и скрупулезно расставленными ряд за рядом, чтобы проиллюстрировать закономерности и прогрессии, развитие и отклонения; под каждым предметом - этикетка, любовно написанная от руки на латыни и французском, большинство из которых написано выцветшим коричневым шрифтом и искривилось от времени.

На самом деле, это был как раз такой хороший, старомодный, деловой музей, который ему нравился: никаких кнопок для нажатия, никаких движущихся частей, никакой скучной интерактивной безделушки, которая мешала бы усвоить всю эту информацию, и, закрывая за собой дверь, он глубоко вздохнул, наслаждаясь чистыми, сухими запахами каменной пыли, костяной крошки и полироли для дерева.

И остановился, все еще держа руку на дверной ручке, встревоженный, сам не зная почему. Он снова шмыгнул носом. Там пахло каменной пылью и полиролью для дерева, все верно, но также и чем-то еще, чем-то, чему здесь не место. Аромат жареного миндаля из пекарни в передней части здания? Он вдохнул это. Да, это тоже было там, но "Жак?" сказал он, направляя свой голос в сторону открытой двери того, что, по-видимому, было мастерской-кладовой за пределами выставочной зоны, тускло освещенной парой длинных узких окон под потолком.

Ответа нет.

Он позвал снова, хотя никто в соседней комнате не мог не услышать его в первый раз. "Jacques? Это..."

Он остановился, почти против своей воли принимая чужеродный запах за то, чем он был. Игривый, мускусный, тошнотворный - годы работы судмедэкспертом сделали его до боли знакомым: смешанные запахи крови, внезапно расслабившихся сфинктеров, жидкостей и тканей, которые по праву принадлежали хрупкой оболочке человеческого тела из кожи, а не снаружи. Он подошел к открытой двери. Зловещий запах становился все сильнее, но все, что он мог видеть, была пустая комната с бесподобными шкафами для хранения вдоль стен и, сдвинутыми вместе в центре, двумя рабочими столами, заваленными каменными инструментами и занимающими почти всю площадь пола. Столб пылинок, пойманный лучом солнечного света, медленно вращался над столами.

Но в тот момент, когда он переступил порог, он увидел нечто большее: там, на полу, в глубине, частично скрытое задним столиком, черноватое, вязкое пятно, впитавшееся в мягкий, покрытый занозами старый пол.

С переворачивающимся желудком, желая оказаться где угодно, только не здесь, Гидеон направился к нему, подпрыгнув, когда что-то хрустнуло у него под каблуком. Отдернув ногу, он увидел пару искореженных, разбитых очков в тяжелой черной оправе в стиле 1950-х.

Beaupierre's.

Собравшись с духом, зная теперь, что должно лежать на полу, втиснувшись в пространство между дальней стороной стола и стенным шкафом, но вопреки всему надеясь, что ошибается, он направился к нему с тяжелым сердцем и неохотой.

Щурясь от солнечного света, Джоли вышел из дверей Музея Тибо и жадно, с благодарностью закурил очередную сигарету Gitane, достал ее из пачки, отправил в рот и зажег, казалось, одним движением

"Как у вас там дела?" Спросил Гидеон.

Джоли взмахнул рукой: подожди, дай мне сначала сделать одну хорошую затяжку.

Гидеон подчинился. Он и так уже ждал больше часа. Когда Джоли впервые прибыл по его телефонному звонку вместе с Русильо - настоящим доктором Фернаном Русильо, заместителем судмедэксперта регионального управления судебной полиции - и тремя следователями в штатском, они, не теряя времени, бесцеремонно убрали его из-под ног. Он обошел квартал, остановился в убогом маленьком баре, чтобы выпить эспрессо, выпил его, пока заросшие щетиной завсегдатаи смотрели на него с немым, нескрываемым подозрением, а затем вернулся в музей, прислонившись к хорошо оборудованному фургону криминалистической лаборатории из Периге, который был припаркован в переулке рядом с ним.

Через некоторое время Джоли вышел, чтобы в первый раз покурить и узнать больше подробностей о телефонных сообщениях Жака. Гидеон рассказал ему все, что помнил. К сожалению, ему также пришлось сказать ему, что он стер их, не задумываясь. И в чем, по его мнению, могла заключаться природа "ужасного признания" Бопьера?" Джоли спросила. Гидеону пришлось покачать головой и сказать, что он просто не знал.

Джоли молча слушал, склонив голову, пока Гидеон не закончил - или, может быть, пока он не докурил свою сигарету, - а затем вернулся в дом без комментариев. Гидеон вернулся к тому, чтобы прислониться к фургону и ждать еще немного. Ожидание и размышление, или, скорее, попытка подумать, но, хотя его мысли крутились и вертелись, снова и снова просматривая один и тот же темный, беспокойный каталог событий, каждый раз, когда он, казалось, был близок к тому, чтобы разобраться в них, схема нарушалась; его разум уклонялся и уносился прочь, как нервная лошадь.

Сделав одну хорошую затяжку и сделав за ней вторую, Джоли теперь был готов ответить на вопрос Гидеона. "Руссильо говорит, что причиной смерти был удар, или, возможно, более одного удара, в левую заднюю часть головы", - объявил он, выпуская дым изо рта и ноздрей.

Гидеон поморщился. Это все, что он мог рассказать сам.

"Рисунок брызг крови ясно показывает, что он был сражен прямо там, где вы его нашли. Есть некоторые признаки того, что может оказаться борьбой, но ничего особенного - ни перевернутых стульев, ни разбитого стекла. Это наводит на мысль, что это мог быть кто-то, кого он знал и кому доверял ".

"Борьба? Вы познакомились с Жаком; ему было за семьдесят, и в любом случае это не совсем то, что вы назвали бы боевой машиной. Сколько борьбы он мог бы выдержать?"

"Да, это так." Джоли сделала еще одну затяжку, так сильно, что сигарета вспыхнула, а затем протянула Гидеону пластиковый конверт. Внутри было мужское золотое кольцо с квадратным серо-голубым опалом, инкрустированным золотой головой лошади в виде низкого рельефа - или, что более вероятно, имитацией опала и поддельного золота, поскольку на внутренней поверхности кольца и в углублениях оправы были видны сине-зеленые отложения. "Ты когда-нибудь видел это раньше?"

"Я так не думаю".

"Это не принадлежало профессору Бопьеру?"

Гидеон покачал головой. "Нет, насколько я знаю. Он, конечно, не носил его ".

"Тебе это совсем не знакомо? Никто в институте не носит такое кольцо?"

"Нет, не то, чтобы я заметил - и я думаю, что я бы заметил. Ты нашел это там?"

"Под столом, менее чем в метре от тела".

"Вы думаете, что это могло принадлежать убийце тогда - его вырвали во время какой-то борьбы, которая там была?"

"Я верю. Это было у всех на виду, не то, что могло пролежать там незамеченным несколько дней ". Он сунул конверт во внутренний карман. "Посмотрим". Он сделал еще одну длинную затяжку из своего Гитане.

Они оба подняли глаза, когда доктор Русильо в рубашке с короткими рукавами вышел в переулок, вытирая руки бумажным полотенцем. "У тебя случайно не найдется еще сигареты, не так ли, Джоли?" Мой, должно быть, у меня в пальто ".

Когда у него все получилось, он выпустил двойную порцию дыма, закрыв глаза и испустив глубокий вздох простого удовольствия. Французам не только сошла с рук их жирная гусиная печень и конфи, они еще и курили, как персонажи фильмов 1940-х годов. И, по-видимому, это тоже сошло им с рук. "Аааа. Что ж, тогда: время смерти было от двух до четырех часов назад."

Гидеон был готов невзлюбить доктора Руссильо с первого взгляда, отчасти из-за более раннего описания его Джоли ("упрямый, суетливый, пунктуальный"), но в основном - как бы нелогично это ни звучало - из-за удара по голове, который он получил от другого "доктора Руссильо" в Сен-Сиприене. Но подлинный персонаж оказался веселым, веснушчатым, довольно упитанным мужчиной лет сорока, который, будучи достаточно требовательным в своих инструкциях подчиненным, казался каким угодно, но только не упрямым. Возможно, это было как-то связано с тем, что он сам себя назвал поклонником Гидеона, прочитав "с большим удовольствием и огромной пользой" его недавнюю серию статей по оценке постчерепных скелетных травм в Journal of Forensic Sciences.

И когда Гидеон извинился за то, что наступил на очки Жака и иным образом затоптал место преступления, Руссильо сразу остановил его. "Это ничего, совсем ничего. В данных обстоятельствах это вполне объяснимо. Умоляю тебя, не думай об этом ".

Оскорбленная Джоли уставилась на него. "Это не то, что ты говоришь, когда это делает один из моих людей".

"Но никто из ваших людей, - просто сказал Русильо, - не является Гидеоном Оливером". С тех пор они с Гидеоном прекрасно ладили.

"И это лучшее, что ты можешь сделать?" Теперь Джоли спросила патологоанатома. "От двух до четырех часов?"

"Ах, ну", - сказал Русильо, по-видимому, ничуть не обидевшись, "конечно, еще предстоит выполнить лабораторную работу. Мы взяли образцы сыворотки и стекловидного тела, посмотрим, что скажет нам содержимое желудка, и так далее, но нет, я не ожидаю, что смогу сделать что-то лучше этого ".

"Но мы и так это знали, черт возьми", - пробормотала Джоли. "Мы знали больше, чем это".

Они знали, потому что он и Гидеон вычислили это путем простой арифметики. Жак позвонил Гидеону незадолго до полудня. Поскольку ему потребовалось бы не более пятнадцати минут, чтобы доехать до Ла-Квинце, он мог прибыть уже в 12:15. Когда Гидеон добрался туда чуть более чем через два часа, он был мертв. Следовательно, для него было невозможно быть убитым до 12:15 или после 2:15. И состояние пролитой крови, когда Гидеон нашел его - сухая там, где она была слегка разбрызгана, все еще вязкая там, где она собралась в лужицу, - указывало на то, что это произошло не намного после 1: 45 или намного раньше 12:45. Продолжительность - один час.

"Я надеялась, что вы могли бы немного сузить круг поиска для нас", - сказала недовольная Джоли.

Руссильо усмехнулся с неподдельным весельем. "Сократить время до менее чем часа? Ты не ожидаешь многого, не так ли?" Он перевел свой мерцающий взгляд на Гидеона и перешел на английский, который был почти таким же беглым, как у Джоли, но с более сильным акцентом. "Они думают, что мы волшебники, не так ли? Алхимики. Как ты думаешь, где бы они были без нас?"

"О, хорошо, я прошу прощения, Русильо, не зацикливайся на своем высоком коне", - сказал Жоли. "Это всего лишь то, что я надеялся устранить по крайней мере одного или двух из них от подозрений".

"Ты имеешь в виду людей из института?" - спросил Гидеон.

"Да. В конце концов, я допрашивал их одного за другим в то самое время, о котором мы говорим. Но, видишь ли, это невозможно. Сколько времени потребовалось бы, чтобы приехать сюда из Ле-Эйзи, совершить это дело и вернуться? Минут сорок, не больше. Возможно, меньше. У любого из них было бы достаточно времени, чтобы сделать это - до встречи со мной, после встречи со мной - и никто бы ничего не узнал ".

"Я понимаю, что ты имеешь в виду". Гидеону пришла в голову внезапная мысль. "Знаешь, булочник у входа, возможно, кого-то заметил. Возможно, ты захочешь поговорить с ним ".

Джоли бросил на него галльский эквивалент выражения "ты-пытаешься-научить-свою-бабушку-сосать-яйца", но Гидеона спасло от того, что он собирался сказать, появление в дверях одного из следователей, пожилого человека в штатском по имени Феликс, который поманил его рукой в пластиковой перчатке. "Мы кое-что нашли, инспектор. Подойди, посмотри".

Гидеон последовал за Джоли и Русильо внутрь, в угол выставочного зала, где витрина была отодвинута от стены, чтобы показать камень размером с деформированный софтбольный мяч, лежащий на полу. На нем было пятно крови и клок спутанных седых волос. Гидеон отвернулся.

Но Русильо низко наклонился, чтобы рассмотреть его поближе, затем выпрямился. "Что ж, я думаю, мы можем считать, что у нас есть орудие убийства, джентльмены". Он неодобрительно хмыкнул. "Камень. Не самый элегантный выбор ".

"Нет, не просто камень", - Гидеон почувствовал себя обязанным сказать. "Это ашельский сердцевидный ручной топор; средний палеолит".

Джоли, Гидеон и Русильо посмотрели друг на друга. Гидеон знал, что одна и та же мысль пришла им в голову, но сказать это было предоставлено Русильо.

"Ну, ты должен признать, - сказал он, - что для археолога это чертовски трудный путь".

Глава 20

"Гидеон, это была не твоя вина. Ты ведешь себя… что ж, ты ведешь себя нездорово. Возьми еще немного кира."

Кир - белое вино с сиропом из черной смородины со льдом; любимый местный послеобеденный напиток в теплую погоду - не пошел ему на пользу, но он все равно сделал еще глоток и поудобнее устроился в кресле, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках. "Да, я знаю. Это просто… Я сидел прямо там, в саду, дурачась с дурацкой копией Лестера, и все это время сообщения Жака были прямо там, на автоответчике. Если бы я только знала, что он пытался до меня добраться - о, черт."

"Но как ты вообще мог знать? Будь благоразумен, в твоих устах это звучит так, как будто ты изо всех сил старался уклониться от своей ответственности. Как ты мог вообразить, что может произойти что-то подобное?"

"Я знаю, но я продолжаю прокручивать это в голове снова и снова. Было так много мест, где я мог бы этого не допустить. Почему я, например, не проверил наши телефонные сообщения, когда мы только вернулись? Я мог бы быть в музее к половине первого. Он бы не сидел там один все это время, ожидая меня ".

"Но ты мог бы с таким же успехом сказать, зачем мы вообще пошли куда-то, почему мы просто не остались в комнате, и тогда он позвал бы тебя к телефону в первый раз, когда позвонил".

"Это тоже правда. Или, если бы мы вернулись на пару часов..."

"А вот и Люсьен", - сказала она, с облегчением указывая на длинную, угловатую фигуру инспектора, согнувшуюся почти вдвое, когда он выбирался из низко припадающего к земле "Ситроена", который он припарковал у бордюра на дальней стороне улицы. "Наконец-то. Слава Богу, может быть, он сможет вразумить тебя." Она помахала ему.

Выпрямившись в своей жесткой, машинной манере - что-то вроде раскладывающегося дивана-кровати - Джоли огляделся, увидел, как Джули машет рукой, и направился к ним, выглядя измотанным. Гидеон оставил его в Ла-Квинзе пару часов назад, и Джоли пообещал присоединиться к ним, когда он закончит, на аперитив в Cafe du Centre. Поскольку день был согрет золотым послеполуденным солнцем, они ждали его во внутреннем дворике кафе, приятной террасе, затененной полосатыми навесами и расположенной с одной стороны деревенской площади, напротив того, что выглядело как деревенская церковь со шпилем, колокольней и всем прочим, но на самом деле было мэрией , владениями префекта Мариэль.

"Это киры?" Жалобно спросила Джоли, опускаясь на стул за их столом. "Я бы убил за кира".

"Не обязательно", - сказала Джули, подавая знак официанту, что для вновь прибывшего джентльмена требуется кир. Гидеон с восхищением отметил, что она переняла французский навык говорить много, экономя жесты.

"Люсьен," сказала она, "не мог бы ты, пожалуйста, вразумить этого человека? Он думает, что он ответственен за смерть Жака. Он думает, что причина смерти Жака в том, что мы не проверили наши телефонные сообщения ".

"Я этого не говорил", - ворчливо сказал Гидеон, "Я только..."

"Жак Бопьер мертв, потому что его убийца хотел его смерти", - устало сказал Джоли. "Ты действительно думаешь, что если бы он не смог убить его, потому что ты появился на месте преступления - при условии, конечно, что он не решил убить и тебя тоже - то он бы просто отбросил эту идею, забыл обо всем этом и куда-нибудь ушел?"

Гидеон пожал плечами. "Может быть. Может быть, его убили, чтобы помешать ему сказать мне то, что он хотел мне сказать. Если бы я был рядом с ним, и он бы уже сказал мне, кот был бы на свободе, и не было бы смысла убивать его ".

"Мне кажется, Гидеон, что ты придаешь себе слишком большое значение в этом. По моему мнению, Бопьер все равно был бы убит, если не сегодня днем, то завтра. Если не завтра, то послезавтра". Пришел кир, и Джоли жадно выпила, кубики льда звякнули в стакане. "Ах, жизнь возвращается, ткани омолаживаются. Теперь, я согласен с вами, - сказал он с бледной улыбкой, - возможно, это был не ашельский сердцевидный ручной топор ранней палеолитической разновидности ...

"Средний палеолит".

"- но его бы убили. Кроме того, если его убили, чтобы помешать ему сделать свое "ужасное признание", тогда почему бы не возложить ответственность и на меня? Если бы я не позволил ему отложить время его допроса, он, возможно, вообще никогда не позвонил бы тебе или не поехал в Ла-Квинце. И все же, уверяю вас, я не считаю себя ответственным ".

Гидеон надул щеки и выпустил струю воздуха. "Да, хорошо, вы оба правы", - сказал он, начиная приходить в себя - если не нутром, то головой. "Полагаю, во мне не так уж много смысла".

"Спасибо тебе, Люсьен", - сказала Джули, поднимая свой бокал за него.

"А теперь," сказал Джоли, отставляя свой кир после очередного благодарного глотка, "перейдем к другим вопросам. Ты помнишь кольцо?" Он вежливо повернулся к Джули. "Возможно, Гидеон еще не упоминал об этом?"

"Кольцо с опалом? Нет, он рассказал мне об этом. Вы нашли это рядом с телом Жака в Музее Тибо."

"Именно. И это кольцо преследовало мой разум. Я был уверен, что незадолго до этого натыкался на какое-то упоминание о подобном кольце. И наконец, в конце концов, это дошло до меня. Теперь послушай это ". Он достал из кармана пиджака лист бумаги, развернул его и водрузил на нос очки для чтения. "Я перевожу", - сказал он, вежливо кивнув Джули. Ему потребовалось мгновение, чтобы найти свое место. "Вот мы и пришли. "... карие глаза, каштановые волосы. Когда его видели в последний раз, он был одет... "Нет, неважно, что… ах, вот, вот. Теперь послушай это. "Он также носил…"Джоли поднял глаза, чтобы убедиться, что он полностью завладел вниманием аудитории, и продолжил, подчеркивая каждый слог. "'... также носил на мизинце правой руки массивное золотое кольцо с рельефным камнем -опалом или сапфиром с вделанной в него лошадиной или собачьей головой." Он снял очки в проволочной оправе, положил их в жесткий черный футляр и со щелчком закрыл его.

"Но из чего ты читаешь?" - спросил Гидеон после минутного потрясенного молчания. "О ком это говорит?"

"Это, - торжествующе сказал Жоли, - отчет о Жане Буске, который был составлен во время его исчезновения, предположительно с брошью-камеей бабушки мадам Ренуар".

"Bousquet!" двое других воскликнули.

"Никто иной", - сказал Джоли, откидываясь назад и излучая удовлетворение. "Очевидно, он все-таки нашел причину вернуться в Перигор".

"И ты думаешь, что это он убил Жака?"

"Трудно представить другое объяснение. Кольца обычно не падают с пальцев сами по себе."

"Буске", - снова сказал Гидеон, в основном самому себе. Удивительно, как постоянно всплывало имя этого бродяги, который провел в Ле-Эйзи всего три месяца и о котором последние три года никто не слышал. Сначала это был Буске, которого убили и похоронили в абри, возможно, Эли. Затем все изменилось: это был Буске, который убил Эли. Теперь это был Буске, который убил Жака. Что ж, по крайней мере, на этот раз у них все может получиться. С кольцом было трудно поспорить; это было что-то, что вы могли держать в руке, что-то осязаемое, а не просто очередная пустая догадка, основанная на шаткой структуре гипотетических предпосылок.

"Гидеон", - взволнованно сказала Джули, - "как ты думаешь, тот человек в Сен-Сиприене, тот, кто ударил тебя этой малоберцовой костью ..."

"Бедро, не малоберцовая кость. Хотел бы я, чтобы он ударил меня малоберцовой костью ".

"Ладно, бедренная кость - это тоже мог быть Буске?"

"Я не знаю, это никогда не приходило мне в голову. Знаешь, возможно, ты прав."

"У него было такое кольцо?" Спросила Джоли.

"Если он и танцевал, я этого не видел. Но у него действительно были карие глаза и каштановые волосы ".

Джоли улыбнулась. "Как и все остальные во Франции. В любом случае, с помощью Мариэль мы организовали его поиски. К сожалению, его фотографии недоступны, и описание внешности мало что нам говорит, но у многих людей в Ле-Эйзи есть причины помнить его, в том числе у некоторых сотрудников Мариэль. Если он все еще где-то поблизости, я буду удивлен, если нам не удастся его найти. Конечно, достигнув своей цели, он, возможно, уже снова ушел ".

"Но какой конец?" Спросила Джули. Почему он хотел вернуться и убить Жака?"

"Ах, да, что касается этого ..."

"Инспектор? Они… они сказали мне, что я могу найти тебя здесь ". Это была Одри, странно неуверенная в себе. "Это правда, что Жак был ... что Жак мертв?"

Джоли поднялась. "Да, мадам, я сожалею". Он положил руку ей на локоть. "Не присядешь ли ты?"

Она, казалось, не слышала его. "Есть ... есть некоторые вещи, которые я должен сказать тебе, которые могут иметь отношение ..." Она нерешительно посмотрела на Гидеона и Джули.

"Все в порядке, мадам", - сказал Джоли, - "вы можете говорить. Но если ты предпочитаешь, мы можем пойти..."

"Нет, какое это имеет значение?" Она неопределенно кивнула в их сторону - почти как сам Бопьер, как будто, поскольку она собиралась заменить его на посту режиссера, она намеревалась заменить его и в манерах - и заняла стул, который Джоли протягивал для нее.

По мнению Гидеона, Одри Годвин-Поуп всегда служила образцом спокойствия, непобедимой уверенности в себе, и было шокирующе видеть ее такой растерянной. Ее тонкий свитер-кардиган старой леди был неправильно застегнут. Ее шиньон, всегда собранный в аккуратный, деловой пучок, распустился так, что на затылке свободно торчали седые пряди. И для полноты картины, где-то по пути она сломала дужку своих очков в черепаховой оправе, неумело склеив их обратно мотком скотча. Как будто она за одну ночь превратилась из твердой, как скала, Одри, которую он знал, в чью-то горбатую, слегка чокнутую старую тетю-отшельницу, жившую в спальне на чердаке.

"Одри, не хочешь ли чего-нибудь выпить?" тихо спросил он.

"Что? Да, хорошо, что бы вы ни заказали. Нет, водку. Со льдом." Но она не сводила глаз с Джоли, и именно к нему она обратилась: "Инспектор, я не говорила вам раньше - я должна была сказать вам сегодня утром ..."

Джоли ждал, подбадривая ее дружеским движением подбородка.

"Видишь ли... примерно за неделю до отъезда Эли ... то есть до того, как его убили… он сказал мне, что он знал… что он думал, что знает, кто стоит за мистификацией, мистификацией тайака ".

"Jean Bousquet!" Джули не смогла удержаться от шепота.

"Jean Bousquet?" Сказала Одри, тупо глядя на нее. "Нет, не Буске. Я имею в виду, да, он думал, что Джин могла написать письмо - письмо в "Пари-Матч" - назло, но не более того. На большее Джин была бы неспособна". Нервничая, она обратилась к Джоли. "Я действительно говорил вам это, инспектор. Ты помнишь." Официант поставил ее напиток на стол; она не заметила.

Джоли терпеливо кивнул, его изящные руки были сложены на столе.

"Но что касается того, кто стоял за этим, - сказала Одри, - это было другое. Эли думал, что это может быть - у него не было доказательств, вы понимаете, но все же он был уверен, что это было - или почти уверен, что это было - "

"Жак Бопьер", - сказал Жоли.

"Да", - сказала она, резко останавливаясь от удивления, "Жак".

"И почему ты не сказал мне об этом раньше?" спросил он без упрека.

Одри обнаружила свою водку и осушила ее несколькими рассеянными глотками. "Вы ... вы должны понять, инспектор", - сказала она, защищаясь, "к тому времени Эли уже не был тем человеком. Он был как дикарь - мстительный, подозрительный. Я не мог отнестись к тому, что он сказал серьезно. Я имею в виду, было нелепо думать даже на минуту, что Жак ... Конечно, вы понимаете, что было бы безответственно - неправильно - с моей стороны повсюду повторять это? "

Ее умоляющий взгляд остановился на Джули и Гидеоне, и, действительно, Гидеон мог видеть это, мог понять, почему она не упомянула о подозрениях Эли ни Джоли, ни ему, ни кому-либо еще за все это время. На ее месте он, вероятно, сделал бы то же самое. Но теперь, с внезапным осознанием - Одри узнала об этом только сегодня утром, - что Эли стала жертвой убийства, а не авиакатастрофы, и со смертью Жака, последовавшей всего пару часов спустя, все было совершенно по-другому. То, что было бы немыслимо три года назад, свершилось; то, что казалось бы просто "абсурдным", теперь стало просто еще одной не такой уж неразумной возможностью. Вопрос был…

Джоли смотрела на него. "Ты хотел что-то спросить, Гидеон?"

"Да, я хочу. Одри, что заставило его подумать, что это был Жак, ты знаешь? Ты сказал, что у него не было никаких доказательств."

Эли разработал это, как она бессвязно объяснила, методом исключения. Было только три человека, чьи теории и репутации зависели от находки Тайака: его собственные, Мишеля Монфора и Жака. Поскольку он знал, что не притворялся, оставались Мишель и Жак. Мишель, рассуждал он, крайне маловероятно, что сделал бы это, поскольку он давно зарекомендовал себя серьезным и объективным ученым; более того, в отличие от самих Жака и Эли, его превосходство в этой области было признано - ему не нужен был Тайак. И это оставило Жака.

Гидеон не смог сдержать легкой улыбки. Это было почти то же самое рассуждение, которое использовал Эмиль Гриз, только Эмиль использовал его, чтобы устранить Жака и Эли и напасть на Мишеля Монфора.

"О, и я забываю о четырех метаподиях", - добавила Одри. "Это был решающий момент. Они были из Музея Тибо. Жак был там на доске. У него был бы легкий доступ ".

Гидеон кивнул. Доступ Жака к костям имел для него больший вес, чем процесс устранения Эли.

"Мадам, - небрежно сказал Жоли, - когда вы в последний раз видели Жана Буске?"

Она напряглась. "Жан! Почему - это было много лет назад. Когда он исчез, когда он ушел."

"Вы слышали что-нибудь, указывающее на то, что он может вернуться в этот район?"

"Вернулся? Ты имеешь в виду сейчас? Нет, почему ты спрашиваешь? Ты же не хочешь сказать, что думаешь..." Она вытаращила на него глаза, что было тревожно не в духе Одри, и рассеянно дернула себя за волосы; из пучка выбилось еще больше седых волосков. "Но почему... но..."

"Большое спасибо за вашу помощь, мадам. С тобой все в порядке? Хочешь, чтобы кто-нибудь отвез тебя домой?"

"Что меня удивляет, - размышлял Джоли после того, как им принесли вторую порцию напитков - сам Джоли, который должен был ехать домой в Периге на ужин, перешел на минеральную воду, - так это частота, с которой она, кажется, имеет доступ к информации, которой больше никто не владеет".

"Я тебя не понимаю", - сказал Гидеон.

"Подумай. Именно от профессора Годвин-Поуп мы узнали, что у Карпентера была пневматическая винтовка - и что он даже с гордостью показывал ее ей; именно от нее мы узнали, что он держал ее под рукой во время раскопок; именно от нее мы теперь слышим, что Карпентер запечатлел в своем сознании Бопьера как злодея, виновного в разгроме Тайака. Как ты думаешь, почему Карпентер решил рассказать все это ей, и только ей?"

"Почему бы и нет?" Спросил Гидеон. "Они были хорошими друзьями. Одри была единственной американкой в штате, не считая Пру, и я думаю, к тому времени отношения между Эли и Пру пошли на убыль и, возможно, были немного неловкими. Вероятно, он просто чувствовал себя наиболее комфортно с Одри ".

"Да, возможно", - сказала Джоли.

"Кроме того, - сказала Джули, - ты же не можешь на самом деле заключить, что она была единственной, кому он рассказал, не так ли? Насколько мы знаем, возможно, он рассказал и всем остальным тоже, но Одри единственная, кто признался ".

"Да, это так. Может быть, я создаю что-то из ничего ".

У их ног лежала пожилая, хромающая собака с белой мордой, которая последние несколько минут постоянно чесала за ухом. Его принес посетитель с другого столика, но им пренебрегли, как только его владелец принялся за аперитив и раскрыл газету. В поисках компании он подошел и сел рядом с ними троими, высунув язык, наблюдая за их разговором и время от времени нерешительно виляя хвостом между царапинами. Теперь, очевидно устав от усилий, он остановился, глядя на Джоли, которая рассеянно наклонилась, чтобы продолжить его расчесывание.

"Что вы думаете", - сказал он примерно через полминуты этого явно взаимоприемлемого занятия, "о следующем в качестве рабочей гипотезы? Предположим сначала, что Карпентер был прав в своих подозрениях, что Бопьер стоял за мошенничеством. Он ставит его перед этим. Бопьер, напуганный перспективой разоблачения, убивает его - или, скорее, платит или иным образом убеждает согласного Буске сделать это и помочь ему с сокрытием тела. Обманный полет на самолете организуется с помощью неизвестных в настоящее время вечеринок. И Буске, весьма вероятно, при некоторой финансовой поддержке Бопьера, уезжает далеко-далеко и оседает на Корсике, чтобы начать новую жизнь ".

Гидеон заметил, что Джули, которая накануне днем смеялась над представлением о Бопьере как об убийце, сейчас не смеялась.

Он тоже не был. "Знаешь, - задумчиво сказал он, - это могло бы объяснить, почему у него хватило наглости позвонить в институт за рекомендацией о работе несколько месяцев спустя. Он знал, что Жак не собирался ему отказывать. Но, конечно, Жака там не было, и в итоге он заговорил с Монфортом ".

Джоли склонил голову. "Да, это может быть так. Сейчас… на чем я остановился?"

"Он обосновался на Корсике", - сказала Джули.

"Да, спасибо, он оседает на Корсике, и инцидент улетучивается. Проходит три года, и мы приходим к настоящему. Убийство Карпентера выходит на свет божий". Джоли продолжала ритмично царапать собаку, пока он говорил. "Бопьер начинает беспокоиться, его начинает мучить совесть, им овладевает желание признаться, о чем свидетельствуют его телефонные звонки вам. И Буске, по понятным причинам опасаясь, что он вот-вот все выдаст, заставляет его замолчать самым прямым и определенным из возможных способов ". Он посмотрел вниз на собаку. "Итак, что ты думаешь о моей теории, Цзянь? Вам кажется, что это идея, за которую стоит взяться?" Собака посмотрела на него слезящимися глазами. "Да, я верю, что ты это делаешь", - сказала Джоли.

"Ну, я не уверен, что согласен с ним", - сказал Гидеон. "Я понимаю, к чему ты клонишь, но как Буске мог узнать, действительно ли Жак стал малодушным или нет? На самом деле, как он мог так быстро узнать, что мы опознали Карпентера? Это случилось только вчера. И больше никто не знал об этом, пока ты не сказал им этим утром, сколько -в десять часов? И к двум, может быть, к одному часу Жак был уже мертв. Довольно быстрая работа для того, кто не был по соседству три года ".

Джоли отмахнулась от этого. "Знаешь, у нас во Франции уже некоторое время есть телефоны. Кто-то мог легко поддерживать с ним связь, возможно, сам Бопьер ".

"Зачем? Чтобы сообщить ему, что он струсил и собирался пойти и во всем признаться?"

"Подожди минутку, Гидеон, - сказала Джули, - это не так смешно, как кажется. Я не очень хорошо знал Жака, но, да, он произвел на меня впечатление человека, который вполне мог захотеть дать Буске шанс признаться самому, прежде чем обвинять его ".

Гидеон кивнул. "Хорошо, я дам вам это, но - извините, что я тот, кто всегда это говорит - не слишком ли много мы здесь делаем предположений? Все, что мы знаем наверняка, это то, что Жак мертв ".

"Нет, - сказала Джоли, - мы знаем, что он был убит. И у нас есть веские основания заключить, что это сделал Буске. И мы также знаем, что Карпентер был убит. И мы знаем, что кто-то приложил значительные усилия, чтобы помешать вам исследовать его останки. И мы знаем, что в то время, когда он был убит, между ним и Буске были серьезные неприязненные отношения. И мы знаем, или думаем, что знаем, что он подозревал Бопьера в осуществлении мошенничества, которое причинило ему столько горя. Это очень важно знать. Ну, ты неблагодарный, - сказал он, когда собака поднялась по свистку своего хозяина и захромала прочь, даже не оглянувшись.

Он вытер пальцы о салфетку, осторожно и по одному, как человек, полирующий столовое серебро, прежде чем снова взять свой стакан. "Я уверен, вы можете видеть", - сказал он, сглотнув, "что все эти вещи не могут быть не связаны".

"Ты уверен, что я могу видеть?" Сказал Гидеон, улыбаясь. "Что случилось с "Non sunt multiplicanda"?"

"Я пришел к выводу, что был неправ, - великодушно сказал Джоли, - и ты был прав".

"Взаимосвязанный обезьяний бизнес снова торжествует", - сказала Джули, вызвав любопытный взгляд Джоли.

"О, да, вы были правы и еще кое в чем", - сказал инспектор, когда они шли с ним через площадь к его машине. "Джули, ты помнишь, как на днях предположила, что единственный зуб, оставленный в морге Сен-Сиприен, может быть использован для идентификации по зубам?"

"Конечно, но мы не знали, к какому стоматологу обратиться, потому что мы не знали дантиста Жана Буске, или даже был ли у него дантист..." Она остановилась. "Подожди минутку… конечно… это был не Буске, не так ли? Оказалось, что это Карпентер, и...

"И у Карпентера действительно был дантист, и его дантист положительно идентифицировал работу как свою собственную, а зуб как нижнюю правую первую двустворчатую челюсть его пациента. Итак, мы можем наконец сказать, что останки из абри были точно идентифицированы. Они принадлежат Эли Карпентеру".

"Но мы уже знали это", - сказала Джули. "Гидеон опознал их вчера".

"Но не положительно".

"Конечно, положительно. Он так сказал ".

"Я действительно ценю это, милая", - сказал Гидеон, неожиданно тронутый, "но, к сожалению, судьи и присяжные - и особенно адвокаты защиты - склонны быть более скептичными, чем ты, и я не уверен, что лекция о большом пальце ковбоя убедила бы их. Показания дантиста Карпентера будут."

"И тебе это тоже будет интересно", - сказала Джоли, когда они подошли к "Ситроену". Он полез во всегда продуктивный внутренний карман своего пиджака и достал единственный лист бумаги. "Это фотокопия его стоматологической карты".

Гидеон просмотрел это. "Что я, по-твоему, должен искать?"

Своей ручкой Джоли указал на верхний правый первый коренной зуб, через который был нарисован крестик - сокращенное обозначение отсутствующего зуба. "В самый первый день, когда вы были здесь, в абри, вы предсказали по челюстной кости, что этого зуба не будет. Со стыдом в сердце признаюсь, что сомневался в тебе".

"Ты хочешь сказать, что я был прав?" Гидеон импульсивно закричал. "Эй, как насчет этого?" Он быстро пришел в себя. "Я имею в виду, - сказал он, скромно пожимая плечами, - в этом действительно ничего не было".

Но он не смог сохранить серьезное выражение лица, и все они расхохотались. Давно им не было над чем посмеяться, и когда они провожали Джоли, все трое все еще посмеивались.

Глава 21

На следующее утро Одри была назначена исполняющей обязанности режиссера. Ее первым официальным действием было объявить институт закрытым до следующего понедельника из уважения к Жаку (и, подумал Гидеон, дать себе трехдневный уик-энд, чтобы прийти в себя, прежде чем занять кресло директора). Перерыв устроил Гидеона и Джули, которые согласились за завтраком, что они оба могли бы немного отдохнуть от костей, убийств, мистификаций и предыстории палеолита - все это было запрещено на долгие выходные. Гидеон не совсем понимал, зачем включать предысторию палеолита, но он все равно был готов согласиться.

Они взяли напрокат один из пластиковых каяков, выстроенных в ряд у подножия моста, и с удовольствием гребли по Везере, никуда не направляясь, до середины дня, когда необычная влажность и тенденция к потеплению усилились до такой степени, что любая форма физических усилий потеряла свою привлекательность. После, когда темнота остудила аппетит, они закончили день, снова пируя в ресторане Au Vieux Moulin, где они ужинали с Джоли в тот первый вечер.

Следующий день, суббота, был в основном посвящен похоронам Жака, которые состоялись всего через двенадцать часов после того, как его тело было изъято полицией (мадам Бопьер, которая, казалось, больше испытывала смущение, чем скорбь по поводу убийства своего мужа, хотела, чтобы все закончилось как можно быстрее) и неестественному, неудобному траурному фуршету в доме Бопьера возле пещеры Фон де Гом. Хотя коллеги Жака, наряду с Оливерами, были приглашены на оба мероприятия, вдова отнеслась к ним с ледяной сдержанностью.

После этих напряженных и некомфортных событий Гидеон, который ощущал затяжные последствия сотрясения мозга сильнее, чем хотел признаться, проспал весь день, пока Джули ехала несколько миль вверх по Везере, чтобы осмотреть знаменитый грот Гран Рок с его сталагмитами, сталактитами и другими природными гротесками.

В воскресенье огромная, черная грозовая туча начала собираться в огромные, клубящиеся столбы вскоре после рассвета. Они взглянули на это, лежа в постели, снова закрыли глаза и проспали допоздна, не просыпаясь до 9:00, когда позвонила Одри, чтобы сказать им, что открытие новых помещений института, которое первоначально было запланировано на следующий день, но было предварительно отложено из-за новостей о смерти Жака, в конце концов, состоится по расписанию. Было решено, что новое здание будет названо Доисторическим центром Бопьер в честь его погибшего директора. На церемонии должны были присутствовать высокопоставленные лица из Университета Перигора и Фонда "Горизонт", а Гидеон и Джули были сердечно приглашены на церемонию.

Гидеон сердечно согласился за них обоих, после чего они спустились вниз на сытный "английский" завтрак из яичницы с беконом, затем расположились в гостиной "Кроманьонца" на первом этаже, уютной, обставленной мебелью комнате, которая выглядела так, как будто в ней должен был сидеть Чарльз Диккенс - или, что более уместно, Гюстав Флобер, - за письменным столом, погруженный в размышления и задумчиво жующий свое перо.

Вместо этого Джули села за стол, чтобы поработать над ежеквартальным отчетом о проблемах безопасности парка, который она привезла с собой, в то время как Гидеон работал на своем ноутбуке, оттачивая главу о странном случае "Джорджа Псалманзара", формозанца восемнадцатого века, который поставил в тупик британский научный мир своего времени, придумав не только себя, но и целое, очень подробное историческое и географическое описание Формозы, дополненное воображаемыми обычаями, языком, одеждой и религией. (Они дожили до 100 лет, они пили змеиную кровь, они приносили в жертву своим богам 18 000 детей в год, они обезглавливали и съедали жен, совершивших прелюбодеяние.) Это был заглоченный крючок, леска и грузило; "Псалманзар" - никто так и не узнал его настоящего имени - стал уважаемым другом Сэмюэля Джонсона и получил назначение в Оксфорд в качестве - кого же еще?-лектор по истории Формозы.

В гостиной, предоставленной только им самим, под барабанный стук дождя по окнам, с чашкой горячего кофе на соседнем буфете и ленивым тиканьем каминных часов, они предвкушали тихое и дружеское воскресенье.

Для туристической группы Greater Cincinnati Elderhostel "Свободные во Франции", организованной The Greater Cincinnati Elderhostel, воскресенье было девятым днем двенадцатидневного похода по сельской местности Франции, и, пройдя 100 пыльных миль по буксирным дорогам и проселочным дорогам, они стали загорелой, подтянутой, закаленной командой из двенадцати человек. Тем не менее, при утренней температуре, приближающейся к восьмидесяти, при среднем возрасте шестидесяти девяти лет, и при том, что все они все еще были влажными и дымились после ливня, через который они прошли час назад, никто не возражал, когда Иветт, лидер французского тура (выглядевшая мило, как пуговица, в своих кожаных туристических шортах и ботинках альпиниста), дала понять, что близится перерыв в середине утра.

"Это место, как тебе нравится останавливаться здесь?" - спросила она на своем восхитительно искаженном английском. (Только решительно отрицательная миссис Винкельман - в 83 года это было допустимо - утверждал, что акцент Иветт был наигранным.) "Кофе и сок, они ждут себя в фургоне, а также несколько хороших французских закусок. Если хотите, мы пойдем и посидим у реки, откуда открывается самый красивый вид на Ле-Эйзи, место сегодняшнего обеда. Затем я расскажу вам некоторые факты об этой самой очаровательной деревне."

Но, будучи опытными туристами по открытой местности, они сначала разделились на две группы: мужчины направились к роще низкорослых дубов слева, женщины - к той, что справа. Пять минут спустя, заметно более расслабленные и экспансивные, они выстроились в очередь у фургона снабжения, который прибыл туда раньше них и где их уже ждали сок, кофе и выпечка.

"Джо". Мерл Николс положила руку на плечо своего нового друга Джо Пфайффера, недавно овдовевшего, недавно вышедшего на пенсию из полицейского управления Дейтона. "Это там, внизу, человек?"

"Где внизу?"

"Не, это просто сверток с одеждой или что-то в этом роде", - сказал кто-то. "Наверное, его откуда-то вынесло".

Кто-то еще подумал, что это мог быть пьяный, кто-то еще - турист, который решил вздремнуть. Но никто не двинулся дальше вниз по пологому склону. Они все стояли там, держа в руках свои чашки и пирожные, с сомнением глядя на Джо, своего эксперта в таких вопросах.

"Пойду посмотрю", - сказал он со вздохом. Он заметил это сейчас, внизу, на берегу реки, под ивами, и это был не какой-то сверток с одеждой; четырнадцать лет, которые он провел в отделе убийств, сказали ему об этом многое. И он готов был поспорить, что это был не пьяница и не спящий.

"Эй, приятель?" он позвал с расстояния пятнадцати футов, хотя был бы удивлен, если бы получил ответ. "Ты в порядке?… эй, месье?"

Он постоял там еще мгновение, сопротивляясь желанию - желанию более глубоко укоренившемуся, чем он осознавал, - рассмотреть поближе, взять верх, затем повернулся на каблуках и пошел обратно к своим молчаливым, с широко раскрытыми глазами товарищам.

"Иветт, тебе лучше вызвать полицию, жандармов. Этот парень уже давно мертв ".

"О, ради любви к Майку", - сказала миссис Винкельман со своим соседом. "Означает ли это, что мы не сможем выпить наш чай?"

Следователи на месте преступления ворчали из-за того, что им приходилось парковать фургон криминалистической лаборатории рядом с шоссе и переносить свое оборудование на берег реки (что означало, что потом им придется тащить его обратно), но, оказавшись там, они быстро и эффективно приступили к работе.

Площадь двадцать на двадцать метров была оцеплена лентой, и любопытной компании американских бабушек и дедушек после краткого допроса помогли убраться восвояси. Была сделана панорамная видеозапись всей сцены и схематический набросок. Положение тела было измерено и сфотографировано. Затем оцепленная территория была разделена на участки размером пять на пять метров, и каждый из них тщательно обыскали следователи, работая по двое за раз, один передвигался, опустив глаза в землю, а другой делал заметки. Два довольно отчетливых отпечатка каблука мужского ботинка - оба, вероятно, от одного и того же ботинка - были сфотографированы и отлиты в парижском гипсе третьим членом команды. Различные предметы были старательно записаны, сфотографированы, помечены и упакованы: несколько различных видов сигаретных окурков, в том числе один со следами губной помады, обертка от сигары, три язычка от банок из-под пива или безалкогольных напитков, обгоревшие бумажные спички, скомканный носовой платок, два сплющенных картонных стаканчика для питья, разрозненные кусочки пластика и алюминиевой фольги, женский ремень из искусственной кожи, поношенный и дешевый, две резиновые ленты, использованная клейкая полоска, украшенная картинками с Минни Маус и небольшим количеством засохшей крови на нем.

Ничего из этого не было многообещающим; типичный мусор места, которое было привлекательным местом для пикника на берегу реки, а также случайно находилось в нескольких шагах от шоссе. Единственным объектом настоящего интереса - следователи буквально пускали слюни, чтобы заполучить его в свои руки, - была винтовка, деревянный приклад которой торчал из-под правого бедра трупа. Но Джоли и Русильо только начали работать над телом, и пока они вдвоем не закончили, не было никакой надежды добраться до этого. И это должно было произойти не скоро; они оба были приверженцами книги правил, медленных, как вареный мед.

"Жорж", - обратилась Джоли к ведущему следователю, - "Вы закончили с жертвой? Мы можем переместить его сейчас?"

"Абсолютно, инспектор, все по инструкции".

"Тогда мы могли бы с таким же успехом перевернуть его", - сказал Руссильо.

Тело, полностью одетое, лежало на животе между ними у подножия скалы высотой по колено. Лицо было повернуто влево, руки подогнуты под туловище, одна нога вытянута, а другая согнута в колене и отведена в сторону. Обоим мужчинам было ясно, что это происходило в течение некоторого времени. Личинки извивались в ноздрях, глазах, рту, ушах. Кожа, которую можно было разглядеть, была пастообразной, жирной, медного цвета, испещренной зеленоватыми прожилками. Одежда, все еще влажная после прошедшего душа, выглядела так, как будто они побывали под дождем не один раз. Джоли, подавив гримасу, инстинктивно задержал дыхание и опустился на колени, чтобы взяться за плечи и Русильо ног.

Вдвоем они осторожно и обдуманно перевернули обмякшее тело на спину. Они оба перевернули достаточно трупов, чтобы не удивляться странной, тяжелой инертности мертвецов, кажущемуся холоду, который просачивался сквозь одежду.

"А, - сказал Русильо, - что у нас здесь?" Он указал подбородком на черную рваную дыру, почти наверняка пулевую, в центре груди мужчины, в которой копошился клубок личинок. Джинсовая ткань его рубашки была окрашена в ржаво-коричневый цвет, с несколькими брызгами и пятнами на рукавах. Крови, правда, немного, учитывая размер дыры.

Винтовка, которая была под ним, осталась там, где была, лежа теперь в нескольких дюймах от него на примятой, пожелтевшей траве.

"Ну, что ты об этом думаешь?" - Спросил Джоли, выпрямляясь и отряхивая колени брюк, хотя он никогда не позволял им соприкасаться с землей.

"Что я думаю?" Руссильо сделал паузу, чтобы зажечь сигарету для Жоли и одну для себя, и выпустил струйку дыма, изучая труп. "Мне кажется, я вижу перед собой довольно упитанного мужчину лет сорока, по-видимому, самоубийцу, который был мертв где угодно с… скажем, от двух дней до недели. Я думаю..."

Джоли посмотрела на него. " Два дня, ты сказал? Я должен был сказать, как минимум, неделю."

Руссильо снисходительно улыбнулся - хороший способ вывести Джоли из себя, хотя, без сомнения, это было сделано с добрыми намерениями. "Моя дорогая Джоли, все это не так однозначно, как вам, людям, нравится воображать. Ты вполне можешь быть прав; это может занять неделю. Или это может занять всего два дня. Именно поэтому я сказал ..."

"Но посмотри на личинок, на кожу; местами она уже начала сползать".

"Да, совершенно верно, но, с другой стороны, вы видите какое-либо вздутие живота, какое-либо обильное выделение жидкости из естественных отверстий? Нет; на самом деле, растяжение кишечника было незначительным, если вообще было. Это, на мой взгляд, гораздо более значимо, более достоверно, и это больше похоже на два дня, чем на семь, не так ли? И, конечно, вы заметили, что запах, хотя и неприятный, ни в коем случае не является подавляющим запахом, который можно было бы ожидать от трупа, который неделю пролежал на теплом солнце ".

"Нет, теперь, когда ты упомянул об этом, - задумчиво сказала Джоли, - это не так". Он был смутно раздражен на Русильо за то, что тот указал на то, что он сам должен был заметить.

"Ты должна понять, Джоли, переменные изменения после смерти - или тафономическая прогрессия, как мы называем это в моей профессии - крайне непостоянны и редко согласуются. Именно по этой причине мы предлагаем наши результаты с точки зрения диапазонов, а не фиксированного времени. В этом случае, возможно, тепло последних нескольких дней ускорило некоторые процессы разложения, но не другие. С другой стороны, расположение тела в этом относительно прохладном месте у реки, возможно, способствовало ..."

"Да, да, я понимаю", - сказал Жоли, запас терпения которого выслушивать нотации, даже в добродушной и безобидной манере Русильо, был не особенно велик. "Однако, я полагаю, вы готовы рискнуть для более точного определения причины смерти?" Сигаретой он указал на грудь мертвеца.

"Эта дыра?" Руссильо пожал плечами. "Напротив, я бы не хотел связывать себя обязательствами до вскрытия… тем не менее, я был бы готов официально заявить, что это, вероятно, никак не повлияло на его здоровье ".

Это заставило их обоих рассмеяться - для мужчин, работающих с трупами, много времени не требовалось - и разрядило обстановку, и в течение нескольких минут они оба занимались своими делами, курили и предавались собственным мыслям; Русильо опустился на колени рядом с телом (не обращая внимания на колени брюк) и осторожно прощупывал пальцем то тут, то там, Жоли с большим интересом склонился над винтовкой, но не прикасался к ней.

"Джоли, подожди!" Внезапно сказал Руссильо, протягивая руку, чтобы схватить Жоли за плечо. "Что со мной не так? Это не самоубийство. Посмотри на рану, огнестрельное ранение ".

Джоли посмотрела. "Да?"

"Ну, посмотри на это! Не могли бы вы предположить, что человек, намеревающийся всадить дробовик себе в сердце, приставил бы дуло оружия к своей груди, прежде чем нажать на спусковой крючок?"

"Да, я полагаю, я бы так и сделал".

"Конечно, ты бы хотел. Но видите ли вы какое-либо обугливание материала, какую-либо сажу, вообще какие-либо остатки, которые указывали бы на то, что это контактная рана? "

"Нет, я не хочу".

"Нет. Более того, присмотритесь хорошенько, поближе. По-твоему, это похоже на пулевое ранение?"

"Нет, это не так".

"Ну, тогда это не могло быть сделано из дробовика, не так ли?"

"Нет. К чему ты клонишь, Руссильо?"

"Что мое… что такое мой...?" Было приятно видеть, подумала Джоли, что под кожу Русильо тоже можно попасть. "Я хочу сказать, инспектор Джоли, - сказал он напряженным голосом, - что эта рана… здесь… не мог быть сделан этим дробовиком… вот так."

"Но это не дробовик".

"Не... не..."

"Дробовик. Я полагаю, вас ввели в заблуждение стволы, которые имеют поверхностное сходство с расположением некоторых двуствольных дробовиков - узор "сверху-снизу", как мы называем это в моей профессии. Однако, если вы присмотритесь повнимательнее, вы увидите, что на самом деле бочек три. Только верхняя часть, по сути, является бочкой, то есть цилиндром, по которому движется снаряд. Остальные... - Он постучал по ним карандашом. "- это резервуары для воздуха".

"Резервуары для воздуха?" Сказал Руссильо, щурясь на него сквозь дым. "Что это за..."

"Мы видим перед собой, - сказал Джоли, - высокоскоростную пневматическую винтовку Cobra Magnum F-16".

Руссильо уставился на него, а затем на Джоли. "Оружие, которым был убит другой, Карпентер".

"Да, три года назад".

"Но как это очень любопытно". Он крякнул, поднимаясь на ноги. "Ах, когда мои суставы стали старше, чем я есть?" Он в последний раз затянулся сигаретой, положил окурок в герметичный металлический портсигар, который носил с собой, и продолжал выпускать дым еще два раза, глядя на тело. "Пневматическая винтовка", - сказал он наконец. "Конечно. Ни капсюля, ни пороха, ни взрыва, гореть нечему. Это объясняет отсутствие сажи, не так ли?"

"Я должен так думать, да".

"Итак, мы возвращаемся к самоубийству. Феликс!" - позвал он. "Собираетесь вы или нет в какой-то момент положить руки в мешок?"

"И как я должен был их упаковать?" - спросил обиженный Феликс. "Они были под ним, не так ли? И потом, я не хотел прерывать вас с инспектором."

Что-то бормоча, он опустился на колени у правой руки трупа, вытряхнул бумажный пакет, достал кусок шнура и умело начал обматывать пакет вокруг руки, когда вмешалась Джоли.

"Минутку, Феликс." Он опустился на колени рядом со следователем, настолько сосредоточенный на пожелтевшей, вывернутой руке, что на этот раз не подумал о пятнах от травы. "Русильо, что бы это могло быть?"

Он показывал на основание мизинца, которое было окружено чем-то вроде борозды, как будто только что сняли туго намотанную резиновую ленту.

"Ну, теперь..." Сказал Руссильо, внимательно склонившись над рукой. "Да. Вы замечаете, что кожа здесь не только вмята, но и имеет сухой, увядший вид, совершенно отличный от жирности остальной части руки. Что касается его причины..."

"Мог ли он носить там кольцо недавно?" Нетерпеливо спросила Джоли.

"Кольцо? Почему, да", - сказал Руссильо. "Это вполне могло быть так. Вероятно, так оно и есть. Сжатие ткани привело бы к ... Боже мой, Джоли, ты же не думаешь...?"

Глава 22

Гидеон начал мирно клевать носом над псалмопевцем в третий раз, когда месье Лейссалес осторожно постучал в стену рядом с открытой дверью. Был телефонный звонок для профессора. Если бы он захотел, он мог бы записать это по настольному телефону в вестибюле.

"Гидеон, у нас есть Буске", - были первые слова Джоли.

"Поздравляю, Люсьен. Когда ты нашел его? Где?"

"Этим утром, на берегу реки в нескольких милях ниже Ле-Эйзи, где он был последние несколько дней".

В сонном состоянии Гидеона потребовалось несколько секунд, чтобы проникнуть в суть. "Он мертв?"

"Похоже, это самоубийство".

"Кажется?"

"Это фигура речи. Сомнений особых нет. Он застрелился - из того же ружья, из которого убили Карпентера ".

"Та самая винтовка, которая ... почему он ... что бы он ..."

"Понятия не имею".

"Где был пистолет, Люсьен?"

"Там, где и следовало ожидать. Под телом. Он рухнул на него лицом вперед."

"На нем были его отпечатки пальцев?"

"Они были. Слабый, смазанный ... но в конечном счете узнаваемый ".

"Ха. Так ты думаешь… что? Что он убил Жака, а затем вышел и покончил с собой?"

"Я был бы удивлен, если бы все было наоборот", - сухо сказал Джоли. "И, по-видимому, между этими двумя событиями прошел всего один день. Руссильо, после бесконечных двусмысленностей, наконец пришел к выводу, что он мертв около двух дней. Бопьер был убит три дня назад, как вы знаете. Ты здесь?" спросил он, когда от Гидеона не последовало ответа.

"Люсьен, я должен сказать тебе, у меня странное чувство по поводу всего этого. Зачем Буске покончил с собой?"

"Раскаяние?"

"Ты это несерьезно".

"Я просто -Гидеон, если ты свободен, почему бы тебе не приехать в морг здесь, в Периге? Было бы легче говорить. И Руссильо особенно просил меня передать, что он был бы счастлив отложить вскрытие до вашего приезда ".

"Пожалуйста, не из-за меня. Я не особо увлекаюсь вскрытиями. Мне нравятся мои трупы, которым десять тысяч лет. Не то, - добавил он, - чтобы я не оценил этот жест".

"Он будет разочарован. Он надеялся, что ты будешь там ".

"Зачем? Он патологоанатом, не я ".

"Я думаю, он хочет немного покрасоваться перед тобой. Знаешь, у него не часто бывает такая знатная аудитория ".

"Я польщен, но..."

"И правда в том, что мне тоже было бы удобнее. Не то чтобы Руссильо не был идеально компетентен, конечно, но все же… ну, ты знаешь, как это бывает, и поскольку ты здесь в любом случае...

"Хорошо, конечно. Я сомневаюсь, что смогу чем-то помочь, но скажи мне, как туда добраться ".

Он воспользовался ручкой, прикрепленной цепочкой к стойке администратора, чтобы записать инструкции. "Спасибо, увидимся через некоторое время. О, и, пожалуйста, не могли бы вы сказать Руссильо, чтобы он чувствовал себя совершенно свободно и начал без меня? На самом деле, поощряйте его ". Наблюдать за первым большим разрезом в форме буквы "Y" - от ключиц до лобка - было тем, без чего он легко мог бы жить.

"Кто это был?" - Спросила Джули, подняв взгляд мгновение спустя. "Что-нибудь важное?"

"Джоли", - сказал Гидеон. "Они нашли Буске. Он покончил с собой, очевидно, сразу после убийства Жака. Он использовал ту же винтовку, из которой убили Эли ".

"В самом деле!" Она отложила ручку. "Так вот оно что", - задумчиво произнесла она через несколько мгновений. "Все свободные концы были связаны".

"Да. Вот что меня беспокоит в этом ".

Джули посмотрела на него, склонив голову набок. "Почему тебя должно беспокоить сведение концов с концами?"

"Потому что каждый свободный конец связан. На каждый вопрос есть ответы. Кто подделал находку Тайака? Jacques. Кто убил Эли? Жак и Буске вместе. Кто убил Жака? Bousquet. Кто убил Буске? Буске покончил с собой. Конец истории, дело закрыто. Больше не нужно задавать вопросов, и не у кого их задать, если бы они у нас были ".

"Но иногда так и случается, не так ли? Убийцы действительно убивают себя. Я все еще не вижу проблемы ".

"Послушай, Джули, одна из вещей, которые я узнал о людях, убивающих друг друга, заключается в том, что это никогда не бывает аккуратно, это никогда не бывает банально. Это всегда беспорядочно, всегда есть незаконченные концы, двусмысленности, вещи, которые не сходятся. Но эта упаковка слишком... слишком аккуратная, вот и все."

"Гидеон, разве ты не говорил мне на днях, что я становлюсь слишком мелодраматичной? Ну, по правде говоря..."

"Хорошо, подумай о пневматической винтовке на минуту. Почему Буске цеплялся за это три года? Он взял это с собой на Корсику? И особенно - зачем ему понадобилось возвращать это сюда?"

"Ну, предположительно, он действительно появился с убийством на уме".

"Но зачем брать с собой Кобру? Пневматическая винтовка, даже такая сверхмощная, как эта, все равно получается паршивым оружием. Даже твое дешевое субботнее вечернее блюдо превзошло бы его по убойной силе. Кроме того, это неловко. Он большой, и его трудно спрятать, и я думаю, что для его зарядки нужен воздух из водолазного баллона или что-то в этом роде ... И в любом случае, он не стрелял в Жака, он ударил его ручным топором. Говорю тебе, что-то не так. Нас разыгрывают".

"Я помню, когда я впервые встретила тебя, до того, как ты стал детективом-Скелетом", - задумчиво сказала Джули, - "ты был таким милым, невинным, с мягкими манерами профессором. Ты доверял всем, ты не видел обмана везде, куда ни глянь".

"Ты прав. Это было до того, как я выучил Первое правило криминалистического анализа."

"Который из них?"

"Когда сомневаешься, думай грязно", - сказал он, смеясь. "Слушай, мне лучше идти. Они хотят видеть меня в Периге, в морге. К сожалению, должен сказать, что касается вскрытия. Я должен вернуться через три или четыре часа ".

"Тебе повезло", - сказала Джули, вставая. "Хорошо, я отвезу тебя. Снова начинается дождь".

"Нет, не беспокойся. Я в порядке, правда."

"Нет, ты не в порядке".

"Да, я в порядке. В любом случае, я хочу обдумать этот материал по дороге ".

"Это, мой дорогой рассеянный профессор, то, о чем я беспокоюсь. Я видел, как ты вел машину, пока что-то обдумывал, и это ужасающее зрелище; никто на дороге не в безопасности. Я поведу; ты думаешь. И в любом случае, - добавила она, потянувшись к кожаной сумочке на полу рядом с ней, - у меня есть ключи.

Однажды в Периге, когда дождь прекратился и начало проглядывать солнце, они оставили машину в гараже возле Арен, общественных садов на месте галло-римской арены, и нашли уличное кафе с видом на некоторые из древних, обвалившихся каменных блоков, где они договорились встретиться снова через два часа. А пока, предложил Гидеон, было бы неплохо выпить послеобеденный эспрессо и, возможно, даже перекусить, прежде чем он заявит в комиссариат полиции.

"Не то чтобы мне не нравилось твое общество", - сказала Джули, размешивая сахар в кофе за столиком с тентом, - "но я думала, ты торопишься. Разве они не ждут тебя?"

"О, я не думаю, что еще полчаса что-то изменят. Кроме того, чем дольше я туда добираюсь, тем дальше Русильо будет на вскрытии, что меня вполне устраивает ".

"Это так? Я бы подумал, что чем дальше это заходит, тем хуже становится ".

"Не для меня, это не так. Чем дольше продолжается разделка, тем меньше предмет на столе напоминает человеческое существо. Это просто куча - ну, отдельные кучки, на самом деле - кишечника, печени, селезенки… легкие и сердце появляются на свет раньше, понимаете..."

"Вжик-вжик". Джули подняла руку в стиле дорожного полицейского. "Я уловил идею; большое спасибо за объяснение. Вот, добро пожаловать на мой пирог, если хочешь. Я не могу представить, что случилось с моим аппетитом ".

"Мне жаль, милая", - искренне сказал он, затем вздохнул. "Что ж, я, вероятно, откладывал столько, сколько мог; мне лучше отправиться в путь". Он допил остатки кофе, встал и наклонился, чтобы поцеловать ее. "Увидимся через пару часов. Желаю повеселиться".

Она одарила его сочувственной улыбкой. "Ты тоже веселись".

В комиссариате у стойки регистрации его встретила Джоли, которая провела его вниз, в комнату для вскрытия. (Как и большинство комнат для вскрытий, это было в подвале, где не было окон, чтобы отвлекать техников внутри или портить день невинным людям, которые могли случайно заглянуть снаружи.)

По дороге он кратко посвятил Гидеона в то, что удалось узнать на данный момент. То, что труп принадлежал Буске, было подтверждено визуальными опознаниями, проведенными его домовладелицей, Эмилем Гризе и Одри Годвин-Поуп. То, что оружие, найденное под его телом, было тем же самым, которым был убит Эли Карпентер, также было установлено: секция баллистики сравнила нарезы на стволе Кобры со следами нарезов на пуле, найденной под телом Карпентера в абри, и определила, что они совпадают.

"А как насчет Буске?" Спросил Гидеон. "Ты нашел пулю - я имею в виду дробинку?"

"Это все еще в его теле, если только Руссильо не удалил это за последние несколько минут. Но были сделаны рентгеновские снимки, и это видно довольно отчетливо - осиный шарик того же приблизительного размера, что и тот, которым убили Карпентера. Мы узнаем наверняка позже, но я думаю, что сейчас мы можем предположить, что в обоих случаях использовалось одно и то же оружие ".

"Люсьен", - спросил Гидеон, останавливая его на площадке между этажами, "насколько ты уверен, что это самоубийство?"

Джоли посмотрел на него сверху вниз со своего длинного носа. "Ты сомневаешься в этом?"

"Я просто спрашиваю".

Джоли пожала плечами. "Ну... я бы сказал, довольно позитивный. Нет, вполне положительно, но я предоставляю Русильо объяснить вам медицинские подробности; как вы увидите, траектория снаряда, характер самой раны - о, все указывает на самоубийство, наряду с определенными психологическими тенденциями… ты кажешься немного сомневающимся, Гидеон, или я ошибаюсь?"

"Честно говоря, ты кажешься немного сомневающимся, Люсьен".

"Я? Нет, вовсе нет, - с сомнением сказала Джоли. "Русильо приводит превосходный довод".

"Тогда что тебя беспокоит?"

"Меня ничего не беспокоит". Раздраженный, он достал и закурил сигарету. "Хорошо, сказать по правде, дело только в том, что все… все эти события… они объединяются так, так ..."

"Аккуратно?"

"Да, именно так!" Сказала Джоли, тыча сигаретой для выразительности. "Нет плотника, которого можно было бы допросить, нет Бопьера, которого можно было бы допросить, и теперь нет Буске, которого можно было бы допросить. Никто! Змея начинается со своего собственного хвоста, заглатывает саму себя и полностью исчезает, и у нас не остается выбора, кроме как принимать вещи такими, какими они кажутся. Это приходило тебе в голову?"

"Знаешь, теперь, когда ты упомянул об этом, я думаю, это приходило мне в голову. Давай, мы могли бы также посмотреть, что придумал Русильо ".

Комната для вскрытия была небольшой, но современной: квадратная, вызывающе антисептическая комната со стенами из белого глазурованного кирпича, резкими люминесцентными лампами на потолке, раковинами из нержавеющей стали и двумя дверями, одна из которых была распашной, как в больнице, из коридора, через которую вошли Джоли и Гидеон, другая - массивная, из нержавеющей стали, ведущая в холодильное хранилище за ней.

В центре был единственный цинковый стол для вскрытия, оборудованный собственной двойной раковиной, шлангами и сливными трубами на одном конце, чтобы смывать всевозможную дрянь, которую нужно было смывать, а над ним микрофон для диктовки в процессе работы, пара прожекторов на дорожках и подвесные весы типа мясных (подходящая метафора, подумал Гидеон) с тазом для взвешивания различных частей тела.

Русильо, одетый в чистый белый лабораторный халат, ждал их у стола, на котором лежало обнаженное волосатое тело мужчины, его голова покоилась на изогнутой пластиковой подставке для шеи, волосы были жесткими и растрепанными. Черная дыра почти точно в центре его груди, у грудной впадины, отмечающей середину границы между грудной клеткой и животом, резко выделялась на фоне кожи цвета замазки, которая к настоящему времени начала кое-где отслаиваться. Другие следы разложения также были неприятно заметны, но Гидеон с облегчением увидел, что труп был вымыт, что избавило от личинок, и что запаха было немного; он приготовился к удушающей вони, учитывая, что мертвец несколько дней пролежал на улице в теплую, влажную погоду.

Это была хорошая новость. Плохая новость заключалась в том, что тело не было тронуто ножом. Несмотря на трусливое безделье Гидеона в кафе, Руссильо сдержал свое слово и дождался его.

Он заставил себя внимательно посмотреть на лицо. Изменение цвета, активность насекомых и вздутие живота имели свои обычные неприятные последствия, но все же было возможно получить некоторое представление о внешности живого человека.

"Ну, это не "Доктор Руссильо", - сказал он Жоли. "Это я могу тебе сказать больше".

Понятно, что Русильо был поражен, но Жоли быстро объяснил, к громкому веселью патологоанатома.

"Что ж, доктор Оливер, - сказал Русильо, его голубые глаза сияли, - я с огромным нетерпением жду возможности поработать с вами. Как вы видите, - он гостеприимно указал на столик на колесиках с набором блестящих инструментов на нем: скальпели, ножницы, щипцы, зонды, пилы, - мы все готовы для вас; хватит на двоих, и я думаю, нам лучше начать. На вешалке для тебя пальто, перчатки в коробке."

"Э-э, спасибо, но не могли бы мы подождать всего минуту? Люсьен говорил мне, что ты почти уверен, что это самоубийство."

"Нет, нет, вы никогда не поймаете меня на слове "уверен", не в этом бизнесе. Но вероятность чрезвычайно высока, как я уверен, вы можете убедиться сами ".

"Я здесь немного не в своей тарелке, доктор. Может быть, ты мог бы показать мне?"

Руссильо бросил на него благодарный взгляд. "С удовольствием. Итак, что ж." Он практически потирал руки от профессорской радости. "Прежде всего..."

Прежде всего, нужно было учитывать характер внешней раны. Как, без сомнения, заметил профессор Оливер, кратер на груди Буске, теперь такой чистый и бескровный, был, очевидно, контактной раной. Хотя плоть не обуглилась, на ней не было следов пороха, сажи - профессор знал, что заряд пневматической винтовки, состоящий не более чем из сжатого воздуха, не оставляет таких следов?-по-прежнему было совершенно ясно, что дуло было приставлено прямо к груди. Это можно было бы окончательно продемонстрировать, соприкоснувшись с раной самим орудием самоубийства. Здесь Русильо, потянувшись за спину, схватил изящную, модернистски выглядящую винтовку со стволами из нержавеющей стали, не воронеными, с блестящим прикладом из орехового дерева и зеленой биркой, свисающей со спусковой скобы. Держа его обеими руками над головой, он медленно опустил его, лишь немного театрально, пока дуло не уперлось прямо в рану, аккуратно закрыв ее.

Как профессор Оливер мог ясно видеть, слабые пурпурно-коричневые синяки вокруг раны были ни много ни мало, как следом от дула этого оружия; именно этого оружия и никакого другого. Можно было отчетливо разглядеть точный отпечаток самого дула, а также конец мушки непосредственно над ним и даже обод одного из двух баллонов с воздушным резервуаром прямо под ним. На самом деле, осмотр с помощью объектива показал бы, что дефект в стали воздушного резервуара был точно воспроизведен на коже.

Все было так, как он сказал, и Гидеон кивнул в знак согласия - насколько это возможно. "Я не могу с этим поспорить, доктор, но, в конце концов, контактное ранение не обязательно означает самоубийство".

"Обязательно, нет", - сказал Русильо. "Обычно, да".

"Вы, конечно, говорите о винтовке, а не о пистолете, Русильо", - сказал Жоли. "И это так, Гидеон. Сколько убийц, вооруженных винтовкой, предпочли бы подойти к своим жертвам, чтобы удобно приставить дуло своего оружия к их груди, прежде чем стрелять?"

"Да, ну, я думаю, это достаточно верно ... "

"Есть и другие соображения, - сказал Руссильо, - все из которых должны быть приняты во внимание. Например, нет никаких признаков борьбы, и - хотя лаборатория еще не закончила свою работу - кажется, под ногтями нет ничего, что наводило бы на размышления "

"Мм".

"Давайте обратимся к разуму, к психологическим условиям. Я не претендую на звание психиатра, но я провел небольшое исследование патологии поведения, а также телесных процессов, и мне кажется, что все, что мы знаем об истории этого человека, указывает на то, что у него реактивно-депрессивная личность со склонностью к насилию, социопатии и саморазрушительному поведению ".

Было ясно, что от него ожидали чего-то большего, чем "мм", и Гидеон изо всех сил старался быть тактичным. "Да, что ж, я, конечно, понимаю, что ты имеешь в виду, но, боюсь, сейчас ты действительно не по моей части".

"Если ты сочетаешь эти черты с подавленным..."

Гидеон отослал его так вежливо, как только мог. "А как насчет траектории полета пули?"

"Ах, траектория, да. Давайте посмотрим, что у нас есть ".

Он взял со стола восьмидюймовый зонд и аккуратно просунул его закругленной стороной рукоятки вниз в отверстие в груди Буске, насколько это было возможно, позволив ему скользить под собственным весом по туннелю, который пробила пуля в плоти и мышцах, нервах и кровеносных сосудах. Он вошел примерно на четыре дюйма и остановился - был слышен глухой звон, когда он ударился о гранулу, - и когда Русильо отпустил его, он остался на месте, удерживаемый рухнувшими стенами туннеля.

Патологоанатом, почтительно подождав, не решит ли Гидеон теперь надеть мантию лектора, с радостью надел ее обратно на свои плечи.

"Как вы знаете, профессор, мы не можем предположить, что видим точное отображение угла, пройденного пулей, потому что у нас нет способа учесть движение грудной клетки и ее содержимого в течение жизни в результате дыхания или возможного растяжения внутренних органов пищей или жидкостью, или даже воздействия гравитации, поскольку тело сейчас лежит на спине, а не вертикально, как это предположительно, но не обязательно, было во время выстрела. Тем не менее, перед нами надежное, хотя и приблизительное, указание траектории полета гранулы. И, как мы видим, он летел прямо назад, никогда не отклоняясь от медиальной плоскости, но слегка наклоняясь вверх, то есть в дорсо-верхней части...

"Руссильо, неужели ты никогда не перейдешь к делу?" Сказала Джоли. "И может ли мужчина выкурить здесь сигарету?"

"Нет, он не может", - сказал Руссильо. "Теперь, чтобы продолжить - и я прошу прощения за утверждение того, что, я знаю, должно быть для вас очевидным, профессор - человек, намеревающийся покончить с собой из винтовки, скорее всего, сделает это в сидячем положении, уперев приклад винтовки в землю - и на то есть веские причины. Стрелять в себя, стоя на ногах, было бы крайне неловко. Вытягивание его без поддержки создало бы нагрузку на руки. Это вызвало бы неустойчивость. Ты согласен?"

Он ждал ответа, но Гидеон в основном перестал слушать. Он молчал, обдумывая ситуацию для себя, уставившись на наклоненный зонд, едва слыша Русильо. Тем не менее, часть его чувствовала, что ему задали вопрос. "Хм", - сказал он неопределенно.

"Тогда ладно", - сказал легко удовлетворенный Русильо. "Он сидит - и, кстати, позвольте мне указать, что тело было найдено у основания валуна, который мог бы послужить подходящим стулом, - он сидит, что позволяет ему расположить приклад оружия у своих ног. Если он решил, как в этом случае, не вышибать себе мозги, а взорвать свое сердце, он крепко прижимает дуло к центру своей груди, где, по его мнению, находится его сердце, и где оно действительно находится. Он переводит дыхание, он прощается, он подавляет нарастающую панику, сомнения, которые поднимаются в его груди, как вихри ..."

"Руссильо, ради бога", - прорычал Джоли.

"Ах, у этого человека, как и у других ему подобных, нет чувства драмы, романтики", - сказал Русильо с добродушным вздохом. "В любом случае, наш объект в конечном итоге нажимает на курок. Траектория снаряда, естественно, проходит спереди назад и вверх через тело ..." Он указал на зонд, все еще в ране. "Как, впрочем, и с нашим другом Буске. И вот мой аргумент. Смерть от его собственной руки. Вы согласны, профессор?"

"Что?" - спросил Гидеон, выныривая.

"Согласны ли вы с реконструкцией Русильо?" Спросила Джоли, пристально глядя на него.

"Нет," сказал Гидеон, "я не хочу".

Глава 23

"Ты не понимаешь?" Руссильо плакал, его голос срывался.

"Ну, что я имел в виду," Гидеон запнулся, думая, что он был слишком прямолинеен, что он задел профессиональную гордость Руссильо, "было только то, что ..."

Но он неправильно понял патологоанатома. Руссильо был в восторге. "Ты видишь?" он прокричал Джоли. "Разве я не обещал тебе, что он что-нибудь найдет?" И Гидеону со всеми признаками подлинного и бескорыстного энтузиазма: "Хорошо, коллега, скажите нам, где мои рассуждения пошли не так? В чем была моя роковая ошибка?"

Это были не его рассуждения, которые пошли не так, мягко сказал ему Гидеон, а его метод. Руссильо совершил ошибку, которую многие судебные патологоанатомы - многие судебные антропологи, если уж на то пошло, - совершали до него: он продумал дело до конца, он проанализировал его по частям и шаг за шагом ... но он не пошел ни на шаг дальше и физически реконструировал его, он не попытался повторить реальные действия, чтобы убедиться, что то, что так четко сложилось в его голове, сработает так же хорошо и в реальном мире.

"Почему бы нам самим не повторить это и не посмотреть, что у нас получится?" Сказал Гидеон.

"Минутку", - сказал Руссильо. У ног Буске лежала свернутая бледно-зеленая простыня. Он поднял его и прилично прикрыл им тело, поступок, который Гидеон оценил. "Итак", - сказал он, светясь от предвкушения.

Гидеон указал на винтовку, прислоненную в углу. "Могу я продемонстрировать это?"

Джоли кивнула. "Баллистики закончили с этим".

Гидеон потянулся за ним. "Мы уверены, что эта штука не заряжена, верно?"

"Не заряжен и не подзаряжен", - сказал Джоли. "Это совершенно безопасно".

"Хорошо", - сказал Гидеон. "Как вы правильно сказали, доктор Руссильо, если я хочу покончить с собой этим, есть вероятность, что я собираюсь сесть, чтобы сделать это, так что ..." Он выдвинул складной стул со своего места вдоль стены и поставил его на свободное место на полу. "Теперь..." Его охватило внезапное вдохновение. "Не возражаешь стать нашей жертвой?" спросил он, предлагая патологоанатому и стул, и оружие.

"Конечно", - сказал сияющий Русильо, забирая Кобру. "Что бы ты хотел, чтобы я сделал?"

"Просто сядь и... застрелись".

"Восхищен".

"Люсьен, ты случайно не знаешь, был ли Буске правшой или левшой, не так ли?" Спросил Гидеон.

"Так получилось, что я бы. У нас есть несколько примеров его почерка - квитанции и тому подобное - и все они демонстрируют наклон назад; довольно характерный и безошибочный ".

"Наклонившись назад - значит, он был левшой?"

"Да".

"Я правша", - сказал Руссильо. "Должен ли я использовать левую руку, чтобы нажать на курок?"

"Нет, просто сделай это самым естественным образом", - сказал Гидеон. "Мы будем экстраполировать".

Русильо, откровенно наслаждаясь собой, устроил свое округлое тело в кресле, упер приклад винтовки в пол перед собой, обнаружил, что он находится слишком близко, чтобы позволить ему приставить другой конец к груди, и выдвинул его еще на фут. "Вот так? Каким пальцем мне нажать на курок?"

Гидеон пожал плечами. "Просто делай то, что приходит естественно".

Руссильо перенастроил винтовку и наклонился вперед, чтобы дотянуться до спускового крючка.

"Подожди!" - сказал внимательно наблюдающий Джоли. "Все перевернуто".

"Ну, да", - защищаясь, сказала Русильо, "просто так это кажется более естественным. Винтовка балансирует более удобно. Кроме того, это облегчает нажатие на спусковой крючок... " Внезапно он понял, к чему клонит Джоли. "Клеймо на его груди - оно не перевернуто, оно правой стороной вверх - прицел находится над дулом!"

"Это верно", - сказал Гидеон, набрав свое первое очко. "Люди, которые стреляют в других людей, делают это таким образом, правой стороной вверх; вот почему прицел там, где он есть. Но люди, которые стреляют в себя, делают это таким образом, как ты это делаешь. Можно сделать это другим способом, но шансы против этого ".

"Каковы шансы?" сказал Джоли. "Гидеон, если это то, на чем ты основываешься..."

"Дай мне шанс закончить", - сказал Гидеон. "Не могли бы вы продолжить, доктор Руссильо?"

"Что продолжать?" - спросил Русильо, который начал вставать, думая, что демонстрация закончена.

"На самом деле ты еще не застрелился".

"Да, пожалуйста, застрелись, Русильо", - сказал Жоли.

Патологоанатом снова сел, переставил винтовку так, как она была раньше - вверх ногами, прикладом к полу, дулом к груди - и еще раз наклонился вперед, чтобы нажать на спусковой крючок. Это была более длинная дистанция, чем он предполагал, и ему пришлось переместиться на переднее сиденье и согнуться над бочкой, чтобы дотянуться.

"Я считаю, что самым естественным способом было бы сделать это большим пальцем, - заметил он, - вот так. Я кладу большой палец на спусковую скобу. Другой рукой я прижимаю дуло к своей груди. Я наклоняюсь еще немного и толкаю..."

"Прекрати", - сказал Гидеон. "Оставайся в этом положении, если сможешь, вот так".

Руссильо замер, за исключением его глаз, которые он прищурил, чтобы посмотреть на Гидеона.

"Хорошо", - сказал Гидеон. "Если бы ты выстрелил прямо сейчас, по какой траектории пролетела бы пуля?"

"С этой позиции несколько сложно сказать, - сказал Русильо, - но, честно говоря, у меня нет причин думать, что это будет как-то отличаться от ..."

"Нет, ты ошибаешься", - взволнованно сказала Джоли. "Я могу видеть. Это вошло бы в нисходящий путь, а не в восходящий! Клянусь небом, Гидеон!"

"Вниз?" - воскликнул ошеломленный Русильо. "Но как это может быть? Приклад упирается в пол, ствол наклонен вверх -"

"Да, да", - сказала Джоли, - "но ты наклоняешься вперед, и твое тело сгорблено, изогнуто, склонилось над оружием. Путь через твое тело был бы слегка направлен вниз, уверяю тебя." Он посмотрел на Гидеона, его пронзительные глаза загорелись. "Это меняет все. Это значит..."

"Могу я теперь выпрямиться?" - спросил Русильо, его голос немного дрожал из-за того, что он сутулился.

Гидеон положил руку ему на плечо. "Задержите это еще на секунду, если можете, доктор. Я хочу, чтобы ты увидел кое-что еще. Вы заметили, что для того, чтобы дотянуться до спускового крючка, вам пришлось повернуть ..."

"Я вижу!" Сказала Джоли, слишком нетерпеливая, чтобы дать ему закончить. "Дотягиваясь правой рукой, он поворачивает свое тело против часовой стрелки на несколько градусов, так что, когда он нажимает на спусковой крючок, дуло направлено не прямо через его грудь в позвоночник, а немного справа налево - следовательно, именно по этому пути должен был бы пройти снаряд".

"Что ж, да, вы правы", - сказал Русильо с зарождающимся признанием. "Теперь я это вижу; на самом деле, это совершенно очевидно. И в случае с левшой все было бы наоборот. Снаряд должен был перемещаться слева направо.

"Но в случае с Буске, - сказал Жоли, - он не сделал ни того, ни другого; он отлетел прямо назад". Он забыл о правиле Руссильо не курить и закурил. Русильо, поглощенный траекториями, не заметил.

"Это верно", - сказал Гидеон. "Добавьте это к фактам, что он был направлен под углом вверх, а не вниз, и что клеймо на дульном срезе было неправильным. Три разные вещи, и все они указывают в сторону от самоубийства ".

"И к отделу убийств", - сказал Джоли.

"И вот еще одна прекрасная теория становится жертвой убогого факта", - сказал Русильо, удовлетворенно смеясь, когда выпрямился и поставил винтовку обратно в угол. "Замечательно сделано, профессор Оливер".

"О, на самом деле, это не так уж и примечательно", - честно сказал Гидеон. "Просто так получилось, что я участвовал в деле, которое было во многом похоже на это несколько месяцев назад. Судебно-медицинский эксперт округа Кинг провел меня через это точно так же, как я это делал с тобой ".

"Как, должно быть, замечательно жить в Америке", - сказал Руссильо. "Так много убийств, так много предстоит узнать".

Гидеон рассмеялся. "Это один из способов взглянуть на это".

"А теперь, - сказал Русильо, натягивая пару пластиковых перчаток и беря скальпель, - я думаю, нам лучше начать, не так ли?"

"Боже мой, посмотри на время", - воскликнул Джоли, взглянув на свои часы. "Многое предстоит сделать, многое предстоит сделать. Что ж, тогда я оставлю вас двоих, - сказал он, направляясь к двери. "Время полицейского не принадлежит ему".

Усмехаясь, Русильо смотрел ему вслед. "Удивительно, не правда ли, какими трусливыми они могут быть, когда дело доходит до того, чтобы кого-то раскрыть?"

"Потрясающе", - согласился Гидеон, с завистью глядя вслед удаляющейся Джоли.

Руссильо вернулся к столу для вскрытия, поправил микрофон, сложил простыню обратно и включил прожектор над изголовьем стола. Жирное желто-серое туловище и изуродованная голова Буске оказались в блестящем фокусе.

"Коллега, не могли бы вы сделать первый надрез?" Спросил Русильо с милой улыбкой, предлагая нож.

"Э, нет, спасибо. Если тебе все равно, я просто посмотрю", - сказал Гидеон. "Отсюда, сзади".

"Но ты сказал, что на винтовке были его отпечатки пальцев", - сказала Джули, заводя машину.

"Они были. Но это не значит, что он был жив в то время ".

"Это не так? Ты можешь это сделать? Нанести на что-нибудь отпечатки пальцев мертвеца? И тебе это сойдет с рук, я имею в виду?"

"Насколько я знаю, нет способа сказать, что он был мертв, пока на кончиках пальцев есть немного масла или пота. Или жир, или кровь, или что-нибудь еще, что оставит след, если уж на то пошло. Это была подстава, Джули, устроенная так, чтобы выглядеть как самоубийство. Я уверен в этом ".

"Вау", - тихо сказала она. "Но не означает ли это..." Она сделала паузу и бросила на него обеспокоенный взгляд. Гидеон развалился на своем сиденье, откинув голову на подголовник и вытянув ноги настолько, насколько позволял "Пежо". "Гидеон, ты выглядишь совершенно опустошенным".

"Я не люблю вскрытия. В общем, я не слишком увлекаюсь мертвыми телами ".

"Значит, ты уверен, что занимаешься забавным делом".

"Я уверен. Ты думаешь, может быть, дядя Берт был прав? Что мне было бы лучше в учете затрат?"

"Нет, я не хочу. Слушай, почему бы тебе не откинуть сиденье и немного не вздремнуть? Просто расслабься, это пойдет тебе на пользу. Ты думаешь, что полностью оправился после того дня, но это не так, поверь мне. Дайте этим нейроаксонам отдохнуть. Я разбужу тебя, когда мы доберемся до Ле-Эйзи ".

"Знаешь, я мог бы это сделать". Он отрегулировал спинку сиденья настолько близко к горизонтальному положению, насколько это было возможно, и откинулся на спинку. Тучи снова сомкнулись, и вместе с ними пошел дождь, более прохладный, разбавленный дождем, барабанящий по крыше автомобиля и стекающий по ветровому стеклу неровными струйками. Он некоторое время наблюдал за ними, затем закрыл глаза под равномерное, убаюкивающее "вжик-вжик" дворников.

"Разве это не означает, что?" - спросил он, поднимая сиденье полчаса спустя и обнаружив, что они были на окраине Ле-Эйзи, просто пересекая маленький мост через Везер.

"Чувствуешь себя лучше?"

"Намного лучше", - честно сказал он, когда зрелища, запахи и звуки вскрытия отступили. "Ты начал спрашивать меня кое о чем раньше: "Разве это не означает ...?"

Ей потребовалось мгновение, чтобы вспомнить. "О, да, я подумал, что если самоубийство было подстроено, то откуда нам знать, что история с кольцом тоже не была подстроена?"

"Это именно то, что, по-моему, это было. Я не думаю, что это оторвалось во время борьбы, я думаю, что это было посажено там. Я вообще не думаю, что Буске убивал Жака. Я не думаю, что он кого-то убил ".

"Но как они могли заполучить его кольцо?"

"Легко. Они просто сняли это с его холодного, мертвого пальца. Видите ли, я думаю, что Буске, вероятно, был убит до того, как был убит Жак - что, позвольте мне заметить, особенно затруднило бы его убийство.

"

"Придешь снова? Я думал, ты сказал, что Буске был мертв всего пару дней. И Жак был убит в четверг - один, два, три дня назад."

"Нет, я сказал, что Руссильо наконец пришел к выводу, что он мертв уже пару дней. Я пришел на другой танец. Я думаю, это были хорошие три дня - скорее всего, четыре или пять ".

"Но Русильо - профессиональный патологоанатом".

"Это достаточно верно. А я всего лишь никудышный детектив-скелет ".

"Нет, ты знаешь, что я имею в виду. Я не удивлен, что ты знаешь больше о траекториях пуль и так далее, но разве он не знает больше о времени наступления смерти - разложении, телесных изменениях - чем ты?" Она взглянула на него. "Или ты не думаешь, что он компетентен?"

"Нет, он достаточно компетентен".

"Так как вы можете быть так далеко друг от друга? Разница во мнениях на два-три дня не была бы большой, если бы вы говорили о трупе, который пролежал там месяц, но это свежий труп. Показатели все равно должны быть довольно точными ".

Она зажала рот рукой. "О, Боже мой, послушай меня, я действительно учусь этому материалу".

"И ты абсолютно права", - сказал Гидеон. "Показатели должны быть более определенными. Обычно так и есть. Но это всего лишь один из тех случаев, когда они повсюду на карте. Он смотрит на один сет, я смотрю на другой ".

"Я не понимаю".

"Ну, что мы нашли… ты уверен, что хочешь это услышать?"

"Да, я люблю", - твердо сказала она. "Я тоже хочу знать, что происходит, и если ты можешь спокойно смотреть на вскрытие, я думаю, я смогу спокойно слушать об одном. И лучше перед ужином, чем во время ". Она остановила машину на обочине недалеко от центра деревни, выключила зажигание и внимательно повернулась к нему, положив локоть на руль. "Продолжайте. Только без беспричинной отталкиваемости, пожалуйста ".

Гидеон был не более сторонником беспричинной отталкиваемости, чем Джули, и объяснил, настолько неграфично, насколько мог, что графики различных процессов разложения, по которым обычно оценивалось время смерти, в случае Буске были серьезно нарушены. Иссохшая, похожая на замазку кожа и прогрессирующее разложение мозга (когда череп был распилен, внутри было немногим больше серо-коричневой жижи, он не потрудился сказать ей) соответствовали его оценке в четыре или пять дней. С другой стороны, относительная свежесть органов брюшной полости - минимальное вздутие живота, изменение цвета или запаха - подтвердили оценку Руссильо всего в два дня. И это было все, в двух словах. Руссильо был склонен делать акцент на внутренностях, Гидеон - на внешности и мозгах.

"Знаешь, во всем этом есть что-то знакомое", - сказала Джули. Она расслабилась; очевидно, она ожидала чего-то худшего. "Разве ты не участвовал в чем-то подобном однажды?"

"Нет, я бы запомнил это, если бы видел".

"Хм. Но это довольно необычно, не так ли? Иметь такие различия?"

"Необычно, да, но это случается. Возможно, одна часть тела была в основном в тени, а другая - на солнце, или некоторые части, соприкасаясь с землей, оставались прохладными, или, может быть, странная погода, жаркая днем и прохладная ночью, имела к этому какое-то отношение. Или это могло быть как-то связано с тем, что он ел - в игру вступают всевозможные вещи. Я легко могу ошибаться; Русильо легко может быть прав. Нам просто нужно подождать и посмотреть, что выяснит лаборатория ".

"Верно, хорошая мысль, я за это". Она вытащила ключ из замка зажигания. "Ладно, мы закончили говорить о внутренностях людей?"

Гидеон рассмеялся. "Ты имеешь в виду, безопасно ли пойти перекусить? Я так думаю, да ".

Дождь снова прекратился, и отфильтрованное послеполуденное солнце вернуло немного жизни на деревенские улицы в виде прогулочных колясок и покупателей. В нескольких футах от их машины официанты на тротуарной террасе Cafe de la Mairie вытирали стулья и столы, и именно туда они и направились, поскольку ни у кого из них не было настроения для полноценного французского ужина.

Они уже наполовину расправились с фирменным блюдом дома – супом Перигордин, густым бульоном с чесноком, в котором плавают бобы, картофель и листья салата, в него добавлено взбитое яйцо, а сверху плавают два круглых ломтика хлеба, - когда тема Жана Буске всплыла снова.

"Почему?" Сказала Джули, размышляя вслух. "В чем было бы преимущество в том, чтобы все выглядело так, будто Буске покончил с собой? Не было бы проще и безопаснее просто оставить его тело в лесу - может быть, похоронить его - там, где его никогда бы не нашли? Или, по крайней мере, не в течение многих лет ".

"Ах, но тогда остались бы какие-то незаконченные концы. Или, как мог бы выразиться Люсьен, змея не проглотила бы саму себя. Полиция все еще копалась бы во всем, пытаясь найти его ".

"Хорошо, я вижу это, но зачем вообще использовать для этого эту забавную пневматическую винтовку? Это должно было что-то значить?"

"Хороший вопрос. Возможно, это должно было "помочь" нам установить связь между Буске и смертью Эли. Возможно, чтобы подразумевать, что Буске был поглощен чувством вины и самообвинениями из-за этого ".

Джули склонила голову набок. "Я не знаю, для меня это звучит довольно притянуто за уши".

"Да, я тоже".

Она несколько мгновений ковыряла ложкой суп, размышляя. "Мы предполагаем, что тот, кто убил Эли, также убил Буске, верно? И Жак тоже?

"Конечно, Бритва Оккама и Закон взаимосвязанного обезьяньего бизнеса говорят нам об этом. Что бы ни происходило, все это взаимосвязано ".

"Я согласен. Хорошо, теперь скажи мне вот что: почему убийца хранил эту винтовку все это время? Он не мог знать, что три года спустя ему снова захочется убить Буске ".

"Это действительно хороший вопрос. И кто такой "он"? О ком мы говорим? Montfort? Одри? Эмиль? Пру?" И как запоздалая мысль: "Мадам Лакутюр?"

"И почему?" Спросила Джули. "Прежде всего, почему? Хорошо, допустим, Карпентер был убит из-за мистификации, так или иначе. Я могу придумать несколько вариантов для этого. Но почему был убит Жак? А Буске?

"И вообще, что Буске здесь делал?" Если он действительно мертв четыре или пять дней, это означает, что он был здесь еще до того, как кто-либо узнал, что я идентифицировал кости как принадлежащие Эли. Так что же привело его? Чего он хотел?"

"Фух, у нас не так уж много ответов, не так ли?"

"Нет, - сказал Гидеон, - но у нас когда-нибудь хорошо получались вопросы".

Глава 24

"Новому" дому Института предыстории Перигора на самом деле было пять столетий, большому прямоугольному каменному дому, который первоначально был пристройкой средневекового замка на склоне холма - возможно, зернохранилищем, винодельней или даже голубятней, - но большую часть прошлого столетия принадлежал семье, владеющей табачными заводами в близлежащей долине Лот. Когда последний отпрыск мужского пола умер годом ранее в возрасте 101 года и дом был выставлен на продажу, он был куплен Университетом Перигора и великолепно отремонтирован для использования институтом, у которого наконец-то появилось собственное помещение после тридцати лет аренды у кооператива по производству фуа-гра.

Как и сам замок, строение было возведено на длинной, ровной террасе примерно на трети высоты утеса, его задняя стена встроена в углубление в скале, а передняя выходит на самый край террасы, так что из больших окон главной комнаты, украшенной средниками в стиле барокко, открывался прямой спуск на 100 футов вниз к главной улице и беспрепятственный вид на деревню и зеленую долину Везере.

Залитые светом окна, некоторые из которых были распахнуты, чтобы рассеять остатки дыма от недавней картины, создавали великолепный фон для выступающих, которых было пугающее количество. Там были все, кто был кем-то в Ле-Эйзи: мэр, заместитель мэра, муниципальный совет из девяти членов, административный судья и, конечно, префект полиции. К сожалению, большинство сочли необходимым произнести несколько слов гражданского благословения и панегирика Жаку, что заняло долгое, очень долгое утро.

За столом почетных гостей в первом ряду заметно отсутствовала жена Жака, которая ответила на свое приглашение кратким упоминанием о других обязательствах.

"Можно подумать, она считает нас лично ответственными за его смерть", - сказал Эмиль Гриз, сидящий рядом с Пру Макгиннис в ряду складных стульев сразу за Джули и Гидеоном.

"Например, может быть", - сказала Пру уголком рта, "это может быть просто как-то связано с выбором оружия? Ага."

Это должно было развеять общую скуку и трезвость, и Гидеон улыбнулся, но взгляд на Джули показал, что они оба думали об одном и том же: мадам Бопьер была права: один из них несет ответственность. Возможные причины смерти Жака, а также других убийств, возможно, все еще туманны, но возможные "кто" были кристально ясны. Если принять во внимание все, начиная с самого розыгрыша, вы не могли отделаться от вывода, что это должен был быть кто-то из института: Одри, Монфор, Эмиль, Пру. И, на всякий случай, мадам Лакутюр. Вот и все; полный список подозреваемых, все они прямо здесь, в комнате, вместе с ними, слушают похороны Жака, серьезно улыбаются или сдержанно кивают, как того требует ситуация.

Выступления продолжались, став более официальными и высокопарными из-за того факта, что главный докладчик, директор Фонда Horizon Боб Крам - администратор, более известный своим скретч-гольфом, чем лингвистическими способностями, - счел своим долгом произнести свою речь на французском, в соответствии с двуязычной традицией института. Но, наконец, они закончились, и около пятидесяти человек в комнате поднялись, скрипя коленями многих пожилых и не очень пожилых людей, и благодарно зашаркали к бару, который был установлен перед окнами, где были доступны кофе, безалкогольные напитки, вода в бутылках и ликеры. Презентация Одри в качестве нового режиссера была еще впереди, после чего все могли разойтись по домам на обед.

Джули и Гидеон взяли свои бутылки Evian и провели большую часть перерыва, несколько неловко болтая с Одри, чьи очки все еще были заклеены скотчем, но в остальном она была больше похожа на себя прежнюю, хотя и чопорная и официальная в своем непривычном черном костюме-юбке; и с отстраненным, бесцеремонным Мишелем Монфортом, который даже в лучшие времена не умел вести светскую жизнь.

Когда они снова заняли свои места, Джули положила руку на плечо Гидеона. "Том Кейбелл!"

"Прошу прощения?"

"Том Кейбелл, твой друг из Калгари, судебно-медицинский эксперт, тот, с маленькими усиками, торчащими в разные стороны..."

"Джули, я знаю, кто такой Том Кейбелл. Что насчет него?"

"Это было, когда в Сиэтле проходила конвенция AAFS, помнишь? И мы все пошли ужинать в "Спейс Нидл". Вот тогда я и услышал об этом ".

"Я полагаю," мягко сказал Гидеон, "что если я буду терпеливо ждать, ты в конце концов посвятишь меня в это".

"Гидеон, я пытаюсь сказать тебе, что я помню случай, о котором я пытался вспомнить - такой, как у Буске, когда разные показатели не совпадали, и у них были все эти проблемы с определением времени смерти? Я думал, это одно из твоих, но это было одно из его. Разве ты не помнишь? Он все говорил и говорил об этом за телячьим гребешком, а я изо всех сил старался не слушать, но я не мог не слышать ".

"Джули, я, честно говоря, не ..."

Это поразило его, как удар током. "Я помню!" - сказал он, резко выпрямляясь. "Ты прав! Я не думал об этом, потому что это было вовсе не убийство и даже не судебное дело, это был просто турист, который получил ... который получил ... Он уставился на нее, когда на него обрушился полный удар. "Джули, ты понимаешь..."

"С-с-с-т", - прошипел Эмиль позади них. Одри начала свое выступление.

Гидеон не расслышал и двух слов из этого. Он хмуро смотрел в окно, в пространство, не столько думая, сколько просто сидя там, едва дыша, позволяя вещам становиться на свои места, как будто под действием силы тяжести. Они были неправы во всем -абсолютно во всем. Это было похоже на то, как они пытались сыграть в какую-то гигантскую, разочаровывающую игру в пинбол, только без их ведома игровое поле с самого начала было перевернуто. Теперь, в одно мгновение, он был перевернут правой стороной вверх, и маленькие стальные шарики весело катались, ударяясь о плавники, зажигая огни и зуммеры, и аккуратно и удовлетворительно, один за другим, падали в свои чашки.

"Господи, неужели это правда?" пробормотал он, вызвав вопросительный изгиб бровей у Джули и еще одно укоризненное "с-с-с-т" у Эмиля.

Гидеон похлопал Джули по колену и поднялся со стула. Несколько секунд спустя он был у телефона в приемной, звонил в офис Жоли в Периге, и ему сказали, что инспектор уехал в Ле-Эйзи. Второй звонок в местную мэрию привел к телефону сержанта Пейроля, чтобы объяснить, что инспектор Джоли проводит важное расследование и его нельзя беспокоить.

"Потревожите его, сержант. Он будет тебе благодарен, поверь мне на слово ".

"Люсьен", - сказал он, когда Джоли поднял трубку, - "мы были в адской погоне за дикими гусями".

"Нет, - сердито сказала Джоли, - ты мне не рассказываешь".

"Послушайте, когда вы вчера зачитали нам описание Буске, то, которое было подшито, когда он исчез, то, в котором упоминалось кольцо ..."

"Гидеон, я кое-чем занят. Это не может подождать?"

"Я так не думаю, нет. В описании- там говорилось, во что он был одет, не так ли? Что именно там говорилось?"

"О том, во что он был одет три года назад? Почему, во имя всего Святого, ты..."

"Просто найди это, пожалуйста, ладно? Сделай мне приятное, ладно?"

Джоли покорно пробормотала в трубку. Бумаги были перетасованы, вероятно, более шумно, чем было строго необходимо. "Хорошо, у меня это есть. "Рубашка в зелено-белую клетку с короткими рукавами, синие брюки рабочего, туфли типа мокасин без чулок". Все в порядке?"

"И что..." - Он облизал сухие губы. Здесь возник решающий вопрос. "- во что он был одет, когда вы нашли его вчера?"

"Вчера?" - Недоверчиво воскликнула Джоли. "Во что он был одет вчера? Что возможно… что возможно..."

Изумленное молчание сказало Гидеону, что он угадал правильно. Его грудь расширилась от первого глубокого, полного вдоха, который он сделал за последние пять минут. "На нем была та же одежда, не так ли?" тихо спросил он.

"Я... Да, это верно, та же одежда, но… Гидеон, в чем дело?"

"Все еще страннее, чем мы думали, Люсьен - смотри, я в новой штаб-квартире института на холме. Не могли бы вы подняться сюда? Я думаю, вы, возможно, хотите произвести арест. Я встречу тебя у входа".

"Он был кем?" - Воскликнула Джоли несколько минут спустя, когда они стояли у каменного парапета, который тянулся вдоль края террасы на склоне утеса.

"Замороженный", - повторил Гидеон.

Джоли пыхтел, как и сержант Пейроль, оба они поднимались по крутой дороге с главной улицы, и пока он переводил дыхание, он сердито смотрел на Гидеона почти обвиняюще. "Замороженный", - повторил он снова, как будто пробуя что-то неаппетитное на язык.

"Да, я так думаю", - сказал Гидеон, мягко ступая; здесь он был на грани использования змеиного жира. "Я предполагаю, что последние три года он пролежал где-то в морозилке".

Джоли на мгновение задумался, его губы слегка поджались. "Можно предположить, что мертв?"

"Я бы сказал, что это довольно верное предположение, да".

"Вчера, если я не ошибаюсь, вы сказали, что он был мертв три дня".

"Я был немного не в себе", - признался Гидеон.

Пейроль, который не говорил по-английски, но мог кое-что понять, рассмеялся, изобразил вежливое покашливание и принял свою жесткую военную позу.

"Гидеон", - сказала Джоли, облокотившись на парапет и глядя на аккуратные черепичные крыши деревни, - "насколько ты в этом уверен?"

"Довольно позитивный. Я должен был понять это сразу; я просто не думал в правильном направлении ".

Это был своеобразный способ, которым тело начало разлагаться, который должен был подсказать ему, он объяснил так кратко, как только мог. При обычных обстоятельствах крупномасштабное разложение началось бы в темной, влажной внутренней части тела с быстрым ростом бактерий в нижних отделах кишечника, что приводит к слишком знакомому вздутию живота, выделениям и гнилостным запахам. Оттуда разложение распространялось наружу, в то время как личинки и тому подобное медленнее атаковали снаружи и проникали внутрь.

Но тело Буске показало обратное: внутренние органы были свежее кожи. Вот что происходило, когда тело замораживали; замораживание убивало все кишечные бактерии. Но позже, когда его разморозили, первой естественным образом оттаяла бы поверхность, которая, следовательно, первой стала бы доступной для новых бактерий и других организмов. Таким образом, разложение происходило извне внутри - как это было в случае с Буске. Кожа была обесцвеченной, иссохшей, отваливалась; внутренности тела едва начали разрушаться.

Джоли, закурив "Гитане", размышлял об этом, продолжая смотреть на долину Везере. "Не все внутренности. Я просмотрел отчет Русильо. Здесь говорится, что мозг был значительно разложен."

"Голова меньше тела. Он оттаивает быстрее ".

"Ах".

"И не забудь одежду, Люсьен - ту самую, что была на нем в день исчезновения. Как еще ты это объяснишь? Говорю тебе, парень пролежал в холодильнике последние три года, вплоть до того момента, как ты нашел его вчера ".

Джоли сделал решительное движение головой, отвернулся от парапета, бросил сигарету и раздавил ее каблуком. Он быстро расправил пиджак, застегнул обе пуговицы и подтянул рукава с манжетами. "Может, зайдем внутрь?" Я считаю, что пришло время произвести этот арест ".

"Разве ты не хочешь знать, кто сделал это первым?"

Это было нехарактерно самодовольное замечание, и Гидеон получил по заслугам. "О, я знаю, кто это сделал", - небрежно сказала Джоли. "Чего я не знал, так это как".

Внутри большая часть толпы толпилась возле вновь открывшегося бара. Одри, которая закончила свою презентацию несколькими минутами ранее, принимала поздравления и добрые пожелания. Монфор отчитывал маленького, жалкого на вид человечка за какой-то непонятный археологический момент. Джули разговаривала с Пру, Эмиль - с одним из людей из фонда. Быстрым взглядом окинув комнату, Джоли заметил свою добычу. Он целеустремленно шагал по деревянному полу, поджав тонкие губы, и ждал, пока его не узнают.

"Да?"

Джоли свел ноги вместе и стоял даже немного прямее, чем обычно. "Мишель Жорж Монфор, в соответствии с положениями Уголовно-процессуального кодекса я помещаю вас под временное заключение до получения ордера на ваш официальный арест и заключение под стражу по обвинению в убийстве. Ты пойдешь со мной сейчас?"

Это не было произнесено громко или даже особенно обреченно, и все же это прогремело по комнате, как винтовочный выстрел. Невнятный разговор оборвался на полуслове. Никто явно не оборачивался, чтобы посмотреть, все жадно наблюдали за двумя мужчинами. У Гидеона было сказочное ощущение, что он является частью какой-то сюрреалистической картины в гостиной. Чашки балансировали на блюдцах, сигареты на губах, дыхание остановилось. Единственное движение было со стороны человека, с которым разговаривал Монфор, который незаметно отпрянул, или настолько незаметно, насколько это было возможно в данных обстоятельствах, его ноги бесшумно скользнули назад по полу.

Тому, кто наблюдал за сценой со стороны или с любого расстояния, могло показаться, что Монфор воспринял заявление Джоли без каких-либо эмоций. Конечно, он не побледнел, не ахнул, не покраснел от возмущения или изумления, его рот не дернулся, его тело не дернулось. Его единственной видимой реакцией было медленно перекатывать маленькую сигару, которую он курил, из одного уголка рта в другой, пока Джоли говорила. Его большие пальцы, которые были засунуты в карманы жилета, пока он говорил, оставались там, пока он изучал столь же бесстрастного полицейского инспектора и взвешивал его ответ.

Но Гидеон, стоявший в 20 футах от него, возле окон, со светом за спиной, смотрел прямо ему в лицо и увидел, как на нем с молниеносной скоростью промелькнула необычная серия выражений: изумление, неверие, расчет, покорность и, наконец, решение, и все это в течение двух или трех секунд.

"Могу я забрать свои вещи?" он спросил

Джоли склонил голову.

Монфор вынул сигару изо рта и положил ее в пепельницу на соседнем столе, предварительно постучав по ней, чтобы стряхнуть пепел. Как вы видите, я не спешу, казалось, говорил он. Я не испытываю стресса.

На стене в нескольких футах от Гидеона была вешалка для одежды с проволочной полкой над ней. Хотя дождя не было со вчерашнего дня, небо было неоднородным, и многие участники принесли плащи или зонтики и оставили их там. Монфор снял коричневый плащ с вешалки и большой свернутый черный зонт с полки. Его глаза на мгновение встретились с глазами Гидеона, но теперь в них вообще ничего не было; это было похоже на взгляд статуи. Ледяной холодок пробежал по спине Гидеона.

Перекинув пальто через руку, Монфор вернулся в безмолвную комнату и стоял там, хладнокровно оценивая толпу восторженных, потрясенных лиц.

У Джоли было слишком много терпения. "Если ты, пожалуйста..." - язвительно начал он.

Гидеон, должно быть, взглянул на Джоли, когда говорил, потому что он не заметил, как надевали пальто. Он знал только, что его внезапно накинули на голову, пропахшую плесенью и погрузившую его в темноту, и что почти в то же время он получил сильный удар в область шеи и левого плеча. Он сбросил пальто как раз вовремя, чтобы увидеть, как Монфор снова замахивается зонтиком, тяжелым, старомодным, со стальным стержнем и спицами. На этот раз, вскинув руку, Гидеон поймал ее на уровне локтя. Слезы боли подступили к его глазам, но все же ему удалось удержать его, когда Монфор снова поднял его.

"Мишель, не будь глупцом. Что..."

Монфор был грузным мужчиной с мощными плечами, и Гидеону пришлось сильно потянуть за зонтик, чтобы удержать его. Неожиданно Монфор отпустил. Гидеон отшатнулся назад, спотыкаясь о собственные ноги, почти падая.

Монфор пришел за ним. "Ублюдок!" - сказал он, неуклюже пытаясь оттолкнуть его в сторону и пройти мимо. К окну, Гидеон понял почти слишком поздно. К открытому окну, в сотне футов над улицей. Вот о чем это было. Протянув руку, он ухитрился схватить Монфора за предплечье как раз в тот момент, когда археолог ухватился за оконную раму. Сопротивляясь, Монфор сжал другой кулак и ударил им Гидеона в лицо, как человек, забивающий гвозди молотком. Он почувствовал, как из носа хлынула кровь. Тяжелый, дрожащий кулак был поднят снова, и Гидеон попытался схватить и эту руку, используя толчок ног и вес своего тела, чтобы развернуть Монфора и сильно ударить его о стену рядом с окном.

Толчок, казалось, лишил пожилого мужчину сил сопротивляться. "Гидеон, не позволяй им делать это со мной", - прошептал он. Тяжело дыша, он бросил испуганный взгляд на быстро приближающегося Пейроля. Его некогда румяное лицо было обескровлено; серо-белое под глазами, болезненно-синее вокруг рта. "Как я могу смотреть этому в лицо? Я умоляю тебя - отпусти меня, позволь мне покончить с этим ". Одна рука безрезультатно вырвалась из захвата Гидеона.

На мгновение Гидеон смягчился - человек с таким положением и достижениями, как у Монфора, внес очень реальный вклад в то, чтобы выдержать суд за убийство и отправиться в тюрьму на всю оставшуюся жизнь!-но только на мгновение. Он оттолкнул руку Монфора. Его собственная рука, которая почти ослабла, сжалась на руке Монфора.

"Ты стоял позади Жака и размозжил ему череп", - сказал он сквозь стиснутые зубы. "Ты убил Эли". И ты, черт возьми, стоил мне кучу нейроаксонов, которые я не могу себе позволить, давай не будем забывать об этом. "Ты..."

"Позвольте мне, месье", - обратился сержант Пейроль к Гидеону. И к Монфорту, довольно строго. "Так не пойдет, месье. Немедленно пойдем со мной, пожалуйста".

Монфор, бросив последний укоризненный взгляд на Гидеона и последний тоскующий взгляд на открытое окно и пустое пространство за ним, опустил голову и пошел с сержантом.

Джули подошла к Гидеону, когда комната снова наполнилась возбужденным шепотом. "С тобой все в порядке?"

"Конечно, я в порядке. Думаю, мне лучше пойти с ними в мэрию ".

Она протянула ему пачку салфеток. "Возможно, ты захочешь сначала вытереть нос".

Глава 25

" Visitez… l'usine", - сказала Джули, практикуясь во французском, читая вслух вывеску в витрине паштетной лавки. Она на мгновение просветлела, успешно переведя это, но выражение ее лица изменилось, когда смысл дошел до нее. "Фу, зачем кому-то хотеть посетить фабрику по разделке печенки?"

Гидеон покачал головой. "Поймал меня".

"Это, конечно, и близко не могло быть так увлекательно, как то, что вы только что рассказали мне о кишечных бактериях и разлагающихся мозгах".

"Возможно, тоже не такой поучительный".

Они были на главной улице деревни. Когда Гидеон вернулся из мэрии час назад и начал вводить ее в курс дела, Джули перебила: "Как насчет того, чтобы выйти и прогуляться, пока ты рассказываешь мне? Мне бы не помешал свежий воздух - и это помогло бы общаться плечом к плечу с реальными, повседневными, нормальными людьми, которые для разнообразия говорят о чем-то другом, кроме убийства ".

Проведя большую часть дня, присутствуя на допросе Монфора в качестве своего рода научного интерпретатора, он чувствовал примерно то же самое. Строго говоря, Монфор не был обязан подчиняться допросу, пока Джоли не получил ордер, но он отказался от своего права на молчание. В присутствии своего расстроенного адвоката, но неспособного убедить его заткнуться, он деревянно отвечал вопрос за вопросом вялым, безразличным голосом, от которого у Гидеона мурашки побежали по коже; голосом человека, который больше не является частью этого мира.

Первое, что он сделал по возвращении в отель, это постоял под горячим душем, пока его кожа не почувствовала себя так, словно по ней прошлись проволочной щеткой. Затем он надевал свежую одежду. После этого ему тоже захотелось побыть среди обычных людей, и они прогулялись вдоль деревни, сначала на юг через парк риверсайд, где матери со старомодными детскими колясками, дети на качелях и старики, играющие в петанк, восстановили свою веру в нормальных - или, по крайней мере, выглядящих нормально - людей. Затем обратно по усеянной магазинами главной улице с ее туристами и покупателями, также обнадеживающе заурядными на вид.

"Хорошо, я понимаю, что он был заморожен в течение последних трех лет", - сказала Джули, когда они снова пошли. "Но почему Монфор? Как ты остановила на нем свой выбор?"

"Ах, это последовало довольно естественно. Это было то, что ты сказал несколько дней назад. Помнишь, ты говорил мне, что именно Жак нанял мадам Лакутюр?"

"Конечно. Из Парижа, в то же время, когда он вновь нанял Пру; его первая неделя в качестве режиссера."

"Правильно. И ты помнишь, я говорил тебе, что именно она подтвердила историю Монфора о том, что Буске звонил в институт?"

Джули кивнула.

"Ну, Монфор и Лакутюр были единственными, кто действительно разговаривал с ним, и они оба ясно дали понять, что у них нет сомнений в том, кто это был, но ..."

"Но Лакутюр не могла знать этого, не так ли?" Взволнованно сказала Джули. "Если бы она не начала, пока Жак не стал директором, ее бы не было в институте, когда там работал Буске, так что она бы понятия не имела, как он звучит. Если бы кто-нибудь позвонил и сказал, что он Жан Буске ..."

"- и Монфор сказал ей, что он слишком..."

"- тогда откуда ей знать что-то лучше? Она бы не... Подожди, кто же сделал тот звонок?"

"Я не знаю. Кто-то из Монфоров подстроил это. Я сбежал до того, как они добрались до этого ".

"Но зачем ему это делать? Я имею в виду, если Буске надежно хранился где-нибудь в морозилке, и его перестали искать, и ни у кого не было причин думать, что он мертв, не говоря уже об убийстве, зачем Монфору понадобилось сфабриковать звонок от него два месяца спустя, ни с того ни с сего?"

"Потому что он занервничал. Это было, когда бывшая квартирная хозяйка Буске обнаружила, что пропало еще несколько ее украшений, и сделала вывод - неверный, как мы теперь знаем, - что он, должно быть, вернулся в город. Мысль о том, что полиция возобновит его поиски, напугала Монфора, поэтому он придумал звонок, чтобы предотвратить это; если Буске был на Корсике, как он мог быть в Ле-Эйзи?"

Их темп постепенно замедлился, и все более озадаченный хмурый взгляд Джули свидетельствовал о том, что у нее возникли проблемы с тем, чтобы собрать все воедино, за что он ее не винил; это определенно заняло у него достаточно времени, и ему тоже понадобилось много помощи. "Но что заставило Монфора заморозить его в первую очередь?" - спросила она. "Это совершенно странно, если не сказать больше. И почему он..."

"Послушай, вместо того, чтобы скакать повсюду, что ты скажешь, если мы сядем за чашечку кофе и просто позволим мне попытаться рассказать тебе то, что я знаю, в каком-то логическом порядке?"

"Я буду голосовать за это".

Они поравнялись с площадью, где было несколько приятных, знакомых кафе на выбор. "Что это будет?" Спросил Гидеон. "Кафе Мэрии или кафе в центре?"

"В котором из них институт снова проводил собрания сотрудников?"

"Кафе в центре".

"Тогда в кафе де ля Мэри", - без колебаний ответила Джули.

"Я думаю, лучшее место для начала ..." - начал Гидеон.

"Как насчет того, чтобы начать?"

"Конечно, если я смогу выяснить, где это".

"Начни с мистификации, Старик из Тайака. Что все это значило?"

"Хорошая идея, все вытекало из этого. Ну, то, что сделал Монфор ..."

"Как насчет того, чтобы начать с "почему", а не "что"?"

"Эй, кто рассказывает эту историю?"

"Монфор был великой фигурой в этой области, не так ли? Он уже был известен. Что ему было нужно для такого неуклюжего трюка, как этот? Это было потому, что он ..."

"Джули!"

Она вздрогнула. "Извини, я буду вести себя тихо, обещаю. Сэр."

"Тоже как раз вовремя", - сказал Гидеон. Он сделал паузу, обхватив руками чашку кофе с молоком размером с миску для супа: "Знаешь, это было единственное, о чем я спросил Монфора: почему. У меня был строгий приказ от Люсьена говорить, только если к нему обратятся, но все, что его интересовало, это убийства, а не Старик из Тайака, и поэтому я, наконец, вмешался сам и спросил его, что вообще заставило его состряпать мистификацию ".

"И что?"

"Он сказал: "Иль бьен фальку, что ты справился с ремонтом на этом месте". "Кто-то должен был поставить его на место".

""Он"?" Джули поставила свою чашку. "Имеешь в виду Эли? Я не понимаю. Я думал, Эли был его протеже ".

"О, он был, он был. А для Эли Мишель Монфор был богом".

"Но...?"

"Но у протеже и их богов есть способ в конечном итоге действовать друг другу на нервы. Взгляните на это с точки зрения Монфора. В течение двадцати лет он был ведущим светочем сенситивно-неандертальской школы. Он готовил Эли к тому, чтобы тот стал его наследником, человеком, которому он собирался передать скипетр. Только..."

Только он еще не был готов пройти его. И в последнее время это был динамичный, красочный, харизматичный Эли, а не грубоватый Монфор, который получал приглашения выступить и появлялся в журнальных цитатах. Монфора все чаще считали педантичным, старомодным, даже устаревшим; они все слышали его раньше, и теперь они хотели услышать Эли. Также Эли претендовал на пост директора института, и хотя у Монфора не было никаких планов на эту работу для себя, мысль о подчинении своему амбициозному, популярному ученику-звезде была выше его сил. Мистификация была его способом унизить выскочку в целом и снизить его шансы на директорство в частности.

"Подожди, как он мог это сделать?" Спросила Джули. "Я думал, он уже был режиссером".

"Да, к тому времени, когда он нашел кости, он был таким, но, видите ли, Монфор подбросил их за несколько месяцев до этого, когда соревнования только начинались. Он хотел, чтобы он нашел их тогда. Но мешали разные вещи - в институте был какой-то беспорядок, и приближался важный конгресс - и у Эли не было времени пошалить на площадке Tayac до более позднего времени, когда он уже приступил к работе ".

"Значит, Монфор просто оставил кости там, чтобы он нашел их позже?"

"Правильно. Он не мог помешать Эли стать режиссером, но, по крайней мере, он все еще мог "поставить его на место ".

"Невероятно", - пробормотала Джули. "Это кажется таким… ребячество."

"Ребячество, да, но это сработало. Как только Эли выкопал кости и попался на них, Монфор развернулся и позаботился о том, чтобы их разоблачили как мошенничество, написав то письмо в "Пари-Матч" ...

"Подожди минутку, ты хочешь сказать, что это не Буске написал анонимное письмо? Это тоже была работа Монфора?"

Гидеон сказал ей, что все было делом рук Монфора; Буске был отвлекающим маневром - козлом отпущения - от начала до конца. И это сработало до самого конца, когда Эли, наконец, начав подозревать, что его возлюбленный Монфор, а не Бопьер, был силой, стоящей за мистификацией, столкнулся с ним лицом к лицу - и оказался мертв.

"И Монфор просто сидел там и признавал все это?" Спросила Джули.

"Да. Я думал, у его адвоката будет инсульт ". Гидеон медленно покачал головой. "Это было все равно, что смотреть, как разговаривает труп, Джули. Задайте ему вопрос, и он скажет вам ответ: "Это вы убили Жака Бопьера?" - "Да". "Это вы убили Жана Буске?" - "Да". "Затем вы три года держали его тело в морозильной камере?" - "Да ". Гидеон вздрогнул. "И если бы ты не прервал его, чтобы спросить его о чем-нибудь, он бы просто продолжал и продолжал, как робот, в этой жуткой монотонности. В основном, все, что Джоли нужно было делать, это сидеть сложа руки и позволять ему рассказывать свою историю ".

Он рассказывал это как будто наизусть, с едва заметным проблеском человеческих чувств. Конфронтация с Эли произошла однажды утром в одном из отдаленных абри, где Эли все еще отчаянно надеялся искупить свою вину. Чем больше Монфор отрицал, что имеет какое-либо отношение к подделке, тем более подозрительным становился Эли. На исходе его эмоциональных переживаний - незадолго до этого он подал заявление об увольнении - он становился все более и более взволнованным, и Монфор, в ужасе от перспективы разоблачения, схватил стоявшую поблизости пневматическую винтовку, направил ее в направлении Эли и нажал на спусковой крючок.

Он сразу понял, что тело не могло там оставаться. Каким бы отдаленным ни было место, любые поиски Эли должны были включать абрис, на котором он работал, поэтому он перетащил труп через кустарник в другую, особенно хорошо спрятанную маленькую пещеру в соседнем овраге, и похоронил его там. До того, как день закончился, схема инсценировки авиакатастрофы была разработана и приведена в действие. И к следующему утру Эли Карпентер, действительно лежавший под семью или восемью дюймами грязи в маленькой пещере менее чем в полумиле от Лез Эйзи, был официально потерян в море в Бискайском заливе.

"Так это на самом деле был Монфор в самолете?" Спросила Джули. "Он тоже был пилотом?"

Нет, это не мог быть сам Монфор, сказал ей Гидеон, потому что рано утром следующего дня он все еще был в Ле-Эйзи, когда открыл дверь на стук и обнаружил на пороге Жана Буске. Монфор не знал, что Буске помогал Эли, работая на поляне в двадцати ярдах от него, просеивая грязь через сито, когда появился Монфор. Он услышал шум и прокрался назад как раз вовремя, чтобы посмотреть, как Монфор уносит тело Эли. Затем, как он сказал Монфорту, он отправился в свою комнату в пансионе мадам Ренуар, чтобы подумать. Он провел ночь в раздумьях и, наконец, разработал свой генеральный план. К несчастью для него, ясное мышление не было его сильной стороной.

Он хотел 50 000 франков. Если бы профессор Монфор дал ему 50 000 франков, он покинул бы Ле Эйзи и отправился в Марсель. Он дал бы свое торжественное слово никогда никому ничего не говорить о том, что он видел. Но если Монфор откажется, он сразу же обратится в полицию. Каким был ответ профессора Монфора?

Естественно, Монфор застрелил его. С единственным оружием под рукой - пневматической винтовкой, которую он привез домой из абри, не зная, что еще с ней делать.

"И вот он был там", - сказал Гидеон, "глядя на второго парня, которого он убил за последние двадцать четыре часа, на этого, истекающего кровью по всему ковру в его гостиной, и он чувствовал, что просто не может смириться с перспективой захоронения еще одного тела в другом абри".

"Так он заморозил его вместо этого?"

"Ну, так получилось, что у него уже была арендованная морозильная камера на складе холодного хранения в Ле-Буге - кто-то время от времени давал ему окорок оленины или дикого кабана, и именно там он его хранил - и самым простым и быстрым, что можно было сделать, казалось, было подъехать туда, погрузить туда Буске и винтовку и крепко запереть".

"И что потом?"

"А потом, я полагаю, решим, что делать. Но, по-видимому, он никогда не мог заставить себя справиться с этим, и чем больше проходило времени, тем труднее это становилось. И поскольку ничто не заставляло его действовать, он просто выбросил это из головы, попытался притвориться, что этого никогда не было ".

До прошлой недели, когда все внезапно изменилось. Поскольку тело Эли было опознано, а у Жака были явные признаки того, что он расклеивается, Монфору тоже пришлось убрать его со сцены, и до него дошло, что бедняга Буске был его шансом выйти сухим из воды после всего этого бардака. Извлекли тело, извлекли винтовку, и примерно через день на берегах Везере лежал печально известный Жан Буске ".

"Мучимая совестью жертва собственной руки", - тихо сказала Джули, - "после того, как покончила с Жаком - и Эли, конечно, косвенно. Змея заглатывает саму себя. Но вернемся на секунду назад. Почему Жака нужно было убить? Знал ли он что-нибудь о мистификации?"

Гидеон сказал ей, что он не только знал, но и принял участие, предоставив Монфорту роковые кости рыси из его музея. В то время он конкурировал с Эли за режиссерское кресло и прекрасно понимал, что ему потребуется небольшое чудо, чтобы победить популярного Карпентера. Когда Монфор, слишком хорошо зная своего мужчину, небрежно предложил "небольшую шалость", чтобы сбить Эли с ног на пару ступенек, Жак подумал, что нашел свое чудо. После нескольких дней колебаний он согласился с этим, стащив кости из музея - Монфор пообещал ему, что источник никогда не будет раскрыт, обещание, которое он не стал тратить время на нарушение, - передав их Монфорту и поспешно выйдя из игры. В этом заключалась вся вина Жака, по словам Монфора; источник его "ужасного признания".

"Значит, он не был замешан в убийстве Эли", - сказала Джули.

"Нет, он был в таком же неведении, как и все остальные; он думал то же, что и мы все - что Эли разбился на своем самолете".

"Я рад. Я не хотел, чтобы Жак имел к этому какое-либо отношение ".

Гидеон улыбнулся. "Я знаю, что ты имеешь в виду. В любом случае, сложил ли Жак два и два и выяснил ли, из-за чего было совершено убийство, я не знаю, но он наверняка понял, что должна быть какая-то связь с мистификацией. И он определенно знал, что Монфор был тем, кто это организовал ".

"Значит, Монфор должен был добраться до него", - сказала Джули, медленно качая головой. "До того, как он сказал тебе или Люсьену".

Примерно так Гидеон и сказал ей. Позже тем утром, увидев, как Жак шепчется по телефону, Монфор случайно поинтересовался вслух, чтобы мадам Лакутюр слышала, с кем он мог говорить. Когда она сказала ему, что понятия не имела, но что звонок был сделан в отель "Кроманьонец", смертный приговор Жаку был вынесен.

Монфор последовал за ним от института и проследовал за ним до Ла-Квинце, совершил преступление, а затем ...

"- достал Буске из морозилки".

"Да, той ночью; как баранья отбивная трехлетней давности. Он разморозил его, более или менее, в его ванне - между прочим, это не могло быть легкой работой, потому что бедняга был согнут, как крендель, проведя все это время в морозилке - и оставил его у реки, с винтовкой под ним, чтобы его обнаружил тот, кто случайно проходил мимо. Это действительно довольно блестяще, если подумать об этом ".

"Это действительно довольно удручающе, если подумать об этом", - сказала Джули. "Фух". Она посмотрела на небо. "Солнце уже за реей, и я бы точно не отказался от бокала вина. Как насчет тебя?"

"Еще бы", - решительно сказал Гидеон и взглянул на часы, - "но давай устроим это в отеле. Люсьен обещал попытаться зайти в пять. Я сказал ему, что мы будем в гостиной наверху ".

Глава 26

К тому времени, как Джоли налил себе второй бокал Бержерака из графина на буфете, первый начал оказывать свое смягчающее действие. Он сделал глоток, роскошно покатал вино во рту, поставил бокал и доброжелательно улыбнулся им, как человек, который заслужил свою непринужденность.

"Я хочу поблагодарить вас - вас обоих - за вашу огромную помощь".

"Люсьен", - сказал Гидеон, "я разговаривал с тобой по телефону в ту минуту, когда понял, что это должен быть Монфор. Ты уже знал. Как?"

В ответ Джоли передала ему фотографию. "Этот человек кажется знакомым, Гидеон? Картине несколько лет".

Гидеон посмотрел на мутную фотокопию мужчины плотного телосложения без рубашки, сидящего в лодке и добродушно щурящегося на солнце.

Гидеон вернул его. "Нет".

Джоли разгладил фотографию у себя на бедре и несколькими ловкими, точными штрихами ручки нарисовал щегольскую козлиную бородку и начал ее заполнять.

"Русильо!" - Воскликнул Гидеон, поворачивая фотографию к себе. "Поддельный Русильо, парень из Сен-Сиприена!"

"Да", - сказала Джоли. "Не то, - добавил он многозначительно, - чтобы он был сильно похож на предоставленный вами эскиз".

"Ну, черт возьми, когда я вообще говорил, что я хорош в ..."

"Но кто он такой?"

"Его зовут Поль-Мари Навароссе", - сказал Джоли, забирая фотографию и восхищаясь его работой.

"Как ты его нашел?"

Посредством, как объяснил Джоли, самоотверженной, разумной полицейской работы. Насколько помнил Гидеон, он с самого начала интересовался самолетом Карпентера. Что с ним на самом деле случилось? Где это было сейчас? Одно из направлений его расследования включало обращение в авиационные власти за списком лиц, которые зарегистрировали приобретение Cessna 185 в течение двенадцати месяцев после исчезновения Карпентера. Их было четверо, и когда один - Навароссе - оказался мелким импортером, сомнительной личностью, которая дважды становилась объектом расследований по делу о контрабанде (одно обвинение было отменено), Джоли долго и пристально смотрел на него.

То, что он узнал, вызвало у него достаточно подозрений, чтобы самолет был конфискован для осмотра. И, несмотря на несколько обманчивых изменений и дюжину документов, которые, казалось бы, доказывали, что он был куплен у тунисского производителя часов по имени Садик, который владел им в течение предыдущих шести лет, тщательный медицинский осмотр, вне всякого сомнения, доказал, что это старая "Сессна" Карпентера, самолет, который предположительно ржавел на илистом дне Бискайского залива в течение последних трех лет.

Отсюда был только маленький шаг к тому, чтобы задаться вопросом, не был ли это Навароссе в кресле пилота той ночью, Навароссе, который сделал экстренный вызов в управление воздушного движения, Навароссе "Но как он был связан с ..." начала Джули.

Джоли, которому не нравилось, когда нарушался ритм его повествования, как только он начинал, нахмурился, дождался тишины и продолжил.

Как выяснилось, у Навароссе была сестра Анжелика, которая до своей смерти шесть лет назад жила в Ле-Эйзи, где она была женой известного археолога по имени Рашли, Джули сделала это снова. "Michel Montfort! Они были свояками!"

Именно так, сказала Джоли, со вздохом отказываясь от повествовательного ритма. В этот момент связь с Монфортом была установлена. На протяжении двадцати пяти лет он был обременен паршивым шурином, которому он помогал снова и снова, не столько из чувства семейной преданности, сколько из чувства самосохранения. Навароссе, казалось, был не прочь использовать отвращение уважаемого Монфора к скандалам, чтобы выпутаться из его частых передряг. На протяжении многих лет Монфор неохотно снабжал его фальшивым алиби и даже фальшивыми заказами на покупку и квитанциями, чтобы имя его жены (и его собственное) не попало в газеты. И, конечно, каждая "услуга" усиливала хватку Навароссе перед следующей.

"Однако на этот раз, - сказал Джоли, - именно Монфор потребовал взамен услуг - сначала инсценированной авиакатастрофы, а затем извлечения костей из Сен-Сиприена".

"История с самолетом была двусторонним одолжением", - отметил Гидеон. "У Навароссе оказалось дорогое оборудование".

И полезный, - сказал Джоли. Будучи пилотом с большим стажем, он использовал самолет, один из трех, которыми владел, для незаконной перевозки всего, от спиртного и сигар до кашемировых свитеров и примитивных скульптур. И, как у большинства предприимчивых контрабандистов, у него было прикрытие: импортная компания в Ле-Буге, которая специализировалась на экзотической дичи из Испании и Северной Африки, для чего, конечно, он настаивал. Джоли сделал небольшую паузу, глядя на Джули, которая вошла по сигналу.

"Холодильный склад!" - воскликнула она. "Морозильники!"

Джоли кивнула, и минуту или две они втроем сидели тихо, обдумывая все это. "Знаешь, - наконец задумчиво произнес Гидеон, - я думаю, это почти все объясняет".

"Да, - сказала Джоли, - круг замыкается. Змея хватается за свой собственный хвост".

"Только на этот раз он не исчезает", - сказал Гидеон.

Повинуясь общему порыву, все трое чокнулись бокалами и выпили.

"Ну, тогда", - сказал Джоли, осушая свой бокал. "Что дальше? Куда направляются Оливеры?"

"Оксфорд", - сказала Джули, - на несколько дней библиотечных поисков. И немного осмотра достопримечательностей. И немного просто расслабления".

Джоли улыбнулась Гидеону. "Что, совсем без костей?"

"Нет, боюсь, не в этот раз".

Джули торжественно покачала головой. "Ну и дела, это, конечно, позор".

Двадцать синих дьяволов

Аарон Элкинс

Глава 1

Дорогая мадам Пеле,

В прошлом году мы с мужем посетили Гавайи на нашу 20-ю годовщину и остались на ночь в Volcanoe House. Ну, на следующее утро мы прокатились на автобусе по парку, и когда у нас была остановка, мы подобрали эти кусочки лаварока, хотя водитель сказал нам, что лучше этого не делать из-за Проклятия. Но мы и представить себе не могли, что маленький камешек может принести нам столько НЕВЕЗЕНИЯ!

БОЖЕ, НЕУЖЕЛИ МЫ ОШИБАЛИСЬ!!!!! Проклятие начало сбываться еще до того, как мы вернулись домой! Наш багаж был отправлен в Гонконг (вместо Чикаго), и потребовался месяц, чтобы вернуть наши вещи. С тех пор дела шли от плохого к худшему. У нас были болезни, смерти и финансовые разрушения одно за другим. Никто не может поверить, что столько ужасных вещей могло случиться с одной семьей. Буквально за последние несколько месяцев нашу кошку переехали, у нашего крыльца развилась сухая гниль, ремонт которой обошелся в 2500 долларов, а 88-летний отец моего мужа упал с крыши, на которой ему вообще не следовало стоять, и умер от разрыва.

Затем, на днях, разбирая кое-какие вещи, я наткнулся на лаварока из нашей поездки и внезапно понял, что легенда, должно быть, правдива!

ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА, убедитесь, что это вернется к вулкану!!! Мы сожалеем и приносим извинения за то, что не поверили. Мы надеемся, что теперь мадам Пеле, мы и наша семья сможем обрести покой, в котором мы все так отчаянно нуждаемся! Я прошу вас удовлетворить эту просьбу и прислать мне записку в прилагаемом конверте о том, что это было сделано.

Искренне ваш,

(миссис) Дорис Рут

Говард-авеню, 408

Виннетка, Il 60093

Покачав головой и со страдальческим выражением на широком, дружелюбном лице, смотрительница парка Бренда Хо положила карточку в цветочек. Честно говоря, подумала она, ты не знала, смеяться или плакать. Каждый день стол в почтовом отделении был завален этими жалкими пачками несчастий; иногда только пять или шесть, часто целых двадцать. Терпеливо обернутые ярдами скотча, или связанные бечевкой с узлами, или связанные металлическими ремнями, все они набиты кусками, комками, прядями и крошками лавы.

И каждый из них возмещает ущерб Пеле, Богине Огня, дочери Хаумеа, Матери-Земли, и Вакеа, Отца-Неба, которая жила глубоко под непрочным дном кратера Халемаумау на территории нынешнего Национального парка вулканов Гавайев. Согласно легенде, Пеле была эгоистичной и мстительной богиней, которая обрушивала бедствие, подобное Работе, на любого, кто брал хотя бы горсть лавы из ее владений. Единственным способом снять проклятие было вернуть его источнику то, что было украдено, и надеяться на милосердие. И вот они хлынули обратно в штаб-квартиру парка, эти скромные объекты искупления, как будто этой непрерывно извергающейся пустоши требовалось больше лавы.

И что нужно было парковым рейнджерам, так это больше работы.

Бренда быстро порылась в коробке миссис Рут. Там было несколько неправильной формы камней размером с теннисные мячи, масса разносимых ветром потоков лавы, которые остыли, превратившись в любопытные образования, называемые волосами Пеле, несколько чашек черного песка и раковина, которую лей, по-видимому, предложил в качестве дальнейшего умилостивления. Все было запечатано в тяжелый пластиковый пакет, затем погружено в море арахисовой пены и, наконец, упаковано в прочную картонную коробку, которая была обмотана достаточным количеством слоев клейкой ленты, чтобы пережить следующую мировую войну. Бренде потребовалось несколько минут работы кухонным ножом, чтобы все это открыть. И это стоило миссис Рут 23,20 доллара почтовых расходов.

"Жалко”, - пробормотала Бренда.

Через стол Руби Лейни, административный помощник парка, работающий неполный рабочий день, посмотрела на него поверх своих очков-половинок.

"Еще одна плакса?” Вместе с Брендой она разбиралась с накоплением посылок, которые они откладывали на четыре часа дня по средам и пятницам.

"Разве они не все?” Бренда сказала. Она протянула письмо и конверт с маркой и аккуратным адресом. “Она хочет ответа".

Миссис Лейни кивнула и добавила их к стопке на углу стола. Ответы должны были выйти на следующий день. Все они сказали бы одно и то же:

Дорогой мистер/мисс:

Благодарю Вас за ваше письмо и прилагаемые материалы. Как вы и просили, материалы были размещены на территории парка.

Искренне,

Бренда Хо

Смотритель парков и специалист по устному переводу

"Депонированный в парке” было, мягко говоря, эвфемизмом. Как всегда, весь мусор на столе должен был быть вывезен менее чем на сто футов, на “кладбище камней” за административным гаражом, и оставлен там. Бренда иногда задавалась вопросом, что ученые собираются сделать с этой огромной кучей вулканического мусора, облетевшей земной шар, через сто лет.

Свалка за навесом для машины была не тем, что имела в виду миссис Рут, но то, чего она не знала, не причинило бы ей вреда, и ни у Бренды, ни у кого другого не было желания вытаскивать мусор на край кратера и торжественно сбрасывать его с края. Во-первых, это было то, что рейнджеры должны были предотвратить, а не совершать. Вы ничего не забрали из национального парка, и вы тоже ничего не оставили. Во-вторых, и именно это делало всю дополнительную работу такой отягчающей, проклятие даже не было подлинным; для него не было оснований в гавайской мифологии. Нет, Пеле была не из тех божеств, которых вы хотели бы раздражать изо всех сил, но она и не тратила свое время на то, чтобы сеять катастрофу среди охотников за сувенирами.

Тем не менее, примерно пятнадцатью годами ранее скопившаяся лава начала вытекать обратно, сначала нечасто, а теперь постоянным, постоянно растущим потоком. Никто не знал, с чего все началось. Наиболее вероятной теорией было то, что водители туристических автобусов, устав от уборки вулканического мусора, оставленного в их автобусах, придумали эту историю и энергично распространяли ее. Или, может быть, это сделали сами рейнджеры, надеясь удержать туристов от того, чтобы они ушли с парком.

Как бы это ни началось, теперь это была ощутимая боль в шее, отнимающая много времени и вдобавок угнетающая. И, как всегда, невероятный способ, которым люди могли вводить себя в заблуждение, выбил Бренду из колеи. Казалось, что угодно было лучше, чем принять на себя ответственность за череду неудач или даже списать их на простое невезение. Нет, за этим должен был стоять какой-то грандиозный небесный план. Но кто вообще выпустил кошку на дорогу? Кто за все эти годы не проверил крыльцо на наличие сухой гнили? Что вообще дедушка Рут делал на чертовой крыше?

Что ж, чем быстрее она будет работать, тем скорее закончит. Она потянулась за другой пачкой, на этот раз одной из самых тонких, и открыла ее. На стол упали две блестящие гранулы, черные и заостренные; “Слезы Пеле”, капли лавы, которые затвердели еще в воздухе. Письмо с этим было на текстурированной бумаге кремового цвета, толстой и дорогой, и написано авторучкой, а не шариковой. Почерк был женским, таким же ровным и незатронутым, как детское упражнение по чистописанию.

Дорогая мама Пеле,

Я пишу это письмо, чтобы попросить у тебя прощения. Недавно ферма моего отца пострадала от многих бедствий. Теперь я задаюсь вопросом, виноват ли я. Мы с мужем отправились на ваш прекрасный остров в наш медовый месяц несколько лет назад. Пока мы были там, мы взяли вложенные маленькие камни. Пожалуйста, поверьте мне, мы не хотели вас обидеть. Мы просто не знали ничего лучшего. Теперь я понимаю, что это было причиной всех ужасных вещей, которые произошли.

Вот оно, это жалкое стремление найти причину своих бед. Однажды они случайно заглядывают в ящик стола и видят несколько блестящих черных камешков. “Алия, - говорят они, - так это все объясняет”, и каким-то образом это приносит им облегчение. Во всем этом есть смысл: Пеле разгневан, Пеле в гневе.

В прошлом году у нас были самые влажные март и апрель за всю историю, все так говорили, более 20 дюймов. И, конечно, это было в самое неподходящее время, как раз когда завязывались почки, так что урожай был ужасной потерей.

О, конечно, в этом было много смысла. Пеле раздражен, потому что это милое юное создание сбежало с половиной унции лавы, поэтому она проливает два фута дождя на капусту и брюкву своего отца, а также на брюкву всех остальных.

Тогда мы этого не понимали, но это было только началом наших проблем. Во время сбора урожая машина для измельчения затормозила, и у одного из рабочих рука застряла в шестернях, когда он пытался починить ее, и его пришлось срочно доставить в больницу в Папеэте, но он…

Бренда нахмурилась. Измельчитель? Папеэте? Она резко повернулась к последней странице письма, к подписи.

"Я в это не верю”, - сказала она вслух. “Тереза".

Миссис Лейни подняла взгляд от заклеенного тройной лентой контейнера, который она безуспешно пыталась вскрыть.

Бренда подняла письмо. “Невероятно. Это от моего двоюродного брата."

Выщипанные брови миссис Лейни поднялись. Ее очки в форме полумесяца сползли еще ниже на нос. “Неужели? Твой личный кузен?"

Да, ее личный кузен. Тереза, матерью которой была тетя Селин, старшая сестра матери Бренды. Тереза, чей отец, американец Ник Друэтт, которого пересадили в другое место, была владельцем не капустной фермы, а процветающей таитянской кофейной плантации, занимающей две тысячи акров в джунглях на склонах горы. Ивироа, в двадцати пяти милях к югу от Папеэте и в трех тысячах миль к юго-востоку от национального парка Гавайских вулканов.

Бренда снова склонилась над письмом.

... но он все равно потерял два пальца, и его пришлось назначить надзирателем. Затем в новой сушильной печи начался пожар и погибло 75 мешков фасоли, которые мы перерабатывали для других фермеров, и в результате нам пришлось заплатить им тысячи долларов. Затем совершенно новая сортировочная машина ломалась три раза только в этом году, и, несмотря на то, что была гарантия, на ее починку каждый раз уходило не менее двух недель, что означало, что нам приходилось нанимать целую кучу дополнительных людей для выполнения работы. И я не могу сказать вам, сколько раз компьютеры вели себя странно. Мой муж говорит, что это как будто в системе появился призрак .

Самое страшное, что моего мужа (его зовут Брайан Скотт) два раза чуть не убили. Однажды во время шторма обрушилась стена нового сушильного сарая, и крыша обрушилась прямо на то место, где он только что стоял, но, к счастью, не задела его. В другой раз джип, на котором он ехал, съехал с крутой дороги, и мой муж сломал руку в двух местах, а мужчина, который ехал с ним, потерял два зуба, но они могли с таким же успехом погибнуть, потому что джип перевернулся, когда съезжал со склона горы.

Пожалуйста, мама Пеле, мы не хотели причинить вреда. Пожалуйста, простите наше невежество. Я возвращаю эти камни, чтобы их можно было поместить в вулкан, где им самое место, и наши жизни могли вернуться в нормальное русло.

Искренне,

Тереза Друэтт Скотт

Блин. Бренда откинулась на спинку стула, поджав губы, и задумчиво вздохнула. Тереза, чьи таланты заключались скорее в мягком нраве, чем в изобилии мозгов, возможно, немного запуталась, но в одном она, по-видимому, была права: на кофейной плантации "Парадайз" что-то было не так.

Она задумчиво поднялась и направилась к двери.

Миссис Лейни, которая с нетерпением ожидала дополнительной информации, была возмущена. “И это все, что ты собираешься мне сказать? Что это от твоего кузена?"

"Что?” Бренда уже была в коридоре, на ходу перечитывая письмо. “О... Мне нужно позвонить, Руби..."

****

"Я не понимаю”, - сказала Тереза своим мягким, умоляюще неуверенным голосом. “Откуда ты знаешь о моем письме?"

"Это пришло прямо ко мне”, - сказала Бренда. “Я тот, кто открывает их".

"Но ... разве ты не в Калифорнии, в Кингс-Каньоне?"

"Больше нет. Тереза, я здесь, на Гавайских вулканах. Я пытался вернуться сюда годами. Я здесь с марта."

"О”, - сказала Тереза. “Мне никто не говорил".

В этом не было ничего удивительного. Две ветви семьи не часто контактировали. Бренда была лау по происхождению, ее отец был коренным гавайцем, а мать - китаянкой таитянского происхождения, которая переехала в Хило в 1950 году, чтобы выйти замуж за отца Бренды. Тереза была друэтт, наполовину китаянка, наполовину американка. Ее мать - тетя Бренды Селин - была известной красавицей, которая была покорена Ником Друэттом, дерзким молодым американцем, недавно приехавшим в Южные моря, чтобы разбогатеть, что он очень скоро и сделал. У них родилась дочь Мэгги, вскоре после того, как они поженились (ну, до того, как они поженились, но никто об этом не говорил); затем, десять лет спустя, как своего рода сюрприз, появилась прекрасная Тереза, которой сейчас двадцать восемь.

Живя на двух разных полушариях, Лау и Друэтты виделись нечасто, но между ними была привязанность, и Бренда особенно любила Терезу, которая была младше ее на восемь лет. Тереза никогда по-настоящему не жила в реальном мире, но у нее было доброе сердце и без лукавства. То, что вы видели на поверхности, было всем, что было под ней.

"Тереза, я понятия не имел, что на плантации творятся такие вещи".

"Нет, ну, ты же знаешь моего отца. Он не любит афишировать вещи. Бренда - эти камни действительно вернутся в вулкан? Я имею в виду, я знаю, ты думаешь, что это глупо, но ..."

Бренда раскрыла ладонь, чтобы посмотреть на два стеклянных камешка, черных и блестящих на ее ладони. “Да, милая, я позабочусь об этом лично”. Она бы тоже. Во время завтрашней утренней обычной поездки вокруг кальдеры она остановится на краю кратера Халемаумау, частного вулкана Пеле, и сбросит их с края. И надеюсь, ее босса не было поблизости, чтобы увидеть.

"Не то чтобы я действительно верила в проклятие, ” неубедительно сказала Тереза, - но я просто не знала, что еще можно сделать. Я имею в виду, я знаю, что это всего лишь миф, но я не думал, что это может повредить ".

"Конечно, нет”, - мягко сказала Бренда. “Тереза, что Брайан думает обо всем этом?” Брайан, муж Терезы, был управляющим операциями на плантации.

"Он просто отмахивается от этого. Ты знаешь, какой он. Он говорит, что иногда такие вещи случаются сами по себе."

"Ну, они делают”, - сказала Бренда. Они тоже так думали, но на этот раз она подумала, что здесь может быть что-то большее. “Эм, Брайан здесь? Было бы приятно поздороваться."

"Нет, он уехал общаться с природой на Райатеа”, - сказала Тереза без малейшего признака иронии, затем добавила с легким звенящим смешком: “Я бы тоже поехала, но, конечно, мне пришлось остаться дома с Клодин и Клодетт".

Каждый год Брайан проводил неделю или десять дней в излюбленном месте для кемпинга на гористом, малонаселенном острове Раиатеа, в сотне миль от Таити, возможно, единственный человек в истории, который считал Таити местом, откуда стоит уехать. Однажды он убедил Терезу пойти с ним - это был ее первый походный опыт - и избалованная молодая женщина была потрясена отсутствием комфорта, гигиены и сопутствующих удобств, а также смертельной скукой, хотя она ни за что не призналась бы в этом своему обожаемому Брайану. Поэтому, когда позже появились близнецы , она использовала их как ниспосланный небом предлог остаться дома, пока он продолжал совершать свое ежегодное паломничество в одиночестве. Она ненавидела разлуку с ним, как однажды сказала Бренде, но все лучше, чем десять дней обходиться без горячего душа и заниматься своими делами в яме под землей.

"Чуть не забыла”, - сказала Бренда. “Поздравляю. Я не знал, что вы с Брайаном поженились."

"Женат?” - Неопределенно сказала Тереза. “Нет, мы не женаты, мы ... ну, такие же, как всегда. Ты знаешь."

"Но в твоем письме говорилось, что он был твоим мужем. Ты подписала это "Тереза Скотт".

"О”. Последовало секундное замешательство, и Бренда готова была поспорить, что она покраснела. “Я просто подумал, что Пеле подумал бы обо мне как о более искреннем человеке, если бы я был женат".

****

"Тебя это не должно касаться, Бренда”, - сказал Нельсон Лау. “Мы можем позаботиться об этом здесь, на Таити, спасибо".

Бренда отвернулась от трубки и вздохнула. Ее брат не принадлежал к числу величайших телефонных личностей мира. Нельсон, получивший образование в Стэнфорде, был единственным из Лос-Анджелесцев, кто вернулся на Таити с Гавайев, приняв предложение дяди Ника стать контролером компании пятнадцать лет назад, почти в ту же минуту, как получил степень MBA. И с тех пор он был там, вероятно, самым стесненным человеком во Французской Полинезии, и с каждым годом становился все более. Нельсон на самом деле ходил на работу в костюме. На Таити.

"Нельсон, как я могу не беспокоиться? Люди пострадали. Брайана чуть не убили, а Тереза...

Из телефона донеслись приглушенные звуки раздражения. “О, ради всего святого, ты делаешь из мухи слона. У Терезы всегда была манера раздувать все до неузнаваемости. Ты знаешь, какой необычайно внушаемый...

"Нельсон, я хочу знать: имеют ли все эти несчастные случаи какое-либо отношение к тому ужасному гангстерскому бизнесу?"

"Что имеет какое-либо отношение к этому ужасному гангстерскому бизнесу? Ты имеешь в виду весь тот дождь в апреле прошлого года?"

"Не будь смешным, тебе это не идет. Скажи мне честно: это какой-то саботаж? Месть? Они мстят Нику?"

"Ну, в самом деле, откуда мне это знать?"

"Что ты думаешь?"

"Я думаю…Бренда, я просто не хочу это обсуждать."

"Прекрасно, но что ты собираешься с этим делать?” Как всегда, разговор с Нельсоном пробудил в ней склонность к командованию в целях самозащиты.

"Что с этим делать?” Нельсон рассмеялся резким, недоверчивым ржанием. “Что бы ты предложил?"

"Я думаю, нам следует посоветоваться с Джоном".

Многозначительная пауза. “Спасибо, нет".

"Нельсон, будь благоразумен. Джон - агент ФБР. Несомненно..."

"Бренда, ФБР - это абсолютно последнее, что нам нужно".

"Я не имею в виду официально. У него все равно не было бы никакой юрисдикции на Таити. Но он бы знал о такого рода вещах; это его работа ".

"Абсолютно нет. Об этом не может быть и речи."

Бренда снова вздохнула, что она часто делала, разговаривая со своим старшим братом. В Нельсоне было что-то такое, что делало практически невозможным простое расхождение во мнениях с ним. Все, что ты мог сделать, это подраться с ним. Либо это, либо сдавайся.

"Нельсон, Джон тоже часть семьи. Ради Бога, он наш брат. Он твой брат. У него есть право...

"Бренда, нет. Джон ничего не может сделать. Он не был вовлечен раньше, и вовлечение его сейчас ни к чему не приведет. В этом суть всего ".

Нет, суть была не в этом. Суть заключалась в том, что агентом ФБР в семье был младший брат; младший брат, который, как и Бренда, больше походил на гавайскую часть семьи, чем на китайскую. Следовательно, Джон был на пять дюймов выше и на шестьдесят мускулистых фунтов тяжелее Нельсона, и на много световых лет больше - ну, в смысле, присутствия. Когда Джон был в комнате, вы заметили его. Нельсон мог замахнуться от светильников зубами, и ему было трудно заставить кого-либо заметить.

В детстве, будучи на четыре года старше, Нельсон был более доминирующим, и если он не был совсем деспотичным, то был чертовски своевольным; с Брендой тоже, если уж на то пошло. Затем Джон достиг половой зрелости, и все изменилось, а Нельсон так и не смог смириться с этим. Просить Джона о помощи было для Нельсона противоестественным поступком. И он никогда не собирался меняться.

"Хорошо, Нельсон”, - сказала она, - “хорошо".

"Бренда, я серьезно! Теперь я хочу, чтобы ты пообещал мне. Никакого Джона."

"Хорошо, Нельсон".

"Я хочу обещание".

"Я обещаю, Нельсон".

"Что ты обещаешь?"

Блин. “Я обещаю, что не буду звонить Джону".

Нельсон фыркнул. “Тогда ладно".

Глава 2

"Джон, это Бренда. На Таити происходят кое-какие забавные вещи ".

Она дождалась выходных, чтобы позвонить, не из уважения к Нельсону, а потому, что хотела все обдумать. Она делала из мухи слона? После позднего завтрака, когда Гас и дети, обезумевшие от непрекращающегося дождя, который шел всю неделю, отправились на утренник Диснея в Хило, она заварила себе чай, подобрала ноги и задумалась. Чем дольше она думала об этом, тем меньше это походило на бред, и, наконец, она позвонила в Сиэтл и выложила все Джону.

К ее досаде, он с ней не согласился. “Послушай, сестренка, все, что я могу сказать, это то, что если бы Мафия хотела заполучить Ника, они бы его заполучили. Они бы не возились с сортировочными машинами. Кроме того, это древняя история. Зачем им было ждать все это время, чтобы прийти за ним?"

"Ну, тогда как ты это объясняешь? Я имею в виду все вместе взятое. И не говори мне "Пеле".

"Как насчет совпадения? Бизнесу не везет. Вот почему они всегда проигрывают ".

Честно говоря, это было то, что она сказала бы сама - если бы это касалось чьей-то семьи, чьего-то бизнеса, но, конечно, это было не так. “Возможно, ты прав”, - кротко сказала она. “Я уверен, что так и есть. Я-я думаю, я веду себя глупо, но я не могу перестать беспокоиться, и я не знал, к кому еще обратиться, кроме тебя."

Джон сделал долгий выдох. Он смирился, самодовольно подумала она. Ей всегда удавалось обойти Джона.

"О боже”, - выдохнул он, а затем, спустя мгновение: “Хорошо, что ты хочешь, чтобы я сделал, Бренда?"

Она рассмеялась. “Это больше похоже на моего младшего брата. Единственное, что вы могли бы сделать, это проверить свои файлы ФБР, или Министерства юстиции, или что угодно по всему делу Гаспароне и посмотреть, что вы сможете найти."

"Что там можно найти? Ему десять лет".

"Двенадцать. Но, может быть, кто-то, кто был в тюрьме все это время, только что вышел. Разве не из-за этого все это только что начало происходить?"

"Ну, да”, - неохотно согласился он. “Но я все равно не думаю, что эти парни стали бы возиться с подобными вещами, если бы у них действительно был зуб на Ника".

"Но ты проверишь?"

"Да, сестренка, я проверю".

Она рванулась вперед. “И я думаю, тебе следует поговорить об этом с дядей Ником и остальными. Мне только что пришло в голову - они скоро приедут в Сиэтл, не так ли? Разве они не собираются навестить роастери?"

Это, подумал Джон, было не чем иным, как мягким мылом с ее стороны. Поскольку был конец октября, она знала так же хорошо, как и он, что вскоре они отправятся в осеннюю поездку в Сиэтл. Их должно было быть трое: их брат Нельсон в роли контролера; их двоюродная сестра Мэгги - дочь Ника и старшая сестра Терезы - которая была менеджером по персоналу плантации; и, конечно, сам Ник Друэтт, основатель, владелец и сила, стоящая за всем этим. Они приедут на свою ежеквартальную бизнес-конференцию с Руди Друэттом, еще одним племянником Ника, но со своей стороны семьи. Руди, сын давно умершего брата Ника, был менеджером и тамадой на заводе Caffe Paradiso на острове Уидби, где обжаривались бобы компании и разрабатывались ее американские бизнес-стратегии.

"Да, держу пари, это только что пришло тебе в голову”, - проворчал Джон, который хотел, чтобы все поняли, что, хотя он может быть достаточно податливым, он не был каким-либо тупицей.

"И разве они обычно не приходят к вам домой на ужин после купирования?"

"Они всегда приходят”, - сказал Джон. “Мы проводим их в следующий четверг. Я заберу их в the roastery."

"Отлично, это даст тебе шанс обсудить это с ними".

"Я не знаю, сестренка. Ник не из тех парней, которые оценят мое вмешательство. Если он захочет поговорить об этом, он поднимет это сам ".

"Джон, ты знаешь, что дядя Ник никогда за миллион лет не признает, что есть что-то, с чем он не может справиться. Тебе придется это сделать ".

"Да, но мне не нравится..."

"Я полагаюсь на тебя, Джон".

Тишина.

"Джон?"

"Боже, ” воскликнул он, “ ты что-то знаешь, Бренда?"

"Что?"

"Иногда ты можешь быть ничуть не хуже Нельсона".

"Боже сохрани”, - сказала Бренда.

Глава 3

****

Брайан резко выпрямился в расстегнутом спальном мешке, не уверенный, что заставило его проснуться с колотящимся сердцем. Звук, свет, движение в кустах?

"Есть здесь кто-нибудь?” он позвал в темноту, все еще окутанный сном.

Ответа, конечно, не последовало, и через несколько секунд, когда сознание вернулось, его пульс перестал биться, и он успокоился. Какое животное было на Райатеа, которое могло причинить вред человеку? И, вероятно, в радиусе десяти миль не было ни одного другого человека. Глупо так реагировать, но у него было такое сильное, внезапное ощущение... присутствия. Естественно, это был сон - что же еще?-хотя ему казалось, что он мечтал о Терезе. Он удивил ее каким-то глупым подарком, который она хотела, и она рассмеялась…

Он лег на спину и поудобнее устроился в сумке. Ночь вокруг него была тихой и мягкой, южные созвездия сверкали, как бриллианты. Восхитительный легкий ветерок, насыщенный ароматом цветов апельсина и гардении, овевал его лицо. Деревья гибискуса, вырисовывающиеся силуэтами на фоне усыпанного звездами неба, дремали на краю поляны. Издалека, у лагуны, донесся странный, повторяющийся крик какой-то морской птицы, глухой, отдающийся эхом вух... вух...вух…

Его веки медленно опустились. Расслабленный, безмятежный, он снова погрузился в свои сны.

Прошло много времени, прежде чем кусты снова зашевелились, и когда они зашевелились, Брайан только пошевелился, но не проснулся.

Глава 4

Тихо-тихо-тихо-тихо.

Кофе высасывался из столовой ложки с серебряным покрытием, перекатывался по языку, под ним и вокруг него, затем несколько секунд удерживался в задней части рта Руди Друэтта. Он жевал, он полоскал горло, он откинул голову назад. Его глаза закрылись, его глаза открылись. Наконец он наклонился в сторону и изящно опустил подбородок.

Блэпп.

Оно попало в воронку плевательницы высотой по пояс. “Ну что ж”, - сказал он, его длинное, печальное лицо было задумчивым. “Это's...in мое мнение, это ... Дай-ка подумать..."

Он провел языком по внутренней части рта, прикусил щеку, ссутулил узкие плечи, что-то гнусаво пробормотал себе под нос. Пока он таким образом выстраивал свои оценочные способности, остальные брали свои ложки из мисок с водой и опускали их по одной в рассматриваемый образец кофе. Четыре шл-л-л-л-пс, четыре блуппа.

Дегустация продолжалась в течение часа. В комнате, кроме Руди, их было четверо. Трое были служащими кофейной плантации "Парадайз": Ник Друэтт, спокойный, уверенно руководящий и легко несущий свои шестьдесят девять лет; его племянник и контролер Нельсон Лау - старший брат Джона - похожий на гонконгского бизнесмена, напыщенный и серьезный в консервативном деловом костюме в тонкую полоску; и старшая дочь Ника, Мэгги, небрежно и красочно одетая в яркую юбку в таитянский цветочек, но такая же прямолинейная и откровенная, как всегда.

Хотя Мэгги обычно посещала дегустации, Нику так и не удалось привить ей особого интереса к бизнесу выращивания и продажи кофе. В чем Мэгги была заинтересована, так это в улучшении участи трудящихся масс мира, особенно трудящихся масс Таити, и, на более общем уровне, в спасении земли от грабежей ее человеческих обитателей. Верная своим убеждениям, она принадлежала к ряду групп, представляющих местную культуру, и сама основала Клуб островной культуры, главным образом посвященный возрождению таитянской музыкальной традиции; в частности, паху, барабану, сделанному из выдолбленного ствола дерева, и виве, бамбуковой флейте, на которой играют ноздрями. Общество собиралось ежемесячно, за эти годы выросло до одиннадцати единомышленников и питало большие надежды когда-нибудь приобрести местного члена.

Воспользовавшись ее природными склонностями и способностями, Ник назначил ее менеджером по персоналу плантации, ответственной за производительность, моральный дух и благосостояние рабочей силы, численность которой варьировалась от двадцати до семидесяти человек, в зависимости от сезона. Он тоже никогда не сожалел, даже если она время от времени выводила его из себя и иногда заставляла задуматься, на чьей она стороне, когда дело касалось отношений между работниками и руководством.

Четвертым членом группы был Джон Лау, который до сих пор дважды пытался поднять тему несчастных случаев и дважды был отмахнут, как муха, жужжащая вокруг священного алтаря.

Алтарем в данном случае был вращающийся восьмиугольный стол, вокруг которого они стояли. В центре стояли старые лабораторные весы, рассчитанные на 7,5 грамма - точное количество, необходимое для идеальной порции кофе, по словам Руди, который был придирчив к таким вещам (к большинству вещей, по правде говоря). Шестнадцать таких порций, по две от каждого из восьми сортов кофе, которые предстояло попробовать, были обжарены в жаровне Probat sample, измельчены и разлиты в шестнадцать приземистых толстых стаканов, выстроившихся парами по краю стола.

Затем стаканы наполнили водой из электрического чайника, разогретого ровно до 190 градусов по Фаренгейту (Руди с видимой серьезностью настаивал, что при 191 градусе масло подгорит и станет горьким; при 189 градусах ароматы не будут извлечены должным образом). Не перемешивая, получившемуся вареву затем дали остыть и образовать корочку. Руди разламывал одну из корок тыльной стороной ложки, как будто разбивал яйцо, затем быстро погружал нос почти в жидкость, чтобы уловить начальный всплеск аромата, а затем отхлебывал ложкой. Остальные последуют его примеру. Раздавалось бормотание и бульканье. Они тщательно изучали, нюхали, откусывали и отщипывали кусочки фасоли, которые лежали на маленьком подносе рядом с каждой парой стаканов, и высказывали свое мнение, причем Руди обычно выступал первым, что соответствовало его должности ростмейстера.

До сих пор они признавали бобы из Эфиопии, Кении и Суматры достойными покупки и отвергали образцы из Венесуэлы, Коста-Рики и Новой Гвинеи. На данный момент на рассмотрении находился колумбийский Эксельсо.

Наконец-то Руди был готов высказать свое суждение. “По-моему, это...” Он сделал паузу, сосредоточенно нахмурив брови, рот все еще был скривлен, чтобы извлечь последние остатки вкуса. Внезапно его лицо прояснилось. “... кофе! Да, я уверен в этом, вы согласны?"

Джон разразился смехом. Руди часто повторял ту или иную версию этой программы, когда был в игривом настроении, всегда умудряясь сделать ее забавной и удивительной, по крайней мере, для Джона. Но тогда Джон не присутствовал с ним на стольких дегустациях, как другие.

"Очень забавно”, - сказал Нельсон, игривость которого, как Руди, так и любого другого, как правило, терялась. “Нет, если ты не возражаешь, можем мы вернуться к делу?"

"Конечно, нет”, - возмущенно сказал Руди. “Вы серьезно предполагаете, что я позволю своей преданности развлечениям отвлекаться на работу?"

Нельсон вздохнул, или, скорее, зашипел, выдыхая струю воздуха сквозь сжатые зубы, и повернулся к остальным, демонстративно игнорируя Руди. “Я бы сказал”, - произнес он сквозь челюсти, которые даже сейчас были едва разделены, “что у этого кофе неплохая консистенция, со средне-высокой кислотностью”. Он погладил свои тонкие, идеально симметричные усы мизинцем левой руки. “Кроме того, это довольно пикантно".

Джон поморщился. Нельсон был его братом, и он нежно любил его - ну, он любил его - но, Господи Иисусе, пикантно?

"Но", - мрачно продолжил Нельсон, поднимая ложку для выразительности, “я улавливаю обертоны земли. Здесь есть определенный землистый привкус ".

"Я согласна”, - сказала Мэгги, что было редкостью для нее, когда дело касалось Нельсона. “Это грубовато. Землистый."

"Дорогие кузина Мэгги и кузен Нельсон...” - начал Руди со вздохом сладкой снисходительности.

"Я не твой кузен”, - сказал Нельсон. “Слава Богу".

"- Я никому не уступаю в своем восхищении вашими многочисленными добродетелями, но я чувствую себя обязанным сказать, что никто из вас не узнал бы чашку хорошего кофе, если бы вы выпали в нее из окна четвертого этажа. Без обид."

"Руди...” Мэгги сердито посмотрела на него, опустив голову, как у разъяренного быка. Раскрашенные деревянные серьги ручной работы в форме крошечных тропических рыбок подчеркивали пухлые щечки. “... Я знаю, ты думаешь, что ты - начало и конец всего, что связано с кофе, но ..."

"Я?” Сказал Руди. "Au contraire. У меня абсолютное и недвусмысленное отсутствие веры в собственное суждение. Тем самым, ” добавил он, не сбиваясь с ритма, “ подтверждая проницательность моего мнения".

И в двух словах это был Руди: забавный, язвительный, обоюдоострый, но в конечном счете беспристрастный в своих колкостях, с одинаковым удовольствием вонзающий их в Мэгги, или Нельсона, или в самого себя. Джон тоже получил свою долю. Даже у Ника были. И, кроме Нельсона, теперь все они смеялись - за исключением самого Руди, чье сухое, суровое выражение лица редко сильно менялось.

"Давай, Руди, ” сказал Ник, - как насчет “Эксельсо"?"

Руди решил быть серьезным. “Я не чувствую никакой приземленности”, - сказал он. “Немного древесный, но с приятным орехово-маслянистым послевкусием. Определенно не для одной из наших премий, но я подумал, что для смеси выходного дня это было бы неплохо ".

"Я тоже так думаю”. Редко случалось, чтобы Ник не соглашался с мнением своего шеф-повара. "Если сможешь достать это меньше чем за доллар - пять. Ты что-то сказал, Джон?"

Джон покачал головой, вытирая подбородок тыльной стороной пальца; он не совсем умел обращаться с плевательницей, как другие. Он присоединился к дегустации - "купирование", как они это называли, во многом способствует общению, как и все остальное, но что было сказать этой компании, когда они приступили к кофе? Как и они, он попробовал семь разных сортов кофе из семи разных стран. В отличие от них, они все ему нравились. (Он проглотил несколько первых, пока шокированный Нельсон не заметил и не заставил его соблюдать международные конвенции о купировании.) Но если бы вы сказали ему, что во всех семи образцах был абсолютно один и тот же кофе, он бы принял его без оговорок.

Не то чтобы он не любил кофе; он любил его так же, как и любой другой парень. Две чашки с завтраком, чтобы немного прийти в себя, а затем один, может быть, два латте в течение дня из кофейни SBC через дорогу от федерального здания на Четвертой улице. Отличная штука, зажигает. Но маслянистый, ради бога? Земной? О чем они говорили, о кофе или печеной картошке?

Ему было бы трудно воспринимать их всерьез, если бы он не знал, как хорошо у них идут дела. Руди, в частности, превратил Caffe Paradiso, американское розничное заведение Ника, из убогого магазинчика с древней, подержанной, одноразовой обжаркой в подвале в продавца кофе номер три на Тихоокеанском Северо-западе, и сделал это в основном благодаря своему носу и вкусовым рецепторам.

Он, конечно, сделал это не из-за силы личности. Страдающий диспепсией, печально известный своей язвительностью, с острым языком, который был слишком быстрым для его же блага, его чересчур живое остроумие нажило ему больше врагов, чем друзей. Однажды, например, у него произошла знаменитая словесная перепалка с кулинарным критиком из "Сиэтл Таймс" на коктейльной вечеринке по случаю открытия нового ресторана. Это было достаточно плохо, но когда его спросили об этом позже тем вечером в прямом эфире, он сказал с притворным удивлением: “Но я не понимаю, почему она так расстроена. Я, конечно, не хотел сказать о ней ничего недоброго. Я просто упомянул, что она была недалекой, неразборчивой, глупой и неосведомленной. Все вполне поддается проверке".

Его похмельный вид тоже не помог. Лысеющий, сутулый и от природы удрученный, с темными обвисшими мешками под глазами, он не соответствовал ничьему представлению о движущей силе растущей и агрессивной кофейной империи. Факт был, как ни удивительно, в том, что он даже не любил кофе, а если бы и пил, то не смог бы его пить, потому что от кислотности у него перехватывало дыхание, по крайней мере, так он утверждал.

Отец Руди - горячо любимый, давно умерший младший брат Ника Джек - был виноделом в Калифорнии, и Руди вырос на маленькой винодельне своего отца в долине Сими. С самого начала вино было его страстью, или самым близким к страсти, что у него когда-либо было. Он специализировался на энологии в кампусе Калифорнийского университета в Дэвисе и вернулся, чтобы управлять производственным процессом винодельни, рассчитывая со временем возглавить бизнес. Но его отец, погрязший в долгах, продал компанию одному из конгломератов, которые в то время поглощали виноградники тихоокеанского побережья.

Разбитый, Руби бежал из Калифорнии на Таити, ища работу у своего дяди. Всегда щедрый Ник прошел через это, пристроив его работать на плантацию (и, кстати, выручил его отца из немалых оставшихся долгов). Трудолюбивый и умный, Руди изучил кофейный бизнес и в конечном итоге взял на себя руководство повседневными операциями. Позже, когда Брайан Скотт появился на сцене с мешком идей по улучшению и расширению и умением их воплощать, Ник попросил Руди вернуться в Штаты, чтобы посмотреть, сможет ли он превратить испытывающее трудности предприятие Caffe Paradiso во что-то стоящее. И с тех пор он был здесь, добившись успеха, о котором Ник и не мечтал, не говоря уже о своем собственном, но в глубине души никогда не переставал считать кофе плохой заменой его любимым винам.

Но никто никогда не говорил, что он не знает всего, что нужно знать о кофейном бизнесе.

Его офис все еще находился здесь, в этом восьмидесятилетнем белом каркасном здании, бывшем магазине кормов недалеко от Купевилля на сельском острове Уидби, в двух часах езды на машине и пароме от Сиэтла. Однако теперь в нескольких сотнях футов вверх по шоссе был построен совершенно новый склад площадью двадцать тысяч квадратных футов и перерабатывающее предприятие с восемнадцатью работниками и большой блестящей жаровней на три мешка, вмещавшей 335 фунтов бобов и работавшей на огне восемь часов в день, пять дней в неделю.

Короче говоря, все шло как у гангстеров. Из того, что они сказали Джону ранее, теперь они продавали более полумиллиона фунтов в год. Были распродажи в магазинах изысканной кухни и ресторанах, процветал бизнес заказов по почте, и теперь в универмагах в центре Сиэтла было два кафе Caffe Paradiso, одно в аэропорту, и еще два собирались открыться в Портленде, все высококлассные и дорогие. В эти дни только двадцать процентов зерен, из которых изготавливались их многочисленные сорта, поступало с плантации на Таити; остальные были куплены у других производителей кофе по всему миру, в основном по совету Руди. Именно Руди контролировал обжарку, создавал смеси и руководил тем, что Ник одобрительно назвал высокоинновационной маркетинговой программой.

Джону это тоже показалось довольно новаторским. Кто бы мог подумать, что вы сможете зарабатывать деньги на таких слоганах, как “Paradiso - самый дорогой кофе в мире” и “Pure Tahitian Blue Devil, самый дорогой кофе в мире…Без исключения.” Но заработать деньги они смогли. Blue Devil, не смесь, а исключительно продукт их собственной плантации, был главной претензией Paradiso на славу.

Они всегда оставляли несколько фунтов этого Джону и Марти, когда приходили. Это было неплохо, подумал Джон, но по 38 долларов за фунт? По 4,50 доллара за чашку в кофейнях? Ты, должно быть, был не в своем уме. Что показывало, как много он знал об этом.

"Послушайте, люди, ” сказал он, “ что касается этих несчастных случаев ..."

"Джонни, ты можешь заткнуться?” Дружелюбно сказал Ник. “Что там еще есть, Руди?"

"Еще один, с Целебес. Это первый выпуск с плантации Рантепао, которая была возрождена четыре или пять лет назад."

"Я голосую против”, - сказала Мэгги.

Ник рассмеялся. “Мы его еще не пробовали"

"Нам не обязательно это пробовать. Если это с Целебеса, то обработано рабским трудом."

"О, ради бога, Мэгги, на Целебесах нет рабского труда”, - с отвращением сказал Нельсон.

"Ну, они не платят им прожиточный минимум. Это одно и то же".

"Это не одно и то же".

"И более того, они не занимаются органической переработкой на плантациях Рантепао. Они используют химическую замену азота ".

"И что? Мы тоже. Что ты предлагаешь, опыление пчелами?’ Нельсон скривил лицо на случай, если она не поняла, что он саркастичен.

Мэгги скорчила ему рожу в ответ. “Да, на самом деле. Опыление пчелами..."

"Люди?” Сказал Ник со вздохом. Этого было достаточно, чтобы их утихомирить. “Что ты скажешь, если мы просто попробуем это вещество, хорошо?"

"Учитель говорит”, - сказал Руди.

К счастью, это не заняло много времени. Кофе по-разному называли “туманным”, “травянистым” и “пряным”. Производитель, возмущенно предположил Нельсон, пытался присвоить прошлогодний урожай. Остальные согласились. Не продается.

Джон думал, что это было просто замечательно.

"Ну, тогда это все”, - сказал Ник. “Отличная работа, банда".

"Об этих несчастных случаях”, - сказал Джон.

Ник похлопал его по плечу. “Мы можем поговорить по дороге к тебе домой”. Он причмокнул губами. “Эй, Руди, налей нам по чашечке "Блю Девил" на дорожку".

Глава 5

Ник провел рукой по мелкозернистой приборной панели. “Так что это, "Хонда”?" Будучи на полдюйма ниже шести футов двух дюймов Джона, но с более длинными и свободными руками и ногами, Нику пришлось немного приподняться, чтобы забраться на переднее пассажирское сиденье. Мэгги и Нельсон сидели сзади, а Руди между ними.

"Правильно”, - сказал Джон, когда они выехали с маленькой парковки и двинулись на юг по шоссе 525, которое тянулось по центру длинного, извилистого Уидби. Он включил дворники, защищаясь от наполовину тумана, наполовину дождя, который был стандартной ноябрьской погодой. “Гражданский восемьдесят девятого".

"Я скажу тебе, что ты должен получить следующим. Infiniti J30."

"Почему это, дядя?"

"Почему? Потому что у него лучшая в цивилизованном мире подстаканница для кофе. Вне поля зрения, пока вы не нажмете кнопку, а затем она выкатится из консоли прямо там, где вы можете до нее дотянуться. Это то, на чем я езжу, Infiniti. Вмещает два больших кубка."

Это был Ник для тебя. Когда вы покупали новую машину, вы не прокалывали шины, вы проверяли держатель для кофе. Ему действительно понравился материал, ты должен был сказать это за него. “Какой ценник?"

"В Штатах? Я думаю, около сорока тысяч. На Таити их гораздо больше, я могу тебе сказать."

Джон рассмеялся. “Думаю, я просто куплю одну из этих штуковин, прикрепляемых к приборной панели, за двести девяносто пять и оставлю "Хонду" себе еще на пару лет. Помни, я работаю на правительство, а не на "Парадайз Коффи".

Ник улыбнулся и сжал его руку. “Просто скажи слово, малыш. Всегда найдется место для еще одного из парней Перл ".

Он тоже это имел в виду, подумал Джон. Ник был по-настоящему милым парнем, покладистым и добродушным. Он всегда нравился Джону; он его тоже уважал. У Ника были судимости, достойные, и когда ставки упали, он положил свои деньги туда, где был его рот. Именно из-за этого у него начались проблемы с мафией Западного побережья. Это было двенадцать лет назад, до того, как Джон присоединился к ФБР; тогда он только начинал в полиции Гонолулу, и то, что он знал об организованной преступности, почерпнуто в основном из газет.

На тот момент Ник занимался кофейным бизнесом около пяти лет, но в гораздо меньших масштабах. Ему удалось пробиться на американский рынок, который только начинал подавать признаки жизни, но там еще не было кофеен Caffe Paradiso, не было колоссальных продаж по почте. И в его глазах не было даже проблеска мастерства на острове Уидби. Как и другие производители из Тихоокеанского региона, поставлявшие кофе в эту часть страны, Ник продавал свои зеленые кофейные зерна через небольшую группу кофейных брокеров Западного побережья, которые имели дело с ресторанами, продуктовыми магазинами и крупными коммерческими обжарщиками. Какое-то время все шло хорошо. Райские бобы завоевали достаточную репутацию, чтобы позволить Нику устанавливать более высокие цены, которых требовали заоблачные таитянские зарплаты, и его продажи росли четыре года подряд.

А затем вмешались события на Восточном побережье. Незадолго до этого была проведена успешная кампания по пресечению преступлений в Массачусетсе и Род-Айленде. Мафия и связанные с ней группировки, которые контролировали все, от выпивки до бубликов и заточки ножей, обанкротились. Несколько гангстеров из преступной семьи Гаспароне отправились в тюрьму. Другие просто выпали из поля зрения, залегли на дно на некоторое время, а затем начали появляться в других местах и компаниях по всей стране.

Одним из мест был Северо-Запад, и одним из предприятий была оптовая торговля кофе. Внезапно кофейные брокеры стали нашептывать производителям, что ситуация изменилась, что если они ожидают, что сетевые продуктовые магазины и крупные обжарочные компании будут обрабатывать их зерна, им лучше быть готовыми к возврату. Эти незаконные платежи, составлявшие от двух до десяти процентов от цены бобов, производились непосредственно самим брокерам, которые затем (предположительно) передавали их производителям обжарки и розничным торговцам. Теперь брокеры говорили, что без них они не могут обещать, что будут иметь большой успех в перемещении чьего-либо кофе. Они сожалели об этом, это было не их рук дело, это было просто слишком плохо, но их руки были связаны, и так оно и было.

Трудно сказать, были ли это на самом деле деньги за откат или за защиту, потому что, если вы их не заплатили, вы не просто страдали от разочаровывающих продаж; с вами случались плохие вещи. Caffe Paradiso, и так работавшая с небольшой прибылью, была одной из компаний, которые упирались и сопротивлялись, и через три месяца после их второго отказа платить десять процентов они узнали, что двести пакетов - десять тонн - отборного Blue Devil “случайно” пролежали четыре недели на складе в Портленде в полуметре грязной воды из сломанной водосточной трубы. Это пришлось списать потому что страховка не покрывала халатность. Чуть позже грузовик с еще одной тонной был угнан через пятнадцать минут после выезда из доков Такомы. Личности грабителей так и не были установлены, но водитель грузовика получил дружеское предупреждение о том, что ему лучше в будущем не иметь дела с Paradise. Дружеское предупреждение и две сломанные руки.

Ник обратился в полицию, но никто ничего не смог поделать с новым рэкетом, пока один из подонков в самой гуще событий, мошенник-бухгалтер по имени Тони “Клин” Боцзуто, внезапно не сменил место работы, месяцами работая с ФБР над сбором доказательств (что было несложно, поскольку Боцзуто вел бухгалтерию банды), а затем давая показания против своих дружков в суде. В то время федеральные прокуроры попросили две дюжины производителей кофе представить показания об откатах и при необходимости явиться в суд. Только у троих хватило наглости сделать это, и одним из них был Ник. Он подготовил письменное показание под присягой на восьми страницах и появился в суде в Сиэтле, готовый дать показания. В конце концов, обвинению не пришлось вызывать его, хотя его показания имели большое значение. Были вынесены обвинительные приговоры, рэкет был разгромлен, и изрядное количество вовлеченных людей отправилось в тюрьму.

Все это Джон знал раньше, и все же он не согласился с мнением Бренды о том, что за инцидентами на Таити стояло возмездие бандитов. Но компьютерный поиск, который он провел по ее настоянию, не дал ему спокойно отдохнуть. То, что предположила Бренда, было правдой: в то время как большинство осужденных мафиози давным-давно вышли из тюрьмы, трое из крупных - "три Джи-Мэна”, Тони “Зорро” Гаспароне, Доминик “Натсо" Гуардо и Нейт “Шлеппер” Гроссман - совершили ошибку, обжаловав свои приговоры по техническим причинам. Они выиграли повторное разбирательство несколько лет спустя, только для того, чтобы получить более суровые приговоры, чем в начале. Трое из них были освобождены за последние пару лет и должны были жить в Лос-Анджелесе, Квинсе и Орландо и соблюдать чистоту, но кто знал?

И было кое-что еще, чего Джон не знал.

"Ник, я просматривал несколько старых газетных отчетов. Когда они уволокли Тони Гаспароне в конце судебного процесса, он обернулся и указал на тебя. Ты и некоторые другие.” Джон продемонстрировал, указывая правой рукой на висок Ника, указательный палец вытянут, большой поднят.

"Неужели он? Я не помню."

"Да, он сделал".

Ник пожал плечами и пренебрежительно махнул рукой. “Аааа, что ты можешь сделать? Парень был большим болтуном, вот и все ".

"Ник..."

Но они подъехали к пристани для погрузки на паром в Клинтоне, и команда помахала им рукой на борту одного из старых бело-зеленых паромов для короткой поездки в Мукилтео и на материк. Когда заработали двигатели и корабль плавно заскользил по взъерошенным серым просторам Пьюджет-Саунда, Ник спокойно посмотрел на своего племянника.

"Джон, я знаю, к чему ты клонишь, и я ценю твою заботу. Но забудьте о Гаспароне; парень выпендривался. Послушай, иногда мы годами работаем на ферме без каких-либо происшествий, а иногда они нападают на нас всей бандой. Ладно, в последнее время у нас возникла череда проблем. Это просто вещи, которые усредняются, вот и все. Поверьте мне, никакой вендетты не происходит. Даже если бы это было так, то у Тони Гаспароне есть дела поважнее, чем у меня, поверьте мне на слово ".

Джон тоже так думал, но он не был так уверен в этом, как до того, как увидел файлы, и ему стало легче, когда Ник сказал это.

"Ну, я не совсем уверен”, - заявил Нельсон с заднего сиденья. “Я говорил вам двенадцать лет назад, что было ошибкой ввязываться в это дело, и я до сих пор так говорю. Ты не можешь ходить вокруг да около, подавая показания, когда имеешь дело с человеческими отбросами вроде ...

Ник рассмеялся. “Нельсон, оставь это в покое, ладно? Если бы я думал, что в этом что-то есть, я был бы первым, кто попросил бы помощи у Дж. Эдгара Гувера, находящегося здесь, поверьте мне ".

"Да, черта с два ты бы стал”, - сказал Джон.

Ник снова рассмеялся, что должно было закрыть тему, но Нельсон, теперь разогретый, не собирался подчиняться.

"Ник, иногда я тебя совсем не понимаю. Ты просто прячешь голову в песок. Итак, мы все знаем, что Джон говорил об этом с Брендой. Ты собираешься это отрицать, Джон?"

Джон взглянул на него в зеркало заднего вида. “Не я".

"Я бы так не подумал. Ну, я изначально был против привлечения Джона к этому, вы все это знаете, но теперь, когда он в деле, я думаю, мы должны заручиться его помощью ".

"О, черт”, - проворчал Ник и опустился на свое место, скрестив руки на груди.

"Джон?” - Сказал Нельсон безапелляционным тоном, от которого у Джона волосы вставали дыбом на затылке более тридцати лет, с тех пор как ему было восемь, а Нельсону все равно было двенадцать, и, вероятно, до этого.

"Нельсон?” он ответил мягко.

"Итак, тогда. Я хочу, чтобы вы выяснили, как мы можем связаться с этим человеком, Гаспароне. И с остальными тоже."

Это застало Джона врасплох. “Связаться с ними?"

"Точно, я думаю, пришло время выложить все на стол с ними. Они могут быть гангстерами, но они также бизнесмены. Возможно, они что-то задумали, какое-то ... вознаграждение. Сейчас мы в хорошем финансовом положении. Мы можем позволить себе вести переговоры, улаживать дела".

"Забудь об этом”, - пробормотал Ник, не оборачиваясь.

"Это плохая идея, Нельсон”, - твердо сказал Джон. Тем не менее, в одном отношении Нельсон был прав. Когда такие подонки, как Гаспароне, сводили счеты с людьми за то, что те поступили неправильно, они выходили и сносили им головы или, может быть, просто коленные чашечки, если первоначальное нарушение было не слишком серьезным. Смысл был в том, чтобы дать понять другим, что было бы не очень хорошей идеей делать то же самое. Но когда они начинали с таких ничтожных вещей, как незначительная травма или несчастный случай здесь или там - таких, как события на плантации, - вы должны были предположить, что они чего-то добивались; какого-то сотрудничества, или уступчивости, или отката.

То есть, если они вообще были замешаны.

"Ник, ” сказал он, “ они не связывались с тобой, не так ли?"

Ник угрюмо посмотрел на него. “Ты издеваешься надо мной?"

"А как насчет кого-нибудь еще, кто мог бы говорить от их имени? Кто-нибудь в кофейном бизнесе, кого они могли бы поддержать? Кто-нибудь, ну, предлагающий, чтобы - я не знаю, чтобы вы дали им особые условия, или ...

"На связи со мной? Нет, дай мне передохнуть."

Нельсон снова пошел в атаку. “То, что они не обратились к нам, не означает, что мы не можем обратиться к ним. Я только говорю, что если они чувствуют, что у них есть претензии, разумнее всего ...

"Господи, разве тебе это не нравится!” Мэгги плакала со смехом. “Нельсон этичный. Не дай Бог, чтобы мы подали показания против этих паршивых подонков тогда, когда это имело значение, и теперь он не может дождаться, чтобы сесть и договориться с ними ".

"Я только говорю...” - начал Нельсон.

Ник прервал его. “Нельсон, ты хоть раз подумаешь головой? Если эти подонки хотели отомстить мне за то, что произошло в Сиэтле, зачем тащиться для этого на Таити? И что делать, когда до этого доходит? Подкупить наших сотрудников, чтобы они потеряли несколько records...to варенье для измельчения? Черт возьми, нет, если бы у них были с нами счеты, они бы просто сожгли дотла здание прямо здесь, на острове Уидби. Это было бы намного проще. Эта хижина вспыхнула бы, как щепки для растопки."

Руди, который занимался своими делами, рывком сел. “О, большое вам спасибо. Это поможет мне спать по ночам".

"Или взорвать его, или что-то в этом роде”, - предложила Мэгги. “Это то, что я бы сделал".

"Замечательно, даже лучше”, - сказал Руди.

"Вейл, тогда как вы все это объясните?” - Горячо сказал Нельсон. “Как сделать..."

"Эй!" Ник сел на переднее сиденье и развернулся, когда паром мягко ударился о сваи Мукилтео, и Джон включил зажигание автомобиля. “Могу я просто кое-что сказать? Хватит, уже сейчас, мы собираемся быть у Джона через сорок минут. Я давно не видел Марти, и было бы неплохо поговорить о чем-нибудь другом, помимо всего этого подогретого дерьма. Хорошо?"

"Мне подходит”, - сказала Мэгги.

Руди поднял руки ладонями вперед. “Аллилуйя и аминь этому".

Нельсон уставился в окно и проворчал что-то невнятное в ответ.

Ник посмотрел на Джона. “Ты тоже? Можем мы поговорить о чем-нибудь другом некоторое время?"

Джон выбросил полотенце. “Ладно. Если только это не кофе."

"Достаточно справедливо”. Ник удобно откинулся назад. “Ах, я всегда с нетерпением жду встречи с твоей прекрасной невестой. Тебе действительно повезло, старина."

"Я не собираюсь с этим спорить”, - сказал Джон.

Ник нежно рассмеялся. “Всегда приятно видеть, что она готовит на ужин. Как ты думаешь, что будет на этот раз - может быть, вареный тофу?"

"Не смейся”, - мрачно сказал Джон.

"О, да ладно вам, ребята”, - великодушно сказала Мэгги, “все будет не так плохо, как все это".

Глава 6

Это зависело от того, кого спрашивали. На ужин были рисовые лепешки с орехово-гарбанзовой пастой, салат из баклажанов и сыра фета, приготовленные на гриле, и острое рагу из кабачков и орзо, все это прекрасно приготовлено и красиво подано, но все же, с точки зрения Джона, рисовые лепешки, баклажаны и кабачки.

Руди безропотно, хотя и невнимательно, поглощал все, что перед ним ставили, как он обычно делал. Джон иногда задавался вопросом, не сожгла ли вся эта дегустация кофе его вкусовые рецепторы и не иммунизировала ли их ко всему остальному. За исключением вина, конечно. Нельсон, чья жена французского происхождения научила его любить блюда со сливками и изысканные соусы, набросился на манго-тыквенный хлеб и яблочно-инжирный чатни. Только Мэгги ела с каким-то энтузиазмом, но Джон однажды собственными ушами слышал, как она говорила, что самое счастливое, что у нее было, когда дело доходило до еды, это когда она садилась за дымящуюся тарелку органического коричневого риса и вареной моркови.

Ник, как и Джон, ел умеренно и время от времени вежливо бормотал что-то в знак признательности, но Джон знал его секрет. Всякий раз, когда Ник узнавал, что придет ужинать в "Лам", он первым делом подкреплял себя обедом из четырех блюд в ресторане, обычно из ребрышек и запеченного картофеля, политых маслом. (На ужинах в компании Джон готовил точно так же, за исключением того, что обычно он готовил стейк на косточках и запеченный картофель, политый маслом.)

Одной из жизненных миссий Марти было искоренить то, что она считала нездоровой пищей (в которую входило почти все, что любил Джон), и Джон клялся, что большая часть ее меню взята из телевизионных кулинарных шоу, которые в свое время вели шеф-повара-гурманы, которые перенесли сердечные приступы, увидели свет и теперь стали фанатичными проповедниками обезжиренной жизни без натрия. К счастью для счастливого состояния их брака, работа Марти диетологом удерживала ее в клинике Вирджинии Мейсон до позднего вечера, когда она с энтузиазмом раздавала рецепты без жира и соли несчастным пациентам, неспособным защитить себя, и самим Марти и Джону приходилось большинство вечеров ужинать вне дома.

Но примерно раз в неделю устраивался такой неизбежный ужин, как этот, который Джон, благодарный Марти за многие другие достоинства, считал небольшой платой. Тот факт, что вино, не входившее в ее список запрещенных веществ, лилось рекой, облегчал задачу. На этот вечер Руди принес три разных калифорнийских каберне, которые должны были быть выпиты (естественно) в строго предписанном порядке.

К тому времени, как была открыта третья бутылка, Ник, естественный и бесспорный объект семейных посиделок, был в самом разгаре, предаваясь воспоминаниям о своих днях в качестве молодого солдата в Южной части Тихого океана - он нелегально вступил в армию в шестнадцать лет - во время Второй мировой войны.

"Потом был этот жалкий безымянный остров на Соломоновых островах, ” говорил он экспансивно, сцепив руки за шеей, “ площадью около полумили в квадрате, но, Боже, японцы оказали сопротивление”. Он покачал головой, вспоминая, и через полминуты пошел немного другим курсом.

"Раньше мы много играли в азартные игры, ты знаешь? Покер, кости ... Я имею в виду, на что еще можно было потратить свои деньги? И у меня был природный талант, о котором я даже не подозревал. У меня этого больше нет, но тогда оно у меня было. Что ж, раньше много денег переходило из рук в руки, и несколько человек выигрывали по-крупному, включая меня. В какой-то момент у меня было больше десяти тысяч долларов. Ну, учитывая все происходящее, нужно быть сумасшедшим, чтобы таскать с собой столько денег в одном месте. Поэтому мы обычно делили его на части и отдавали ‘перевозчикам" - потенциальным приятелям, которые держали его при себе за пятьдесят баксов в день. Так что..."

Его голубые глаза обвели стол. “Я когда-нибудь рассказывал тебе эту историю?"

Мэгги нежно рассмеялась. “Один или два раза".

"Раньше тебя это никогда не останавливало”, - сказал Джон, наливая ему еще вина. Всем понравилось слушать, как Ник рассказывает свои истории. Даже на лице Нельсона была его натянутая улыбка.

"Ну, я этого не слышал”, - сказал Марти.

Этого было достаточно, чтобы убедить Ника. “Итак. Этим утром у меня при себе около трех тысяч долларов, и еще семь тысяч поделены между двумя перевозчиками, и мое подразделение выходит на патрулирование, и внезапно все вокруг нас разлетается в щепки от пулеметных пуль. Мы все прыгаем на деревья, и большинству из нас это удается, но я вижу, как один парень ранен в ногу и прижат к стволу этого дерева. Ну, я запаниковал, потому что у этого парня четыре тысячи долларов моих денег. Итак, я убегаю под огнем, я добираюсь до него, и я действительно возвращаюсь к нему с замиранием сердца, и первое, что он говорит, это: ‘Ты должен вернуться. Они заполучили и Хулио тоже.’ Над чем ты смеешься, Джон?"

"Я впереди тебя, вот и все".

Марти тоже ухмылялся. “Я тоже, я думаю. Продолжай, дядя Ник."

"Ладно, ты прав: Хулио - другой сукин сын с моим выигрышем. Разве это не нечто? Двое парней ранены, и у обоих при себе мои деньги. У меня практически случился сердечный приступ. В любом случае, я возвращаюсь - к настоящему времени у меня есть кое-какой прикрывающий огонь - и каким-то образом я вытаскиваю его оттуда тоже. Они оба."

"Елки-палки”, - сказал Марти.

"Подожди кульминации”, - проинструктировал ее Джон.

"И не только это”, - сказал Ник, который был слишком хорошим рассказчиком, чтобы позволить кому-либо сбить его с ритма, - “Но лейтенант, который не знал свою задницу - ну, он понятия не имел, точка - он не мог в это поверить. Он сказал, что это был самый смелый поступок, который он когда-либо видел. Он представил меня к кресту "За выдающиеся заслуги", и будь я проклят, если я его не получил!"

Телефон зачирикал как раз в тот момент, когда он произносил последние слова, и пока Марти сидела и беспомощно смеялась, Джон встал и подошел к настенному телефону на кухне.

"Черт..."

"Джон, это Бренда".

Ее тон заглушил остатки его собственного смешка. “Что случилось?"

"Я только что говорил по телефону с Терезой. Это Брайан. Он мертв".

****

Его тело было найдено тремя днями ранее на гористом, малонаселенном острове Раиатеа, куда он отправился в свой ежегодный туристический поход. Пара новозеландцев, совершавших пешие походы, почувствовали неприятный запах и обнаружили его в зарослях у подножия неровного двухсотфутового утеса у подножия горы Тефатуа. По словам полиции, часть его походного снаряжения была найдена на плато на вершине утеса. Очевидно, по словам полиции, он подошел слишком близко к краю, что, вероятно, сделали бы неопытные туристы на рыхлой, каменистой вулканической почве. И, как и другие до него на протяжении многих лет, он, к сожалению, разбился насмерть.

"Но Брайан не был неопытным туристом”, - пробормотал Джон.

"Нет, Джон, я не верю, что это был несчастный случай. Если собрать все воедино - шестнадцать месяцев назад его чуть не убили, когда снесло сарай; несколько месяцев спустя его чуть не убили, когда перевернулся джип. И теперь его, наконец, убивают - потому что он не знает, что ты не должен был приближаться к краю обрыва? Это просто слишком. Я имею в виду, забудьте о том, что компьютер сломался, а бобы сгорели и все такое прочее. Просто подумай о том, что происходит с Брайаном. Выращивать кофе не так уж и опасно. У Ника не было никаких несчастных случаев, у Мэгги не было никаких несчастных случаев, у Нельсона не было никаких несчастных случаев…Я думаю, что кто-то пытался убить Брайана, и теперь они, наконец, это сделали ".

Джон выслушал ее, опустив голову. Позади него в столовой Ник был занят другой историей. Джон мог слышать безудержное хихиканье Марти, грубый лошадиный смех Мэгги, сухое ржание Нельсона. Теплые звуки, семейные звуки.

"Джон? Скажи что-нибудь."

"Я признаю”, - медленно произнес он. “Это заставляет задуматься".

"Что нам делать?"

"Вы не знаете, проводилось ли вскрытие? Компетентный патологоанатом осматривал тело?"

В трубке раздался безжизненный смех. “Что, на Райатеа?"

"Хорошо, на Таити. Разве не там находятся правительственные учреждения? Должен же быть кто-то...

"Нет, слишком поздно. Во-первых, его тело пролежало там неделю или больше и ... Ну, вы можете себе представить ...

"О, Боже. Бренда, как Тереза это воспринимает?"

Тереза, какой бы душераздирающе прекрасной она ни была, тем не менее, была несчастной девушкой, неуверенной в себе и неуклюжей - пока в ее жизни не появился Брайан Скотт. Затем она расцвела, как какой-то фантастический тропический цветок. Джон видел их вместе, когда она привезла его на Гавайи, чтобы познакомить с контингентом семьи, которая там жила, и сказать, что у нее в глазах появлялись звезды, когда она смотрела на него, было бы мягко сказано. И Брайан, защитника, которого Джон был рад видеть, был так же без ума от нее.

Это было пять лет назад, и периодические отчеты, которые он получал от Ника и других, предполагали, что мало что изменилось.

"Она просто казалась оцепеневшей”, - сказала Бренда. “Пустота. И послушай, она уже похоронила его на старом плантационном кладбище. Я не думаю, что она согласилась бы на то, чтобы его откопали, если это то, о чем ты думаешь; только не Тереза."

"Его уже похоронили? Почему так быстро?"

"Почему она не похоронила его сразу? Вы знаете, там сейчас лето; становится довольно тепло. Должно быть, там был довольно сильный ... ну, запах."

Внезапно что-то вышло из него. Он тяжело опустился на табурет у кухонной стойки, склонил голову и устало провел рукой по глазам.

Брайан Гален Скотт, тридцативосьмилетний, по-мальчишески смышленый, красивый и счастливый, отец пары четырехлетних близнецов, похожих на картинки из книжек, тепло принятый зять Ника Друэтта, быстро растущего операционного менеджера и разностороннего вундеркинда на плантации Paradise Coffee.

Брайан, человек, у которого есть все, ради чего стоит жить.

"Да”, - сказал он хрипло, “но можно подумать, что у нее должно быть какое-то обслуживание, так что остальные члены семьи ..."

"Она собирается устроить поминальную службу после того, как все вернутся. Вам не нужно тело, чтобы совершать служение ".

"Нет, я полагаю, ты не понимаешь. Бренда, почему она так долго не звонила? Ты сказал, что они нашли его три дня назад."

"Да, бедный ребенок просто сидел над этим в одиночестве все это время. Она просто не могла никому рассказать, особенно Нику. Или тетя Селин, если уж на то пошло.” Селин была матерью Терезы и Мэгги, женой Ника. “Ее тоже нет дома. Она отправилась за покупками в Сидней. Я обещал позвонить ей сам сразу после того, как положу трубку. Что касается того, чтобы рассказать Нику, боюсь, это будет твоей работой, братишка. И я думаю, что он тяжело это воспримет ".

Когда Джон положил трубку, он посмотрел через плечо в столовую. Ник был втянут в очередную знакомую авантюру, на этот раз о том, как он плавал в прибрежных водах острова непроглядно черной ночью (почему, он так и не объяснил) и за что-то резко сел на мель. Когда он попытался оттолкнуться от нее шестом, он не смог дотянуться ни до чего под лодкой, от чего можно было бы оттолкнуться. Но лодка застряла. Сбитый с толку, он дождался рассвета, а когда наступило утро, он обнаружил, что невольно проплыл шестьдесят футов вглубь пещеры и был пойман, но не чем-то в воде, а крышей пещеры, которой он был, как он собирался закончить,

"... единственный моряк в мировой истории, который когда-либо был выброшен на берег за верхушку своей мачты".

Джон, невольно улыбаясь - это были последние улыбки за вечер, - подождал, пока Ник закончит рассказ, дождался взрыва смеха и медленно вернулся в столовую.

Глава 7

Ник воспринял это тяжело, все в порядке. Одним из его болезненных разочарований в жизни была неспособность стать отцом сына. Конечно, были Мэгги и Тереза, и он действительно безумно любил их - особенно Терезу, - но девочки - это не мальчики, а Ник был просто таким мужчиной, которому нужен сын. Когда Тереза была маленькой девочкой, Селин родила двух мертворожденных младенцев, обоих мальчиков, с разницей примерно в год, и после этого у них не хватило духу попробовать еще раз.

А затем, чуть более двадцати лет спустя, появился Брайан Гален Скотт, магистр делового администрирования, операционный гений и во всех отношениях здоровый молодой человек. Тереза как-то вечером привела его на ужин, объяснив, что познакомилась с ним в течение двух неудачных лет, когда он изучал бизнес в колледже Беннингтон в Вермонте, куда Ник отправил ее главным образом потому, что его сестра и Мэгги тоже учились там. Брайан был тридцатилетним ассистентом преподавателя, и они встречались раз или два, но в то время это ни к чему не привело. Но два года спустя, теперь уже бизнес-менеджер компьютерной фирмы в Мичигане, Брайан приехал в Южные моря на трехнедельный отпуск, нашел Терезу, и что ж, вот он где.

И там он остался. Во время того первого ужина Ник достаточно естественно говорил о проблемах выращивания кофе, а Брайан, нервничая и стремясь угодить, продолжал болтать, как мужчина с мужчиной, о принципах организации рабочего процесса и системной инженерии; возможно, с точки зрения Ника, это было слишком по-мужски, особенно в устах парня с серебряной ложкой во рту, который не скрывал, что не может отличить кофейное зерно от зерен гарбанзо.

Но Ник, беспристрастный человек во многих вопросах, день или два обдумывал идеи Брайана, а затем пригласил его провести день, осматривая ферму и обсуждая особенности переработки кофе. На этот раз ему понравилось то, что он услышал, и, прежде чем истекли три недели Брайана, он предложил ему работу, на пятьдесят процентов превышающую его текущую зарплату, в качестве менеджера по операциям - должность, которой раньше даже не существовало. Брайан сразу же раскусил его.

С точки зрения Ника, все получилось чудесно. Брайан все понял с поразительной скоростью. И он влюбился не только в Терезу, но и в Таити, а также в кофейный бизнес. Его идеи по автоматизации, компьютеризации и “организационному реинжинирингу”, хотя и встретили некоторое противодействие - в частности, со стороны Мэгги, - прочно поставили плантацию на ноги. Именно Брайану пришли в голову идеи, которые сделали овладение районом Сиэтла жизнеспособной операцией. С этого момента, как любил говорить Ник, это стало историей.

Был и другой ракурс. Ник должен был держать Терезу, в которой он души не чаял, поблизости. Он увидел почерк на стене в ту первую ночь и знал, что пройдет совсем немного времени, прежде чем он потеряет ее. Таким образом, его малышка оставалась в пределах досягаемости - его “свадебным” подарком был бы дом в Папаре, в двух милях от его собственного - и он получил в придачу огнедышащего гения производства. То, что Брайан оказался любящим мужем-защитником Терезы и ответственным родителем близнецов, которые появились на свет позже, было глазурью на торте.

Почти как иметь сына.

И теперь все это закончилось, свершилось. "Нет!" - прошептал он, когда Джон сообщил новости. Затем его лицо стало серовато-желтым, его большое тело, казалось, ушло само в себя, и он сидел, уставившись в никуда, как безмозглый халк, в то время как Джон рассказывал им те подробности, которые у него были.

"И это все”, - сказал Джон. “Это все, что я знаю".

Именно Марти нарушила тошнотворное молчание, отодвинув свой стул. “Я приготовлю кофе”, - тихо сказала она и пошла на кухню.

"Мне чаю”, - автоматически крикнул Руди ей вслед, затем выглядел смущенным.

"Нам придется организовать похороны”, - хрипло сказал Ник после очередной долгой паузы. Он прочистил горло и явно взял себя в руки. “Нельсон, ты позаботишься о том, чтобы посадить нас на самолет утром?"

"Его уже похоронили”, - сказал им Джон. “На кладбище плантации".

Мэгги - жесткая, дерзкая Мэгги - внезапно стала кирпично-красной и зарыдала по-мужски, взрывным, задыхающимся, болезненным зевком, который застал всех врасплох; Мэгги, судя по всему, тоже.

Теперь все были смущены. “О, черт”, - грубо сказала она, вытирая глаза салфеткой, пока снова брала себя в руки. “Это всего лишь…он так хотел быть похороненным на этом дурацком старом кладбище. Я имею в виду, мы обычно шутили по этому поводу, не так ли? А теперь... теперь… О, Боже, Тереза, должно быть...” Она замолчала, когда слезы снова навернулись на глаза, и промокнула нос салфеткой, которую где-то нашла.

Марти вернулась с кофе и чаем и раздала их по кругу. В тишине они механически потягивали или просто смотрели в свои чашки.

Через некоторое время Джон заговорил, глядя на свои руки. “Я хочу быть откровенным. После всего остального, что там происходило, я думаю, мы должны рассмотреть, ну, то, что это, возможно, не было несчастным случаем ".

Ник посмотрел тупо, сердито, как будто он не понимал.

Руди, более озадаченный, чем Джон когда-либо видел его прежде, открыл рот так внезапно, что его губы щелкнули. “Не... ты не имеешь в виду... Они бы на самом деле не ... они бы не..."

"Руди, не будь тупым”, - сказал Ник с несвойственной ему резкостью. “Что, черт возьми, Мафия может иметь против Брайана? Тогда его даже не было рядом ".

"Да, но разве Джон только что не сказал ..."

"Меня не волнует, что сказал Джон. Если у них с кем-то и есть разногласия, то это со мной, а не с Брайаном ".

"Теперь давайте подождем здесь всего минуту”, - сказал Нельсон. “У Руди вполне может быть обоснованное замечание".

"Какого черта...” - начал Ник.

"Кто подготовил новые показания под присягой?” Спросил Нельсон. “Кто-нибудь потрудится сказать мне это? Кто выполнил всю работу?"

"Ах, это смешно”, - сказал Ник.

"Что вы имеете в виду, новые показания под присягой?” Спросил Джон. “Итак, о чем ты говоришь?"

Но Нельсон отступил. “Ну, я на самом деле не предполагаю, что это как-то связано с ..."

"Какие новые показания под присягой?” Джон повторил.

Это Мэгги объяснила. Когда четыре года назад состоялось повторное слушание дела гангстеров, прокуратура США попросила Ника дать новые показания, включив в них некоторые элементы, которых не было в первом. Ник стремился подчиниться (несмотря на возражения Нельсона), но испытывал трудности с поиском необходимых ему данных. Люди умерли, фирмы прекратили свое существование, старые записи было невозможно найти. После трех разочаровывающих недель писем и телефонных звонков у него все еще не было жизненно важных деталей. Это было тогда, когда Брайан, который пытался внедрить такие вещи, как компьютеры, модемы и электронную почту своему все еще сопротивляющемуся тестю, собрал необходимую информацию в качестве демонстрации того, что может сделать новая онлайн-технология. Это заняло у него два с половиной часа.

Ник был сбит с ног, обращен на месте. Переход "Райской плантации" на новую технологию начался на следующей неделе. И подготовка аффидевита была передана Брайану, Лок, сток и баррель. Ник сделал не намного больше, чем подписал это, когда оно было закончено. И они понимали, что именно эти показания под присягой больше, чем что-либо другое, снова погубили пресловутых трех джи-мэнов.

"Да, но если Ник был тем, кто подписал это,” указал Джон, “как они вообще узнали, что Брайан имеет к этому какое-то отношение?"

"Я не оспариваю суть, Джон”, - сказал Нельсон. “Я просто подумал, что это следует упомянуть. Ты же сам сказал, что, по-твоему, здесь что-то подозрительное."

На них снова опустилась свинцовая тишина. Чашки звякнули о блюдца. Скрипнули стулья.

"Я скажу тебе, что я думаю”, - сказал Джон наконец. “Я думаю, мы должны эксгумировать его тело, а затем дать его осмотреть кому-нибудь, кто знает, что он делает. Тогда давайте посмотрим, где мы находимся."

"О, боже мой, это ужасно!” - сказала Мэгги. “Это почти убило бы Терезу".

"Это не убило бы ее”, - терпеливо сказал Джон. “Если бы кто-то убил Брайана, она бы захотела знать".

"Мы все хотели бы того же”, - сказал Ник; это были его первые слова за долгое время.

"Но если он провел там в жару неделю, от него мало что останется, Джон. Может быть, несколько костей."

"Я знаю. Для этого нужен судебный антрополог."

Нельсон фыркнул. “Которых в Папеэте десятки".

"Я думал пригласить кого-нибудь из Штатов".

"Ты кого-нибудь знаешь?” Спросил Ник.

"Да, я знаю. Лучшее, что есть ".

Нику потребовалось время, чтобы ответить. Он сидел, вертя чашку на блюдце и уставившись на ее нетронутое содержимое: таитянский кофе "Блю Девил", самый дорогой кофе в мире, bar none. Наконец он поднял глаза и заговорил.

"Сделай это”, - тихо сказал он.

Глава 8

Высоко в чернильно-черном небе над Южной частью Тихого океана, непринужденно развалившись в просторном кресле первого класса авиакомпании Air New Zealand, с первоклассным блюдом из утятины с апельсиновым соусом внутри и хрустальным бокалом Courvoisier на ножке у локтя, Гидеон Оливер передумал.

Ему не нравились эксгумации. И не только по эстетическим соображениям; это само собой разумеется. Что более важно, эксгумации были травмирующим опытом для семьи и друзей; особенно для семьи. Выкапывание трупа из могилы для запоздалого вскрытия было верным способом вскрыть раны, которые начали заживать, когда тело было положено в первую очередь. И это никогда не переставало ставить его в неловкое положение.

Кроме того, у него было трудно поколебимое убеждение, что все это ни к чему не приведет. Череда несчастных случаев, в которые попал Брайан Скотт, может заставить задуматься, но несчастные случаи случались часто. В струнах. И какая была веская причина думать, что это не были несчастные случаи? Стал бы кто-нибудь в здравом уме пытаться убить кого-то, разрушив сарай во время бури?

Вдобавок ко всему, вера Джона в способность Гидеона находить следы убийства, если убийство имело место, была лестной, но преувеличенной.

Было много вещей, которые могли убить вас, не оставляя дорожной карты на скелете. Большинство вещей, на самом деле. Были велики шансы, что он выйдет из анализа, качая головой, и ему нечего будет сказать так или иначе о причине смерти. Или, допустим, были признаки того, что это произошло из-за падения, что казалось наиболее вероятным, что он найдет; перелом черепа или таза или несколько раздробленных позвонков. Прекрасно, но что бы это доказывало в отношении убийства или его отсутствия?

И вдобавок ко всему, они с Джоном направлялись в чужую страну с единственной и недвусмысленной целью подвергнуть сомнению ее официальные правоохранительные органы. Он давно понял, что это вряд ли будет полезным опытом.

И, наконец, в довершение ко всему остальному - или, может быть, в основе всего остального - он собирался быть вдали от Джули почти неделю и уже скучал по ней

Джон, не терзаемый болезненными сомнениями, растянулся на соседнем сиденье в наушниках, удовлетворенно наблюдая за концовкой нового фильма о Джеймсе Бонде на экране. Когда пошли заключительные титры, он снял наушники и улыбнулся Гидеону. “Хорошее шоу. Ты должен был посмотреть ".

"Я тут подумал".

"Беспокоюсь”, - сказал Джон. “Ладно, что тебя беспокоит сейчас?"

"Много. Как ты вообще меня на это уговорил?"

Но они оба знали ответ на этот вопрос. Джон позвонил и спросил его в предыдущую среду, на следующий день после того, как пришло известие о смерти Брайана. Гидеон быстро отметил галочкой свои оговорки, а Джон терпеливо выслушал.

Когда Гидеон закончил, Джон, наконец, заговорил.

"Я прошу вас об одолжении, док”, - просто сказал он. “Это моя семья".

Этого было достаточно; они с Джоном были старыми, хорошими друзьями. Они вместе работали над множеством дел и вместе попадали в некоторые трудные ситуации. Они спасли друг другу жизни.

"Я не смогу уехать до конца следующей недели”, - проворчал Гидеон для проформы. “У меня семинар, который я не могу переложить ни на кого другого".

"Это повредит кости?" Неделя или две, так или иначе?"

Нет, Гидеон признал, что это вряд ли повредит кости. Говоря лично, чем старше, тем лучше, насколько он был обеспокоен. Он предпочел бы, чтобы они были примерно на десять тысяч лет старше, на самом деле, коричневые, сухие и чистые. Тем не менее, воздух Океании был печально известен своей теплотой и влажностью, и неделя или десять дней на свежем воздухе там, возможно, уже проделали довольно хорошую работу, чтобы, так сказать, разобраться в сути вещей. И дополнительное время в партере тоже не повредило бы. По крайней мере, он на это надеялся.

Ну, тогда не было никакой проблемы, как указал Джон. Более того, Ник Друэтт предложил заплатить Гидеону за консультацию по высшему разряду (Гидеон отказался) и доставить их первым классом, разместить в отеле Shangri-La, расположенном неподалеку на пляжном курорте, и взять на себя все расходы (Гидеон согласился).

Стюардесса прошла по затемненному проходу с бутылкой коньяка, внимательно остановилась рядом с ними и, когда они кивнули, наполнила бокалы. Рейс вылетел из Лос-Анджелеса с опозданием на сорок пять минут, и стюардесса, очевидно, взяв на себя личную ответственность за задержку, с тех пор была необычайно внимательна к немногочисленным пассажирам первого класса.

"Ах”. Джон роскошно устроился поудобнее, отхлебнул из бокала бренди и причмокнул губами. “Это чертовски превосходит правительственные поездки или что? Слушай, я тут немного покопался. Я выяснил кое-что интересное ".

Гидеон повернулся к нему.

"Помнишь, я говорил тебе, что Ник был не единственным парнем, который дал показания американскому прокурору на том первом процессе по "откату"? У двух других производителей тоже хватило смелости сделать это?"

Гидеон кивнул.

"Ну, один был с Явы, другой - с побережья Коны. И они оба сейчас не у дел. Гавайский парень погиб, при загадочных обстоятельствах выпав из окна отеля в Гонолулу, а то, что раньше было его кофейной фермой, теперь является торговой деревней Короля Камехамеха. Яванский парень просто сдался после трех пожаров на своей ферме. Это место выставлено на продажу.” Он поднял брови.

"И ты думаешь, что за всем этим стоит мафия?” - Спросил Гидеон.

Вопрос заставил его почувствовать себя слегка смешным. Большинство из шести или семи судебных дел, за которые он брался в обычный год, были обычными убийствами, грязными и незамысловатыми: тело проститутки выволокли в лес и поспешно засыпали листьями и грязью; торговца наркотиками зарезали в каком-нибудь заброшенном, грязном доме и бросили там, где он упал; жертву мести, ревности или домашнего гнева выбросили в мусорный контейнер в черном пластиковом пакете для мусора - или в трех или четырех пластиковых пакетах. Только однажды он был связан с организованной преступностью, и то на расстоянии. "Толпа” была чем-то мелодраматичным и нереальным, за миллион миль от его повседневных профессорских забот о человеке плейстоцена и передвижении гоминидов.

Кроме того, можно ли ожидать, что кто-нибудь воспримет всерьез трех парней по имени Натсо, Зорро и Нейт Шлеппер?

Джон пожал плечами. “Я просто думаю, что это интересно. Кое-что, над чем следует подумать."

"Хорошо, скажи мне вот что: Вот Брайан был в этом десятидневном походе на отдаленный остров посреди Тихого океана. Откуда Натсо и мальчики могли знать, где его найти? Откуда кому-нибудь знать, где его искать?"

"Хороший вопрос”, - дружелюбно сказал Джон, допивая свой бренди.

Служащий, столь же чуткий к каждому движению своих подопечных, как аукционист, следящий за сигналами о начале торгов, вернулся с бутылкой коньяка. Гидеон покачал головой; Джон принял новую порцию.

"Знаешь,” - сказал Гидеон после нескольких минут почти дремоты, “теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, я вспоминаю, что читал о том случае с откатами. Разве один из их головорезов не предоставил улики государству? Бинго…Бонго..."

"Клин Боцзуто”, - сказал Джон, смеясь. “Они назвали его так, потому что один из боссов подумал, что он похож на клингона”. Он задумчиво покатал во рту немного бренди. “Он тоже, вроде как. Но он был не совсем головорезом, он был бухгалтером мафии. Гораздо удобнее для государственных улик, чем какая-то горилла, которая едва могла написать свое имя ".

"Ты серьезно? Бухгалтер по имени Клин Боцзуто?"

"Да, это бы отлично смотрелось на визитной карточке, не так ли? Клин Боццуто, CPA: имя, которому вы можете доверять."

"Ну, скажи мне это. Что случилось со старым Клинго? Плохие парни преследовали его? Потому что, если они не беспокоились о парне, который раскрыл дело - их собственной марионетке, - я не вижу, чтобы они охотились за твоим кузеном."

"Нет, они не преследовали его”, - сказал Джон.

"Хорошо, тогда..."

"Они не пошли за ним, потому что не могли. Бюро включило его в программу защиты свидетелей. Это было частью сделки. Сменил имя, переселил его куда-то на Средний Запад и нашел ему какую-то работу на железных дорогах. Насколько я знаю, он все еще этим занимается ".

"Мм”, - сказал Гидеон.

"Послушайте, док, ” серьезно сказал Джон, - я не говорю, что Мафия имеет к этому какое-либо отношение. Откуда мне знать? Я просто не хочу ничего исключать. Прямо сейчас все, чего я хочу, это чтобы вы посмотрели на то, что там есть. После того, как вы увидите тело Брайана, мы будем беспокоиться о том, кто с кем что сделал ".

И это была еще одна вещь, которая беспокоила Гидеона. “Если это Брайан”, - сказал он, зная, что это выведет Джона из себя.

Это произошло. Глаза Джона закатились к потолку. “Док, у него был при себе бумажник, его часы лежали в нескольких футах от него, сломанные. Его жена опознала это. На этом чертовом острове живет всего около шести человек, кто еще это может быть?"

Они проходили через это не один раз, и Гидеон был убежден не больше, чем раньше. “Но его жена не опознала его”, - указал он.

"Ну, как она могла? Он неделю лежал на солнце. Они отправили его обратно на Таити в мешке для трупов внутри коробки. Тереза даже не открыла бы его."

Гидеон содрогнулся от настоящего сочувствия. “Кто бы? Но это все равно означает, что его личность так и не была установлена ".

"Так кто с тобой спорит, но кто еще это может быть?” - снова потребовал он. “Это здравый смысл, вот и все. Брайан отправился туда и больше не вернулся, верно? Они нашли его тело прямо под, как вы это называете, плато, где он разбил лагерь, верно?” Руки Джона начали опасно размахивать возле его бокала с бренди. “Местная полиция утверждает, что больше никто не пропал, верно?"

"Ладно, не стоит так волноваться. Вероятно, это Брайан. Но ‘вероятно" и "определенно’ - это качественные различия ...

"Док, док, не поступай так со мной. Знаешь, что Чарли говорит о тебе?"

Чарли был Чарли Эпплуайтом, боссом Джона, и Гидеон точно знал, что сказал о нем специальный агент, отвечающий за офис ФБР в Сиэтле. Эпплуайт сказала это ему в лицо не так давно, прочитав отчет, который сдал Гидеон.

"Доктор Оливер, ” сказал он как ни в чем не бывало, его маленькие квадратные руки были сложены на блестящей поверхности его стола, “ я часто задавался вопросом, почему всякий раз, когда мы обращаемся к вам по поводу того, что по всем признакам является простым и прямолинейным делом, всегда кажется, что в конечном итоге получается такой удивительный, ошеломляющий, ошеломляюще запутанный беспорядок ".

Это вывело Гидеона из себя. Если в следующий раз ФБР захочет от него беглого анализа, он ответил так, чтобы он принимал все как есть и говорил им то, что они хотели услышать, просто дайте ему знать, и он сделает все возможное. Он даже снизил бы свои гонорары.

"Послушай, Джон, ” сказал он сейчас, - единственный способ, которым я могу работать, - это начать с того, что я знаю, и идти оттуда. Я не собираюсь принимать что-то как данность, потому что это здравый смысл. Ты должен это знать. Что ты хочешь, чтобы я сделал, основывал свои выводы на том, что думают люди?"

"Черт возьми, я не знаю, чего я хочу”, - сказал Джон, зевая. “Я просто хочу, чтобы ты выяснил то, что нужно выяснить, хорошо? Прости, что я что-то сказал. Меня устраивает все, что ты придумаешь ".

"Прекрасно. Это то, чего я тоже хочу ".

"Прекрасно. Отлично.” Он откинул свое сиденье назад и устроился поудобнее, затем приоткрыл один глаз. “Просто будь проще, ладно?"

И с этими словами он уснул, не из тех, кто задумывается над чем-то еще. Гидеон вздохнул, выключил верхний свет, скинул ботинки и тоже улегся на спину, чтобы поспать пару часов.

"Всем хорошие новости”, - сообщил ему народный голос пилота, когда он начал засыпать. “Кажется, мы подхватили попутный ветер, так что, похоже, в конце концов, мы прибудем в Папеэте в довольно разумное время".

Глава 9

Но не существует такого понятия, как разумное время прибытия в Папеэте. Возможно, на бальсовом плоту, но не в том случае, если вы летите регулярным рейсом. Международные рейсы над Южной частью Тихого океана выполняются на ночь, рассчитанные на прибытие по ту сторону океана - в Окленд, или Лос-Анджелес, или Сантьяго - в приличный утренний час, что означает, что они приземляются на Таити в полночь, если вам повезет, или в 3 часа ночи, если нет.

Джон и Гидеон не были. Они прибыли в аэропорт Faaa Папеэте в 2:45 утра. Гидеон был не в лучшей форме. Когда он путешествовал, он обычно старался следовать правилам, изложенным его старым профессором Эйбом Голдштейном в его курсе полевой антропологии. Правило первое гласило: никогда не появляйся в незнакомом месте ночью на пустой желудок. “В темноте и с низким уровнем сахара в крови, ” мрачно предупредил Эйб, “ новые места не кажутся такими уж горячими".

Ну, с уровнем сахара в его крови все было в порядке. Завтрак из яиц, который Бенедикт подал как раз перед посадкой, был замечательным, и он поразил себя, съев все это всего через три часа после ужина, но, проспав между ними менее двух часов, он почувствовал тошноту и беспокойство. И тот второй коньяк, который в то время казался хорошей идеей, теперь таковой не казался. Кроме того, был сюрреалистический шок эпохи реактивных двигателей, который возник из-за того, что я ступил в обитую тканью канистру в обалденном, знакомом Лос-Анджелесе. расслабляясь на время пары хороших обедов, а затем выходя из него в место, где все было неожиданно экзотическим: обрывки разговоров на плавном французском и мягком, ритмичном таитянском, запахи, шумы, то, как люди ходили и жестикулировали, влажный тропический воздух, густой, как сливки.

Они прошли через отделанный мрамором вестибюль под открытым небом, мимо групп, состоящих в основном из возбужденных, красивых, бронзовокожих таитян, среди которых было много женщин с цветами в волосах и букетными лентами в руках, ожидающих возвращения. На обочине перед домом, где Ник обещал прислать кого-нибудь, чтобы забрать их, стояли фургоны отелей и туристических агентств с открытыми дверцами. Рядом с ними сотрудники, в основном французы или американцы, отмечали в своих планшетах контрольные списки при свете уличных фонарей, приветствуя своих ошеломленных путешествием подопечных лишь слегка вымученными улыбками и деловито загружая их в фургоны, послушных и подавленных, у каждого теперь на сутулых плечах висел лей.

Джон смотрел на это, прищурив глаза. “Если кто-нибудь попытается надеть лею мне на шею”, - сказал он Гидеону, “это труп. Я говорю тебе.” Джон выпил три коньяка после ужина, а не два, и он явно сожалел об этом.

"Похоже, тебе не о чем беспокоиться”, - сказал Гидеон, просматривая названия на фургонах. Tahiti Nui Travel, Sofitel Maeva Beach, Tahitian Odyssey Adventure, la Orana Tours, Aroma Travel..." Здесь нет ничего от "Шангри-Ла".

"Должно быть. Если Ник сказал, что он организовал..."

"Джонни! Сюда!"

К ним, ковыляя, направлялся из вестибюля крупный мужчина лет шестидесяти со свободными конечностями, одетый в шорты, майку и стринги. Даже с расстояния сорока футов Гидеон мог разглядеть пушистую копну светлых волос, покрывавших его плечи и руки.

Джон просиял. “Ник! Что ты здесь делаешь? Сейчас середина ночи".

"Ну, черт возьми, я подумал, что попробую еще раз убедить тебя переночевать у меня. Здесь есть все виды комнат. Вы тоже, доктор Оливер.” Он протянул руку. “Ник Друэтт. Ник."

Гидеон пожал предложенную руку. “Гидеон".

"Что скажешь, Джон?"

Джон покачал головой. “Не сработало бы, дядя. Я уже объяснял почему."

"Объясните это еще раз, не могли бы вы? Я не совсем понял это с первого раза."

"Потому что, ” сказал Джон, “ когда ты приезжаешь расследовать подозрительную смерть в семье, последнее место, где ты хочешь остановиться, - это семейная усадьба. Это портит твой стиль ".

"Но почему? Мы бы не встали у тебя на пути, ты это знаешь ".

"Дело не в этом, Ник”, - терпеливо сказал Джон.

"Ну, и в чем смысл?” Ник сердито откинул со лба лохматые, редеющие волосы, что-то среднее между светлыми и белоснежными. “Ты же не можешь на самом деле думать, что кто-то из семьи имел к этому какое-то отношение, не так ли?"

Джон выглядел смущенным. “Известно, что такое случалось".

Гидеон был удивлен. Джон ни разу не упомянул о возможности причастности его семьи к смерти Брайана. Впрочем, это было на него похоже; он почувствовал бы себя нелояльным, рассказывая о подозрениях семьи постороннему, даже Гидеону. Но он тоже был хорошим полицейским; он бы тоже не стал сбрасывать их со счетов.

Ник издал ворчливый звук. “Что ж, это чертовски важное замечание, это все, что я могу сказать. Скажи мне, кого ты подозреваешь? Селин? Тереза?” Он выпятил подбородок. “Может быть, близнецы?"

"Давай, Ник”, - сказал Джон. “Я просто пытаюсь сделать это правильно”. Он обратился к Гидеону. “Я прав, док?"

"Да”, - потребовал ответа Ник, - “он прав, док?"

Гидеон искал нужные слова. Он был не в восторге от того, что оказался в центре семейного спора еще до того, как вышел из аэропорта. “Ну, это не столько вопрос подозрения какого-то конкретного человека, Ник”, - осторожно сказал он, “просто, гм, процесс расследования может быть скомпрометирован, если он не проводится в обстановке строгой беспристрастности и незаинтересованности".

Джон энергично кивнул в знак согласия. “Это то, что я сказал".

Смех Ника был очень похож на смех Джона, внезапное солнечное журчание, осветившее его лицо. “Ты хотел бы, чтобы это было то, что ты сказал”. Его улыбка охватила и Гидеона. “Мне всегда нравились профессора".

Он протянул руку и взъерошил волосы Джона, чего Гидеон никогда раньше не видел у крупного агента ФБР, и легко положил другую руку Гидеону на плечо. “Ладно, ты победил. Давайте, ребята, я отвезу вас в "Шангри-Ла".

По дороге к машине он сказал: “Итак, мне следует называть вас ‘Док"? Тебя так люди называют?"

"Только один”, - сказал Гидеон, кивнув в сторону Джона. “Во всем известном мире".

Джон пожал плечами. “Эй, чем я могу помочь? Для меня он выглядит как ‘Док’. “

"Он определенно говорит как один”, - сказал Ник.

****

"Гидеон, на какой машине ты ездишь?” - Спросил Ник, когда они выехали из аэропорта на шоссе 5, которое, как и шоссе 1, 2, 3 и 4, было чем-то вроде эвфемизма. На Таити было только одно “шоссе”, прибрежная дорога, которая почти, но не совсем огибала остров, просто (и необъяснимо) время от времени меняя свое название. "Шангри-Ла" находился в пятнадцати милях к югу от аэропорта по этой дороге, примерно в полумиле от дома Ника в Папаре.

"Не Инфинити”, - ответил Джон за Гидеона. “Он тоже работает на правительство. Они уже эксгумировали тело Брайана, Ник?"

"Э-э, нет, не совсем”, - сказал Ник.

Взгляды Джона и Гидеона на мгновение встретились в зеркале заднего вида. Не совсем? Почему вы точно не эксгумировали тело?

"Тогда, когда?” Спросил Джон.

"О, есть некоторые детали”, - беззаботно сказал Ник. “Не волнуйся. Я все это улажу".

Гидеон наклонился вперед с заднего сиденья. “У меня всего несколько дней, Ник".

"Хорошо, не беспокойся об этом. Я позабочусь об этом.” Он указал в окно на затемненные улицы. “Извини, что так поздно, иначе я бы показал тебе достопримечательности, Гидеон. Это довольно интересное место."

"Я знаю”, - сказал Гидеон. “Я был здесь в отпуске со своей женой три или четыре года назад".

"Нравится?” Спросил Ник.

"Очень хочу. Ну, я сделал, в любом случае. Джули - коренная жительница Вашингтона. Три дня подряд без дождя, и она становится беспокойной ".

"Это правда?" Ник сказал так, как будто это была самая захватывающая вещь, которую он слышал за всю неделю. Он, конечно, работал сверхурочно, чтобы избежать каких-либо разговоров о цели их прихода.

Джон тоже уловил его нежелание. “Что-то не так, Ник? Есть проблемы с эксгумацией?"

"Проблема? Нет, что за проблема? Я подал документы, как только вернулся. Просто требуется время, чтобы их обработать, вот и все. У нас на Таити тоже есть бюрократия, ты знаешь. Но не напрягайся, у нас еще много времени. Черт возьми, поминальная служба состоится только на следующей неделе."

"Мне нужно будет вернуться домой до следующей недели”, - сказал Гидеон.

"Ладно, не парься. Послушайте, я введу вас в курс дела завтра - я введу вас обоих в курс дела. Но сначала я хочу, чтобы вы, ребята, поспали утром столько, сколько захотите, поплавали, повалялись на солнышке, а потом приходите, когда захотите, днем. Я устрою тебе грандиозную экскурсию по плантации ...

"У меня был большой тур, дядя”, - сказал Джон. “Дважды".

"Ну, а как насчет твоего приятеля? Разве ты не хочешь увидеть настоящую, живую кофейную плантацию, Гидеон? Мы даже устроим бесплатную дегустацию".

"Конечно”, - сказал Гидеон.

"Хорошо, а потом вы оба придете на ужин - ты знаешь, у меня каждый понедельник собирается весь клан, и все они с нетерпением ждут...” Он бросил прищуренный взгляд на Джона. “Теперь тебе лучше не начинать доставать меня еще и из-за этого, приятель”. Взгляд метнулся вокруг, чтобы также взглянуть на Гидеона. “Процесс расследования не будет поставлен под угрозу из-за того, что вы, ребята, сядете за дружеский ужин с семьей, не так ли?"

Гидеон улыбнулся. “Я думаю, мы можем рискнуть".

"Хорошо, я рад это слышать. Я устраиваю настоящий полинезийский пир. Подожди, Джон, ты увидишь двойной ужас. Ты понимаешь, что не видел этих маленьких монстров с тех пор, как им было два?"

"Полагаю, это верно, не так ли? Сколько им сейчас, четыре? Ты уже можешь отличить их друг от друга?"

Они вдвоем погрузились в семейную беседу, пока Гидеон откинулся на мягкую кожу, не уверенный, действительно ли что-то было не в духе в атмосфере, или это просто утренние яйца, которые Бенедикт где-то восполнял в своем организме поздними бренди.

****

"Это Дин Паркс”, - сказал Ник, представляя тощего пожилого мужчину в рубашке в стиле вестерн, джинсах и поясе с серебряной пряжкой за стойкой регистрации "Шангри-Ла". “Техасский парень. Он владелец этого места."

"Весь шебанг”, - согласился Паркс с тем, что действительно было размеренным, скорбным восточно-техасским акцентом. “Ипотека и все такое".

"Не позволяй ему себя разыгрывать, ” сказал Ник, “ этот парень богаче меня”. Он посмотрел на него с нежностью. “Мы с Дино прошли долгий путь".

"К сожалению, я возвращаюсь дольше”, - сказал Паркс. “Не то, конечно, чтобы ты знал это, глядя на нас",

Он был неправ на этот счет. Его загорелое лицо было морщинистым и высохшим, как выброшенный ботинок, горло сморщилось, плечи сузились с годами, тощий живот впал. Только его волосы были юношескими: гладкими, длинными и свирепо черными.

"Это чистая жизнь, как и все остальное”, - объяснил он Гидеону и Джону.

"Это и трата половины его располагаемого дохода на греческую формулу”, - сказал Ник.

Паркс ухмыльнулся. “Не верьте ни единому слову из этого. Что ж, добро пожаловать на Таити, джентльмены. Или, как мы здесь говорим, Иа ора на ".

Ник рассмеялся. “Да, ” сказал он, - спроси его, сколько еще слов он знает".

"Во всяком случае, больше, чем ты”, - сказал Паркс. ‘Это уж точно, черт возьми".

"В этом ты, наверное, прав”, - согласился Ник.

Эти двое долгое время были друзьями, как он объяснил в машине. Рядовой первого класса Ник Друэтт и капрал Дин Паркс познакомились во время войны, когда оба служили в одном взводе, сначала на Соломоновых островах, а затем на Бора-Бора. После этого они по отдельности вернулись во Французскую Полинезию, чтобы попытать счастья, и снова столкнулись друг с другом. Они говорили о том, чтобы вместе заняться гостиничным бизнесом, но вместо этого решили попытать счастья самостоятельно и с тех пор наслаждались своего рода дружеским соревнованием.

Ник вложил все свои деньги в большую плантацию копры на Таити. ("По правде говоря, я даже не знал, что это за чертова дрянь. Я не знал, обрабатывали ли вы это, или выращивали на деревьях, или растили на копытах ".) У него тоже все было хорошо с этим, но несколько лет спустя он продал большую часть земли и использовал деньги, чтобы купить недвижимость на внешних островах, где он в конечном итоге открыл сеть из четырех небольших отелей, которыми он все еще владел. Оставшаяся часть старой плантации копры стала теперь Райской кофейной фермой, и хотя Ник по-прежнему с тоской говорил о строительстве новых отелей - в частности, огромного курорта с полем для гольфа на Бора-Бора, - его энергия все больше уходила в кофейный бизнес.

Дин, более целеустремленный, поступил по-другому, придерживаясь своего первого проекта вот уже почти пятьдесят лет. Он купил ветхий старый отель на почти бесполезной полоске пляжа между Папарой и Паэа, снес его, построил обширную коллекцию бунгало с видом на океан - он забивал гвозди вместе с таитянскими плотниками - и окрестил это место Шангри-Ла. Удача была на его стороне. Когда в конце концов открылся новый международный аэропорт в Фааа, превративший Таити из захолустного пристанища пляжных путешественников в место, куда летают самолеты, на острове был только один приличный отель в американском стиле, и им был "Шангри-Ла".

По словам Ника, так продолжалось почти пять лет, и Паркс загребал деньги. Совсем недавно гостиничные сети - гигантский Sofitel, двенадцатиэтажный Hyatt, встроенный в горный склон, - вытеснили наиболее прибыльные американские туристические группы, но у Shangri-La все еще были договоренности с несколькими иностранными авиакомпаниями и она держалась на плаву благодаря постоянному потоку групп из Чили и Гонконга. И Дин был отличным парнем, который стильно заботился о них. Не волнуйся.

"Я собираюсь уходить сейчас”, - сказал Ник. Он улыбнулся своему старому другу. “Я действительно ценю, что ты их дождался, Дин".

"Нет проблем. За то, что я беру с вас, я могу позволить себе оказывать персональные услуги. Черт возьми, их ключи в офисе. Я сейчас вернусь".

Ник ждал, когда он уйдет. “Эм, кстати”, - сказал он, выглядя немного застенчиво, подумал Гидеон, “завтра, за ужином? Не могли бы мы ничего не говорить о ... ну, вы знаете.” Он изобразил копание лопатой. “У меня еще не нашлось времени рассказать им, почему ты здесь".

Гидеон и Джон посмотрели друг на друга. Да, в воздухе витало что-то забавное.

"Ник, - сказал Джон, - в этом нет никакого смысла. Они уже знают, почему мы здесь. Они были прямо там, когда мы говорили об этом у меня дома, помнишь? Нельсон, Руди, Мэгги...

"Да, но они не обязательно знают, что именно поэтому ты сейчас здесь. Они думают, что ты просто пришел на поминальную службу ".

"А я?” Сказал Гидеон.

"И что? Джон привел с собой друга."

Гидеон покачал головой. “Но к тому времени меня уже не будет. Кроме того, мне не нравится...

"Слушайте, ребята, не могли бы мы сделать это по-моему, пожалуйста? Не можем ли мы, по крайней мере, сначала провести приятную, дружескую семейную встречу, не портя ее…Послушай, я обещаю, что все улажу на следующее утро. Я просто ненавижу... Ах, что за черт.” Его лицо осунулось от изнеможения; обмен репликами, как и время, лишили его самообладания. Впервые он выглядел на свои годы. Его усталые глаза взывали к ним. “Просто сделай мне приятное, ладно? Просто доверься мне. ” Он криво улыбнулся. “Черт возьми, я полагаю, ты, должно быть, думаешь, что я веду себя довольно забавно по этому поводу".

Да, Гидеон подумал, что это было довольно забавно, но Паркс вернулся прежде, чем он смог что-либо сказать, и Ник попрощался.

"Увидимся на следующей неделе, Дин?” Он сдал воображаемые карты. “Ежемесячник для старых чудаков"?"

"Кажется разумным предположением, - сказал Паркс, - учитывая, что за двадцать два года я пропустил всего одну игру, и это было, когда мне удалили желчный пузырь".

"Хорошо, я планирую вернуть часть своих денег".

"Надеру тебе задницу”, - ответил Паркс.

Ник рассмеялся. “И сделай так, чтобы утром здесь было тихо, ладно? Проследи, чтобы эти двое хорошенько выспались ночью. О, и закажи им машину напрокат. За мой счет. Хороший ”Рено"." И с этими словами он ушел.

Паркс позвонил хриплому, одутловатому со сна носильщику-таитянину в "лавалаве", чтобы тот забрал их сумки, затем сам повел их обратно через тускло освещенный вестибюль, передвигаясь на худых, длинных ногах с негнущимися суставами. Западный вид доходил ему только до икр. Без ботинок. На нем были кроссовки для бега, из тех, что предназначены для комфорта, а не для бега трусцой; старые мужские ботинки, фиолетово-серые и короткие, с ремешками на липучках вместо шнурков.

"Сейчас здесь как-то тихо”, - сказал он им. “Вы должны это видеть, когда сюда приезжают эти сумасшедшие чилийцы. Ты говоришь о тусовщиках."

Вестибюль был построен в полинезийском стиле, без внешних стен или дверей, больше похожий на просторный коридор, чем на комнату, с ротанговыми стульями и столами, небрежно расставленными группами на тускло поблескивающем кафельном полу. Они прошли мимо пустого бара и ресторана, затемненного сувенирного магазина и стойки турагента и, наконец, вышли на покрытую шифером террасу в задней части дома, где Паркс включил фонарик. Затем через лужайку с коротко подстриженной травой на залитый лунным светом пляж. Бледно-серые сухопутные крабы размером с чайную чашку шарахнулись в стороны с их пути и исчезли в десятках отверстий, которые они пробурили в песке.

Паркс остановился у первого из ряда коттеджей с соломенными крышами и бамбуковыми стенами, которые тянулись вдоль задней части узкого пляжа, и вручил им ключи. “Это место твое, Гидеон. Ты живешь по соседству, Джон. Кто-нибудь из вас, мальчики, раньше останавливался в доме с соломенной крышей?"

Гидеон покачал головой.

"Нет, с тех пор как я был ребенком”, - сказал Джон.

"Что ж, позволь мне показать тебе, как тебе лучше всего входить ночью. Сначала зажги свет.” Он поднялся по трем деревянным ступенькам к двери и щелкнул выключателем. Где-то внутри загорелся свет, но главная комната оставалась темной. “Теперь подожди”, - сказал он, - “Дай минуту или около того, чтобы москиты и прочее отправились в ванную, где горит свет. Тогда ты очень быстро беги и побрызгай туда - там есть баллончик прямо у входной двери. Затем ты включаешь остальные огни, видишь?"

"Что вы имеете в виду, комары и прочее?" Спросил Джон. “Что еще у тебя там есть?"

Паркс рассмеялся. “О, примерно так. На самом деле, они не должны быть большой проблемой. Год был засушливым. Но никто не пользовался этими коттеджами в течение пары недель, так что вы никогда не знаете. О, да, еще кое-что: когда вы распыляете, всегда распыляйте вниз. Никогда не целись в потолок."

Джон подозрительно уставился на него. “Почему бы и нет?"

"Потому что, что бы там ни жило в соломенной крыше, тебе лучше оставить это в покое, это уж точно, черт возьми".

После короткой паузы Джон заговорил. “Послушай, Дин, у тебя ведь нет комнат с обычными стенами, не так ли? И обычный потолок? Я имею в виду, это действительно здорово и все такое ...

"Черт возьми, не беспокойся об этом. Это не что иное, как ящерицы. Худшее, что они делают, это время от времени падают, керпланк, но они просто поднимаются и взбираются обратно по стенам. Кроме того, они едят жуков."

"О, ящерицы”, - сказал Джон с облегчением. “У нас в Хило были ящерицы, когда я был ребенком. Ящерицы, с которыми я могу жить."

Гидеон не был уверен, что сможет, но, похоже, особого выбора не было, и он слишком устал, чтобы беспокоиться об этом. До рассвета оставался всего час или два, и ему ужасно хотелось прилечь. Если бы он не спал на спине с открытым ртом, чего он обычно не делал, какой проблемой могли бы стать падающие ящерицы?

"Тогда спокойной ночи”, - сказал Паркс. “Увидимся, ребята, завтра".

Они подождали, пока Он не окажется вне пределов слышимости, Джон заговорил первым. “Что это за история с тем, что Ник не удосужился рассказать им, что мы здесь делаем?"

"Что это за история с тем, что Ник еще не приступил к эксгумации тела?” Гидеон ответил. “Я должен был быть в состоянии приступить к работе завтра, Джон. Тело могло вернуться в землю задолго до поминальной службы. Можно подумать, он хотел бы этого, не так ли?"

Джон кивнул. “Происходит что-то странное, тебе не кажется?"

Гидеон медленно поднялся по ступенькам, обернувшись, прежде чем открыть дверь.

"Это уж точно, черт возьми”, - сказал он.

Глава 10

Как и обещал Паркс, на маленькой полочке рядом с дверью стоял аэрозольный баллончик. Гидеон прочитал этикетку при свете из ванной. Тимор-Защита от бесчинств насекомых была тревожной легендой, на фоне которой был изображен особенно большой и развратно выглядящий таракан.

В ванной было полно цветов и растений в горшках. Ему показалось, что он может слышать довольное жужжание, исходящее от него. Над его головой, в спальне, его внимание привлекло крошечное движение, и когда он заметил трехдюймовую серую ящерицу, освещенную светом из ванной, на одной из наклонных стоек крыши, она, казалось, робко скрылась из виду, зарывшись в солому. Он чувствовал себя незваным гостем, врывающимся к существам, которые жили там вместе неделями, может быть, месяцами, в симбиозе, если не всегда мирно.

Он вернул банку на полку, откинул покрывало и начал раздеваться.

К черту все это, подумал он. Живи и давай жить другим.

****

Однажды, за то короткое время, что он спал, его разбудил негромкий шлепок по деревянному дощатому полу, за которым последовала тишина, во время которой ему почудилось, что маленькое удивленное животное собирает свое достоинство, а затем топот крошечных торопливых ножек, направляющихся к дальней стене. Он перевернулся под простыней и через несколько секунд снова уснул. Но с первыми серыми пятнами дневного света оглушительный, похожий на крик лягушки, вороны, птицы майна, устроившиеся на насестах на деревьях позади коттеджей, разбудили его навсегда после того, как он проспал не более часа. Он был раздраженным и уставшим, но, по крайней мере, он успешно заключил сделку "услуга за услугу" с москитами. Ни кусочка на нем

Даже после того, как он принял душ, используя вездесущее мыло Французской Полинезии с кокосовым ароматом, и сонно оделся в легкие брюки L.L. Bean и рубашку с короткими рукавами, солнце еще не взошло. Тропические закаты, как известно, были внезапными, но восходы требовали своего времени, как и в любом другом месте. Небо было едва испещрено лиловыми и пурпурными прожилками, земля темная, море цвета олова. Было 5:00. Что ж, дома он тоже вставал рано, пусть и не так рано. Ты мог бы многое сделать, встав пораньше.

Одинокая утренняя прогулка по пляжу была бы прекрасным началом дня, подумал он. У него было несколько идей по поводу странного поведения Ника, и он хотел их обдумать. С двухчасовой разницей во времени, когда он вернется, в Порт-Анджелесе будет 7:30. Он мог позвонить Джули, прежде чем она отправится на свою работу - как и сестра Джона, Бренда, она была смотрителем парка - в административном центре национального парка Олимпик, в удобных пяти минутах езды от дома. После этого он выпьет несколько чашек хорошего таитянского кофе в столовой и посвятит немного времени подготовке к предстоящему симпозиуму по врожденным аномалиям бронзового века на зимних палеопатологических собраниях - для чего, с похвальной предусмотрительностью, он захватил свои заметки.

И все это, подумал он с чем-то немилосердно близким к самодовольству, он сделает, пока Джон, известный своей поздней встречей в лучшие времена, проспит утро напролет. Он достал из шкафа пару пляжных сандалий и сел на кровать, чтобы надеть их. Все еще немного сонный, он потянулся и зевнул, затем откинулся на спинку кровати и на мгновение закрыл глаза.

Когда он проснулся, солнце жарко светило в окна, а Джон колотил в дверь. “Давай, док, просыпайся уже! Уже девять часов! Ты собираешься спать весь день, или как?"

****

Под подвесным каноэ, подвешенным к потолку в обеденном зале отеля Shangri-La, они позавтракали соком гуавы, круассанами, крекерами и ароматными ломтиками ананаса, папайи и лаймово-зеленого грейпфрута из Южной части Тихого океана.

Потом, за кофе, они сидели на свежем воздухе у открытого французского окна, удовлетворенно глядя на окаймленную рифами лагуну, синюю и сверкающую, как плавательный бассейн, на морских птиц с раздвоенными хвостами, парящих над утесами на теплом ветру, на фантастической формы, невероятно зеленые горы Муреа в двенадцати милях над водой.

Кроме мягкого плеска океана, единственными звуками были шлепки босоножек-ремешков официантки, широкоплечей таитянской матроны средних лет с очками-арлекинами на шнурке вокруг шеи, гарденией в черных волосах и ее коренастым телом, закутанным в цветастое пареу, универсальное таитянское одеяние с запахом, нечто среднее между саронгом и муумуу.

В большом зале завтракали всего несколько человек: раздражительная французская пара, затеявшая утреннюю ссору, и двое японцев, которые разочарованно оглядывались по сторонам, как будто были убеждены, что попали не в тот отель.

"Шангри-Ла", романтичный прошлой ночью, в ярком утреннем свете выглядел немного неряшливо, немного поношенный, ручки ротанговой мебели засалены от использования, подушки на них впалые и в пятнах, соломенные циновки на полу истертые и потертые. Несмотря на преимущества эксклюзивных договоренностей с любящими вечеринки туристическими группами Чили, казалось очевидным, что Шангри-Ла знавал лучшие дни.

"Что я думаю, - сказал Джон, расправляясь с очередным круассаном, - так это то, что нам следует сегодня утром заскочить в местную полицию".

Гидеон посмотрел на него. “Мы"?

"Может быть, Ник не дает нам повода для эксгумации Брайана, может быть, это просто бюрократическая волокита, как он говорит. Может быть, мы сможем помочь прояснить это ".

"Возможно”, - сказал Гидеон без убежденности.

"Кроме того, не хотели бы вы взглянуть на полицейский отчет о Брайане, прежде чем вы начнете? Я имею в виду, мы все равно ничего не делаем, мы просто ждем ".

"Я полагаю, что да, но что мы должны делать, войти и спросить?"

"Конечно, почему бы и нет?"

"Почему бы и нет? Потому что мы - пара любопытных иностранцев, которые собрались здесь, чтобы в понедельник утром выступить защитниками по делу, которое, по их мнению, закрыто, и копы могут немного пошутить по этому поводу, если вы не заметили. Мы здесь по просьбе Ника, и именно он должен иметь дело с полицией, Джон. Или Тереза. Но не мы; у нас здесь нет никакого статуса ".

"Да, это правда”, - сказал Джон. Он сходил к буфету, вернулся с крекерами, покрытыми сахарной глазурью, оторвал треть от них, сунул в рот, а оставшимся махнул рукой. “Но какого черта, я агент ФБР, не так ли? Я посещаю чужую страну, не так ли? Почему бы мне не нанести визит вежливости моим коллегам-сотрудникам правоохранительных органов?"

"Вообще без причины. Прекрасно, у тебя есть мое благословение. Увидимся, когда ты вернешься".

Джон рассмеялся. “Не играй в кости, эти парни говорят по-французски. Мне нужен переводчик."

Гидеон допил свой кофе и вздохнул. “Ладно, пошли”. Он неохотно встал. “Но мне это не понравится".

Джон встал со стула, доедая последний крекер и слизывая сахар с пальцев. “Тебе это понравится. Поверь мне."

Глава 11

"Добрый день”, - начал Гидеон на своем медленном, аккуратном французском. “Мы американцы. Мой друг - специальный агент Федерального бюро расследований...

"А у вашего друга есть удостоверение личности?” - спросил гражданский клерк без видимого интереса.

Гидеон перевел просьбу для Джона, который положил свою карточку на мраморную стойку. Клерк, менее чем охваченный благоговением, повелительно кивнул Гидеону, чтобы тот продолжал.

"Мой друг хотел бы ознакомиться с отчетом о смерти, касающимся несчастного случая на Раиатеа несколько недель назад ..."

Продавец нахмурился. “От ФБР не было никакого уведомления по этому поводу".

"Нет, мой друг здесь в личном качестве, по семейному делу, понимаете. Он надеется, что...

Выражение лица клерка стало жестким. “Такие файлы открыты только для официальной проверки. Мне жаль.” Он начал отворачиваться.

"Я понимаю, но в этом случае запрос на эксгумацию уже был подан, и мы подумали ..."

"Для этого вы должны обратиться в департамент здравоохранения, а не в полицию".

"Я понимаю”, - снова сказал Гидеон, - “но у моего друга есть основания думать, что, возможно, было совершено убийство. Мы предполагали, что полиция заинтересуется."

Клерк, наконец, был впечатлен. “Я думаю, вам лучше поговорить с комендантом”, - натянуто сказал он. “Подождите здесь, пожалуйста”. Он подошел к телефону в дальнем конце комнаты.

"Что он сказал?” Спросил Джон.

"Он сказал, что нам лучше поговорить с комендантом".

"Отлично”. Джон бросил на него обвиняющий взгляд. “Эй, что это была за фигня типа "друг мой, дружище"? Ты не берешь на себя никакой ответственности за это, не так ли? Ты перекладываешь все на мои плечи, не так ли?"

Гидеон рассмеялся. “Тебе лучше поверить в это".

Несколькими минутами ранее они прибыли в сверкающую белизной штаб-квартиру Национальной жандармерии Французской Полинезии, превосходно расположенную в начале авеню Бруат, самого красивого, самого французского бульвара Папеэте. Широкая (по таитянским стандартам) улица, вдоль которой стояли одно- и двухэтажные правительственные учреждения, укрытая густой листвой изогнутых деревьев, которые были уже зрелыми, когда Гоген потягивал абсент в их тени, прежде чем устать от гостеприимства в лучших французских светских кругах Папеэте.

Само здание жандармерии было самым большим из зданий - красивое двухэтажное сооружение, на котором заметно развевался французский триколор, окруженное собственной территорией с тропическим ландшафтом и стеной из железной решетки и белого камня. Несмотря на гофрированную жестяную крышу, он производил внушительное впечатление.

Как внутри, так и снаружи. Вестибюль был безупречным и строгим, на стенах не было ничего, кроме простой мраморной таблички с золотой надписью:

Hommage aux gendarmes

Victims du devoir

"Что такое devoir? ” Спросил Джон.

"Долг”, - сказал Гидеон, когда продавец вернулся к стойке. Джон одобрительно кивнул на табличку.

"Комендант может принять вас сейчас”, - сказал им клерк.

Он нажал кнопку звонка, чтобы пропустить их через ворота в стойке, затем жестом пригласил их следовать за ним через дверь с надписью "Бригада исследователей".

Лоб Джона наморщился. “Исследование? Кому нужны исследования?"

"Это означает расследования”, - сказал ему Гидеон.

Оказавшись вне общественного контроля, жандармерия была заметно менее величественной. Верхний этаж представлял собой лабиринт тесных офисов, большинство из которых были общими, и маленькой, неопрятной общей комнаты - на самом деле расширенного коридора - с парой выщербленных пластиковых столов и огромным, подсвеченным автоматом с кока-колой, который занимал половину пространства. Им пришлось прокладывать себе путь между четырьмя или пятью растянувшимися жандармами в синей униформе, которые устроились передохнуть за столиками, покурить, выпить кофе и посплетничать.

Обстановка была обычной для полицейского участка, с потрепанной мебелью и полами, покрытыми линолеумом, который поначалу был ничем особенным, а теперь повидал больше положенного срока. Тускло-зеленые стены были почти скрыты диаграммами, плакатами и скрученными клочками бумаги, приклеенными булавками, и были потертыми и почерневшими там, где обувь, руки, промасленные головы или спинки стульев неоднократно соприкасались с ними.

Кроме размещенных сообщений на французском языке, единственной особенностью, которая могла бы подсказать наблюдателю, что это не полицейский участок в Нью-Йорке или Лондоне, было обилие свежих, ароматных цветов - жасмина, франжипани, гардении, - которые лежали на столах и картотечных шкафах. Хотя запахи полицейских участков в Лондоне и Нью-Йорке часто запоминались, вряд ли в них присутствовал франжипани.

Как и в других офисах, дверь комендатуры была открыта, открывая взору комнату лишь немного больше остальных, примерно двенадцать футов на двенадцать, но представляющую собой небольшой анклав изысканности. Не было никаких плакатов, диаграмм или прикрепленных заметок. На некрашеных стенах персикового цвета висели два старинных куска коричнево-красной ткани тапа и пара деревянных весел для каноэ с богатой резьбой. Ряд из четырех высоких окон выходил на усаженную деревьями авеню Бруат и оживленную гавань в пяти кварталах от нее. Тяжелый письменный стол был из промасленного тика, на покрывающем его листе стекла не было ничего, кроме одного письма, мраморного держателя для ручек, маленьких золотых часов с маятником, защищенных колпаком, и в одном углу - букета гибискуса и гардении, разложенных на подставке из банановых листьев. В целом, это был офис человека со вкусом, спокойный и привлекательный.

Его владельцем был невысокий, щеголеватый мужчина лет пятидесяти, который быстро пробегал по письму указательным пальцем. Он кивнул сам себе, подписал тремя или четырьмя изящными закольцованными штрихами, положил лист на поднос на буфете позади себя и снял очки для чтения, чтобы рассмотреть двух новоприбывших поразительно ясными голубыми глазами, проницательными и умными. Его волосы, густые и седые, были мягко зачесаны назад таким образом, чтобы максимально подчеркнуть изысканно выглядящие белые пряди на висках.

"Я полковник Берто”, - сказал он по-английски с французским акцентом. “Сидеть".

Джон и Гидеон сели.

Он вытянул указательный палец и направил его на клерка. “Иди, Сальва".

Сальва ушел.

"Ваши имена?” Его голос был удивительно красивым, мягким и вибрирующим, как натянутая гитарная струна, с оттенком иронии в интонации, или, возможно, это было в выражении его лица или даже в позе.

Они дали ему свои имена.

"Итак, тогда. Что это за история с убийством?"

"Ну, конечно, мы не знаем, был ли один”, - сказал Гидеон, осторожно ступая. Берто был достаточно любезен, но что-то в нем подсказывало, что лайковые перчатки - хорошая идея.

Джон, будучи Джоном, не испытывал подобных угрызений совести. “Это о человеке по имени Брайан Скотт, полковник, американец ..."

"Да, я знаю, кем был Брайан Скотт, мистер Лау. Я знаком с расследованием его смерти. Я также знаком с выводом: не убийство, а случайная смерть в результате падения ".

"Да, я знаю это. Но кто проводил расследование? Какой-то парень на Райатеа, верно? Давайте посмотрим правде в глаза -"

Кожа вокруг глаз полковника Берто дернулась один раз. Он встал из-за стола, подошел к окну и остановился, глядя вниз на бульвар, сцепив руки за спиной. Он был ниже, чем казался в своем кресле; ростом не более пяти футов шести дюймов, несколько хипповатый и коротконогий, если смотреть на него сзади. Его униформа, как и у других жандармов, состояла из бледно-голубой рубашки и темно-синих брюк. Однако, в отличие от остальных, он носил идеально завязанный галстук вместо того, чтобы оставлять рубашку разумно открытой у горла, его брюки были брюками полной длины, а не довольно узкими шортами стандартного выпуска, и на нем был темно-синий пиджак, хорошо скроенный, чтобы как можно меньше подчеркнуть отсутствие талии, и дополненный блестящим поясом от Сэма Брауна.

Либо он был кем-то вроде солдафона, подумал Гидеон, либо он хорошо понимал, что его телосложение не того типа, которое было бы наилучшим в паре коротких шорт. Гидеон ставил на кого-то из них обоих.

Полковник отвернулся от окна и холодно посмотрел на Джона. "Бригадир-шеф-повар Дидье из Raiatea чрезвычайно компетентен. Я ему полностью доверяю.” Он сделал паузу, затем добавил своим учтивым, сардоническим тоном: “И я лично одобрил отчет".

Даже это было упущено Джоном, который вырвался вперед. “Ну, да, я не критикую его, но есть определенные вещи, которых ты не знаешь ..."

Берто без всякого выражения слушал, пока Джон рассказывал ему о своих подозрениях, о несчастных случаях на плантации, о старых бандитских связях. Для Гидеона это прозвучало совсем диковинно; он мог представить, о чем думал Берто.

Когда Джон закончил, Берто вежливо повернулся к Гидеону. “Он действительно из ФБР?"

Джон, окончательно уязвленный, покраснел. “Да, я из ФБР”, - сказал он сердито, “и все, что мне нужно знать от вас, это: вы собираетесь показать нам отчет или нет? И б: Что происходит с ордером на эксгумацию?"

"Боюсь, приказа об эксгумации нет".

Рот Джона открылся и закрылся. “Там..."

Вмешался Гидеон. “Я понимаю, что это было бы подано в департамент здравоохранения. Давайте посмотрим, это, вероятно, было бы ...

"В департаменте здравоохранения нет ордера на эксгумацию".

"Теперь послушайте, полковник”, - сказал Джон, “Ник Друэтт сказал мне, что он подал один. Ты хочешь сказать нам..."

"Ваш дядя действительно подал такой запрос. Впоследствии он отозвал его ".

"Удалился!" Воскликнул Джон, вскакивая на ноги и опираясь обеими руками на стол Берто. "Почему?"

"Я предлагаю вам спросить его. Итак, джентльмены, как бы это ни было приятно, мое время ограничено, и я должен ...

"Пошли, док”, - резко сказал Джон.

Гидеон поднялся. “Спасибо за вашу помощь, полковник".

"Пожалуйста, джентльмены, еще одну минуту”, - сказал Берто. Прозрачные голубые глаза удерживали их. “Я надеюсь, вам понравится ваше пребывание на Таити, но я напоминаю вам, что вы находитесь на французской земле. Я не потерплю никакого вмешательства в дела острова. Это понятно?"

Джон вернул ему пристальный взгляд. "Да, мой полковник!" - сказал он.

Щелкнул каблуками и отдал честь.

Глава 12

"Я действительно взвинчен”, - сказал Джон сквозь стиснутые зубы. “Я имею в виду, я действительно взбешен! Я имею в виду, я действительно позволил этой маленькой гадости достать меня ".

"Без шуток”, - сказал Гидеон. “Неужели?"

Он убедил Джона зайти выпить прохладительного пива в уличное кафе в нескольких кварталах от жандармерии, в центре города Папеэте; оживленное заведение с яркими, вишневого цвета брезентовыми стульями, ярко-вишневыми пластиковыми столами и большим, ярким, вишневого цвета брезентовым тентом над всем, что пропускало яркий солнечный свет, оставляя только прохладное, водянистое, красноватое свечение, из-за которого казалось, что они сидят на дне океана розового лимонада. Даже пылинки были розовыми. "Кафе Ле Ретро", - было написано на навесе. Пиццерия-пивной ресторан-бар Americain. И если уж на то пошло, по крайней мере, музыка в акустической системе была американской: Элвис Пресли напевал “Люби меня нежно".

"И правда, он такой чудной, как эйф-би-эй?” Одними губами произнес Джон, свирепо, на удивление хорошо имитируя Берто. “Какой чернослив".

"Он просто пытался быть смешным”, - сказал Гидеон. “Это была шутка".

"Конечно”. Джон сердито посмотрел на него через стол. “Тебе это показалось забавным?"

"Конечно, я этого не делал”, - быстро ответил Гидеон, радуясь теперь, что ему удалось удержаться от порыва рассмеяться в тот момент. “Но помни, ты тоже немного действовал ему на нервы".

"Я!” Джон был ошеломлен. “Что я сделал?"

"Ну, вы действительно намекали раз или два, что расследование, на которое он дал согласие, могло быть провалено".

Джон с ворчанием отмахнулся от этого. “Он невысокий, в этом его проблема. У него есть чип на плече, и все остальные - в чем теперь шутка?"

"Извини, я не хотел смеяться. Я просто не помню, чтобы ты позволял кому-то вот так влезать тебе в душу”. Официант принес их заказ: два сорта пива "Хинано" в приземистых коричневых бутылках с этикетками, на которых жирными буквами было написано "La Biere de Tahiti" над полинезийской версией "девушки на бутылках White Rock".

Джон отхлебнул прямо из своей бутылки. “Знаешь, кого он мне напоминает? Не во внешности, я имею в виду. Мой брат Нельсон.” Затем, возможно, смягченный пивом: “Ну, я не знаю, может быть, не так плохо, как Нельсон”. Он тяжело вздохнул и успокоился. “Послушай, ты думаешь, он сказал нам правду об эксгумации?"

"Комендант полиции?” Гидеон налил полстакана Хинано, которого на самом деле не хотел. “Конечно, зачем ему лгать?"

"Я не знаю. Но если он не лжет, это означает, что Ник лжет. Он не столкнулся ни с какой волокитой, он просто передумал. И это вызывает некоторые вопросы."

"Например, что мы здесь делаем?"

"Например, что, черт возьми, происходит? Зачем Нику отступать?"

"Это случается, Джон. Откапывание родственников делает людей брезгливыми, когда приходит время. Это не так уж удивительно ".

Может быть, это и не так, сказал ему Джон, но ласковые слова Ника Друэтта были, независимо от обстоятельств. Когда Ник брал на себя обязательство, он это делал; никакого фехтования, никаких уверток, никакого надувательства насчет таитянской бюрократии.

"Кроме того, ” добавил Джон, “ если бы он передумал, зачем бы ему доставлять нас сюда и размещать, и все остальное?"

"Меня поражает. Он твой дядя; ты должен сделать то, что сказал Берто, и спросить его “

"Да, я именно так и сделаю”, - сказал Джон. “Но знаешь, о чем я начинаю думать? Я думаю, Берто и Ник... ” он поднял два пальца близко друг к другу, - вот такие. Я думаю, Берто у Ника в кармане. Ник здесь влиятельный парень ".

Гидеон покачал головой. “Джон, я действительно так не думаю".

"Да, что ж, позволь мне не согласиться”. И с этими словами он впал в одно из своих редких угрюмых состояний, развалившись в кресле, потягивая из бутылки и мрачно хмурясь куда-то вдаль.

Гидеон сочувствовал, но только до определенной степени. Ему казалось, что Берто был прав на его стороне, что чем больше они рассматривали “доказательства” совершенного убийства, тем более надуманными они становились, что, хотя действия Ника было трудно объяснить, не было никаких оснований предполагать, что за ними стоит сокрытие. Он начинал думать, что они с Джоном были здесь в погоне за диким гусем, не то чтобы он был бы так уж сильно возражать, если бы до этого дошло. У него с самого начала были двойственные чувства, и если в итоге все обернулось не более чем несколькими днями зимней передышки в Южных морях, он мог с этим смириться.

Кроме того, в глубине души у него было чувство, что всем этим людям, включая Джона, было бы лучше, если бы Брайана оставили в покое. Эксгумации были похожи на судебные процессы; однажды начавшись, они редко заканчивались так, как ожидалось, и, как бы там ни оказалось, у них был способ оставить после себя семью, которая больше не была семьей.

Он потягивал пиво, ждал, пока Джон выйдет из себя, и рассеянно наблюдал за парадом полуденной активности сразу за столиками кафе, вдоль бульвара Помаре, оживленного сердца Папеэте. Путеводители по Таити почти единодушны в своих советах о том, что делать в Папеэте: уезжайте как можно скорее и отправляйтесь в какое-нибудь нетронутое место. Папеэте, объясняют они, шумный, грязный, безвкусный, коммерческий и грубый город. Плохая пресса - это не новость. Роберт Льюис Стивенсон кисло отозвался об этом как о “ужасной полуцивилизации Папеэте".”Для Зейна Грея это было “точкой соприкосновения всего сброда Южных морей”. Сомерсет Моэм ненавидел это. Поль Гоген ненавидел это. Джек Лондон ненавидел это.

Гидеону это понравилось.

Папеэте казался ему живым, здоровым, непредсказуемым гибридом на пути к тому, чтобы стать неизвестно кем, сердечным, хотя и не совсем устоявшимся сочетанием Востока и Запада - или, скорее, Севера и Юга - галльской элегантности и сдержанности и островной энергии, непринужденности и невозмутимости. С того места, где он сидел, он мог видеть, как копру грузят на потрепанные временем бродячие пароходы в близлежащих доках. Он мог видеть вспотевших туристов с набитыми пластиковыми пакетами для покупок; дюжих таитянок средних лет в ярких халатах с набитыми пакетами продуктов и цветами в волосах; даже нескольких седых европейских пляжниц с ввалившимися глазами в заплесневелой белой одежде, прямо сошедших с моэмовского рассказа. Дальше, в гавани, по воде скользило традиционное полинезийское гоночное каноэ, управляемое командой мускулистых смуглых юношей на веслах.

И на всю эту атмосферу Южных морей он смотрел, сидя за столиком несомненно французского пивного ресторана, расположенного на красивой улице с ресторанами, бутиками и офисами авиакомпаний. С Элвисом в динамиках.

Джон, вздрогнув, проснулся. “Господи, что мы здесь делаем, сидя? Сейчас половина двенадцатого. У меня много вопросов к Нику, и я хочу получить ответы на некоторые ”. Он поймал нерешительный взгляд Гидеона. “Док, ты пойдешь со мной, не так ли? Ты бы не струсил от меня?"

"Ну, вообще-то, я думал о том, чтобы пройтись по небольшим магазинам, пока я в городе, поискать подарок для Джули".

"Да, но..."

"Джон, смотри. Я подписался на то, чтобы делать свое дело с набором останков скелетов, и я все еще готов это сделать. Но я не собираюсь спорить с Ником по этому поводу. Я не знаю, что правильно, и я просто не чувствую, что имею какое-то право вмешиваться в это ".

Мрачный Джон покрутил последние полдюйма пива в своей бутылке: “Ладно, да, вы правы, док. Это моя семья, не твоя. Повезло мне.” Он допил пиво. “Я арестую Ника и выясню, что, черт возьми, происходит. Как ты собираешься вернуться в отель?"

"Я поеду на грузовике".

Джон кивнул. “Ладно, иди, сделай покупки, вкусно пообедай, а потом возвращайся и весь день валяйся в гамаке. Я разберусь со своей сумасбродной семейкой ".

Гидеон лучезарно улыбнулся ему. “Вот это, - сказал он, - я называю первоклассной идеей".

****

Джон оставил "Рено" на стоянке рядом с огромным белым домом Ника и обошел вокруг к французским дверям, которые выходили на террасу на берегу в задней части дома, через которую входили все, кроме незнакомцев. На краю выложенной плитняком террасы, в густой тени двух высоких стройных деревьев мейп, его тетя Селин - жена Ника, мать Мэгги и Терезы - стояла у мольберта, спиной к нему, зажав палитру художника большим пальцем одной руки, кисточкой в другой, а вторую кисть зажав в зубах. Она рассматривала наполовину законченную картину маслом перед собой и огромную панораму моря и неба за ней. Когда-то знаменитая островная красавица, у которой даже была короткая юношеская карьера в нескольких голливудских фильмах, теперь она была пухленькой, мерцающей маленькой женщиной лет шестидесяти с редеющими черными волосами, вечно одетой в просторное, все скрывающее муумуу в цветочек, из которого ее маленькие круглые ручки торчали, как пара темных сосисок.

Когда она услышала, что он подошел, она обернулась. Ее лицо просияло. “Привет, ты!” - воскликнула она с богатой таитянской певучестью, которой никогда не теряла, хотя десятилетиями говорила только по-английски и по-французски. Как и мать Джона, она родилась на Таити в семье китайцев, которые приехали работать чернорабочими на огромную хлопковую плантацию Атимаоно, и китайский никогда не был для нее чем-то большим, чем вторым языком. “Эй, почему ты все еще такой тощий? Она тебя не кормит?"

Изящно и несколько рассеянно она подставила щеку для поцелуя. Он поцеловал ее, улыбаясь. Селин была добродушной, разговорчивой женщиной, но обычно также немного отстраненной; не в отчужденной или оскорбительной манере, а как будто погруженной в себя, как будто у нее на уме всегда было что-то чрезвычайно интересное, только это никогда не касалось вас или того, о чем вы говорили в то время.

Ее подход к живописи был примерно таким же: Селин, которая три месяца в году жила в Париже, а остальное время - в Папаре, неизменно рисовала французские картины, когда была на Таити, и таитянские картины, когда жила во Франции. Она утверждала, что это стимулировало ее творчество.

Она вытащила кисточку из зубов и указала на картину. “Итак, скажи мне, что ты думаешь?"

Верная своей форме, с искрящимся полинезийским морским пейзажем лагуны, пенящегося рифа и прозрачного, усеянного облаками голубого неба, раскинувшегося перед ней во всем его великолепии, она рисовала собор Нотр-Дам с потрепанной открытки, прикрепленной к ручке мольберта.

Выглядит великолепно, Селин. Ты становишься все лучше с каждым разом".

"Не вешай мне лапшу на уши”, - сказала она, но при этом просияла. “Привет, ты рано, парень. Ник сказал, что ты придешь позже."

"Ну, я хотел спросить его о паре вещей. Он в доме?"

Она покачала головой. “Нет, ” сказала она, “ на ферме. В сарае, я думаю. Этот человек в чертовски плохом настроении."

"Ну, с бедным Брайаном ..."

"Нет, все чувствуют себя отвратительно из-за этого. Это что-то другое. Что ты сделал с ним прошлой ночью?"

"Ничего особенного, Селин. Он, наверное, просто пропустил свой прекрасный сон, вот и все."

"Ну, он сегодня чертовски зол”, - сказала Селин, ее внимание вернулось к картине. Она прикусила губу и нахмурилась, глядя на это. “Теперь, где, черт возьми, я собираюсь найти киноварь на этой помойке, скажи мне это".

"Приятно было поговорить с тобой, Макуахине Макуа”, - нежно сказал Джон. “С нетерпением жду встречи с вами позже".

"Просто придется вместо этого использовать паршивый кадмиево-красный”, - сказала она и снова зажала щетку между зубами.

В полумраке сушильного сарая крупный, круглолицый таитянин поднял глаза на Джона со своих колен, где он перекатывал в пальцах кофейные зерна, подобрав их с одной из янтарных куч, которые двое рабочих систематически разбрасывали тупыми деревянными граблями.

"Босс? Да, он внизу, у печи, Ты должен выйти наружу и зайти снова. Там, внизу, жарко, как в аду."

"Спасибо”, - сказал Джон.

"Если вы что-то продаете, не утруждайте себя, приходите в другой раз".

"Похоже, таково общее мнение”. Джон улыбнулся. “Я думаю, ты не помнишь меня, Тари".

Таитянин взглянул еще раз. Его нейтральное выражение изменилось. “О, привет, племянник босса, верно? Как дела, Джон?"

"Отлично, а как насчет тебя самого? Уже заправляешь этим местом?"

Тари Теруи была одним из “проектов” Мэгги. Сын человека, который сам всю свою жизнь проработал на кофейной ферме, он проработал на плантации Парадайз пятнадцать из своих тридцати лет, начав с неквалифицированного рабочего на погрузочной платформе и в конечном итоге дослужившись до начальника бригады, что, казалось, было пределом его профессиональных устремлений. Но Мэгги увидела в нем искру интеллекта или способностей и заставила его, вопреки его собственному мнению, поступить в технический колледж в Папеэте. Ко всеобщему удивлению, кроме ее, он придерживался этого, довел дело до конца и вышел с сертификатом по гостиничному менеджменту и туризму, самым близким к степени менеджера, которую можно было получить на острове.

С тех пор он был для нее ярким примером, и она ухаживала за ним вплоть до его нынешней работы в качестве производственного мастера, самой высокой должности, которую когда-либо занимал на ферме коренной таитянин. Теперь, как слышал Джон, она имела в виду его для более серьезных дел. На прошлой неделе, когда Ник начал задаваться вопросом, как он собирается заменить Брайана на ферме, она утверждала, что ему будет трудно найти лучшего операционного менеджера, чем Тари Теруи, или того, кто больше знает о кофейном бизнесе. Если бы его немного потренировали и дали месяц или около того, чтобы освоиться, он бы проделал замечательную работу.

Ник удивил ее, быстро приняв идею, и теперь Тари была официальной наследницей на протяжении двух недель.

"О, пройдет некоторое время, прежде чем я буду готов заняться делами”, - сказал он, поднимаясь на ноги. “Во всяком случае, не раньше четверга”. И он засмеялся, но с нервной легкой икотой, которая предполагала меньше уверенности, чем слова.

Несмотря на свои достижения, Тари всегда казался Джону простой душой, большим, симпатичным островитянином, которого Мэгги со всеми благими намерениями подтолкнула к уровню, которого он никогда бы не захотел или которого не достиг в одиночку; человеком, который был выше головы или, во всяком случае, так думал, и искренне желал снова таскать мешки на погрузочной площадке с другими канаками. В результате под дружелюбной внешностью и пронзительным хихиканьем чувствовалась некоторая неловкость. Если уж на то пошло, Джон видел, как со временем это становилось все острее.

Ну, какого черта, это была жизнь Тарталетки. Если ему не нравилось там, наверху, с большими мальчиками, все, что ему нужно было сделать, это сказать "нет, спасибо". Никто его не заставлял. Тем не менее, он не мог не болеть за этого парня.

"О, у тебя все получится, Тари. Ты знаешь о кофе больше, чем все остальные, вместе взятые. Значит, Ник в плохом настроении, да?"

"Ты сказал это, брат".

"Насколько плохо? По шкале от одного до десяти."

"О, я не знаю. Около семисот?"

"Спасибо за предупреждение. Увидимся позже, Тари."

Это начинает вызывать беспокойство, подумал Джон, обходя сарай к другому входу. Ник мог быть едва ли не самым упрямым, противоречивым человеком в мире, когда ему этого хотелось, и Джон хотел получить ответы на некоторые вопросы - сейчас, пока у Ника не было времени состряпать какую-нибудь сложную, нелепую историю. Очевидно, потребовалось немного психологии, немного подмазывания.

Небольшая беседа за чашкой кофе.

Глава 13

"Привет, дядя”, - сказал он, как племянник, бодро. “Боже, разве тебе не нравится запах кофейных зерен?” Он глубоко вдохнул, выпячивая грудь. “Ничего подобного".

Ник, с покрытыми потом плечами, ковырялся совком в открытой крышке большой, медленно вращающейся бочки, полной бобов, одной из четырех одинаковых бочек, подсоединенных к гудящей печи в нескольких футах от него. “У кофейных зерен нет запаха”, - пробормотал он, не поднимая глаз. “Не раньше, чем позже".

"Нет?"

"Нет".

"Тогда, должно быть, это мое воображение”. Он прочистил горло. “Потому что они так хорошо выглядят, понимаешь?"

Ник просто взглянул на него. “Христос".

Итак, предварительные отчеты о настроении Ника были точными. Джон наблюдал, как пожилой мужчина отсеял еще несколько зерен, пощупал их между пальцами, бросил обратно через отверстие, закрыл крышку и бесшумно перешел к следующей бочке. Единственные звуки доносились из печи и от массы бобов, которые менялись при вращении барабанов: шшшш... шшшшш, как прибой на песчаном пляже.

Джон предпринял еще одну попытку. “Жарится, да?” - весело спросил он.

Ник закрыл крышку барабана, выпрямился и спокойно посмотрел на него. “Я не занимаюсь обжаркой, я выращиваю кофе. Производители не жарят. Жаркое на вертеле."

"Нет?"

"Нет",

Подсчет: нет мячей, два удара.

"Так что же ты тогда делаешь?"

"Я сохну. Я здесь довольно занят, Джон."

"Я думал, вы сушите только на воздухе - ‘медленным, естественным райским способом”, - сказал Джон, извлекая этот лакомый кусочек из рекламы Caffe Paradiso, о которой он и не подозревал, что помнит.

"Райские бобы, да”, - неохотно согласился Ник. “Но это для некоторых наших не очень разборчивых оптовых покупателей. Знаете, это была одна из идей Брайана - установить сушильную печь для людей, которые не хотели тратиться на воздушную сушку. И это принесло нам кучу денег. Не всем на это наплевать, ты же знаешь."

"О”, - сказал Джон.

"О”, - сказал Ник. Он внимательно посмотрел на одну из фасолинок, которую достал из барабана, затем рассудительно откусил от нее. “Как это на вкус?” Спросил Джон.

"Я это не пробую”, - отрезал Ник и выплюнул. “Я проверяю содержание влаги. Ради Христа, Джон."

"Содержание влаги? Серьезно? Итак..."

"Джон”, - сказал Ник, повысив голос, - “я могу что-нибудь для тебя сделать?"

Но Джон, как и его дядя, не был чрезмерно наделен терпением. “Да, есть кое-что, что ты можешь для меня сделать”, - крикнул он в ответ. “Ты можешь сказать мне, почему ты водил нас за нос".

"Что ты имеешь в виду, когда я тебя дергаю?" Откуда ты взялся-"

"Ник, мы были в полицейском участке этим утром ..."

"Да, я знаю”, - кисло сказал Ник.

" - и полковник там сказал нам - Вы знаете? Откуда ты знаешь?"

"Я знаю. Все меняется. Это маленькое место."

"Вы знаете, что он нам сказал?"

"Предположим, ты скажешь мне".

"Что вы отозвали ордер на эксгумацию, что вы вообще не намерены выкапывать тело Брайана, что вы что-то скрываете, но он не знает что, что вы устроили нам королевский разнос".

Строго говоря, это было немного больше, чем сказал им Берто, но по глубокому вздоху Ника стало ясно, что все или большая часть из сказанного попала в цель. Он снял красную бандану пожарного цвета, которая была небрежно повязана вокруг его шеи, и вытер ею голову и горло. “Господи, как жарко. Давай выйдем на улицу."

Возле платформенных весов в одном конце открытого сарая Ник достал из холодильника пару литровых упаковок сока из папайи и ананаса и протянул одну Джону. Они пошли посидеть за старым, рассохшимся столом для пикника под рядом эвкалиптов, которые окаймляли одну сторону сушильного сарая.

Ник медленно, устало открыл свою коробку, опрокинул ее и сделал долгий булькающий глоток, его адамово яблоко подпрыгнуло. Затем еще один. Он выглядел усталым, измученным.

"Мне жаль, что я вышел из себя, дядя Ник”, - сказал Джон, ставя коробку на стол.

"Это я должен просить прощения, Джонни. Полагаю, я должен тебе объяснить. И твой друг тоже."

Он придавил коробку к столу, аккуратно расправил ее, разгладил швы, не торопясь приступил к работе.

"Это была Тереза”, - сказал он, все еще работая над коробкой. “Я сел с ней и рассказал ей, что мы проводим его эксгумацию и почему, и она чуть не развалилась на части. Ты можешь это понять, не так ли? Ты знаешь, она немного... деликатная. И она тяжело восприняла смерть Брайана, Джон. Они действительно любили друг друга ".

"Да, я могу это понять. Так ты отменил это?"

"Нет, не тогда. Я думал, она придет в себя через день или два ...” Он покачал головой. “... но я просто не мог достучаться до нее. Она была действительно…итак, вчера я, наконец, позвонила в департамент здравоохранения и отменила прием. Вы, ребята, уже были в пути, так что я не мог сказать вам, чтобы вы не приезжали, а потом, когда вы приехали сюда, я просто не хотел говорить вам, что вы зря отправились в поездку посреди ночи ”. Он наконец отодвинул коробку с пюре в сторону и поднял глаза. “Итак, это история. Прости, если это тебя расстроило, но я все еще думаю, что поступил правильно ".

Джон на мгновение замолчал. “Я не знаю, Ник".

"Черт возьми, не то чтобы это могло что-то значить".

"Это неправда, Ник. Здесь много нерешенных вопросов ".

"Я говорю тебе правду, Джон, меня это не очень волнует. Даже если головорезы Гаспароне действительно его прикончили, то пусть на этом все и закончится. Я не думаю, что ты понимаешь, насколько она потрясена, и я не собираюсь снова заставлять эту девушку проходить через ад. За что? Я имею в виду, допустим, вы окажетесь правы, в чем я не думаю, но просто ради спора. Так что же происходит потом, испытание? Свидетельствуете? Тянуть еще два года? И что потом? Ты думал об этом?"

Джон пристально посмотрел на него. “Это не похоже на тебя, Ник".

Ник пожал плечами. “Я уже не тот, кем был, Джон. Я больше не сражаюсь со всем миром. Знаешь, мне почти семьдесят. Подожди, ты доберешься туда; ты увидишь".

Это тоже было на него не похоже. “Ник, ты не можешь просто так это оставить. Это был Брайан. Я хочу, чтобы ты передумал ".

"Нет”. Но имя Брайана заставило меня вздрогнуть. “Я могу делать все, что мне, черт возьми, заблагорассудится, Джон, и в этом случае я ставлю Терезу на первое место”. Он встал. “Мне нужно вернуться к сушилкам”. Но он постоял там еще немного, опираясь костяшками пальцев на стол. “Послушай, мне действительно жаль, что твой друг Гидеон приехал сюда ни за что. Но пока ты здесь, я знаю, Тереза была бы признательна, если бы ты остался на службу. Гидеон тоже, если захочет; он более чем желанный гость. А до тех пор, почему бы тебе не расслабиться, ради всего Святого? Отдохните несколько дней, посмотрите некоторые острова, съездите на Бора-Бора, отведайте вкусной еды, заново познакомьтесь с семьей. Знаешь, некоторым людям здесь действительно нравится."

Джон ответил пожатием плеч, не недружелюбным, но бессмысленным. Он вернулся с Ником и некоторое время наблюдал, как тот зачерпывает, изучает, протыкает и откусывает вращающиеся бобы. “У вас есть какие-либо возражения, если я поговорю об этом с Терезой?” - спросил он через несколько минут.

"Господи, неужели мы не можем хотя бы раз поужинать, как нормальная семья, прежде чем вы начнете ..."

"Я не имею в виду сегодняшний день”, - быстро сказал Джон. “Может быть, завтра".

Ник прекратил свою работу и некоторое время смотрел на Джона. “Я не хочу, чтобы ты запугивал ее, Джонни. Она через достаточно прошла."

"Привет, Ник”. Он положил руку на мохнатое предплечье и остановил его на полпути. “Ты действительно думаешь, что я стал бы запугивать Терезу?"

Ник пристально изучал его мгновение, затем расслабился. “Нет, я думаю, что нет. Конечно, поговори с ней об этом, если хочешь. Просто прими "нет" в качестве ответа, ладно?"

"Не волнуйся”, - сказал Джон. “У меня было много практики в этом”. Воздух между ними почти очистился. “Итак, скажи мне, как ты определяешь содержание влаги при пережевывании бобов?"

"Не начинай относиться ко мне покровительственно. Я не настолько дряхл."

"Нет, мне действительно интересно. Скажи мне."

Ник рассказал ему. Перед расфасовкой бобы должны были быть высушены до десятипроцентной влажности. Суше, чем это, и они потеряли вкус. Более влажные - скажем, с содержанием влаги даже двенадцать процентов - они, вероятно, плесневели в течение нескольких недель. Но при десяти процентах они оставались свежими неопределенно долгое время.

"Вы, конечно, можете сделать это научно”, - сказал Ник, “но мне нравится старая техника с хрустом в зубах. Вот, возьми один из них. Откуси."

Джон укусил.

"Вроде как мармеладный”, - сказал Ник, - верно?"

Джон кивнул.

"Это потому, что влажность составляет двенадцать или тринадцать процентов. Теперь попробуй вот это.” Он протянул ему еще одну фасолину, чуть более светлую, из барабана, который он выключил ранее. “Этот прав на десять процентов".

Джон снова укусил.

"Свежо, не правда ли?” Сказал Ник. “Как бы разрывается надвое. Чувствуешь разницу?"

"Конечно, хочу”, - сказал Джон, кивая. “Это действительно интересно”. Добродушный смех Ника легко вырвался из него. “Ты всегда был хорошим притворщиком. Ты действительно можешь заметить разницу?” Джон ухмыльнулся ему в ответ. “Нет, если бы от этого зависела моя жизнь, дядя".

Глава 14

На острове Таити нет железнодорожной системы, нет сети пригородных самолетов, нет автобусного сообщения. Если вам нужен общественный транспорт, вы делаете то, что делают местные жители: вы забираетесь на борт le truck, поскольку все, индивидуально и коллективно, ссылаются на вездесущий и причудливо раскрашенный парк “кабинок”, установленных на принадлежащих каждому в отдельности бортовых грузовиках (вот почему они называются le truck, а не le bus).

Гидеон махнул рукой в сторону южной улицы Франсуа Карделла и нашел незанятую часть мягкой скамейки. Слева от него сидел улыбающийся старик, одетый только в шорты, с проволочным ящиком, в котором лежали два явно недовольных белых цыпленка на коленях. Справа от него сидела женщина средних лет в ярком пареу, с цветком гибискуса в волосах, в сандалиях на ремешках на ногах и с заплетенной в косичку блестящей красной кефалью в одной руке. В другой руке был кожаный атташе-кейс с прикрепленным к нему сотовым телефоном.

Напротив него стайка старшеклассниц, в пятнадцать-шестнадцать лет уже полинезийских красавиц, хихикала и болтала по-таитянски, не обращая внимания ни на музыку регги, ревущую из громкоговорителя le truck, ни на транзисторные радиоприемники, вставленные в их уши.

Культура в движении, подумал он. Час назад на оживленном рынке он купил Джули красивую подвеску из черного жемчуга. Туземка за прилавком, застенчивая и улыбчивая, не говорила по-английски и лишь немного по-французски. Она показалась ему очаровательным напоминанием о нетронутом Таити восемнадцатого века. Но когда он сделал свой выбор, она, в конце концов, показала минимальное знание английского. “Виза? MasterCard? American Express?” - спросила она с очаровательным акцентом, а затем обработала транзакцию на экране компьютера, оснащенного Windows.

Le truck совершил свое путешествие с остановкой и стартом по окраинам разрастающегося города Папеэте: длинной череде круглосуточных магазинов, баров, ресторанов, дрянных двухэтажных жилых домов и трущоб с металлическими крышами. Но через двадцать минут вонючее, шумное коммерческое движение прекратилось, и трущобы поредели, а затем и вовсе исчезли, сменившись редкими деревнями туземцев, одна из которых очень похожа на другую: скромные, компактные скопления маленьких оштукатуренных домиков - некоторые симпатичные, некоторые не очень, - расположенных среди поразительного изобилия гибискуса и гардении, часто со старыми каменными церквями в центре.

Между деревнями растительность стала более густой и стала более тропической, а расщелины в прибрежных горах открылись, открывая огромные висячие зеленые долины внутренних районов. Когда Гидеон увидел вывеску приближающегося отеля "Шангри-Ла", он нажал на старомодную кнопку дверного звонка у себя над головой, и грузовик остановился у решетчатой арки над входом на территорию. Он подошел к окну водителя, заплатил за проезд - 200 французских тихоокеанских франков, около 2 долларов - и отправился к себе в коттедж, чтобы заняться какой-нибудь работой на симпозиуме по бронзовому веку.

Но не прошло и пяти минут, как он понял, что его сердце и, что более важно, его голова были не в этом. Он зевнул, отложил свои записи и посмотрел на часы. Немногим позже часу дня. Еще один зевок. Поиск гамака начинал казаться довольно хорошей идеей, и он всерьез задумался о возможности ее реализации, когда вспомнил приглашение Ника прошлой ночью: экскурсия на кофейную ферму.

Почему бы и нет? Учитывая тысячи галлонов дряни, которую он выпил за последние двадцать лет, самое время было навестить одного из них. Кроме того, под всем тем разумным и здоровым скептицизмом, который он высказывал Джону, ему пришлось признать определенное любопытство при виде смертоносной мясорубки, разваливающегося сарая и различных других неодушевленных предметов, которые, казалось, имели зуб на Ника Друэтта и компанию Paradise Coffee enterprise.

Гамак мог подождать; Гидеон пошел искать Дина Паркса за стойкой регистрации.

"Дин, как бы мне отсюда добраться до плантации Ника?"

"Легко. Я попрошу Хону отвезти тебя в фургоне. Упс, правда, не на пару часов; он в городе, собирает припасы."

"Это слишком далеко, чтобы идти пешком?"

"Около восьми миль. В гору каждый благословенный дюйм".

"Слишком далеко”, - сказал Гидеон.

"Я бы сказал так. Хотя его дом находится менее чем в полумиле вниз по дороге. Легкая прогулка. Если ты не хочешь ждать фургон, кто-нибудь там обязательно подбросит тебя до фермы."

"Думаю, я попробую это. Как мне узнать его дом?"

Дин рассмеялся. “Не спускайте глаз с места, которое выглядит так, будто принадлежит вазиру Китчипу".

****

Дин преувеличивал, но не настолько. Дом Ника стоял в великолепном уединении, на обнесенной стеной, похожей на парк территории, которая выдавалась в море на их собственном мысе. Как и девяносто девять процентов домов в районе Южных морей, он был покрыт зеленой крышей из гофрированного металла. В остальном все было бы как дома, на Французской Ривьере. Облицованное белой штукатуркой и полированным речным камнем, украшенное декоративными белыми решетками на нескольких балконах и верандах, с рядами французских дверей вместо окон, красивое двухэтажное здание стояло на широкой лужайке, откуда открывался чудесный вид на пляж, океан и, вдалеке, куполообразный зеленый полуостров Таити-Ити.

Гидеон прошел между двумя каменными колоннами подъездной дорожки и направился к дому под углом через лужайку.

"Могу я вам помочь?"

Он посмотрел в сторону решетчатого патио справа и увидел двух женщин, заканчивающих трапезу с чашками кофе за круглым столом со стеклянной столешницей; одной около сорока, другой за шестьдесят, с редкими темными волосами, которые облаком лежали на ее голове. Тот, что постарше, был азиатом - китаец, догадался он, - младший представлял собой смесь азиата и европеоида и на фут выше, но форма их челюстей, наклон плеч, даже любопытный наклон головы выдавали в них родственников. Мать и дочь, подумал он. Селин и Мэгги.

"Привет”, - сказал он. “Я Гидеон Оливер. I'm-"

"О, ты друг Джонни”, - сказала пожилая женщина, и ее круглое лицо расплылось в улыбке, не так уж сильно отличающейся от улыбки Джона. Она подняла кувшин. “Хочешь кофе?"

Он покачал головой. “Спасибо, я съел немного с ланчем. Вы миссис Друэтт?"

"Еще бы. Селин, тетя Джонни".

"А я Мэгги, кузина Джона”, - сказала та, что помоложе, та, что окликнула, откровенно оценивая его острыми, черными, умными глазами. “Так, так. Семья слышала несколько довольно странных историй о тебе на протяжении многих лет."

Аналогично, подумал Гидеон, но не сказал. Он рассмеялся. “Ну, ты же знаешь, ты не можешь верить всему, что говорит Джон".

Мэгги допила свой кофе и встала, солидная, коренастая женщина в шелковом жакете в китайском стиле, похожем на болеро, с пристойно застегнутыми пуговицами на плечах, которые оставляла открытыми ее парео. Она наклонилась, чтобы поцеловать свою мать в лоб. “Увидимся завтра, мам".

"Ладно, милая”, - рассеянно сказала Селин, “теперь веди себя хорошо. Гидеон, знаешь что? Ты смотришь на единственную живую женщину, которая работает с Джоном Бэрримором."

"Неужели?” сказал Гидеон.

"Он будет моим дядей в "Пеппи с островов". Тысяча девятьсот сорок второй. Он упал замертво прямо перед началом съемок. Проклятый снимок так и не был сделан ".

"Действительно”, - сказал Гидеон.

"Он мне не верит”, - сказала Селин.

"Это правда”, - сказала ему Мэгги. “Более или менее. Мама какое-то время была таитянкой Ширли Темпл. Послушай, я возвращаюсь на плантацию. Как насчет того, чтобы подвезти? Папа сказал, что ты приезжаешь на экскурсию."

"Конечно”, - сказал Гидеон. “Я надеялся, что меня подвезут. До свидания, миссис Друэтт. Приятно было познакомиться."

"Работай также с Эбботтом и Костелло”, - проинформировала его Селин.

Глава 15

"Человек без миссии”, - сказала Мэгги, садясь на водительское сиденье своего серого "Пежо".

"Прошу прощения?"

"Ну, ты собирался сделать свое дело с бедным Брайаном, не так ли? Пока папа не передумал?"

Гидеон повернулся к ней лицом, когда она вывела машину на шоссе. “Вы знаете, что заставило его изменить это?"

Она пожала плечами. “Ничто не заставит Ника Друэтта изменить свое мнение. Он просто изменил это, вот и все. Я думаю, он подумал, что в конце концов это была не такая уж хорошая идея ".

"И что ты об этом думаешь?"

Не очень хороший вопрос. Лицо Мэгги посуровело. “Что я думаю, так это то, что мой отец обычно оказывается прав во многих вещах".

Но через несколько мгновений, когда она увидела, что он не собирается продолжать, она смягчилась. “Все равно, мне немного жаль, что мы не доведем это до конца. Было бы неплохо покончить с этим дурацким бандитским делом раз и навсегда. Таким образом, всегда будут слухи ".

"Ты им не веришь?"

"Что они приказали его убить? Конечно, нет.” Она сделала паузу, затем взглянула на него, приподняв одну бровь. На ней были резные деревянные серьги в форме раковин. “А ты?"

Гидеон ответил, тоже пожав плечами. “Что насчет тех несчастных случаев?"

"Например?"

"Я не помню их всех. Разве его джип не перевернулся? Разве крыша одного из сараев чуть не обрушилась на него?"

Мэгги раздраженно кудахтала. “О, ради бога. Тот джип был антикварным, ему было сорок лет, а ‘дороги’ там больше похожи на козьи тропы. Удивительно, что это никогда не переворачивалось раньше ".

"Что насчет сарая?"

"Эта штука была шаткой с самого начала. Я был там на занятиях по тайм-менеджменту для бригадиров накануне вечером, и после того, как все ушли, я оставался там еще пару часов, занимаясь кое-какой бумажной работой, но потом мне пришлось выйти, потому что поднялся ветер, и я подумал, что это место вот-вот обрушится на меня. Я упомянул об этом Папе, и он собирался это проверить, но все рухнуло первым, и Брайан просто случайно оказался там, когда это произошло. Я имею в виду, организованная преступность может быть довольно могущественной, но я не думаю, что они могут заказать "шторм ветра " по первому требованию."

Гидеон кивнул. Сказать было особо нечего. Он согласился с ней.

"Мы поворачиваем туда”, - сказала она. “В мини-молле".

И это был мини-молл, Центр Апатеи, расположенный в зарослях кустарника рядом с шоссе и поразительно похожий на торговый центр на углу улицы, который целиком перевезли из Восточного Лос-Анджелеса, изменив только вывески на французские и таитянские. Там были аптека, видеомагазин, заведение быстрого питания, специализирующееся на сладких крекерах и запеканках-гренках - бутербродах на хрустящем хлебе, - и магазин magasin, островная версия 7-Eleven. И как в Лос-Анджелесе. именно здесь тусовались местные ребята, смуглые, худощавые юнцы в футболках, шортах и загнутых козырьками бейсбольных кепках, прислонившиеся к машинам на парковке. Когда Мэгги свернула с шоссе на гравийную дорогу без опознавательных знаков, которая вела в глубь острова, он смог прочитать надпись на футболке одного из мальчиков: "Hard Rock Cafe, Фиджи’.

Прямо на другой стороне торгового центра стадо коричнево-белых, как в книжке с картинками, гернсийских коров паслось на траве в роще высоких, стройных кокосовых пальм, на фоне мохнатых зеленых склонов горы. Ивироа за гранью. По крайней мере, для глаз Гидеона это было невероятное зрелище, похожее на какой-то причудливый тропический коллаж с забавно (и неправдоподобно) наклеенными фигурками коров на скотном дворе.

Миновав последнюю из пальм, машина начала подниматься по относительно открытому пастбищу, усеянному аккуратно разбитыми террасами фруктовыми и овощными садами: манго, ананасы, тарос, цитрусовые.

"Это все наша собственность”, - сказала Мэгги. “Две тысячи акров. Мой отец сдает большую часть этого в аренду местным фермерам - в основном китайцам. Кофейная ферма - только часть этого. Вот мы и на месте, - сказала она, когда они проезжали под облупившейся оштукатуренной аркой времен выращивания копры или даже раньше, времен сбора хлопка. Вывеска рядом с ним была на французском и английском языках.

Райская кофейная плантация

Родина кофе Blue Devil

Чашка кофе-настоящего кофе домашнего приготовления, который получается темным, как ореховый глаз, но приобретает золотисто-бронзовый оттенок, когда вы добавляете в него сливки, которые никогда не жульничали, а были настоящими сливками с самого рождения, густые, нежно-желтые, идеально сладкие, без комочков и пены на яве: такая чашка кофе не уступит "twenty blue devils" и изгонит их всех.

Генри Уорд Бичер

"Отличная цитата”, - сказал Гидеон. “Определенно, активизирует работу слюнных желез".

"Ты что, никогда этого раньше не видел? Мы наносим это на каждую упаковку Blue Devil, или тебе не нравится Blue Devil?"

"Нет, мне это очень нравится”. Но этого недостаточно, чтобы быть близко знакомым с упаковкой. Не по цене почти 40 долларов за фунт. Когда Гидеон покупал пакетик кофе Paradise, обычно это был один из менее дорогих сортов, таких как the House Blend или the Weekend Blend. И даже тогда это было расточительство по сравнению почти со всем остальным на рынке. Райский кофе стоил недешево.

Они остановились на изрытой колеями парковке рядом с большим, похожим на сарай зданием со стенами из оргстекла и крышей из пластин оргстекла и гофрированного металла. “А это сам знаменитый сушильный сарай”, - сказала ему Мэгги.

"Это действительно выглядит немного шатким”, - сказал Гидеон.

"Ну, конечно, имеет".

"Тем не менее, забавно, что все должно было рухнуть именно тогда, когда он был там”. Рыбалка. Зачем, он не был уверен.

Мэгги оперлась локтями на руль и посмотрела ему в глаза. “Гидеон...” Она колебалась, обдумывая свои слова. “Честно говоря, те несчастные случаи были плохим периодом, о котором все хотели бы забыть. Мы даже не любим больше говорить о них. Но позволь мне сказать тебе кое-что, чего я никогда бы не сказал Нику или, да поможет мне Бог, Терезе. Брайан не был целью всех этих чертовых событий, которые произошли, он был ... ну, он был причиной, если разобраться. Мне жаль это говорить, особенно сейчас, но это правда ".

Гидеон нахмурился. “Что вы имеете в виду под причиной?"

Я не имею в виду прямо, ” сказала она, немного отступая, “ не нарочно, но в некотором смысле, да. Возьмем, к примеру, джипы - на самом деле мы купили пять из них, если вы можете в это поверить; четыре для поездок и один для запасных частей. Старые чудаки с Корейской войны. Это была идея Брайана заполучить их; часть его ‘реинжиниринга системы’. Мы купили их по смехотворно низкой цене, и он утверждал, что это идеальный способ передвигаться по такой стране, как эта. Может быть, так оно и было, но эти чертовы штуки были старыми. Трое из них сломались - я имею в виду, они практически разложились у нас на глазах - в течение первого месяца, и затем Брайан оказался в последнем, когда он, наконец, тоже испустил дух. Он ездил на нем каждый день, так есть ли в этом что-то удивительное?"

"Ну, не..."

"Теперь мы используем пару фургонов Toyota четыре на четыре, чтобы передвигаться по этому месту, и у нас не было никаких аварий. Деньги, которые мы потратили на джипы? Полная потеря. А новый сарай? Это тоже была одна из идей Брайана - построить его с помощью этих сборных ферм крыши и перекрытий или чего-то в этом роде. Это должно было сэкономить кучу денег. Отлично, без проблем - пока не подул ветер. Но он не выдержал первого хотя бы наполовину приличного шторма, который мы получили ".

"Но с тех пор это прекратилось".

"Конечно, потому что его подперли и укрепили - видите это бетонное основание? Стоит больше денег, чем потребовалось для его создания в первую очередь. Некоторая экономия. И я все еще не доверяю этому ".

Теперь она сорвалась с места и бежала, пережевывая жвачку какого-то старого чувства обиды, реальной или воображаемой. Знал ли Гидеон о некоторых других несчастных случаях, которые с ними происходили? Мясорубка, он слышал об этом?

Он кивнул. “Один из рабочих потерял палец".

Два пальца, сказала ему Мэгги. И почему? Потому что Брайан, мистер МВА, стремился автоматизировать производство в Paradise. Поэтому он привез самое современное, изящное оборудование. Только он забыл о человеческом элементе. Он не выделил достаточно времени для тренировок. Мэгги требовала неделю, но Брайан убедил Ника, что любой может научиться управлять им за день.

"Что ж, папа и Брайан оба были неправы”, - горько сказала она, “только Пуарей Марае приходится обходиться без большого и указательного пальцев".

Примерно такая же история была с сортировщиком бобов, который несколько раз ломался, и сушильной печью в подвале, в которой сгорели чужие бобы на сумму 15 000 долларов: новые “усовершенствования” Брайана. Много внимания уделялось исследованию оборудования, выбору правильной модели, составлению рабочих схем ... и ни гроша людям, которые должны были заставить его работать.

"Дело в том, Гидеон, что, несмотря на всю свою любовь к Таити, Брайан никогда и близко не подходил к пониманию людей, культуры. И позвольте мне сказать вам, что составление графиков рабочих процессов не является частью полинезийской культуры. И я даже не говорил о компьютеризации. Дело в том, что вы должны работать с местными ценностями, а не полагаться на типичные евроцентричные заблуждения. Ты не можешь..."

Она замолчала, очевидно, чувствуя, что говорила слишком энергично и слишком долго, учитывая недавнюю смерть Брайана, или, может быть, что она перешла все границы, обучая антрополога антропологии. Она, нахмурившись, играла с одной из сережек в виде раковины. “О, черт возьми, здесь я излагаю это так, как будто Брайан был ужасным человеком, а он был кем угодно, но только не этим. Он был sweetest...my единственный смысл в том, что все ходят шепотом обо всех этих загадочных происшествиях, и в них нет ничего таинственного, ничего. У Брайана было много новых идей, хороших идей, и он был полон решимости воплотить их в жизнь, но это Таити, а не Нью-Йорк. Нельзя вмешиваться в традиционные культурные ценности и ожидать, что у тебя не возникнет никаких проблем. Люди..."

Она снова остановилась и добродушно рассмеялась над собой. “Ну вот, я снова начинаю. Думаю, мне не нужно тебе всего этого рассказывать."

"Нет. Ты прав, конечно."

И все же он был странно неудовлетворен. Не то чтобы он был убежден, что эти инциденты были прелюдией к убийству Брайана - он все еще искренне не думал, что имело место какое-либо убийство, - но чем больше объяснялась череда несчастных случаев, тем больше сомнений и беспокойства он испытывал по поводу них. И неожиданным образом, о Мэгги. Действительно ли все, что пошло не так, было делом рук Брайана, или в истории было что-то вроде ревизионизма? Единственное, в чем она не винила его, была дождливая весна. По крайней мере, пока.

Когда они вышли из машины, из сарая вышел Ник, вытирая руки рваным коричневым полотенцем. Без рубашки, без обуви, одетый только в старые, заляпанные шорты цвета хаки, он был пушистым, как овчарка.

"Ах, Мэгги, ты нашла его! Время гастролей, Гидеон.” Он оглянулся, когда пыльный пикап, хрустя гравием, въехал на парковку. “О черт, сюда идет Антуан. Это совсем не займет времени. Это просто один из других производителей. Я провел для него кое-какую обработку, и мы все еще подсчитываем расходы. Это займет всего минуту, Гидеон."

"Bonjour, Antoine, comment ca va?" - прогремел он, шагая к новоприбывшему.

"Не комментируй меня, ты, прижимистый, жадный до денег сукин сын!” - ответил Антуан, выходя из своего грузовика и хлопая дверцей. Он потряс клочком бумаги, счетом или квитанцией, перед носом Ника. “Скажи мне, как, черт возьми, ты это называешь?"

"Я не знаю почему”, - сказал Гидеон Мэгги, - “но у меня такое чувство, что это займет больше минуты".

"Ты прав”, - сказала Мэгги. “Известно, что эти двое нападают друг на друга часами. Это насыщает их кровь кислородом. Я думаю, мне лучше попросить Тари провести для вас экскурсию ".

Посредством волн жестов она сообщила о своем намерении Нику, который ответил через экран жестикуляции Антуана беспомощным пожатием плеч.

"Я все равно хотела познакомить тебя с Тари”, - сказала Мэгги, ведя его вокруг сарая к погрузочной площадке в задней части, где несколько мужчин выгружали стофунтовые джутовые мешки с кофейными зернами из кузова пикапа, загружали их на платформу для взвешивания, записывали точный вес, а затем высыпали в трубу пневматического транспортера. “Он мой яркий пример развития сотрудников так, как это должно быть сделано. Та, что с планшетом - это Тари."

При звуке своего имени - голос Мэгги большую часть времени звучал как труба - огромный мужчина в полосатой майке и шортах выглянул из-за массивного коричневого плеча. “Смотри, Мэгги”. Тонкий, писклявый голос не сочетался с мощным телом.

"Хоа, майта'и аней оэ?" Серьезно сказала Мэгги, очень похоже на то, как Джоэл Маккри или Рэндольф Скотт произносили “Как”, обращаясь к вождю всех апачей, чтобы показать уважение к великой нации апачей и обычаям их народа.

"О, очень хорошо, Мэгги. Как у тебя самого дела?"

Тари выглядела немного смущенной, или, может быть, это была всего лишь реакция на "таитянский" Мэгги, который не показался Гидеону слишком точным. Вблизи Тари был не таким уж гигантом, каким показался на первый взгляд, но он был сложен как борец сумо - нет, скорее как гигантский ребенок, с круглым улыбающимся лицом, толстыми, крепкими руками и ногами и животом размером с пивной бочонок. В общей сложности, триста упитанных, внушительных фунтов.

"Майта'и роа", - торжественно ответила Мэгги. “Гидеон, это Тари Теруи”, - сказала она гордо - и немного собственнически, как показалось Гидеону. “Следующий операционный менеджер Paradise Coffee. Он проделал выдающуюся работу, заняв место Брайана ".

"О, я не знаю насчет этого”, - пробормотал огромный мужчина, шаркая широкими пыльными ступнями в сандалиях на ремешках. У Гидеона сложилось впечатление, что это было нечто большее, чем простая скромность. Под естественно добродушными и безмятежными чертами плоского, широкого лица Тари было что-то обеспокоенное.

"Ерунда”, - сказала Мэгги. “Что тебя беспокоит?"

Тари посмотрел на свои ноги. “Много чего".

"Например?"

Тари пожала плечами. “Кредиторская задолженность...” - несчастно пробормотал он. “... материалы для накладных ..."

"Ну, не беспокойся об этом”, - сказала Мэгги, - “мы все уладим на нашей пятничной встрече. И если я не смогу извлечь из этого никакого смысла, мы попросим Нельсона или Руди объяснить. Не волнуйся, Тари, у тебя все просто отлично.” Она улыбнулась большому таитянину. “Тари - это волна будущего”, - сказала она Гидеону. “Он образец для подражания для каждого нашего таитянского сотрудника".

Тари неловко огляделась по сторонам, и Гидеон уловил конец хмурого взгляда, который он бросил на одного из рабочих, который прервал свои манипуляции с мешками, чтобы подслушать с нескрываемым весельем. Очевидно, что быть образцом для подражания для своих собратьев-таитянцев не было тем, к чему стремился Тари.

"Гидеон - друг Джона”, - сказала ему Мэгги, - “и папа хочет, чтобы он посмотрел ферму. Можешь уделить час или около того и показать ему окрестности?"

"Конечно, еще бы”, - заявил Тари, практически закатив глаза от облегчения. Беготня по плантации была ему явно больше по душе, чем разговоры о кредиторской задолженности.

Они начали с самого сушильного сарая, единственной комнаты размером примерно восемьдесят футов на сто, в которой на добрых десять градусов теплее, чем было снаружи, благоухающей острым запахом, который у Гидеона ассоциировался скорее с винодельнями, чем с кофейными плантациями, и наполненной молочным сиянием от света, проникающего через полупрозрачные стены и потолок. Пол был сделан из деревянных досок, но, за исключением пары расчищенных проходов по центру с каждой стороны, большая его часть была на три-четыре дюйма утоплена в море кофейных зерен, от зеленовато-коричневых до бледно-бежевых, разделенных на секции разного цвета подвижными отрезками белой пластиковой трубы. Рабочие медленно, сонно перебирали их на жаре, разбрасывая и переставляя неглубокие кучи самодельными деревянными граблями с тупыми зубьями.

Тари, теперь оказавшийся в своей стихии, был полным энтузиазма и знающим гидом. Гидеон узнал, что бобы меняли цвет, потому что светлели по мере сушки, что сушка занимала от десяти дней до двух недель, в зависимости от погоды, что их приходилось разгребать и переворачивать три или четыре раза в день, чтобы они не высыхали неравномерно. Он узнал, что, когда кофейные ягоды поступают с поля, их загружают в измельчитель, сверкающее хитроумное устройство из нержавеющей стали, состоящее из лент, шкивов, шестеренок, конвейеров и емкостей, которое занимает один конец сарая, а затем по конвейерной ленте в несколько больших чанов, где они ферментируются в течение двух или трех дней - именно отсюда исходит аромат винодельни, - после чего их моют и раскладывают на полу для просушки. И это было все. Затем они были упакованы и отправлены на склады и мастерские по всему миру.

"Интересно”, - пробормотал Гидеон трезвым, восприимчивым тоном, который обычно используют в такие моменты. “Итак, это измельчитель. Впечатляющий механизм."

"Множество наворотов”, - согласилась Тари, с нежностью глядя на него.

"Похоже, тебе придется быть с этим довольно осторожным".

Он снова ловил рыбу, но Тари не клевала. “О да, еще бы”, - дружелюбно сказал он. “Ты точно не хочешь, чтобы там не застряли какие-нибудь детали".

"Мм. Мне кажется, я помню, что слышал, что один из мужчин был ранен некоторое время назад."

"Да, два пальца отрублены, но теперь у нас есть программа тренировок. Никто больше не теряет роли".

"Я рад это слышать”, - сказал Гидеон, говоря с личной заинтересованностью в этом вопросе. Открыть пакетик смеси выходного дня как-нибудь утром и обнаружить в фасоли чьи-то части - это был бы чертовски приятный способ проснуться.

Когда они вышли из сарая, Тари отвезла его в гору в одном из белых микроавтобусов Toyota, и Гидеон держался за оконную раму, чтобы удержаться на сиденье - Мэгги оказалась права насчет козьих тропинок - они взбрыкивали на провалах, камнях и руслах рек. Пятнадцатиминутная поездка привела их мимо аккуратно ухоженных участков с китайскими овощами, банановыми деревьями и плодами хлебного дерева в более дикую, более впечатляющую растительность внутренних районов: высокие, изогнутые акации с их голыми розовыми стволами, увитыми мхом; горящие деревья с блестящими красно-оранжевыми цветами; тысячи видов папоротников, растущих везде, где было место. Температура понизилась, когда они переместились под облачный покров, который висел над вершиной Mt. Ивироа большую часть дня. Примерно на высоте двух тысяч футов Тари остановилась у подножия холма, который был расчищен и засажен заново.

Он взмахнул рукой. “Кофейные деревья".

Гидеону они не казались деревьями. Кусты, может быть, и не очень впечатляющие. Ростом восемь или девять футов, нескладные, поникшие и выглядевшие истощенными, они казались бедными родственниками большинству других растений, растущих на склоне горы.

"Это кофейные деревья?” он не мог не сказать.

Тари посмотрела на него с удивлением. “Конечно, чувак, можешь не сомневаться. Большие, толстые деревья- паршивые ягоды. Хрупкие, тощие деревья-ягоды великолепны на вкус, весь аромат уходит в них. В этой части мы на ферме Голубых дьяволов. Лучший, черт возьми, кофе во всем мире”, - сказал он благоговейно, а затем мгновением позже: “Bar none, чувак".

Деревья не были похожи на деревья, и ферма не была похожа на ферму; не те фермы, к которым привык Гидеон (по общему признанию, не так уж много) Здесь не было ни аккуратно выложенных рядов, ни прямых линий вспаханной земли. Тонкие кофейные деревья были беспорядочно посажены на склоне холма, среди них, казалось бы, как попало, росли другие растения - банан, папайя, авокадо.

Но для кажущегося беспорядка была причина, Тари быстро сообщила ему об этом. Кофейные деревья не восполняли азот в почве, в отличие от бананов, папайи и авокадо. Все это было вопросом сохранения.

"А”, - сказал Гидеон.

Тари сорвала ягоду с одного из деревьев, маленький красный плод размером и цветом с небольшую редиску.

"Эй, Гидеон, как ты думаешь, сколько этих жукеров нужно, чтобы сварить один фунт кофе?"

"Сотня?” Сказал Гидеон, пытаясь угодить.

Тари, довольный, запрокинул голову и рассмеялся. “Угадай еще раз, чувак".

"Тысяча?"

"Две тысячи! И все они должны быть собраны вручную, без машин, потому что они созревают не одновременно. Видишь?” Он показал ему две ягоды, растущие на одной ветке; одна ярко-красная, готовая к сбору, другая зеленая и твердая, как сушеная горошина. “Две тысячи, отобранных вручную!"

"Вау, неудивительно, что это дорого".

"Еще бы!” Тари сорвала с дерева спелую ягоду и сжала ее между большим и указательным пальцами. Само кофейное зерно, относительно крупное зернышко с белой волокнистой оболочкой, выпало из ягоды в ладонь другой его руки.

"Знаешь, что меня всегда заводит?” сказал он, изучая это с тем, что, несомненно, было привязанностью. “Это из того же сорта дерева, что и вишни, вы знаете, или персики, я забыл название ..."

"Костянки”, - сказал Гидеон.

Тари изобразила легкое удивление. Гидеон поднялся в своих оценках. “Да, именно так, костянки. Только с вишнями, персиками, вы едите фрукты, выбросив косточку. Просто, не так ли? Но кофе, ты выбрасываешь фрукты, оставляешь косточку. Затем ты должен высушить его, поджарить, измельчить, залить горячей водой, а затем выпить эту чертову воду. Как, по-твоему, они вообще до этого додумались?"

Гидеон улыбнулся. “Это выбивает меня из колеи, Тари. Вероятно, это был тот же парень, который впервые посмотрел в глаза омару и имел наглость поинтересоваться, есть ли там что-нибудь вкусненькое ".

"Меня это тоже выбивает из колеи”, - сказала Тари.

****

Когда они спускались обратно по горной дороге, Гидеон заметил то, чего не заметил по пути наверх. В заросшем джунглями овраге в пятидесяти футах ниже дороги, наполовину заросший диким имбирем и лантаной, лежал на боку ржавеющий остов джипа армии США, призрачный и заброшенный, белая звезда все еще смутно виднелась на его оливково-сером боку.

"Это тот, который упал за борт несколько месяцев назад?” Гидеон спросил

"Да”, - сказала Тари. “Не смешно, чувак".

Гидеон посмотрел на него. “Ты был в этом?"

Вместо ответа Тари зацепил большим пальцем за верхние передние зубы и обнажил их: искусно сделанный съемный мост, состоящий из двух центральных резцов. “Лучшее, что вы можете купить. Босс, он заказал это для меня из Франции ”. Он вошел снова, с легким щелчком. “И Брайан, он действительно сильно сломал руку. В двух местах можно было видеть кости, торчащие прямо наружу. Мы чертовски близки к тому, чтобы нас убили. Невесело, чувак, ” снова сказал он. “Мне даже не нравится говорить об этом".

Гидеон подумал, что о чем-то, о чем никто не любил говорить, эти несчастные случаи, казалось, часто всплывали в разговорах. “Тебе повезло, что тебя не убили”, - сказал он, надеясь, что это еще немного отвлечет большого таитянина.

Это произошло. “Еще бы”, - трезво согласился он. “Мэгги повезло еще больше. Брайан, это ему не повезло. Не было никаких дел разъезжать по округе в четверг утром."

Похоже, в четверг утром Мэгги обычно совершала еженедельный обход плантации с Тари за рулем. Они останавливались и беседовали с рабочими в разных местах, высказывая недовольство и предложения, а также проводя неофициальные “сессии с откидной дверью”. Остальные четыре утра недели Брайан и Тари проводили свои обычные производственные обходы. Но в это конкретное утро четверга, в четверг утром, когда задняя ось джипа решила оторваться на самом плохом участке дороги, Мэгги должна была прочитать гостевую лекцию об отношениях с сотрудниками в Лицее техники отелей и туризма в Папеэте. Итак, они с Брайаном поменялись днями: Мэгги и Тари совершили обход в среду, а Брайан и Тари - в четверг; в роковой четверг.

Результат? Сложный перелом у Брайана, два выбитых зуба у Тари и смертельная схватка для обоих.

А Мэгги? задумался Гидеон. Мэгги осталась безнаказанной. Почти сама по себе мысль спряталась подальше для последующего поиска.

Глава 16

Единственным намерением Гидеона, когда Тари доставила его в "Шангри-Ла", было пойти в свою комнату и погрузиться в работу над заметками о симпозиуме. Но на лужайке и песке перед его коттеджем - перед каждым из коттеджей вдоль стрэнда - между двумя крепкими деревьями гуавы был заманчиво натянут сетчатый гамак. Когда он передавал это, его решимость поколебалась, совсем немного. На самом деле, это была вина Джона, в первую очередь за то, что он предложил идею гамака. Но дело в том, что это выглядело так уютно, покачиваясь там в прохладной, пестрой тени, и это было так давно - годы?- поскольку он был в одном, он забрался туда, чтобы прочувствовать это, оттолкнувшись ногой от ближайшего шезлонга, чтобы начать раскачиваться. Над головой густые зеленые листья успокаивающе покачивались взад-вперед на фоне кобальтового неба.

Он проснулся часом позже, чуть позже четырех, его нога все еще свешивалась за борт, теплый бриз с лагуны шевелил волосы у него на руках. Он чувствовал себя отдохнувшим и свободным. Температура была около 70 градусов, воздух как атлас на его коже. По обе стороны от него, вдоль изгибающейся кромки пляжа, раскинулись кокосовые пальмы со стройными, изогнутыми стволами. Воздух был напоен ароматом полевых цветов и свежим запахом моря. Он вспомнил последнюю сводку погоды, которую слышал днем ранее перед отъездом из дома: снежные дожди, смешанные с мокрым снегом и переходящие в ледяной дождь, но с небольшой вероятностью “солнечных рассветов” ближе к вечеру, тех редких, кратковременных явлений, которые почти ежедневно в течение серой зимы предсказывали садистские синоптики Тихоокеанского Северо-запада.

Как и Джули, он предпочитал прохладу теплу, ели пальмам и туманное, жемчужно-серое небо плоскому, жаркому, солнечному, но, клянусь Богом, он должен был признать, что в тропиках было что сказать, особенно в это время года. Если предположить, что путаница с ордером на эксгумацию была какой-то путаницей, которую можно было уладить, у него впереди было еще три, может быть, четыре дня лета, три дня, чтобы избавиться от зимней сутулости, три дня тропических цветов и сочных фруктов, и никаких прогнозов погоды с мокрым снегом, сменяющимся ледяным дождем.

Один долгий солнечный рассвет.

"Эй, док, что с тобой, сонная болезнь? Давай, просыпайся, уже почти пять часов."

"Джон”, - сказал Гидеон с все еще закрытыми глазами, - “Я действительно хочу, чтобы ты прекратил это делать. Это чрезвычайно раздражает ".

"Что ты хочешь, чтобы я сделал? Каждый раз, когда мне нужно с тобой поговорить, ты лежишь на спине. Это потрясающе. Мы не пробыли здесь и дня, а вы уже собираетесь сеять ".

Гидеон безмятежно улыбнулся. “Это действительно так кажется, не так ли?"

Ну, почему бы и нет? Попасть в seed было тем, что ты должен был сделать на Таити. В любом случае, к чему была спешка? Если только Джон не совершил неожиданного с Ником, у них все еще не было ордера на эксгумацию.

Он зевнул, с удовольствием потянулся и принял сидячее положение в гамаке. “Как все прошло с твоим дядей?"

"Интересно. Пойдем, прогуляемся по пляжу; я расскажу тебе об этом. Я имею в виду, если ты думаешь, что сможешь выдержать напряжение."

****

"Есть кое-что, чего я не понимаю”, - сказал Гидеон десять минут спустя. “В любом случае, почему это зависит от Ника? Почему в этом не замешана твоя кузина Тереза? Мы говорим о теле ее мужа, не так ли?"

"Не совсем. Брайан и Тереза так и не поженились, видите ли...

"Они не были женаты? Я думал...

"Ну, что касается всех, то они женаты - только на самом деле это не так. Я никогда не слышал всех подробностей, но в итоге получается, что у Брайана где-то была бывшая жена, только она не совсем ‘бывшая ’. Не хотела его, но каким-то образом помешала ему развестись."

"И Ник знал об этом? Его это не беспокоило?"

Джон пожал плечами. “Это Южные моря. Почти у каждого, кто приезжает сюда и остается, есть что-то дома, о чем он предпочел бы не говорить. В любом случае, я хочу сказать, что Тереза имеет не больше права голоса о том, что происходит с телом Брайана, чем кто-либо другой. И самое главное, Брайан похоронен на этом маленьком кладбище в уголке кофейной плантации; это частная собственность, и угадайте, кому она принадлежит ".

"Ник”, - сказал Гидеон.

"Ник”, - подтвердил Джон. “А Ник говорит, никаких кубиков".

"Потому что он не хочет расстраивать свою дочь".

Джон ответил не сразу. Они продолжали идти на север вдоль края лагуны, их подошвы скрипели по песку. На обращенной к суше стороне узкого пляжа были рощи кокосовых пальм, а за ними земля поднималась к гипнотически, невозможно зеленым склонам зубчатых гор, которые составляли ядро острова.

"Так он говорит”, - сказал Джон наконец.

Гидеон взглянул на него. “Ты ему не веришь?"

"Нет”, - коротко ответил Джон, а затем после еще одного короткого колебания: “Я скажу тебе, что я думаю. Я думаю, он вернулся сюда, все обдумал и отключил нас, потому что боится, что кто-то из семьи убил Брайана ".

"Не мафия?” Гидеон остановился и уставился на Джона. “Кто-то в его собственной семье - в вашей собственной семье? Кто?"

"Я не думаю, что он имел хоть малейшее представление, кто, док. Я думаю, он просто беспокоится, что все может обернуться именно так. Он никогда не был слишком высокого мнения об идее мафии. Я тоже, по правде говоря."

"Сказать по правде, я тоже. Но что он тогда думает? Почему он решил, что это кто-то из твоих родственников?"

"Ну, он не сказал мне этого, вы понимаете, но между ними уже несколько лет идут довольно ожесточенные бои".

Это стало неожиданностью. “Так почему же ты всегда говоришь мне, как здорово все ладят?"

"Они действительно ладят”, - сказал Джон, защищаясь. “Какого черта, мы такая же семья, как и любая другая семья. Мы всегда можем найти, о чем поспорить."

"Например, что?"

Джон пожал плечами и снова пустил их в путь. “Дела”, - раздраженно сказал он, засунув руки в карманы. “Это становится довольно сложным; я никогда не понимал всего прямо".

Семейный кофейный бизнес, объяснил он, был именно таким: семейным бизнесом. Ник был единственным владельцем, но его команда менеджеров, состоящая из Мэгги, Нельсона и Руди, также владела акциями в нем. То же самое сделал Брайан, хотя в его случае акции фактически принадлежали и до сих пор принадлежат Терезе. Это было по предложению Брайана; он чувствовал, что плантация всегда была семейным делом и так лучше продолжать. Само собой разумеется, что Ник охотно подхватил это предложение.

На практике все это сводилось к тому, что вместо того, чтобы получать зарплату за свою работу, все они получали процент от прибыли. Доля Ника составляла пятьдесят процентов, а остальные пятьдесят процентов шли остальным частями по десять или пятнадцать процентов, в зависимости от их положения в организации. Джон не был уверен, каковы были суммы, но он полагал, что в последнее время Ник получал более 300 000 долларов в год, а остальные - от 70 000 до 100 000 долларов.

"Приличная сумма денег”, - заметил Гидеон.

"Конечно, но настоящая ссора не в этом".

Настоящая заварушка началась примерно годом ранее, когда некая организация под названием Superstar Resorts International нацелилась на плантацию как на идеальное место для планируемого мегазорта в Южных морях. Они сделали Нику огромное предложение за землю; в районе 5 миллионов долларов, насколько понял Джон. И это было, когда ложка дегтя попала в бочку меда.

"Видите ли, то, как Ник оформил эти так называемые акции, независимо от того, какой процент прибыли имеют люди, они имеют право на тот же процент от любой продажи компании. Ты следишь за мной?"

Гидеон кивнул. “Так что, если бы они продали его, даже десятипроцентная доля принесла бы чистую прибыль в полмиллиона долларов. А Ник ушел бы с двумя с половиной."

"Ты понял. И с тех пор Superstar как минимум дважды увеличивала предложение. Пару раз Ник был на грани продажи ".

"Но, очевидно, он этого не сделал"

"Нет. Когда дело доходило до этого, Брайан всегда отговаривал его от этого ".

На кофейной плантации Paradise был только один босс, продолжал Джон, и это был Ник Друэтт, основатель и президент; когда нужно было принимать важные решения, Ник их принимал, но он был непредубежденным, как и подобает автократам, и ему нравилось получать советы от своей управленческой команды и ближайших родственников, прежде чем предпринимать серьезные действия. В данном случае, насколько понимал Джон, большинство из них стремились принять предложение и уйти с деньгами - но не Брайан, который обратился к Нику с сильным эмоциональным призывом на том основании, что плантация была тем клеем, который скреплял семью; как только ее продадут, они разлетятся на все четыре ветра. И, в конце концов, именно это привело к тому, что Ник Патриарх провел день. Дважды.

"И ты думаешь”, - сказал Гидеон, “ что Брайана мог убить кто-то из других, чтобы у них было больше шансов убедить Ника продать?"

"Кто знает? Я думаю, что так думает Ник. Если хочешь знать мое мнение, это довольно притянуто за уши, но все, чего я хочу прямо сейчас, это чтобы ты взглянул на Брайана и сказал мне, что ты думаешь.

"Забавно, если подумать”, - задумчиво произнес он после того, как они прошли немного дальше. “Я имею в виду, вот Брайан, единственный парень, который ни с кем другим не связан родственными узами - он даже не родственник, официально говоря, - и он тот, кто всегда зацикливается на семье".

Они остановились, и несколько мгновений Джон молча смотрел на белую, извивающуюся ленту прибоя, которая отмечала коралловый риф в полумиле от берега, разделяя море на ярко-зеленый передний план и темно-синий задний. “Ну, у Брайана не осталось своей семьи, ты знаешь, и Ник был ему как отец. Это пошло в обоих направлениях - Брайан тоже был Нику практически как сын ".

"Но если это так”, - сказал Гидеон, - “почему он отозвал нас? Разве он не хотел бы увидеть, как поймают убийцу?"

"Стал бы он? Что бы он почувствовал, если бы это оказалась - просто скажи - Тереза? Или Селин? Или...

"Или Мэгги".

"Да, или - подожди, что ты имеешь в виду, Мэгги? Зачем ты это так сказал?"

"Есть пара вещей, Джон”. Он снова заставил их идти. “Ты знал, что в тот день, когда Брайан попал в аварию с джипом, его бы там не было, если бы не изменение графика, которое устроила Мэгги?" Ты знал, что она была в сушильном сарае пару часов - совсем одна - в ночь перед тем, как он обвалился и чуть не убил Брайана?"

"И что?” - агрессивно спросил Джон. “Что это должно означать?"

"Вероятно, ничего. Но также совершенно очевидно, что она не особенно любила Брайана -"

"Конечно, она была. Она любила Брайана. Он был ей как, как... ”Брат", - сказал себе Гидеон.

" - как брат ей. Только раз в жизни я видел, как Мэгги срывалась и рыдала, и это было, когда она услышала, что он мертв.” Теперь его руки размахивали, как они делали, когда его будоражили. “Откуда у тебя такие идеи?"

"От разговора с ней”, - сказал Гидеон, отходя на шаг или два, чтобы оказаться на безопасном расстоянии. “Для того, кто его любил, она определенно нашла много поводов для критики в его адрес".

"О черт, док, это всего лишь Мэгги. Слышали бы вы, как она иногда похожа на меня; или на бедного старого Нельсона."

"Джон, расслабься. Я уверен, что ты прав. Я просто подумал, что должен упомянуть об этом, вот и все."

"Да, ну, конечно, конечно”. Через мгновение он улыбнулся. “Извините, док, я не знал, что я такой обидчивый. Я прошу прощения. Очевидно, с моей стороны нормально говорить, что кто-то из моей семьи мог быть убийцей - но не ты . Это неправильно ".

"Человеческая природа, Джон. Не беспокойся об этом ".

"Ну, но я действительно беспокоюсь об этом. Мы команда, док. Последнее, чего я хочу, это чтобы ты скрывал свои мысли, потому что ты думаешь, что это может ранить мои чувства ".

"Ни за что, ты это знаешь".

И все же, если несколько смутных сомнений относительно его двоюродного брата по материнской линии могли довести его до стадии размахивания руками, как должен был чувствовать себя Джон, если бы подозрение начало падать на его собственного брата Нельсона? Гидеон обдумывал это несколько шагов, а затем резко остановился. Подозрение в чем? Неужели он начал задаваться вопросом, вопреки своему собственному взвешенному суждению и в отсутствие чего-либо, близкого к правдоподобным доказательствам, было ли все-таки совершено убийство?

Конец частного пляжа Ника был отмечен разрушенным забором, проложенным поперек него, с табличкой на трех языках. "Частная собственность", - гласило оно. Внизу было написано “Не подходи, Частный пляж, это для тебя”, а под этим "Табу". В нижнем углу была фотография рычащей собаки.

"Ну и дела, интересно, что они пытаются нам сказать”, - заметил Джон, когда они двинулись обратно.

На пляже отеля никто не занимался сноркелингом, никто не нырял с аквалангом, никто не загорал, и только одно бугристое тело в длинном ряду гамаков. Милей дальше вдоль берега, в роскошном контрасте, территория модернистского отеля Captain Cook была забита загорающими и ныряющими с маской и трубкой. Если это был обычный день в "Шангри-Ла", подумал Гидеон, то у Дина Паркса дела шли не так хорошо, как он утверждал в своей битве с крупными игроками.

"Джон, что ты предлагаешь нам теперь делать?"

"Что ты хочешь сделать?"

"Что ж, возможно, ты захочешь остаться, но я думаю, мне следует собрать вещи и отправиться домой”, - сказал Гидеон. “Независимо от того, что случилось или не случилось с Брайаном, мне здесь нечего делать. Мне не нравится жить на деньги Ника просто так, и он ясно дал понять, что не хочет, чтобы мы совали нос в чужие дела, в конце концов. Полиция тоже, так что, похоже, на этом все. Мы ничего не можем с этим поделать ".

Джон уставился на него, открыв рот. “Ты просто хочешь пойти домой и забыть, что кто-то был убит?"

Гидеон вздохнул. “Джон... Дело в том, что я на самом деле не думаю, что кто-то был убит. Я чувствовал это с самого начала, ты это знаешь”. Ну, более или менее.

"Ты действительно думаешь, что все это были несчастные случаи?"

Он колебался. “Давайте просто скажем, что я думаю, что альтернативная гипотеза Терезы имеет столько же смысла, сколько и все остальное".

Джон нахмурился, глядя на него. “Какова альтернативная гипотеза Терезы?"

"Месть Пеле”, - сказал Гидеон.

"Ах, ты, наверное, прав”, - сказал Джон с улыбкой, “но я просто не могу отпустить это. Послушайте, не могли бы вы хотя бы взглянуть на отчет о смерти? Здесь есть фотографии."

"Отчет о смерти Брайана? Конечно, я бы с удовольствием посмотрел это, но не думаю, что на это есть много шансов ".

Джон выглядел очень довольным собой. “Он у меня в коттедже".

"Ты - как тебе это удалось?"

"Легко. На обратном пути я зашел в офис Берто и снова взялся за его дело."

"Держу пари, ему это понравилось".

"Это его проблема. В любом случае, я доставал его, пока он, наконец, не сломался и не показал мне это. Я сделал копии всего этого ".

"Он позволил тебе сделать копии? Я поражен."

"Он не совсем разрешил мне их сделать, он просто оставил меня в комнате записей с папкой, и прямо там был этот ксерокс ...” Джон развел ладони. “... и он не сказал, что я не могу..."

Гидеон поднял руку. “Не говори мне больше ничего, Джон. Я не хочу знать эти вещи. Я законопослушный человек".

"О, я понял. Но пока я тот, кто делает грязную работу и подставляет свою шею, ты не против посмотреть на то, что у меня получается, верно? Ты просто не хочешь об этом слышать ".

Гидеон рассмеялся. “Я бы сказал, что это примерно подводит итог. Давайте посмотрим, что у вас есть. Если там что-нибудь есть, я вернусь к Берто и сам помашу этим у него перед носом, как тебе это?"

"Сказано как настоящий детектив-скелет".

Конверт с застежкой, который Джон принес из своего коттеджа, содержал два отпечатанных листа и шесть черно-белых фотографий размером восемь на десять дюймов с телом, лежащим на плите в морге. Там были снимки в полный рост с разных ракурсов и расстояний и два ужасных крупных плана головы, все немного размытые, вероятно, в результате фотокопирования. Труп находился на относительно поздней стадии разложения, выходящей за рамки того, что судебно-медицинские эксперты называют - и не без оснований - “раздутой” стадией, но еще не на окончательной или “сухой” стадии. Другими словами, хотя процесс разложения явно и неприятно шел полным ходом, он зашел недостаточно далеко, чтобы можно было провести полезное исследование костей. Добавьте к этому размытость, и быстро стало ясно, что от снимков не будет много пользы.

Джон выжидающе наблюдал за ним, пока тот листал фотографии, но Гидеон покачал головой. “Я не собираюсь быть в состоянии что-либо понять из этого, Джон".

"Конечно, ты сделаешь это, док”, - сказал Джон с простой уверенностью. “Ты всегда так делаешь”. И затем после минутного размышления: “Почти всегда".

"Спасибо, я думаю”. Гидеон опустился в одно из шезлонгов рядом с гамаком и обратился к печатным материалам.

Джон некоторое время беспокойно расхаживал взад-вперед, засунув руки в карманы. “Я собираюсь сходить в бар и принести пива”, - сказал он. “Если это открыто. Боже, это место мертво. Ты тоже хочешь одного?"

"Просто что-нибудь холодное. Может быть, немного сока."

Джон кивнул. “Вернусь через минуту”. Но он помедлил, прежде чем уйти. “Док? Попробуй для разнообразия не вылезать из гамака, ладно?"

Глава 17

Печатные листы также не могли предложить ничего полезного. Сверху лежал акт о смерти, свидетельство о смерти, заполненное осматривающим врачом. Тело Брайана Скотта, белого мужчины (американца) тридцати восьми лет, было найдено двумя туристами из Новой Зеландии 28 октября в пересеченной местности недалеко от реки Маороа, в километре к востоку от Техиупы на острове Раиатеа. Покойный, одетый в рубашку без рукавов, шорты для прогулок и носки, по мнению доктора Клода Массона, был мертв в течение семи-десяти дней. Причина смерти была указана как случайная; причиной стали множественные повреждения внутренних органов. Эти травмы предположительно были результатом падения примерно в тридцати метрах от тропинки вдоль края утеса непосредственно над ними. Останки были отправлены Терезе Друэтт из Папары, Таити, 30 октября.

На другом листе было краткое изложение дела, которое занимало меньше половины страницы. Тело было опознано по бумажнику в заднем кармане шорт и по наручным часам, которые были идентифицированы Терезой Друэтт, гражданской женой покойного. Покойный ходил в походы и располагался лагерем в этом районе с 17 октября. Вскрытие не было признано необходимым. Останки и имущество покойной, включая пару прогулочных сандалий, найденных рядом с телом, были упакованы в ящики и отправлены Терезе Друэтт по ее просьбе. Отчет был подписан Альфонсом Дидье, бригадным поваром.

Ничего. Ничего неожиданного, ничего необычного, ничего подозрительного.

Гидеон отложил бумаги в сторону и с неохотой вернулся к фотографиям для более тщательного изучения. Для судебного антрополога он был откровенно брезглив, а мертвое человеческое тело, которое семь-десять дней пролежало на открытом воздухе в теплых и влажных условиях, - зрелище, не привлекательное даже для людей с крепким желудком.

И все же он чувствовал, что обязан сделать для Джона все, что в его силах. Он вернулся в свой коттедж, чтобы достать из ящика с оборудованием увеличительное стекло, снова сел за фотографии, собрался с духом и начал.

Трупы, оставленные на улице летом, часто теряли девяносто процентов своего веса за неделю или меньше, и Брайан не был исключением. Иссохший, сильно уменьшившийся по сравнению с тем, кем он был при жизни, он лежал на спине в запекшейся от крови футболке и шортах. Не было никаких признаков того, что здесь работали плотоядные животные, но это неудивительно в Полинезии, где единственными местными животными, кроме птиц, были летучие мыши и крысы, да и тех было не очень много, и в любом случае, крысы стали довольно деликатными в своем аппетите, предпочитая молодые кокосы всему остальному.

Но даже в Полинезии было много насекомых, и, как обычно, они сосредоточились на лице Брайана, предполагая, что это был Брайан. Личинки копошились в пенистых комочках, вываливаясь изо рта, носового отверстия и разрушенных глазниц. Жуки тоже прибыли - скарабеи, кожные налетчики, жуки-падальщики - чтобы кормить и воспитывать своих детенышей тем, что осталось от мягких тканей и личиночных масс. Все они были там и усердно работали, все веселые члены того, что на соседском кладбищенском языке криминалистов называется сообществом принимающих трупов.

Он внезапно вздрогнул и поднял глаза, чтобы полюбоваться сочно-зелеными листьями гуавы и глубокой, чистой синевой неба за ними, затем вернулся к фотографии. Левая рука, по-видимому, была вывихнута в плече и, возможно, сломана, но это вряд ли было чем-то примечательным при падении с любой дистанции. Никакого пикника, на который можно было бы пойти, не то чтобы Брайан, скорее всего, заметил, но опять же ничего, что могло бы вызвать подозрения.

Он положил крупные планы головы на плоский подлокотник кресла и несколько минут всматривался в них, снова узнав немного больше. Волосы у него были светлые, зубы, которые были видны, были целыми и, казалось бы, ухоженными, и это было все, что он мог сказать. Он откинулся на спинку глубокого кресла и покачал головой. Значит, это было все. Досье не давало им оснований настаивать на расследовании убийства и не давало оснований сомневаться в ведении дела. Если Джон не сможет убедить своего дядю изменить свое мнение по поводу эксгумации, на что, казалось, не было никаких шансов, ему просто придется принять ситуацию такой, какая она есть.

Он поднял глаза и увидел Джона, возвращающегося из бара с напитками в руках.

****

"Нет причин сомневаться в ведении дела?” Джон взорвался. “Ты не в своем уме!” Он вскочил со стула и принялся яростно расхаживать взад-вперед, его большие руки снова рубили воздух. “Ты называешь десять паршивых строк кратким изложением дела? Почему не было расследования? Почему не было вскрытия?"

"Джон, успокойся, ладно?” - Сказал Гидеон, убирая с дороги свою коробку с апельсинами. “Не было никаких причин для вскрытия; не с точки зрения Дидье. Люди постоянно падают с этих троп ".

"Да, но он был один, никто не видел, как это произошло ..."

"Это недостаточная причина. Вскрытия стоят дорого, ты это знаешь. В мире недостаточно патологоанатомов, чтобы вскрывать всех, кого убивают, без свидетелей. Ты хоть представляешь, какой процент жертв несчастных случаев и самоубийств подвергается вскрытию в Штатах?"

"Нет”, - ворчливо сказал Джон, плюхаясь на другой стул, “но у меня есть предчувствие, что ты мне расскажешь".

"Двадцать процентов”, - сказал Гидеон. “Один из пяти. Вы не назначаете вскрытие, если нет веской причины предполагать ...

Джон устало взмахнул рукой. “Ах, забудь об этом, в любом случае, какая разница? Спасибо за вашу помощь. Я ценю это. Действительно.” Он угрюмо отхлебнул из бутылки Хинано и посмотрел на море.

Гидеон нахмурился, чувствуя, что его плохо использовали. Он привык к тому, что люди спрашивали его профессиональное мнение, а затем раздражались на него, когда это было не то, что они хотели, но можно подумать, что Джону следовало бы знать лучше.

"Мне жаль”, - коротко сказал он. “Я просто не видел и не слышал ни от кого ничего, что заставило бы меня думать, что падение Брайана было не таким, каким оно должно было быть".

Джон пожал плечами и сделал еще один глоток.

Наступило напряженное молчание, пока Гидеон собирал фотографии, складывал их в конверт и передавал Джону.

Он добрался до них на полпути и остановился как вкопанный, вытянув руку. Изображение картинки на вершине стопки все еще стояло перед его мысленным взором, и одна маленькая особенность в ней, которую он даже не осознавал, что замечает, только что обрела четкую, осмысленную перспективу.

"Святая корова”, - сказал он.

Джон поднял глаза. “Что?"

"Джон, я должен перед тобой извиниться”. Гидеон разорвал конверт, вытащил фотографию сверху, один из снимков в полный рост, и пристально уставился на него. “Как я мог это пропустить?"

"Что?” Сказал Джон, повысив голос.

Гидеон отдал ему фотографию. “Посмотри на это”. Он протянул еще один. “Вот, вы можете увидеть это и в этом тоже. Черт, это просто не укладывалось в голове. Я не искал этого".

Джон поставил свое пиво на лужайку и изучил фотографию. “Я ищу. Что я должен был видеть?"

"Рука. Посмотри на руку. Должно быть, он лежал на нем, или он был в тени, или что-то в этом роде, но по какой-то причине процесс разложения не так продвинулся, и там все еще осталось изрядное количество плоти. Если вы посмотрите на руку ..."

"Рука, рука….Нетерпеливо перебил Джон. "Какая рука, черт возьми?"

Гидеон наклонился, чтобы коснуться картинки. “Правая рука, черт возьми. Разве ты не понимаешь?"

"Видишь что?" Джон плакал. “Все, что я вижу, это кучку личинок".

"Нет, ты не понимаешь. Вы видите линию личинок, а не кучу. Разве ты не понимаешь, что это значит?"

"Нет, я не понимаю, что это значит”, - парировал Джон. “Черт возьми, тебе потребовалось достаточно времени, чтобы понять это, и ты - выдающийся доктор философии. Я всего лишь бедный, тупой коп, помнишь? Мне нужно, чтобы мне кое-что объяснили ".

Они сердито смотрели друг на друга, почти нос к носу, и, сами не зная почему, разразились смехом.

"Джон, мне жаль”, - сказал Гидеон. “Я тоже немного вспыльчивый, но это потому, что я злюсь на себя, а не на тебя. Не могу поверить, что я чуть было не отказался от этого ".

Он встал со своего стула, чтобы встать рядом с Джоном так, чтобы они оба смотрели на фотографии правой стороной вверх.

"Теперь посмотри на это”. Указательным пальцем он провел по столбику личинок, который тянулся по диагонали от перепонки большого пальца правой руки через ладонь к нижнему суставу мизинца.

"Это рана при защите”, - сказал он.

"Рана при защите?” - С интересом пробормотал Джон, вглядываясь в фотографии.

"Это не могло быть ничем другим. От лезвия; вероятно, ножа. Брайан пытался отбиться от кого-то, и вот тут он схватился за лезвие ".

Джон взял у Гидеона увеличительное стекло, склонился над фотографиями и покачал головой. “Я вообще не вижу никакой раны. Только личинки."

"Если там есть личинки, то под ними есть отверстие”, - сказал Гидеон. “А отверстие на ладони - это рана".

Как он часто говорил Джону и говорит ему сейчас снова, он не был судебным патологоанатомом; чем меньше ему приходилось иметь дело с жидкостями организма, мягкими тканями и неприятными выделениями, тем счастливее он был. Но к этому времени он участвовал в достаточном количестве случаев, чтобы знать, что насекомые, способствующие разложению, делают это систематическим и предсказуемым образом. Через несколько минут после смерти прилетают каллифориды-мясные мухи, за которыми вскоре последуют их многочисленные родственники. Эти насекомые направляются непосредственно к естественным отверстиям - в одетом теле, глазах, носу, рот и уши; в этих влажных темных углублениях и вокруг них они откладывают яйца в виде желтовато-белых масс, легко видимых невооруженным глазом (и выглядящих для всего мира как комочки тертого сыра пармезан, как однажды указал ему энтомолог, тем самым навсегда изменив его отношение к этому сыру, который раньше нравился ему). В течение дня, в теплую погоду, из яиц вылупляются огромные извивающиеся скопления слепых червеобразных существ, известных как личинки, которые затем приступают к выполнению отведенной им задачи по поеданию мягких тканей организма.

И если есть открытые раны, там происходит тот же процесс. В конце концов, личинки распространяются из этих начальных участков, но некоторое время они остаются сосредоточенными вокруг отверстий тела, естественных и других. Отсюда и личинки на лице Брайана.

То же самое можно сказать и о диагональном, линейном столбике личинок на его правой ладони; они подразумевали диагональную, линейную рану внизу.

"Хорошо, я могу купить все это”, - сказал Джон, - “но почему раны при защите? Почему он не мог порезать руку при падении?"

"Довольно маловероятно. Во-первых, я не вижу никаких царапин или синяков где-либо еще на его правой руке; только этот четкий порез на его правой руке. И, во-вторых, это порез - не ссадина, не разрыв, не прокол. Посмотрите, как аккуратно выстроились личинки. Один длинный, прямой, режущий разрез. Что, кроме клинка, могло бы это сделать? Не говоря уже о том, что это именно то место, где вы ожидаете получить рану при защите."

Гидеон не ожидал, что Джона потребуется долго убеждать, и он не стал.

"Док, вы правы”, - крикнул он, выбираясь из своего кресла. “Видишь, я говорил тебе или не говорил?” Снова пошли руки. “Давай, пойдем посмотрим на Берто. С этим он никак не сможет поспорить ".

"Джон, сейчас шесть часов. Его не будет в своем офисе ".

"Тогда, где бы он ни был”, - праведно сказал Джон. “Он главный. Предполагается, что он всегда должен быть доступен ".

"Может быть и так”, - тактично сказал Гидеон, “но как ты думаешь, может быть, он насмотрелся на нас достаточно для одного дня?"

Джон рассмеялся; внезапный, булькающий, детский взрыв, который никогда не переставал заставлять Гидеона смеяться вместе с ним “Обо мне, ты имеешь в виду. Да, ты прав насчет этого. Хорошо, тогда завтра утром. Ник в любом случае ждет нас дома на ужин примерно сейчас."

Они посмотрели друг на друга, невысказанный вопрос повис в теплом воздухе.

"Я предлагаю не говорить об этом Нику прямо сейчас”, - сказал Джон через мгновение. “Давайте сначала узнаем, что говорит Берто. Кроме того, Ник - тот, кто не хотел, чтобы что-либо об этом упоминалось за ужином, верно?"

"Я согласен, но ты знаешь, что окажешься с ним в немилости, когда он узнает, что мы ходили к Берто за его спиной, не так ли?"

Джон отмахнулся от этого. “Это будет не в первый раз. Он всегда с этим справляется. Пошли, пора подниматься и знакомиться с семьей ".

Гидеон посмотрел вниз на пыльную одежду, в которой он был весь день; в Папеэте, на ле траке и на плантации. “Дай мне минутку, я немного запачкался в дороге для ужина. Сначала я должен переодеться."

Джон расхохотался. “Забудь об этом, будь таким, какой ты есть, это в порядке вещей. Обедать у Ника - это все равно что в ресторане "Все, что можно съесть" у Чакко, за исключением того, что еда там лучше ".

Глава 18

Обстановка тоже была лучше. Ужин проходил на свежем воздухе, на пышной, холмистой лужайке, которая образовывала мыс, простирающийся на двести футов в сторону моря от дома, нависающий на десять футов над пляжем и напоминающий Гидеону ни о чем так сильно, как о гигантском приморском поле для гольфа. Вдоль одной стороны рощи кокосовых пальм и элегантных серо-зеленых деревьев мапе были прорежены, образовав приятную тенистую рощицу, и там, вне досягаемости падающих кокосовых орехов, команда таитян в безрукавках , шортах и бейсбольных кепках готовила полинезийское угощение, которое обещал Ник. В двух продольно разделенных пятидесятигаллоновых бочках из-под масла, установленных на металлических каркасах, тлели дрова, а стейки махимахи, нарезанная свинина и огромные креветки из залива Таравао только начинали шипеть на гриле, установленном на них.

В нескольких футах от нас на столе длиной в двенадцать футов были разложены свежие пальмовые листья, которые служили основой для подносов с фруктами - аккуратно нарезанной папайей, арбузом, ананасом и кокосом - и разнообразными местными продуктами: "пуассон крю", салат из тунца в лаймовом соусе, который является таитянской версией сашими; "фафа", блюдо из зелени таро, нарезанного цыпленка и кокосового молока, которое сошло бы в любом ресторане душевной кухни; и несколько других сочетаний фруктов, овощей и морепродуктов, названия которых Гидеон не смог найти. Едва ли не единственным намеком в сторону Европы была замена корня таро и плодов хлебного дерева тонкими буханками хрустящего слоеного французского хлеба, который пекари Папеэте давным-давно научились печь почти так же хорошо, как их коллеги в Париже. Это и хорошо укомплектованный бар.

К тому времени, когда прибыли Гидеон и Джон, стало ясно, что бармен, таитянин, любитель кофе, который внес единственный штрих официальности, надев белую куртку официанта поверх шорт и футболки с изображением Барта Симпсона ("Не заводи корову, чувак"), был занят. Клан Друэтт, закусывая крудитами и потягивая напитки за большим круглым столом, производил впечатление хорошо отлаженного коллектива. Смех, громкие разговоры и жаркие споры были слышны за сотню футов, и когда двое мужчин появились в поле зрения, Ник тепло поприветствовал их - достаточно тепло, чтобы Гидеон почувствовал несколько уколов вины за то, что не был с ним откровенен, - проводил к барной стойке, а затем увел, чтобы их поприветствовали и, в случае Гидеона, представили остальным за столом.

Всего их было шестеро: трое, с которыми Гидеон уже познакомился - Селин, Мэгги и сам Ник - вместе с другой дочерью Ника, красавицей Терезой; старший брат Джона, властный Нельсон Лау; и невозмутимый, ироничный двоюродный брат Джона, Руди Друэтт, шеф-повар на острове Уидби, который в настоящее время находился на Таити, выполняя некоторые из старых обязанностей Брайана и помогая подготовить Тари Теруи к тому, чтобы он взял их на себя, когда придет время.

В нескольких ярдах от нас на траве под присмотром няни играли Близнецы Террор, Клодетт и Клодин, дочери Терезы, две надутые, толстощекие, нестрашно выглядящие маленькие девочки в бело-розовых платьицах, которые наотрез отказались, несмотря на уговоры дедушки, обращаться к Гидеону "дядя Гидди", что Гидеону вполне подходило.

Взрослые приняли его с большей готовностью, но, естественно, именно Джону досталось больше всего внимания. Тереза, во всех отношениях такая же тающая и прекрасная, какой, по словам Джона, она была, долго обнимала его, склонив свою тонкую шею, чтобы нежно прижаться лицом к его плечу, прежде чем отпустить его. Джон, смущенный, но довольный, неуклюже погладил ее по волосам и пробормотал несколько слов. Но братское объятие с Нельсоном, Гидеон не мог не заметить, было менее спонтанным, всего лишь мгновенное прикосновение кончиков пальцев к плечам друг друга, при этом между двумя мужчинами оставалось полтора добрых фута свободного пространства.

Их приветствие было столь же сдержанным:

"Джон”, - сказал Нельсон, его холодный тон слегка повысился.

"Нельсон”, - ответил Джон в том же духе.

Когда все снова расселись, причем Гидеон втиснулся между Селин и Руди, к Джону было задано множество вопросов - о его работе, о Марти, о том, когда они начнут устраивать небольшие пирушки, - и с этого момента разговор перешел к общим семейным воспоминаниям и, в конечном счете, к историям о Брайане. Прошла неделя с момента известия о его смерти, и за сегодняшний вечер было выпито достаточно алкоголя, чтобы сделать атмосферу скорее веселой, чем скорбной, больше похожей на поминки, чем на похороны.

Ник, одетый в испачканные на работе шорты, которые были на нем в тот день, плюс полосатый топ на бретелях и выцветшую бейсбольную кепку Boston Red Sox с загнутыми полями, наслаждался своей двойной ролью отца семейства и рассказчика номер один. Гидеон, которому нечего было добавить, откинулся на спинку стула и потягивал свой скотч с содовой, выбросив из головы причину, по которой он оказался на Таити, и отдался наслаждению анекдотами, общей привязанностью, которая царила вокруг него, и самими людьми. Интересные люди, удивительно непохожие на тихих, сдержанных дядюшек и тетушек, которые превращали ужины на День благодарения и Рождество в его детстве в такие мучительные испытания для мальчика одиннадцати-двенадцати лет; он все еще мог вспомнить целые трапезы, по крайней мере, так ему казалось сейчас, когда единственными звуками, доносившимися из дюжины обедающих, было равномерное, уединенное пощелкивание вилок и скрежет ножей по тарелкам.

Не так с друэттами и Лау, которые были достаточно оживленными и непосредственными для трех семей. Правда, у них были свои особенности - может быть, Нельсон был немного слишком самонадеян, а Мэгги была немного слишком резкой, и Руди был немного чересчур приправлен уксусом, а Селин немного слишком погружена в себя ... но они были живой, занимательной компанией - и все они, казалось, искренне любили Джона (даже Нельсон, в своем собственном превосходном смысле), и только за это они ему нравились.

Эта непринужденная и приятная интерлюдия продолжалась до тех пор, пока частный спор между Мэгги и Нельсоном не стал слишком громким, чтобы его можно было игнорировать. Они спорили о Тари Теруи, и Мэгги покраснела от гнева.

"Если ты хочешь сказать, что Тари ... присваивает, или... или..."

"О, избавьте меня”, - сказал Нельсон. “Я не обвиняю его в том, что он мошенник, ради Бога ..."

"Так в чем ты его обвиняешь?"

"Облажаться, если вы простите за выражение. Этот человек просто - и я говорил это с самого начала, не думаю, что кто-то может это отрицать - этот человек просто не способен обращаться с цифрами. За те несколько недель, что у него был к ним доступ, наши книги превратились в непостижимый беспорядок. Он находит что-то, что не имеет для него смысла, в счетах к оплате, и вместо того, чтобы прийти и спросить кого-нибудь, кто в состоянии знать, он ‘исправляет’ запись, так что, естественно, она больше не соответствует ни заказу на покупку, ни счету-фактуре ...

"Ты никогда не давал ему честного шанса, ты..."

"Могу я кое-что сказать?” Руди прервал. “Каким бы беспрецедентным это ни было, Нельсон на самом деле высказывает убедительную мысль. Я сам был обеспокоен - скажем так, причудливым - подходом Тари к финансам."

"Тогда почему ты не помогаешь ему вместо того, чтобы рассказать нам? Ты должен тренировать его, а не критиковать за его спиной ".

"Я пытался, Мэгги, ” сказал Руди, “ но заставить человека понять - это испытание, примерно равное двойному корневому каналу. Нет, хуже. Это все равно, что высиживать целое представление кошек ".

"Я не говорю, что это его вина”, - вмешался Нельсон. “Хорошо известно, что в таитянской системе счисления отсутствует..."

"О, яйца”, - сказала Мэгги с отвращением.

"Люди”, - тихо предостерег Ник. “У нас гости".

Но Нельсон только разогревался. “Позвольте мне привести вам только один пример - наш аккаунт на Java Green Mountain. Мы должны им за четыре тысячи фунтов бобов, должным образом купленных по 12,45 долларов за фунт и подлежащих оплате в конце месяца. Это 49 800 долларов ".

"Нельсон...” Сказал Ник чуть менее терпеливо.

"Только наш друг мистер Теруи взял на себя смелость ‘исправить’ это для нас. Я полагаю, вы могли бы сказать, что он допустил только одну крошечную ошибку, сдвинув десятичную точку на одно маленькое место влево. Но каким был бы результат, если бы я его не поймал? Мы бы отправили Green Mountain чек на 4980 долларов, а не на 49 800 долларов, которые мы им должны ".

Ник расхохотался. “Эй, мне нравится подход этого парня. Может быть, нам следует назначить его ответственным за бухгалтерию."

Как и следовало ожидать, это не позабавило ни Нельсона, ни Мэгги.

"Ты не хочешь, чтобы он преуспел”, - горячо сказала Мэгги. “Никто из вас, не совсем. Ты просто...

К счастью, в этот момент один из работников крикнул “Время еды!” из зоны приготовления, после чего все направились к столу "шведский стол", большинство из которых сначала заглянули в бар. Гидеон освежил свой скотч, затем положил себе рис, стручковую фасоль и махимахи на гриле, удивив и, возможно, оскорбив официантку, отклонив ее предложение заправить рыбу кокосовым молоком, отжатым вручную из куска измельченного кокоса, завернутого в марлю. Кокосовое молоко было одним из основных продуктов сладкой, приятно пресной полинезийской диеты, без которого Гидеон вполне мог обойтись. Без сомнения, это выглядело бы довольно аппетитно, если бы вы умирали от жажды на необитаемом острове, но вряд ли это то, чем вы испортили бы кусок махимахи толщиной в два дюйма, хорошо обжаренный.

"Эй, Гидеон”, - сказала Селин, усаживаясь рядом с ним со своей тарелкой, “как ты думаешь, почему у меня такие тонкие волосы?"

"О, на самом деле это не то, что..."

"Конечно, это так. Ты ученый. Угадай."

"Ну, трудно сказать. У многих людей...

"Теннис".

Гидеон изучал свой скотч. “Теннис”, - сказал он.

"Правильно, теннис. Раньше постоянно играл. Дуглас Фэрбенкс научи меня. Младший, не отец. Ты смотришь на игрока номер один, ракетный клуб Папеэте, 1948, ‘50, ‘51."

"Но как, ” спросил Гидеон, теперь заинтригованный, “ теннис повлиял на твои волосы?"

Селин рассмеялась. У нее были крошечные, округлые зубы, похожие на маленькие жемчужины. “Не теннис, да любит тебя Бог. Слишком много душей с паршивым шампунем.” Она печально покачала головой. “В то время у нас не было Видаля Сассуна. О-о, они опять за свое."

Последнее было отсылкой к Мэгги и Нельсону, чья арена теперь переключилась на планы Франции возобновить ядерные испытания, приостановленные с 1992 года, на атолле Муруроа, к юго-западу от Таити. Нельсон был полностью за них из-за экономических выгод, которые принесло бы возобновление тестирования.

"А как насчет радиации?” Мэгги хотела знать, более чем восстановив самообладание после предыдущего спора.

"Чушь собачья”, - сказал Нельсон. “Вы серьезно думаете, хоть на мгновение, что французское правительство подвергло бы наши жизни риску? Не будь смешным."

Мэгги с жалостью посмотрела на него. “Невероятно”, - сказала она с набитым креветками ртом.

Нельсон погрозил ей пальцем. “Можете ли вы указать, со всей честностью, на одно подтвержденное заболевание из всех предыдущих тестов?” Потребовал Нельсон. “Проходило ли когда-нибудь радиоактивное облако над Таити? Правда? Правда?"

Если не считать слабого сходства в очертаниях их губ, Нельсон отличался от Джона примерно так же, как один брат может отличаться от другого. Там, где Джон был большим и мускулистым, Нельсон был компактным, с маленькими женственными руками и ногами; там, где Джон, казалось, занимал больше места, чем строго требовали его габариты, Нельсон, казалось, заполнял меньше; там, где Джон обычно был покладистым, но легко воспламеняемым, Нельсон, казалось, действовал с постоянным раздражительным накалом. И в отличие от Джона, он, казалось, был полностью лишен чувства юмора.

Добавьте ко всему прочему маленькие усики - две изящные, симметричные, загнутые вверх запятые, - и старший брат Джона напомнит Гидеону не что иное, как напыщенного суетливого менеджера отеля в утреннем пиджаке и полосатых брюках; маленького человечка, который позировал и фыркал за стойкой администратора (и говорил такие вещи, как “чушь собачья” и “не будь смешным") в одной старой голливудской комедии за другой, только для того, чтобы в конечном итоге быть неизбежно поставленным на его место обходительным и безупречным Кэри Грантом, или Дэвид Нивен или Кэтрин Хепберн. Как бы он ни пыжился, в Нельсоне было просто что-то такое, из-за чего его трудно было воспринимать всерьез.

Даже сейчас, когда его палец оставался наставительно нацеленным на промежуток между глазами Мэгги, она невозмутимо продолжала жевать креветку. “Если эти тесты так безопасны ...” - наконец сказала она, когда ей было хорошо и она была готова, затем прожевала еще немного.

"Да”, - нетерпеливо подтолкнул Нельсон, - “если эти тесты настолько безопасны...?"

"...тогда почему они не взорвут их над Францией?"

Раздался взрыв смеха со стороны Ника и остальных. Нельсон просто уставился на Мэгги. “Если ты не собираешься говорить серьезно, ” сказал он презрительно, “ я не вижу смысла обсуждать это дальше".

"Хорошо!” Сказал Ник, ударив кулаком по столу. “Самое время“

"Кроме того, - продолжал Нельсон, обращаясь ко всей группе в целом, - есть еще кое-что, о чем нам нужно поговорить”. Он подождал, пока остальные успокоятся и прислушаются, чего они не сделали. “У нас новое предложение от Superstar".

Это привлекло их внимание. Вокруг стола зашипел почти ощутимый ток. Разговоры прекратились на полуслове. Вилки были разложены по тарелкам. Лица, которые мгновение назад были расслабленными и открытыми, внезапно стали хитрыми. Гидеон и Джон обменялись взглядами, оба подумав об одном и том же: возможно, связь между предложениями Суперзвезды и смертью Брайана была не такой уж надуманной, в конце концов. Половина людей вокруг них выглядела готовой убить за это прямо сейчас.

"Эм... Суперзвезда?” - Небрежно сказала Мэгги.

Нельсон многозначительно кивнул. “С сегодняшней дневной почтой".

"Ради бога, ” сказал Руди, “ неужели эти люди никогда не сдаются? Что они хотят дать нам сейчас, Рокфеллеровский центр?"

"Нет, - сказал Нельсон, “ на самом деле..."

"Сейчас, подожди”. Ник был на ногах и склонился над столом, его длинные руки опирались на покрытые песочного цвета костяшками пальцев (в поразительно обезьяньей манере, Гидеон не мог не заметить).

"Это семейный ужин, а не корпоративная деловая встреча. И у нас есть компания ...

"Джон не компания”, - сказала подвыпившая Мэгги, поднимая бокал за своего кузена.

"Ну, Гидеон такой. Нет никаких причин, по которым это не могло бы продолжаться до завтрашнего утра."

"Меня не будет здесь завтра утром”, - сказал Нельсон. “В Папеэте проходит заседание торговой палаты".

"Хорошо, в среду".

"Извините, я буду на Гавайях в среду”, - внес свой вклад Руди. “Встреча тихоокеанских садоводов".

"Хорошо, Эт..."

"Не могу сделать”, - сказала Мэгги. “Тренировки утром и днем".

"Они попросили дать ответ к концу недели”, - сказал Нельсон.

Ник начал показывать свое разочарование. “Что ж, это чертовски плохо”, - огрызнулся он, - “возможно, им просто придется подождать. Ради всего святого, мы ужинаем! Ты думаешь, Джон и Гидеон проделали весь этот путь, чтобы послушать, как мы обсуждаем дела компании?"

Хороший вопрос, подумал Гидеон; он и сам был бы не прочь получить на него ответ. Зачем они пришли?

"Эй, не беспокойся о нас”, - сказал Джон, еще раз искоса взглянув на Гидеона. “Давай, говори об этом. Это, вероятно, займет меньше времени, чем споры о том, стоит или не стоит говорить об этом."

На этом Ник капитулировал, заняв свое место и со вздохом вскинув руки. “Давай, говори, что я знаю?"

Теперь Нельсон встал. “Насколько я понимаю, это относительно простое предложение".

Это было. Superstar Resorts International из Омахи, штат Небраска, увеличила свое предложение на недвижимость на щедрые десять процентов, заявленная сумма составит-

"А как насчет тренировочного центра?” Мэгги прервала.

"Предыдущее условие остается в силе. Два акра будут отведены под учебное заведение для молодых таитян, заинтересованных в работе в гостиничной и туристической индустрии. Необходимо обеспечить адекватное финансирование ".

Мэгги с пьяным удовлетворением взмахнула кулаком. “Хорошо!"

"И это все, на самом деле”, - сказал Нельсон. “За исключением денег, предыдущее предложение остается в силе в полном объеме. Какова твоя реакция, Ник?"

Ник задумчиво склонил голову. “Это большие деньги ...” Мэгги, Руди и Нельсон заговорили одновременно, причем Нельсон вынес этот день исключительно благодаря упорству. “Это не только большие деньги, Ник, но и подходящее время, чтобы уйти из кофейного бизнеса. Ты в курсе..."

"Уйти из кофейного бизнеса и во что?” Спросил Ник.

"А как насчет Бора-Бора?” Сказала Мэгги. “А как насчет того курортного отеля destination, о строительстве которого вы всегда говорили на территории Бора-Бора? С такими деньгами, не могли бы вы просто взять и сделать это?"

Ник немного подумал. “Может быть, у меня получилось бы”, - тихо сказал он, и по выражению его глаз стало ясно, что в этой идее была своя привлекательность. Гидеон понял, что Ник Друэтт в глубине души был предпринимателем, а не кофейным бароном, или земельным бароном, или любым другим бароном. Для таких мужчин, как Ник, возможность чего-то нового, чего-то большого, создать что-то из ничего - вот что поднимало их с постели каждое утро.

"Не я”, - решительно сказала Селин. “Я не собираюсь на Бора-Бора. На Бора-Бора нет художественных принадлежностей. На Бора-Бора ничего нет. Таити и так достаточно плох."

"Но тебе не пришлось бы жить на Бора-Бора, мама”, - сказала Мэгги. “Ты мог бы жить где угодно. Ты мог бы...

"Могу я просто закончить свою мысль?" Вмешался Нельсон. Он все еще стоял у своего стула и обращался непосредственно к Нику. “Я думаю, нам пора хорошенько взглянуть на тенденции рынка. Задумывался ли кто-нибудь, кроме меня, о том факте, что потребление кофе во всем мире снижается, а не растет? Что, несмотря на все разговоры о кофейном буме, люди потребляют меньше половины того, что они делали тридцать лет назад? Что мировой рынок десятилетиями находился в состоянии стагнации? Что из-за того, что спрос в Японии повышает цены, а более высокая заработная плата увеличивает издержки, окно прибыли для производителей сокращается с каждым годом? Я согласен с тобой, в Парадайзе пока все в порядке, но все равно...

"Все равно, ” прервал насмешливый дрон, “ сообщения о кончине coffee сильно преувеличены".

Комментарий исходил от Руди, справа от Гидеона. Один из трех белых за столом - остальных звали Ник и Гидеон - он был единственным, кто происходил из “другой” ветви семьи, будучи сыном умершего брата Ника, и единственным, кто провел большую часть своей жизни в континентальной части Соединенных Штатов, а не на Таити или Гавайях. В результате он мало что добавил, кроме забавных, уклончивых сносок к семейным воспоминаниям.

Однако сейчас он был далек от уклончивости. Единственной застойной частью рынка был сектор производства робусты, остальные были хорошо информированы; крупные промышленные обжарочные компании, Folgerses, Maxwell Houses. В секторе арабики, специализирующемся на выращивании и обжарке, дела шли более чем хорошо, и не только на данный момент. Теперь у них было двенадцать процентов рынка, по сравнению с менее чем одним процентом всего несколько лет назад, и они все еще поднимались, а Paradise возглавлял группу. Что касается цен на кофе, когда они не росли , и падали, и снова поднимались? В восемнадцатом веке обычная зеленая фасоль стоила 4,68 доллара за фунт, в четыре раза дороже, чем сейчас, - знали ли они об этом?

Они этого не сделали. “Даже если так ...” - сказал Нельсон.

Но Руди было нелегко отделаться, когда он решил этого не делать. Знали ли они, что в кофейной индустрии занято почти тридцать миллионов человек в том или ином качестве? Потрудятся ли они угадать, каким товаром на земле только что оказался самый продаваемый товар?

"Кофе?” - спросил Джон, стараясь быть услужливым.

"Неправильно, - сказал Руди, - нефть. А теперь: кто-нибудь потрудится угадать, какой товар является вторым по величине в мире?"

"Кофе?” - спросил Джон.

"Отличная догадка”, - сказал Руди. “Кто-нибудь, дайте этому человеку кокосовый орех. В прошлом году только на оптовом уровне было продано одиннадцать миллиардов фунтов."

При всей своей язвительности, Руди был забавен в сухом, сморщенном виде. С его лысеющей макушкой, морщинистым неодобрительным ртом и лицом, похожим на печальный мешок с мешковатыми глазами, его резкие, забавные выпады редко кого не удивляли.

"Я так понимаю”, - сказал Ник, на данный момент сам оставаясь сухим, - “что вы предполагаете, что мы не примем их предложение?"

Руди кивнул. “Как и прежде, падроне".

Остальные снова заговорили. Ник поднял руку. “Давайте сэкономим немного времени. Мэгги, Нельсон - вы считаете, что пришло время продавать."

Еще больше кивков. “Тренировочный центр был бы фантастическим наследием, папа”, - сказала Мэгги, ее глаза сияли. “Способ вернуть все, что мы награбили на острове".

"Верно, разграблены. А Селин? Ты, конечно, все еще хотел бы продать ферму?"

"Еще бы, Ники! Купи хорошую виллу в Антибе, выбирайся из этой дыры".

"Итак, все чувствуют то же, что и раньше”, - задумчиво сказал Ник. “Единственное, что изменилось, это деньги”. Он повернулся направо. Его голос, вся его манера, стали мягче. “Тереза, ты хочешь что-нибудь сказать, милая?"

Тереза выглядела пораженной. Она тоже до сих пор мало говорила, и то немногое, что она сказала, оставило у Гидеона впечатление, что она была очень милой, очень заботливой о других - о Джоне, о своих родителях, о своих детях - и не очень умной. Тоже не очень уверен в себе. Большинство ее замечаний обрывались на полуслове, в мягком, не лишенном привлекательности порыве замешательства и растерянности: о боже, она, казалось, говорила, ну вот, я снова взяла и засунула ногу за пазуху, не так ли?

Тем не менее, она была, безусловно, сногсшибательной, с чистой, свежей кожей где-то между медью и бронзой, чертами, которые сочетали в себе лучшее из ее китайского и американского наследия, и таким классически красивым, сердцевидным и идеально симметричным лицом, какое Гидеон когда-либо видел.

"Какой череп у нее, должно быть, там, под ним”, - сказал Гидеон Джону в тихом восхищении вскоре после того, как они прибыли.

"Ты обязательно скажи ей это, док”, - сказал Джон. “Я имею в виду, какой женщине не понравилось бы это услышать? Неудивительно, что ты сбил Джули с ног."

Ответ Терезы на вопрос Ника был, как обычно, скромным. Что касается ее, то она была бы довольна любым его решением - но в глубине души она надеялась, что они не будут продаваться, вот и все.

Ник побудил ее продолжить.

Тереза закусила губу и нерешительно пошла вперед. С тех пор, как она была маленькой девочкой, не проходило ни дня, ни одного приема пищи, когда кофе не обсуждался, не обдумывался и не спорил о нем. Сколько она себя помнила, выращивание кофе было главной заботой семьи. Более того, гораздо больше, это была кофейная ферма, в которую Брайан вложил столько своей энергии, мыслей и преданности. Он оставил на нем свой отпечаток, и для нее - она знала, как глупо это звучит, - это был своего рода памятник ему. Идея отказаться от кофе просто потому, что кто-то предложил им денег - действительно ли им нужно было больше денег?- о том, что позволил всей этой работе и достижениям быть сметенными бульдозером ради еще одного туристического отеля…

Как обычно, она замолчала, бормоча отрывки. “Мне жаль…Я просто... я действительно не могу…ты знаешь...” Она ссутулила плечи и посмотрела вниз на свои руки.

Несмотря на всю преданность, Тереза произнесла это с такой терпеливой, неловкой искренностью, что Гидеон почувствовал себя тронутым. Ник тоже был тронут. С увлажнившимися глазами он положил руку на руку своей дочери.

Нельсон, которого это не тронуло, раздраженно постучал по столу. “Прошу прощения, но могу я предположить, что это не имеет никакого отношения к Брайану, ради Бога? Мы выращиваем здесь бобы, а не святые реликвии, и причина, по которой мы их выращиваем, в том, что люди могут приготовить из них нечто, называемое кофе. А что такое кофе? Кофе - это не более чем смесь пережженных углеводородов, алкалоидов и минеральных солей, взвешенных в водном растворе ..."

Это был один из способов взглянуть на это, подумал Гидеон.

Сидевший рядом с ним Руди поднял свой бокал с Медоком в знак приветствия Нельсону. “За настоящего романтика”, - сказал он.

Нельсон бросил на него быстрый взгляд. “Моя точка зрения в том, что..."

"Достаточно”, - сказал Ник, его рука все еще была на руке Терезы. “Скажи Суперстар, что мы по-прежнему не заинтересованы. У нас и здесь все в порядке ".

Тереза, все еще глядя вниз, сказала что-то так тихо, что Гидеон не мог расслышать, но прочитал это по ее губам. “Спасибо тебе, папа".

"У кого-нибудь есть еще какие-нибудь комментарии, которые они просто обязаны сделать?” Спросил Ник.

Они знали, что лучше не беспокоиться. Нельсон надулся. Мэгги надулась. Остальные вернулись к еде.

"Тогда это все”, - сказал Ник, его настроение заметно улучшилось. “Время десерта".

Он повернулся в своем кресле, чтобы крикнуть через плечо:

"Привет, Поэма…как ты думаешь, мы могли бы выпить по чашечке кофе где-нибудь здесь?"

Глава 19

"Вы дозвонились Джули и Гидеону Оливеру”, - сообщил Гидеону его собственный голос, звучащий очень похоже на робота, и притом довольно вялого робота. “Мы не можем ответить на ваш звонок, но если вы оставите сообщение после сигнала, мы вам перезвоним".

Это приводило в замешательство. Почему Джули не было дома? На Таити было после 10:00 - в Порт-Анджелесе за полночь - и она ничего не говорила о том, чтобы пойти куда-нибудь на ночь. Он несколько мгновений жевал губу, прежде чем ему пришло в голову нажать кнопку вызова, чтобы узнать, оставила ли она ему сообщение. Когда он это сделал, то сразу почувствовал облегчение, услышав ее голос.

"Привет, любовь моя”, - сказала она голосом, очень похожим на Джули: яркая, искрящаяся и хорошенькая. “Я надеюсь, ты не забудешь прослушать это сообщение, потому что это то, о чем ты всегда забываешь, что можешь сделать, и если ты позвонишь мне, а меня не будет дома, и ты не знаешь, где я, ты будешь волноваться, верно? Но тогда, если ты забыл, то ты все равно сейчас не слушаешь, и ты не можешь этого слышать, а если ты не забыл, то, очевидно, ты слушаешь, так какой смысл мне болтать об этом?'

Гидеон улыбнулся, когда она перевела дыхание.

"В любом случае, поскольку тебя какое-то время не будет дома, я подумал, что мог бы также выйти на пару дней в поле и присоединиться к зимнему подсчету лосей в квадранте Хох; это лучше, чем сидеть за столом в административном центре, хотя ты, вероятно, так не думаешь".

Она была права насчет этого. Два дня разлагаться в самой дождливой долине реки в Соединенных Штатах в самый влажный, самый холодный и мрачный месяц в году, когда никогда не становилось ни совсем сухо, ни совсем тепло, - это не было его представлением о хорошем времяпрепровождении. Ему нравились северо-западные зимы, но он предпочитал смотреть на них через окно с двойным остеклением, а в камине позади него потрескивал огонь. И он предпочитал сухие кровати мокрым спальным мешкам. Для антрополога, как она иногда напоминала ему и как он охотно признавал, у него была неподобающая любовь к легкой жизни.

"Так вот где я нахожусь”, - продолжила она. “Я надеюсь, что на Таити все в порядке, и я надеюсь, что твой труп не слишком ужасно испачкан. Я поговорю с тобой, когда вернусь. Привет Джону. Скажи ему, что я встречаюсь с Марти за ланчем в среду. И это, пожалуй, все. Я скучаю по тебе, Гидеон. Я бы хотела, чтобы ты уже вернулся.” Она сделала паузу. Ее голос смягчился и понизился на ступеньку. “Я действительно люблю тебя".

"Я тоже тебя люблю”, - сказал он в запись, затем оставил соответствующее сообщение на автоответчике.

Он откинулся назад, согретый этим призывом, но в то же время чувствуя странную досаду. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять почему: он всегда был немного раздражительным, когда Джули не было дома. Тот факт, что его там тоже не было, не имел никакого отношения к делу. Когда кто-то путешествовал, ему нравилось, чтобы это был он. Джули он предпочитал находиться в безопасности дома, где ей было самое место - не то чтобы он когда-либо признался бы ей в этом. Это было отношение, которое он, казалось, не мог контролировать, вероятно, генетический остаток, восходящий к Australopithecus afarensis и раньше: мужчина возвращается в пещеру с охоты, мужчина хочет найти женщину, ожидающую, готовящую, любящую…не гоняются за глупым лосем.

Ну, какого черта, это было опасно, не так ли? Что, если они обратились в паническое бегство или что-то в этомроде?

Но, конечно, ему пришлось посмеяться над собой, вспомнив, какой необычайно способной была Джули; кого он знал, кто мог бы лучше позаботиться о себе на свежем воздухе? На самом деле, разве она однажды не нашла и не спасла его после того, как он безнадежно заблудился, запутался и был несчастен в глухом лесу?

Он все еще думал об этом, когда заснул с улыбкой на лице.

****

На следующее утро в 9 часов утра Гидеон и Джон снова появились в жандармерии на авеню Бруат. Тот же надменный клерк обошелся с ними в той же надменной манере, но на этот раз заставил ждать полчаса, прежде чем их допустили к полковнику Берто. К тому времени, как они сели в кабинете коменданта, Джон уже кипел от злости, что было нехорошим знаком.

Берто тоже был не в лучшем настроении. “И что у нас сегодня утром, джентльмены?” это было его мягкое, стальное приветствие. “Сообщить о новом убийстве?” Папка перед ним оставалась открытой, авторучка оставалась зажатой в его пальцах, приготовленных для записи.

"Нет, все тот же старый”, - прямо сказал Джон.

Учитывая все обстоятельства, подумал Гидеон, начало не слишком благоприятное.

"Полковник, - сказал он, - извините, что снова беспокоим вас, но мы придумали кое-что, что, я думаю, вас заинтересует. Вчера я просмотрел фотографии тела Брайана Скотта, и, по моему мнению, есть довольно веские основания полагать, что его зарезали ".

Берто завинтил колпачок на своей ручке. “Фотографии?"

"Это”, - сказал Джон и протянул ему конверт с застежкой через стол.

Берто открыл его и вытряхнул содержимое. “Двое лучших”, - сказал Гидеон. “Если вы посмотрите на..."

"Вы сделали фотокопии, не спрашивая разрешения?” - Сказал Берто Джону. “Без сомнения, именно так ведет себя ФБР в Америке, но ..."

"Если бы я попросил разрешения, получил бы я его?” Джон выстрелил в ответ.

"Конечно, нет”, - сказал Берто.

Гидеон подавил вздох. Утро, похоже, было долгим. “Полковник, - сказал он, - с вашего разрешения я хотел бы показать вам, что я нашел".

"То, что ты нашел”, - сказал Берто, сосредоточив на нем свое внимание, как будто он действительно не знал о нем раньше. “Прости меня, но ты...?"

"Я судебный антрополог".

"Ах, вы тот джентльмен, который собирался осмотреть тело?"

"Да”, - удивленно сказал Гидеон. Он думал, что Берто понял это.

"Он знаменит в Америке”, - указал Джон, когда Гидеон поморщился. “Они называют его детективом-скелетом. Бюро постоянно использует его для своих самых крупных дел."

Это произвело на Берто тот эффект, который Гидеон мог бы предсказать. Один уголок гладкой серой брови приподнялся на несколько миллиметров, проницательные, знающие глаза сузились, подвижные губы поджались. “Я понимаю. Что ж, тогда я польщен, что великий Детектив-Скелет проявил интерес к нашим маленьким делам. Ты говорил...?"

Гидеон начинал чувствовать то же, что и Джон, по отношению к Берто, но где бы это заставило их показать это? У полковника были карты, все пятьдесят две из них, и не было смысла настраивать его против себя еще больше, чем он уже был. Гидеон вежливо кивнул и начал объяснять свои выводы. Поначалу нетерпеливый и озабоченный, Берто вскоре, казалось, искренне заинтересовался. Через несколько минут он принес исходный файл в надежде, что фотографии будут более четкими, но они были такими же размытыми. В какой-то момент у Гидеона создалось впечатление, что он был на грани того, чтобы поколебать его, но в конце концов Берто остался при своем мнении.

"Нет, доктор Оливер, ” сказал он со вздохом, - все это чрезвычайно интересно, но в конце концов просто неубедительно. Что мы имеем после всего сказанного и сделанного?” Он угостил их полным галльским пожатием плечами, ртом, подбородком, бровями и руками. “Группа личинок, которые могут быть, а могут и не быть ..."

"Цепочка личинок”, - указал Джон.

"Тогда строчку. В любом случае этого просто недостаточно. Прошу прощения, джентльмены. Вмешательства полиции не будет. Я не могу это оправдать ".

Интервью закончилось, но Джон не сказал "умри". “Недостаточно для чего?” - требовательно спросил он. “Мы не просим вас выдвигать обвинения, мы не хотим, чтобы вы кого-либо арестовывали, мы просто хотим, чтобы тело выкопали, чтобы доктор Оливер мог на него взглянуть. Тогда ты берешь это оттуда. Или не брать, в зависимости от того, что подвернется. Нас уже давно не будет. Что скажешь?"

Берто покачал головой. “Мне жаль”. Он смерил каждого из них по очереди долгим, безошибочно предостерегающим взглядом. “И это, я надеюсь, - промурлыкал он, “ конец всему".

"Что ж, это был оглушительный успех”, - сказал Гидеон, когда они вышли из жандармерии.

Джон разочарованно покачал головой. “Боже, этот парень выводит меня из себя. Я говорил тебе это раньше?"

"Ты говорил мне раньше. Но не унывай, ты тоже действуешь ему на нервы".

"Да, это уже что-то, я думаю”. Он сделал глубокий вдох и надул щеки. “Док, что, черт возьми, нам теперь делать?"

"Пойти перекусить, было бы моим предложением".

Джон ответил рассеянным кивком. В своей голове он, очевидно, все еще спорил с Берто.

"Есть предложения относительно того, где?” - Спросил Гидеон.

"Что? Нет, мы всегда остаемся в Папаре с Ником, когда приезжаем. Мы ужинаем у него дома. Я не знаю ни одного ресторана. Где ты вчера ел?"

"Я просто прошелся по прилавкам на рынке, но я помню одно место на Помаре, которое раньше было довольно хорошим. Может быть, это все еще там."

"Ладно, как скажешь”, - вяло сказал Джон.

"Акаджу" все еще был там, почти таким, каким Гидеон его помнил, приятное заведение с выложенным плиткой полом и тенистой обеденной верандой, отделенное линией кустарников в горшках от шума и суеты улицы. Они заказали хинано и сели рядом с растениями. Меню было почти таким же, как и три года назад, и Джон приободрился, как только увидел его, на что и надеялся Гидеон.

"Гамбургер?” Сказал Джон. “Я никогда не знал, что на Таити можно заказать гамбургеры. Что ты знаешь об этом?"

Это было больше, чем он сказал за все четыре квартала ходьбы до ресторана. Джон был сложным человеком в некотором смысле, но не настолько, чтобы нельзя было рассчитывать на то, что приличный гамбургер приведет его в порядок.

Официантка, одетая в пареу в цветочек, подчеркивающее упругие шелковистые плечи, с улыбкой подошла, чтобы принять их заказы. Как и многие таитянские женщины, она могла бы сойти с картины Гогена: непринужденная грация, поразительная красота, кожа цвета кованой меди, гигантский цветок гибискуса в ее черных волосах (есть ли где-нибудь, кроме Южной части Тихого океана, где огромный красный цветок, заправленный за ухо, выглядел совершенно естественно?), и излучающая ленивую, добродушную сексуальность так же бесхитростно, как гибискус источает свой тяжелый аромат.

Гидеон попросил омлет по-испански.

"Гамбургер”, - сказал Джон.

Она подняла глаза от своего блокнота, очаровательно нахмурившись. "Прошу прощения?"

"Гамбургер, ” повторил Джон, - с твоей заплетенной косой".

Твоя коса не помогла. Она покачала головой.

Гидеон взял меня за руку. “Ахмбооргер”, - объяснил он.

"Ах, ахмбооргер”, - сказала она с улыбкой. "Avec le ketchup?"

"Кетчуп!” - Воскликнул Джон, просияв еще больше. “Конечно. Еще бы. Mais oui!"

Гамбургер был подан на нарезанном французском хлебе с элегантным намазом сливочного соуса - Беарнез, подумал Гидеон, - и с отдельной тарелкой картофеля фри. Едва взглянув на соус, Джон соскреб его ножом, полил кетчупом из бутылки "Дель Монте", которую принесла официантка, и радостно принялся за работу. Испанский омлет Гидеона был больше похож на жаркое, смешанное с яичницей-болтуньей, с томатным соусом сверху, но в нем чувствовалась французская нотка, и он был вкусным, и прошло несколько минут, прежде чем тема, которая была у них обоих на уме, снова вышла на первый план.

"Док, куда мы пойдем отсюда?” Сказал Джон.

"Куда тут идти? Послушайте, я думаю, Берто неправ. Но я тоже могу ошибаться."

Джон пристально посмотрел на него. “Откуда это взялось? Вчера ты казался довольно уверенным в себе."

"Сегодня я тоже почти уверен. Я думаю, эти личинки означают, что на Брайана напали с ножом. Но я бы не стал в этом клясться, я бы не поставил на это свою жизнь. Все, что мы увидели, было несколькими нечеткими фотографиями. Здесь мы имеем дело с вероятностями, Джон, а не с абсолютными. Мне казалось, что вероятность нечестной игры была достаточно высока, чтобы оправдать эксгумацию; для Берто это было не так. Я думаю, что он не прав, но я действительно не могу его винить.” Он наколол на вилку кусочек вареного сельдерея и отправил в рот. “И поскольку это Французская Полинезия, последнее слово остается за Берто. Если только ты не думаешь, что Ника можно перехитрить ..."

Джон покачал головой.

"- Я не вижу, что у нас есть какие-либо варианты".

"Мм”, - сказал Джон и задумчиво прожевал еще пару ломтиков картошки фри, политых кетчупом. Гидеон думал, что это конец, но мгновение спустя Джон заговорил.

"Мы всегда могли бы выкопать тело сами”, - сказал он небрежно.

Сельдерей Гидеона чуть не попал не в ту трубу. Ему удалось перенаправить фразу, не поперхнувшись, затем он уставился на Джона. “Ты не мог сказать то, что, как мне показалось, ты сказал".

"Я сказал, что мы всегда можем выкопать тело сами".

"Ты не можешь быть серьезным! Что, глубокой ночью? С фонарями в капюшонах и плащами, натянутыми на наши лица? Что, черт возьми, это за предположение? Господи, еще не от агента ФБР!"

"Что ж, я не слышал от тебя ничего лучшего”. Гидеон не мог с этим поспорить.

"В любом случае, ” сказал Джон, “ это была бы не глухая ночь”. Он приподнял брови и вопросительно посмотрел на Гидеона; взгляд, похожий на то, почему-бы-нам-просто-не-поговорить-об-этом-еще немного.

Гидеон начал что-то говорить, затем передумал и сделал медленный, успокаивающий глоток кофе, который они заказали после еды. Что нужно было сделать, так это просто холодно посмотреть на Джона, как он сейчас делал, давая понять по его каменному выражению лица, что об этом не может быть и речи. Обсуждать это вообще значило бы предположить, что это было в пределах возможного, а это было бы ошибкой. Он совершил несколько чертовски глупых поступков в своей жизни, довольно большой процент из них по наущению Джона, и он искренне боялся, что его уговорят на еще один. В конце концов, он более чем понимал точку зрения своего друга - кто-то почти наверняка убил Брайана Скотта и собирался выйти сухим из воды, и это тоже раздражало Гидеона, который даже не знал Брайана. Но, Боже милостивый, он определенно не собирался разгуливать по округе, выкапывая трупы в одиночку, особенно перед лицом неоднократных предупреждений Берто не лезть не в свое дело. Было безумием даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы говорить об этом.

Он вздохнул. “Что вы имеете в виду, не глубокой ночью?"

Джон улыбнулся ему. “Я имею в виду..."

"И ты можешь стереть эту ухмылку со своего лица. Я просто задаю вопрос. Я не говорил, что соглашусь с этим. Я с этим не соглашусь ".

"Естественно, конечно, нет, мы просто рассуждаем теоретически”, - сказал Джон, улыбаясь еще шире, так что кожа вокруг его глаз собралась в морщинки. “Я имею в виду, что кладбище, на котором похоронен Брайан, - это старое кладбище местных жителей в дальнем углу плантации. Это просто маленькое местечко, может быть, четверть акра. Никто не приближается к нему из года в год. В старые времена здесь хоронили работников копры. Они даже не используют его больше; Я думаю, Брайан - первый человек, которого похоронили там за десять лет. И мы можем подъехать к нему по проселочной дороге, которая не ведет даже близко к рабочей части плантации. Говорю тебе, даже в середине дня нас бы никто не увидел ".

"Теоретически говоря”, - сказал Гидеон.

"Теоретически говоря”, - согласился Джон. “Так что ты скажешь?"

"Я говорю, ты не в своем уме. Помимо нарушения закона...

"Это не проблема. Послушайте, мы выкопаем тело, вы посмотрите на него прямо здесь, обратите внимание на эту руку, посмотрите, то ли это, что вы думаете ..."

"Что вы имеете в виду, прямо здесь?" У могилы?"

"У могилы, да. Если вы не найдете ничего, что могло бы что-то значить, мы просто прикроем его и тихо уйдем. Но если ты это сделаешь, тогда мы привлекем к этому полицию. Тогда Берто пришлось бы что-то с этим делать. У него не было бы никакого выбора. У тебя репутация...

"Да, я знаю”, - сказал Гидеон. “Детектив-скелет. Я действительно знаменит в Америке. Я помню, как глубоко это впечатлило его в прошлый раз ".

"Послушайте, док, Брайан - американский гражданин; мы могли бы превратить это в международный инцидент, если бы они ничего не предприняли. И, поверьте мне, Берто, может быть, и придурок, но если мы действительно сможем убедить его, что это убийство, он будет продолжать. И он не собирается поднимать шум из-за того, что мы нарушаем какое-то предписание департамента здравоохранения, выкапывая могилу ”. Он отхлебнул немного кофе. “Теоретически".

"Джон”, - сказал Гидеон, - “ты не видишь всей картины. Ты воображаешь, что мы берем пару лопат, копаем глубиной в шесть футов ...

"Вероятно, даже не шесть футов".

" - и вот он в коробке, и все, что нам нужно сделать, это открыть крышку. Что ж, они больше не хоронят людей таким образом, даже здесь. Старая добрая дыра в земле погасла со словами ‘Увы, бедный Йорик’. В наши дни эти отверстия облицованы цементом или, может быть, шлакоблоком, и сверху у них обычно есть бетонная крышка. Вам понадобится тяжелое оборудование, чтобы снять его - кран, экскаватор-"

Джон качал головой. “Не эта могила, док. Ни бетона, ни шлакоблока, ни даже гроба. Нет даже надгробия. Брайан был своего рода помешан на Таити. Он действительно влюбился в это, в историю. Он всегда говорил, что хочет быть похороненным на старом туземном кладбище, и он хотел, чтобы с его телом обращались старым туземным способом. И именно так Тереза справилась с этим ".

"Я сомневаюсь в этом”, - пробормотал Гидеон, в основном самому себе.

"Что значит, ты сомневаешься в этом?" Я говорю тебе."

"Ну, старый таитянский способ был - ты не хочешь знать".

"Конечно, я хочу знать. Что ты имеешь в виду?"

"Ну, что они обычно делали здесь, и на Маркизских островах, и на Туамоту тоже, так это прокалывали кожу, чтобы выпустить жидкости, вынимали мозг, использовали крюк, чтобы удалить внутренности через задний проход, затем мумифицировали ..."

Джон выглядел испуганным. “Пики! Нет! Это отвратительно! Я только имел в виду, что здесь нет ни гроба, ни бетона. И он похоронен в песке, а не в грязи, всего в нескольких футах под землей. Тереза наняла старого таитянского священника, чтобы совершить погребение. Ник водил меня туда вчера; я видел сам. Это было бы несложно, док. Двадцать минут работы."

Гидеон беспокойно заерзал. “Джон, я бы хотел помочь, ты это знаешь, но это просто не ..."

Джон серьезно наклонился через стол. “Послушай, я бы сделал это сам, ты это знаешь, но что я буду делать с телом, когда я его подниму?” Он посмотрел на столешницу. “Ты мне нужен. Ты нужен Брайану. Я знаю тебя, док, ты такой же, как я; ты не можешь просто так оставить что-то подобное без внимания. Это неправильно ".

Гидеон глубоко вздохнул и допил свой остывающий кофе. Ты нужен Брайану. Как это выразился Дуг Убелэйкер, антрополог из Смитсоновского института? Мы - последний шанс для того, чтобы голос жертвы был услышан. Клятва Гиппократа судебного антрополога.

Он снова вздохнул, на этот раз еще глубже, и поднялся. “Я видел квинкайлери по дороге сюда. На улице Ла Гард."

Джон озадаченно посмотрел на него. “А...?"

"Хозяйственный магазин”, - сказал Гидеон. “Мы можем взять пару лопат и все остальное, что нам понадобится".

Джон тоже испустил вздох, затем ухмыльнулся и откинулся на спинку стула. “Ух ты, говорю тебе, ты заставил меня поволноваться там на некоторое время".

"Конечно, я просто готов поспорить, что так и было”, - сказал Гидеон со слабой улыбкой. “Давай, поехали. Нам лучше покончить с этим, пока я не пришел в себя."

Глава 20

С Гидеоном за рулем Renault и Джоном за штурвалом они поехали на юг по прибрежной дороге, проехав полмили мимо мини-молла Centre Apatea, затем повернули налево на изрытую колеями однополосную грунтовую дорогу и начали взбираться на склоны горы. Ивироа, быстро оставляя позади кокосовые рощи и пастбища побережья и прокладывая туннель в благоухающий, великолепный лес внутренних районов: франжипани, дикий имбирь, огненные деревья, гардении, панданусы, дикие орхидеи, все в буйном цветении. Джунгли цветов. Над головой перистые листья акаций и эвкалиптов пропускали солнечные лучи; казалось, они пробираются сквозь клубящуюся сеть теней.

"Док, мы поступаем правильно”, - сказал Джон, ссутулившись на пассажирском сиденье и упершись одним коленом в приборную панель. “В великой схеме вещей".

"Я знаю это, Джон. Я не слишком беспокоюсь о великом порядке вещей ".

"Я знаю. Ты беспокоишься о том, что проснешься завтра утром в тюрьме Папеэте."

"Да. Обвиняется в ограблении могил.” Нет, признался он себе, такой перспективе не хватало определенной поэтической уместности. Джон скрестил руки на груди и серьезно посмотрел в окно.

"Я тоже. Знаете, док, вам действительно следовало отговорить меня от этого."

Этим днем туманы, окутавшие гору, внезапно окутали их. Секунду назад они были в ярком солнечном свете и резкой тени, а в следующую - в серебристом тумане, который окутал все, даже воздух, прозрачным, жутким серо-зеленым. Растительность, поначалу обильная, стала еще более экстравагантной. Мох, свисающий с ветвей деревьев, свисал, как большие, волосатые полосы драпировки. Гигантские папоротники в десять футов высотой давили со всех сторон. И они начали замечать проблески экзотических птиц - алых, синих, по-павлиньи зеленых - порхающих в листве, и слышать странные крики.

"Добро пожаловать в Парк юрского периода”, - сказал Джон.. “Не бейте ни в одного птеродактиля".

Они перевалили через горный хребет и после этого спустились в широкую долину, и так же внезапно, как вступили в нее, они вышли из тумана и снова оказались на солнце. Несколько минут спустя дорога, к тому времени едва ли напоминавшая дорогу, закончилась у старой разваливающейся теплицы с жестяной крышей на квадратном участке земли, который давным-давно был вырублен из джунглей. Когда-то здесь был разбит полуформальный сад, но за растениями не ухаживали много лет. На Таити это не означало, что они умерли, это означало, что они захватили это место. Бугенвиллея, пуансеттия и кустарниковая акация процветали, загромождая двор и патио и цепляясь за окна, навесы и веранды.

"Вот где в старые времена жил священник”, - сказал Джон, затем указал прямо через дорогу. “И это кладбище".

Это было, как он и сказал, крошечное место; заросший травой участок площадью, возможно, в сотню квадратных футов, с медленно разрушающимся белым забором из штакетника вокруг него. В отличие от стоянки через дорогу, она не была полностью заброшена, но и за ней плохо ухаживали. Траву подстригли где-то за последние несколько недель, забор покрасили где-то за последние несколько лет. Послеполуденный солнечный свет был резким, воздух неподвижным и горячим - намного горячее, чем на побережье внизу, - и непосредственная сцена была суровой и неприветливой.

Гидеон выключил зажигание и сидел, не двигаясь, щурясь от яркого света, прислушиваясь к постоянному жужжанию насекомых в кустах.

Джон, на полпути к своей двери, резко взглянул на него. “Ты же не собираешься струсить из-за меня, не так ли?"

Гидеон покачал головой. “Как я могу? У меня уже струсили ноги”. Но, конечно, это было главным образом для того, чтобы заставить Джона почувствовать себя виноватым, дать ему понять, что, если что-то пойдет не так, они оба чертовски хорошо знали, чья это вина.

Они надели соломенные шляпы, которые купили в скобяной лавке, взяли из грузовика пластиковый мешок с землеройным инвентарем и пару литровых бутылок минеральной воды Vittel и прошли через открытые, покосившиеся ворота кладбища. Всего было около пятнадцати могил, разбросанных в произвольном порядке. Несколько захоронений были французскими с простыми, незамысловатыми надгробиями ("Ici repose Pierre Leblanc"). Остальные были в традиционном полинезийском стиле: прямоугольные грядки из белого песка, защищенные низкими односкатными крышами из гофрированного металла и окаймленные бордюром из побеленных камней. На некоторых таитянских могилах стояли давно увядшие цветы в горшках, горшки были перевернуты, сухие стебли разбросаны. Ни у кого не было имен или надгробий.

Джон повел Гидеона к могиле вдоль дальнего забора. “Это он".

"Мы думаем".

"Привет. Не начинай это снова ".

Очевидно, могила была новой. На односкатной крыше не было пятен ржавчины. Цветы были свежими; девять горшков, наполненных гарденией и жасмином, были расставлены в три ряда на равном расстоянии друг от друга. Маленький белый деревянный крест на том месте, которое Гидеон принял за голову, отличал его от других таитянских захоронений.

"Что ж, я думаю, нам следует начинать”, - сказал Джон с заметно меньшей, чем обычно, решительностью.

Итак, подумал Гидеон, несмотря на духоту, похоже, между ними было четыре холодные ноги, а не две. Он, наконец, сжалился над своим другом, решительно опустился на колени и начал убирать растения в горшках и отставлять их в сторону. “Давай, Джон, посмотрим, что мы увидим”. Он достал из мешка две лопатообразные ручные лопатки. “Мы начнем с центра и будем продвигаться к концам. Просто опускайте его примерно на дюйм за раз. Скользящее движение. Я не думаю, что это будет очень сложно ".

Но это было. Хотя песок было достаточно легко достать, им приходилось копать на коленях из-за низкой крыши. И хотя слой металла прямо над их головами защищал их от прямых лучей солнца, он направлял тепло вниз и удерживал его там. Менее чем за пять минут они сняли рубашки, а затем им пришлось снять солнцезащитные очки, потому что линзы были жирными от пота. Пот стекал по впадинам их спин, блестел на предплечьях, капал с кончиков их носов.

Песок оказался всего лишь подкормкой. Примерно на высоте восемнадцати дюймов она уступила место темной, влажной, суглинистой почве.

"Плохой знак”, - сказал Гидеон, тяжело дыша.

"Без проблем”, - сказал Джон, также пыхтя. “Копать легко”. Он бросил полную лопату в растущую кучу рядом с участком.

Гидеон присел на корточки, чтобы размять позвоночник и отхлебнуть из одной из синих пластиковых бутылок. “Это не то, что меня беспокоит. Когда вы кладете незащищенный труп в землю, подобную этой, он может связываться с почвой по мере разложения. На то, чтобы получить его бесплатно, может уйти несколько дней ".

"Это может быть проблемой”, - согласился Джон. Он взял бутылку у Гидеона, сделал большой глоток, расправил плечи и снова взялся за лопату. Они вернулись к схеме "сначала Гидеон, затем Джон, затем Гидеон", в которую они естественным образом вписались, и копали, ритмично и молча, в течение двадцати минут. Они опустились примерно на два фута под поверхность, стоя на коленях лицом к лицу в траншее размером примерно три на пять футов, когда Гидеон резко заговорил.

"Остановись".

Джон мгновенно остановился, глядя на бугристую выпуклость землистого цвета, которую обнажил последний взмах его лопаты.

"Что это?"

"Левое колено, я думаю. Слегка согнут.” Гидеон смахнул грязь руками.

Они смотрели прямо вниз, в открытое заведение. Гидеон мог видеть похожий на сустав дистальный конец бедренной кости, гладкие вогнутости мыщелков большеберцовой кости, в которые она входила, небольшое, острое возвышение шиловидного отростка малоберцовой кости. Там все еще были обрывки связок и мениска - скользкой круглой прокладки из фиброзно-хрящевой ткани, которая не давала костям тереться друг о друга, - но в целом сустав был относительно чистым. Это была хорошая новость; она свидетельствовала о том, что процесс дефлеширования продвинулся с момента получения фотографий. Волокнистые связки и капсульные оболочки колена были одними из самых прочных тканей в организме. Если бы они ушли, то, возможно, на костях больше нигде ничего бы не осталось, и это сделало бы его работу проще и быстрее, не говоря уже о том, что она была бы намного менее неприятной.

Кости, связки и хрящи были одного цвета: цвета слоновой кости, несколько светлее окружающей почвы, но с тем же красноватым оттенком.

"Вот где мы достаем совки”, - сказал Гидеон. “Мы хотим более или менее соскрести грязь слой за слоем - осторожно, по несколько миллиметров за раз. Ты работаешь с колена. Я буду работать ниже, начиная с области головы."

Джон изучил кость под несколькими разными углами. “В какую сторону вверх?"

"За тобой”. Гидеон бросил ему несколько деревянных зажимов для языка из мешка. “Когда будешь где-нибудь рядом с телом, используй это или свои пальцы. И мы просто хотим раскрыть это; не пытайтесь раскопать это ".

Гидеон быстро разрыхлил землю до уровня, на котором, по его мнению, должен был находиться череп, затем отложил металлический инструмент в сторону и разгреб землю пальцами. Через несколько секунд он коснулся твердой, изогнутой поверхности.

"Череп”, - сказал он.

Джон ковырялся еще несколько секунд, затем молча отложил инструмент и стал наблюдать.

Потребовалось всего несколько минут, чтобы обнажить область от макушки головы до горла, работая пальцами, прижимателем для языка и кистью шириной в два дюйма.

"Боже”, - сказал Джон, когда хорошенько рассмотрел.

Боже прав, подумал Гидеон. Голова, не такая скелетообразная, как колено, была похожа на что-то из фильма ужасов, с засаленными тряпками и обрывками красно-коричневой ткани, прилипшими к кости. Несколько прядей волос, местами все еще светлых, но уже выцветших до тусклого красновато-коричневого, прилипли к бокам черепа. На месте носа и глаз были черные дыры с высохшими личиночными оболочками внутри. Мускулатура горла превратилась в неузнаваемую массу серебристого цвета, нижняя челюсть зияла и отделилась от черепа.

Джон уставился на это, явно потрясенный. Под его глазами, под естественной бронзой его кожи была мутная бледность, которую Гидеон никогда раньше не видел. “Боже”, - пробормотал он.

До этого они вместе смотрели не на одно разлагающееся тело, и если кого-то начинало тошнить, то это всегда мог быть Гидеон; к настоящему моменту это стало их обычной шуткой. Но Джону никогда раньше не приходилось смотреть на кого-то, кого он близко знал - на одного из членов семьи - в таком состоянии. У Гидеона было, и он помнил, каково это.

"Послушай,” мягко сказал он, “почему бы мне просто не закончить здесь самому? Тяжелая работа в любом случае сделана; с этого момента вы будете только мешать. Прогуляйся и возвращайся, о, через полчаса, и я скажу тебе, если ..."

Но Джон, все еще глядя на лицо скелета, качал головой. “Это моя вина, что втянул нас в это. Я останусь здесь. Я многим тебе обязан."

"О, черт”, - сказал Гидеон, “не заставляй меня чувствовать себя виноватым. Если бы я не думал, что это правильно, все, что я должен был сказать, было "нет ".

"Ты сказал "нет"."

"Ну, тогда все, что мне нужно было сделать, это сказать это два или три раза. И я этого не сделал. Потому что это правильный поступок ".

"Спасибо, док”. Джон слабо улыбнулся.

"Он был блондином, не так ли?” Спросил Гидеон через мгновение. Джон кивнул.

"Что насчет диастемы? Это выглядит правильно?"

"Диастема, что, черт возьми, такое диастема?"

Гидеон указал на череп. “Эта щель между его передними зубами".

"Да, у него действительно был пробел между его... О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Посмотри на это.” Он провел рукой взад-вперед по глазам. “Слушай, если подумать, может, я пойду посижу под деревом и остыну пару минут. Это просто так…Я имею в виду, видеть его таким... Ты знаешь, он был таким..."

"Иди уже”, - хрипло сказал Гидеон. “Вот, возьми немного воды".

Он вернулся к работе. Не было никакого сцепления; прохладная почва легко отошла в его пальцах. И, слава Богу, зловония было немного, не более чем землистый, могильный запах с едва уловимой, прерывистой примесью вони. Просто твой обычный, повседневный могильный запах.

Через пятнадцать минут Джон вернулся с прежним непоколебимым видом, молча взял свои инструменты и принялся за нижнюю половину тела. Двадцать минут спустя они вдвоем присели на корточки, чтобы отдышаться и ватными рубашками стереть пот с шеи, спины и лба. Теперь вся верхняя поверхность тела была обнажена, и Гидеон впервые внимательно осмотрел ее.

Брайан был одет в футболку и шорты, которые Гидеон запомнил по фотографиям из морга. Либо его вернули в одежду, которая была на нем, когда он умер, либо его вообще не раздевали. Рубашка, поначалу жесткая от засохшей крови, теперь тоже почернела от плесени, шорты были покрыты пятнами серо-зеленого грибка. Большая часть мягких тканей тела, как он и ожидал, исчезла. То, что осталось, в одних местах сгнило в клочья, в других было клейким и сморщенным. И все же, приступить к очистке костей даже для беглого осмотра было не тем делом, которое можно выполнить за несколько минут или даже за несколько часов, особенно под этой крышей, похожей на жаровню. Помимо прочего, у них была бы тепловая прострация, прежде чем они были бы наполовину закончены.

Джон услышал его вздох. “Док? В чем дело?"

Гидеон дернул головой. “Ничего”. Все, что он мог сделать, это то, что он мог сделать. “Давайте перейдем к делу. Я собираюсь начать проверять его ”. Он открыл и выложил потертый кожаный пакет с анатомическими инструментами, который они остановились забрать из его коттеджа: Гидеон носил его со студенческих времен в Университете Аризоны. “С таким же успехом можно начать с правой руки. Если это действительно были раны от защиты, есть большая вероятность, что на костях останутся соответствующие зарубки. Если нет..."

"Если там что-то есть, ты это найдешь”, - сказал Джон со своей привлекательной, но слегка раздражающей уверенностью.

Рука лежала в естественном положении сбоку от тела, все еще в значительной степени сочлененная, ладонью вверх. То есть то место, где была пальма первенства, было самым верхним. К пястным костям прилипла масса смолистой, не поддающейся идентификации ткани, которую Гидеон тщательно исследовал, надеясь найти однозначные признаки раны, но безуспешно. Это нужно было бы почистить, и он использовал язычковый пресс, чтобы стереть это, медленный, обязательно кропотливый процесс. Оба мужчины склонились над ним, поглощенные.

"ARRETEZ-VOUS, S'IL VOUS PLAIT!"

Стук, который последовал сразу за этим, был звуком почти одновременного удара черепов Гидеона и Джона о нижнюю сторону металлической крыши. Схватившись за головы, они обернулись и увидели крупного, бородатого, явно недовольного таитянского полицейского, нависшего над ними, загораживая солнце, уперев руки в бока.

Нелегко выглядеть устрашающе в коротких синих брюках и небесно-голубых гольфах, но этот конкретный полицейский, размером и формой напоминающий фургон доставки UPS, справился с этим без труда.

А рядом с ним, не столь впечатляющий физически, но не менее грозный и ничуть не менее недовольный, стояла маленькая шарообразная фигура коменданта Национальной жандармерии Французской Полинезии, полковника Леопольда Гийома Берто.

"Так почему же, - удивился полковник, сцепив руки за спиной, “ я не могу быть поражен?” Его голос звучал бодро, даже счастливо.

"Мы можем объяснить”, - сказал Джон. Его руки были грязными, на лице виднелись полосы пота и грязи.

Берто, подтянутый и щеголеватый, смотрел на него сверху вниз с, казалось, очень большой высоты.

"Без сомнения”, - сказал он.

"Дайте нам еще одну минуту”, - сказал Джон. “Одна паршивая минута , это все, чего мы просим".

"И что произойдет еще через минуту?"

"Я докажу тебе, что мы правы".

Гидеон поморщился. Спасибо, Джон.

"Тогда, во что бы то ни стало, - сказал Берто, - продолжайте".

****

Потребовалось пять минут, а не одна, кропотливого выскабливания и прощупывания, но в конце этого времени Гидеон ногтями оторвал последний кусочек ткани и с чувством удовлетворения поднял взгляд с колен.

"Итак”, - сказал он, инстинктивно переключаясь на профессорскую передачу. Берто подошел ближе и склонился над Гидеоном и Джоном, положив руки на колени. С другой стороны, здоровенный таитянин-полицейский, казалось, был счастлив держаться на расстоянии.

"Как вы видите, некоторые из мелких костей расшатались...” Он указал на четыре концевые фаланги, сложенные вместе, как миниатюрные наконечники стрел. “- но грязь и связки довольно хорошо удерживали остальную часть руки вместе. Это, вот, пястные кости, которые образуют тело руки; сами пальцы начинаются здесь."

"Мы видим ладонь?” - Спросил Берто.

"Да, пальма. И видишь эту маленькую выемку возле головки второй пястной кости - вот эту, которая ведет к первому пальцу, - а затем эту выемку чуть более дистально на третьей пястной кости, а затем эту выемку на первой фаланге пятого пальца ...

"Нет, я ничего не вижу”, - отрезал Берто. “На костях много естественных борозд. Они все выглядят очень похоже. Изложи свою точку зрения, пожалуйста."

"На английском”, - добавил Джон.

"У кого-нибудь есть нож?” - Спросил Гидеон.

По кивку Берто таитянин достал из кармана швейцарский армейский нож и передал его Гидеону, который раскрыл его до самого большого лезвия, около четырех дюймов длиной, и аккуратно положил его острием вниз на костлявую ладонь. Лезвие так идеально вписалось в линию надрезов, что, когда он отпустил нож, оно осталось торчком, застряв в кости.

Он поднял глаза. “Таких естественных канавок не бывает, полковник. Это раны, нанесенные при защите."

Берто пристально вглядывался в нож, глаза его были проницательными, губы сжаты. Не похоже, что он воспринял это очень хорошо. Гидеон осторожно снял нож с кости, положил его на свою ладонь примерно в том же положении и сжал лезвие в кулаке. Когда он открыл его пятнадцатью секундами позже для осмотра Берто, на его коже была вмятина, идущая от перепонки между большим и указательным пальцами по диагонали через ладонь к нижней части мизинца.

"Хо!” - ликовал Джон, а затем, на случай, если Берто не смог понять: “Именно там были те личинки, помнишь?"

"Этот сукин сын”, - был неожиданный ответ Берто. Он отошел на несколько шагов и раздраженно уставился в джунгли.

Гидеон и Джон посмотрели друг на друга и пожали плечами. Было приятно, что полковник для разнообразия разозлился на кого-то другого.

Глава 21

С помощью еще двух человек из офиса Берто потребовался всего час, чтобы поднять останки из могилы. По просьбе Гидеона Берто приобрел тонкую гибкую панель из листового металла в магазине в Папеэте, и они использовали ее, чтобы просунуть под кузов и поднять его все сразу. Это было сделано успешно, хотя рана отделилась в области таза и черепа, а также оторвалось несколько дополнительных кусочков. Вместе со смещенными частями тела - левой коленной чашечкой, несколькими фалангами - которые были обнаружены с помощью сита, они были помещены в бумажные пакеты и на 4 П.М. все существующие бренные останки Брайана Скотта лежали на столе в комнате для вскрытия, расположенной в подвале Территориального госпитального центра на проспекте Жоржа Клемансо в Папеэте. Там доктор Вьенно, полицейский врач, ждал, чтобы произвести вскрытие, но, взглянув на тело, он вынул изо рта тонкую черную изогнутую сигару и рассмеялся.

Настоящим я подтверждаю, что этот человек мертв и был таковым в течение некоторого значительного времени ”, - сказал он по-французски. “Помимо этого" - это Гидеону - "он весь ваш, коллега, и добро пожаловать к нему".

"Когда вы сможете подготовить отчет?” - Спросил Берто, когда доктор ушел.

Меня еще не приглашали консультироваться, был ответ, который пришел на ум, но лучше оставить все как есть. Берто и так был достаточно раздражен. “Сначала придется удалить то, что осталось от мягких тканей”, - сказал он.

"И сколько времени это займет?"

В этом и заключалась проблема. Обычно с помощью химикатов требовалось четыре или пять дней, чтобы вычистить скелет и должным образом очистить его, но Гидеон намеревался к тому времени быть на пути домой, а не работать в этой мрачной, стерильной комнате без окон. С другой стороны, этот конкретный труп самостоятельно добился существенного прогресса в превращении в скелет, и при небольшом дополнительном внимании процесс можно было бы значительно ускорить.

"Сначала нам придется его немного поджарить”, - сказал он. “Могу я достать чан или что-нибудь еще, чтобы сделать это?"

Выражение отвращения промелькнуло на лице Берто. “Я прослежу, чтобы больница предоставила вам все, что вам нужно. Вам нужно только поговорить с мистером Буше в кабинете директора."

"Хорошо. Тогда, возможно, у меня будет для вас отчет к завтрашнему полудню. Самое позднее, на следующий день."

"Очень хорошо. И если вам потребуются дополнительные... припасы, мистер Буше ...

"Будет легче купить то, что мне нужно, в супермаркете”, - сказал Гидеон.

Берто как-то странно посмотрел на него, возможно, чтобы понять, не было ли это какой-то курьезной американской шуткой. “Как пожелаете. Неподалеку, на улице Ремпарт, есть большой клуб, говорящий по-английски. Если вы предоставите мистеру Сальвату письменный отчет о ваших расходах, когда будете выставлять счет, я прослежу, чтобы вам немедленно возместили их."

"Не будет никакого счета”, - сказал Гидеон. “Это то, что мы пришли сюда сделать".

"Только ты бы нам не позволил”, - указал Джон, всегда готовый помочь.

Голубые глаза Берто вспыхнули, но только на мгновение. “Нет”, - сказал он с чем-то вроде вздоха. “Значит, я этого не делал”. Он сцепил руки за спиной жестом, который уже становился привычным. “Джентльмены, я должен перед вами извиниться".

"О, черт, ” добродушно сказал Джон, “ забудь об этом, ты делал свою работу".

"Не очень хорошо”, - сказал Берто. “Правда в том, что Ник Друэтт - очень старый друг ... Надежный друг. После того, как ты впервые пришел ко мне, я поговорил с ним по секрету. Он заверил меня, без оговорок, что в ваших заявлениях нет ничего особенного ”. Он сжал губы. “И я, я принял это. Что ж, я был неправ."

Очень официально он предложил руку каждому из них по очереди. “Уверяю вас, в будущем вы найдете меня более сговорчивым".

****

Как только Берто оставил их, Гидеон сел за стойку, которая тянулась вдоль стены, спиной к телу, и начал писать в найденном там блокноте.

"А, он не такой уж плохой парень”, - сказал Джон. “Что ты вообще имеешь против него?"

Гидеон продолжал писать.

Джон стоял, прислонившись к стене, и думал, скрестив руки на груди. “Эй, - внезапно сказал он, - я говорил тебе, что Берто и Ник были близки, или я говорил тебе?"

"Ты точно это сделал”, - сказал Гидеон.

"Иногда, каким бы удивительным это тебе ни казалось, я на самом деле прав"

"Ты уверен".

"И ты на самом деле неправ".

"Я признаюсь тебе в этом”, - сказал Гидеон, “но никогда не позволяй Джули узнать. Или мои ученики."

"Итак, что ты пишешь?” Спросил Джон.

"Список того, что нам нужно. Если ты заедешь на рынок и заберешь это, я начну готовить здесь. Я собираюсь снять всю ткань, какую смогу, вручную ".

"Конечно”. Джон взял список. “Три пары резиновых перчаток...” - прочитал он вслух, кивая, “отбеливатель ...” Но, как Гидеон и предполагал, следующая запись заставила его выпрямиться. "Бизнес?” - воскликнул он. "Жидкий Плюмр”?" Он уставился на Гидеона. ""... МЯСОРУБКА АДОЛЬФА?" Нет, перестаньте, док, вы, должно быть, издеваетесь надо мной!"

"Нет, я не шучу над тобой. Получите побольше каждого."

"Ты говоришь мне, что используешь... ты используешь устройство для размягчения мяса to...to ..."

"Почему бы и нет? Вот для чего это нужно, если посмотреть на это правильно. В нем содержится папаин. И послушай, если ты не можешь купить Adolph's, Biz и Liquid-Plumr, просто купи вместо этого то, что они используют здесь, при условии, что в очистителе для стоков есть гидроксид натрия и гипохлорид натрия, и ... вот, я запишу это для тебя ".

Он сделал несколько пометок внизу списка и вернул его Джону. “Но сначала попробуй заняться бизнесом. Мне нравится, как он размягчает частично лишенное девственности тело ".

"Ну и дела, ты когда-нибудь думал о том, чтобы заниматься рекламой? На этом можно заработать деньги, док.” Он поднес воображаемый контейнер к своему лицу. “У тебя есть частично лишенное тела, которое нуждается в размягчении? Что ж, поверьте мне, Детективу-Скелету...

"Просто принеси материал, ладно?” Сказал Гидеон, смеясь. Он расстегнул свой набор для препарирования. “О, и мне понадобится что-нибудь, чтобы отмыть кости, пока мы идем. Отлично подойдет маленькая щетка для чистки - настолько мягкая, насколько это возможно. Подбери парочку, ладно? И пару зубных щеток тоже."

Джон кивнул, сунул список в карман и направился к двери. Когда он закрывал ее за собой, он просунул голову обратно.

"Зубная щетка какой марки? Лично я рекомендую Oral-B."

"Орал-Б”, - сказал Гидеон, - подойдет просто отлично".

****

Верный обещанию Берто, мистер Буше, административный директор больницы, оказался готовым и способным помочь. В 5 часов вечера, когда работники прачечной ушли на весь день, двое санитаров выкатили крытую каталку из морга в прачечную больницы. Там в распоряжение Гидеона, как и двух санитаров, был предоставлен огромный чугунный чан с крышкой, в котором кипятили простыни за несколько дней до того, как больница получила новые стиральные машины, работающие на газе. К 5:30 скелет, теперь в значительной степени расчлененный, с костями поменьше в нескольких сетчатых пакетах, был погружен в мясорубку и воду - первую из четырех теплых ванн. В 7:30 емкость была опорожнена, и кости переложили на каталку с металлическим верхом, где Гидеон осторожно отскреб еще немного мягких тканей и аккуратно разрезал неподатливые суставы скальпелем и ножницами.

Мысленно он уже разделил работу, которую предстояло проделать со скелетом, на две взаимоисключающие фазы: во-первых, подготовка костей к экспертизе, которая была сегодняшней работой, склепным занятием по выскабливанию костей, обезжириванию, тушению на медленном огне и разделению; и во-вторых, само обследование, которое должно было состояться завтра. Первая фаза была скучной, тяжелой, отвратительной работой, вторая фаза была физически легкой, умственно сложной и поглощающей; первая фаза была грязной, вторая фаза была чистой; первая фаза была неприятной от начала до конца, вторая фаза была - ну, приятным, может быть, не совсем подходящее слово, но удовлетворяющим по-своему, возвращение к порядку и смыслу после растворения предыдущей ночи.

За эти годы он научился проходить через неприятную фазу, не сосредотачивая полностью свое внимание, не находясь полностью “там”. Он тер, скреб и дразнил по мере необходимости, но все держалось на мысленном расстоянии, как будто видел сквозь завесу. Наблюдение и интерпретация особенностей скелета были приостановлены до самого обследования. В конце концов, это было не так, как если бы что бы это ни было, оно не выдерживало. Таким образом, потребовалось нечто экстраординарное, чтобы заставить его сесть и обратить на это внимание.

Например, как винт в середине черепа Брайана.

****

Даже тогда именно Джон заметил это.

"Что это, черт возьми, такое?” - внезапно спросил он.

Гидеон, вздрогнув, вынырнул на поверхность. Он оттирал проксимальный конец бедренной кости, почти забыв, что Джон был там, наблюдая через его плечо с понятной смесью восхищения и отвращения.

"Что есть что?” Ворчливо сказал Гидеон. Ему нравилось там, где он был, в своем прозрачном полупрозрачии.

"Это”. Джон указал. “У него в голове какой-то винтик".

Несомненно, там был обыкновенный металлический винт в двух дюймах над носовыми костями, его головка с прорезями виднелась среди лоскутков мышц и фасций, все еще прикрепленных к передней части черепа. Гидеон быстро убрал покрывающую ткань. (Лобная мышца, которой особо нечего делать, кроме как поднимать брови и морщить лоб, была одной из самых тонких в теле и одной из немногих, в которых не было жестких костных соединений, которые можно было бы прорезать.) То, что он обнаружил под ними, было солидной коллекцией аппаратных средств, имплантированных в череп: еще шурупы, четыре тонкие полоски хирургической стали и десять или двенадцать отрезков проводов, все это использовалось для удержания прямоугольного куска лобной кости размером два на четыре дюйма в середине лба, повторно вставленный сегмент кости прошел через многое. На его левой стороне был заживший линейный перелом, идущий сверху вниз, заживший меньший диагональный перелом в нижнем правом углу, признаки сколов и расщепления в нескольких местах по краям. Но операция была проведена превосходно, и, за исключением одной маленькой округлой вогнутости в правом верхнем углу, кости давным-давно срослись без видимых осложнений.

"Будь я проклят”, - сказал Гидеон.

"В чем дело, док? Что с ним случилось?"

"Ну, я не уверен. Его прооперировали, это ясно. Этот большой кусок лобной кости был удален, а затем заменен - видите небольшое углубление в этом углу? Это отверстие для заусенцев; им пришлось просверлить его, чтобы сделать место для входа пилы. А эти металлические полоски - это компрессионные пластины, которые скрепляют края кости вместе. И эти провода...

"Да, я понимаю, но ... Я имею в виду, я не понимаю. Зачем им вынимать кусок из его черепа, а затем вставлять его обратно? Ему делали операцию на мозге?"

"Нет, я так не думаю. Для операции на мозге обычно не требуется удалять такой огромный кусок кости, и даже если бы вы это сделали, все было бы сделано аккуратно. У тебя не было бы всех этих шрамов, и уж точно у тебя не было бы этих переломов. Здесь была проведена довольно серьезная доработка кости, Джон ".

"Что значит, пластическая хирургия?"

"Не обычный вид, нет. Это сверхпрочный материал - реконструктивная хирургия - восстановление после какого-то ужасного происшествия; вероятнее всего, автомобильной аварии. Такое случается, когда ты врезаешься в раму лобового стекла, которая только что остановилась, а ты все еще едешь со скоростью шестьдесят миль в час. Судя по всему, Брайану повезло, что он выбрался из этого живым. Вся передняя часть его головы, должно быть, была... ” Он вздрогнул. “Ты хочешь сказать, что ничего об этом не знал?"

"Для меня это новость. Как давно это случилось, вы можете сказать?"

"Долгое время. Пять лет, десять лет, больше."

"До того, как я узнал его”, - размышлял Джон.

"Но там, должно быть, остались довольно серьезные шрамы, Джон".

"Ты имеешь в виду его лицо? Не то чтобы я когда-либо замечал."

"Ну, он выглядел ... немного странно? Когда приходится так много ремонтировать, особенно саму кость, довольно сложно собрать все обратно таким образом...

"Нет, ничего, док. Он был симпатичным парнем. Поверьте мне, он выглядел как любой другой. Лучше."

"Да, но должно было быть...” И внезапно он выдохся. Он откинулся на спинку стула, на котором сидел, и потянулся, затем обмяк, его плечи поникли. “Чувак, это был долгий, тяжелый день”, - сказал он.

"Расскажи мне об этом".

"Слушай, почему бы нам не отложить это на завтра, когда мы будем свежими? Сейчас позволь мне просто сосредоточиться на приготовлении костей ".

"Мне подходит”, - сказал Джон.

И они возвращались в чан, на этот раз для замачивания в двадцатипроцентном растворе DesTop, французского аналога Liquid-Plumr, еще на час, после чего, почти освободившись от прилипших тканей, за исключением волокнистой массы вокруг швов, их вынимали для еще одной чистки, а затем возвращали в чан, на этот раз в водянистый раствор французского моющего средства Arid, обогащенного ферментами, и выдерживали при температуре чуть ниже кипения.

"Может быть, еще одна чистка”, - сказал Гидеон, невыразимо уставший от соскабливания жирных, неподатливых остатков того, что когда-то было связками и сухожилиями - самим механизмом человеческого движения, - "а потом они вернутся в моющее средство на остаток ночи. Отбеливатель утром, и на этом, я надеюсь, все ".

В одиннадцать, усталый, заскучавший и подавленный, Джон вызвал такси, вернулся в отель и рухнул в постель.

В 1:30 ночи, уставший, заскучавший и ужасно неряшливый, Гидеон оставил точные инструкции санитарам, поехал в отель, принимал душ под обжигающей водой так усердно и так долго, что израсходовал целый брусок мыла с кокосовым ароматом, и упал в постель.

****

Утром, по предварительной договоренности, они встретились в столовой в 7 утра, когда она открылась. Они были удивлены, обнаружив, что их обычный столик занят, а также три или четыре других, за которыми сидели крупные, веселые люди, говорящие по-испански, и все они, казалось, знали друг друга. Чилийцы, как оказалось, действительно покровительствовали этому месту. Очевидно, они прибыли полуночным рейсом Lan-Чили из Сантьяго, и, верные слову Дина, они были оживленной, смеющейся компанией. Дети весело гонялись за птицами майна, взрослые весело бросали друг в друга круассаны.

Сам Паркс, его вытянутое лицо светилось доброжелательностью, со смехом переходил от столика к столику, приветствуя своих гостей, хлопая по плечам в майке и болтая на протяжном испанском в техасском стиле.

"Что ты знаешь, ” задумчиво произнес Гидеон, - у него действительно есть другие клиенты".

Они нашли свободный столик на террасе из шифера, подальше от фуршетных столов, но на свежем утреннем бризе и в пределах слышимости нежного плеска волн лагуны. Ни один из них не ужинал прошлой ночью, и они несколько минут разбирались со своими подносами, прежде чем перейти к серьезному разговору.

"Нашел что-нибудь еще после того, как я ушел?” - Спросил Джон с полным ртом яичницы-болтуньи и твердого рулета.

Гидеон покачал головой, доедая яичницу с беконом. “Нет, кости все еще отмокали в моющем средстве, когда я уходил. К настоящему времени санитары должны были напоследок вымыть их в отбеливателе, высушить и доставить обратно в комнату для вскрытия."

"Отбеливатель дезинфицирует их?"

"Да, но это не так уж много; это просто очищает их, избавляет от жира, делает работу с ними более приятной".

Джон некоторое время жевал и задумчиво наблюдал за волнами. “Итак, Брайан теперь просто груда обесцвеченных костей”, - сказал он.

"Так будет со всеми нами, в конце концов".

Джон криво улыбнулся. “Да, но не буквально”. Он отхлебнул кофе. “И что теперь происходит, док?"

"Теперь мы возвращаемся в больницу, раскладываем кости на столе и смотрим, что там можно найти. Это будет довольно медленно, так что, если вы предпочитаете заняться чем-то другим в течение нескольких часов, не стесняйтесь ".

"Ну, на самом деле, я подумывал о том, чтобы пойти к Нику домой. Берто зашел к нему вчера вечером, чтобы рассказать, что происходит, что они начинают полномасштабное расследование и все такое, а Ник позвонил мне этим утром ".

"Сумасшедший?"

"Ник? Нет, я бы не сказал, что сумасшедший. Его голос звучал как-то ... я не знаю, сбивчиво. Но дело в том, что он хочет поговорить со мной об этом. И я уверен, что хочу поговорить с ним ".

"Смотри, не наступи Берто на пятки, Джон".

"Кто, я? В любом случае, он теперь на нашей стороне, помнишь?"

"Верно, я забыл. Слушай, когда будешь говорить с Ником, спроси его, знает ли он, как Брайану разбили лицо, ладно?"

"А что, это важно?"

"Я не знаю. Я просто...

Мозолистая рука похлопала его по плечу. “Доброе утро, джентльмены”, - сказал декан Паркс. “Послушай, если у тебя ничего не запланировано, я надеюсь, что смогу уговорить тебя заняться некоторыми делами на день. Эти хорошие люди были бы просто рады, если бы ты был с ними ".

"На самом деле...” - сказал Гидеон.

"Подводное плавание в десять, пикник на пляже в двенадцать, лодки со стеклянным дном в час..."

"Спасибо, Дин, но...” - сказал Джон.

"...а потом мы возьмем "Дырявый Тики" - это наше настоящее гигантское полинезийское моторное каноэ с выносными опорами - и отправимся в Марае - это настоящая старомодная таитянская деревушка, - где поженятся две прекрасные, любящие веселье пары, в таитянском стиле, с татуировками на теле и всем прочим ..."

"Татуировки на теле?” Сказал Гидеон. Веселый был прав.

Паркс понизил голос. “Ну, на самом деле, просто придурки. Они сразу смываются, но, тем не менее, на это стоит посмотреть. После этого у нас запланирован прекрасный круиз на закате ... Или, скажем, у вас, ребята, запланировано собственное развлечение?"

"Боюсь, что да”, - сказал Гидеон.

Паркс обаятельно ухмыльнулся. “Ну, тогда не позволяй мне стоять у тебя на пути. Может быть, завтра."

"Давай, док”, - сказал Джон, допивая свой кофе. “Пойдем развлекаться. Я высажу тебя у морга."

Глава 22

Как и ожидалось, кости ждали его на каталке в комнате для вскрытия. Комната, однако, уже использовалась.

"А, бонжур!" - весело крикнул доктор Вьенно, когда Гидеон вошел. Во рту у него была сигара, выкуренная до окурка, но в данный момент незажженная. “Я надеюсь, вы не возражаете разделить помещение".

Полицейский врач в резиновых перчатках и белом халате находился за одним из двух столов, обрабатывая свежее тело с помощью трезвого пожилого помощника. Тело, нижняя половина которого была прикрыта простыней, принадлежало тучной таитянке средних лет. Вьенно и его ассистент, очевидно, работали какое-то время. Был сделан стандартный Y-образный разрез туловища, кожные лоскуты отложены, а грудина и центральные части ребер срезаны и отправлены вместе с несколькими вышележащими кусочками легкого на сковороду на прилавке. Гидеон увидел, что двое мужчин проверяли, нет ли воздушной эмболии, неприятной процедуры, включающей заполнение перикардиального мешка водой и улавливание выходящих газов. Вытяжной вентилятор над столом гудел, но даже при этом вам не нужны были ваши глаза, чтобы понять, что в комнате с вами находится недавно вскрытое человеческое тело.

"О, доброе утро, доктор”, - сказал Гидеон. “Думаю, мне лучше поискать какое-нибудь другое место".

"Ерунда”, - сказал Вьенно, его тонкие руки в перчатках были по запястья в грудной клетке. “Рад, что ты есть. Вы нас ничуть не побеспокоите."

Но проблема была не в этом, ни в коем случае. Комнаты для вскрытий заставляли Гидеона нервничать, даже когда в них не было трупов. Выложенные кафелем стены, тускло поблескивающие столы с цинковыми столешницами, раковины, стоки, тазики под ними для сбора жидкостей - всего этого было достаточно, чтобы у него разболелся желудок и он вздрогнул. Тот факт, что совершенно респектабельная и даже умеренно выдающаяся карьера теоретика эволюции привела к тому, что он, казалось бы, постоянно появлялся в этих мрачных местах и покидал их, был одной из продолжающихся загадок его существования.

"Нет, нет”, - пропел Гидеон, - “Все в порядке, я бы не хотел путаться под ногами".

И, несмотря на благонамеренные протесты Вьенно ("По крайней мере, выпейте чашечку кофе - это вон там, возле легкого"), он сбежал, выкатив каталку из палаты в коридор. Ему повезло, что он нашел неиспользуемый конференц-зал всего через дверь, и там он расстелил двойной слой газет, трехнедельной давности экземпляр La Depeche de Tahiti, на деревянном столе, который занимал большую часть комнаты, и разложил кости.

Последовательные ванны сделали свое дело настолько хорошо, насколько можно было ожидать за одну ночь. Кости были не совсем белыми, а чем-то вроде сизой слоновой кости, более темной у кончиков и все еще немного жирной на ощупь. Но, по сути, они были голыми, и это было то, что было важно. Как всегда, его первой работой было разложить их в анатомическом положении, или как можно ближе к анатомическому положению, насколько это было возможно. Для разнообразия у него был полный скелет для работы, включая каждую из 106 костей руки и ноги до последней. (У взрослого человека более половины костей в теле находятся в руках и ногах, к большому неудовольствию судебных антропологов, многим из которых - в том числе Гидеону - было трудно удерживать все предплюсны, запястные кости и фаланги прямыми, особенно когда дело доходило до того, чтобы отличать правое от левого.) На то, чтобы все это устроить, у него ушел почти час, но это была работа, против которой он не возражал; это был первый шаг второй фазы, начало охоты. И в этом не было ничего липкого, или хлюпающего, или иного отталкивающего, по крайней мере, для него. Никаких эмболий, никаких легких, сидящих в ванночках. Просто хорошие, чистые кости. Выбеленные кости.

Когда скелет был разложен, он передумал и вернулся в комнату для вскрытия, чтобы принести кофе (Вьенно был рад его видеть: “Подойдите, посмотрите на это, коллега! Вы когда-нибудь видели такой тромб!"). Затем он сел на угол стола, потягивая из картонного стаканчика и глядя на аккуратно разложенные останки Брайана Скотта.

В том, что это был Брайан, он больше не сомневался. Во-первых, была диастема, во-вторых, светлые волосы, а теперь, как он мог ясно видеть, зажили переломы правой локтевой кости и лучевой кости, которые соответствовали правой руке, сломанной в двух местах, которую Брайан получил, когда джип съехал с дороги. Промежутки между зубами, светлые волосы и зажившие переломы едва ли были достаточно различимы, чтобы сами по себе служить положительными идентификаторами, но если сложить их все вместе, со всем остальным, то получается Брайан - вывод, который в любом случае никто, кроме Гидеона, не подвергал сомнению. Кроме того, если бы это был не Брайан, кто бы это был? И где был Брайан? Тем не менее, подчиняясь привычке - и на всякий случай - он провел быструю оценку расы, пола, возраста и роста, которые всегда являются отправными точками судебного антрополога.

Все подошло. Узкие, “куполообразные” носовые кости черепа, резко очерченная нижняя граница носа и сужающаяся параболическая форма неба убедили его в том, что он имеет дело с европеоидом. Грубого внешнего вида костей было достаточно, чтобы сказать ему, что это самец, и применение “эмпирического правила” антрополога подтвердило это - поместите большой палец в большую седалищную выемку таза, чтобы посмотреть, есть ли у вас место, чтобы покачать им взад-вперед; если да, то это была самка. Но если посадка была плотной, что и было в данном случае, то это был самец.

С возрастом было тяжелее, как и всегда, по нескольким причинам. Во-первых, шансы были больше. В сексе у тебя было только два варианта; все, что тебе нужно было сделать, это бросить монетку, и ты собирался сделать все правильно в половине случаев. Но с возрастом шансы неизбежно были против вас; требовалось больше, чем подбрасывание монеты, чтобы в половине случаев все получалось правильно, и даже тогда вы имели дело с широкими диапазонами - от восемнадцати до двадцати пяти, от двадцати пяти до тридцати и так далее. Во-вторых, как только эпифизы -концы - всех длинных костей срослись с древками, что началось в подростковом возрасте и закончилось в конце двадцатых, возраст скелета было практически невозможно определить с какой-либо уверенностью в течение тридцати или сорока лет; конечно, были изменения, связанные со временем (ни одно из них не было хорошим), но они не происходили по какой-либо предсказуемой схеме; по крайней мере, не по той, с которой антропологи могли бы согласиться, хотя недавно был достигнут некоторый прогресс в отношении ребер.

Единственным заметным исключением были лобковые симфизы, совпадающие поверхности двух половин таза, где они сходились на средней линии тела чуть выше гениталий. По причинам, которые никто никогда не выяснял, внешний вид этих поверхностей был лучшим показателем возраста взрослого скелета, который со временем становился все более мелкозернистым, с изъеденными краями и косточками.

Используя набор сравнительных рисунков, которые он принес с собой, Гидеон поместил симфизы прямо в фазу IV прогрессии Сачи-Брукса - возраст примерно тридцати пяти лет со стандартным отклонением в девять лет. А Брайану, он знал, было тридцать восемь. Так что это тоже подходит.

Как и высота. Он использовал старые уравнения Троттера и Глезера, чтобы оценить живой рост по общей длине бедренной и большеберцовой костей. В результате получился семьдесят один дюйм, плюс-минус один дюйм, что было совершенно точно, поскольку Джон сказал ему, что Брайан был шести футов ростом или, может быть, немного ниже.

Итак, это был Брайан, в этом нет сомнений. Решив это, он приступил к своей настоящей работе: тщательному обследованию на предмет других признаков того, как наступила смерть. Порезы на пястных костях он, конечно, уже заметил, и с тех пор мимоходом обнаружил перелом левой плечевой кости в виде зеленой палочки в том месте, где она сужается чуть выше локтя; два раздробленных поясничных позвонка; сломанную левую ключицу; и длинную неровную трещину в черепе, идущую горизонтально вдоль теменной части, от затылочной кости до лобной. Все они полностью соответствовали падению, которое Брайан предположительно получил с плато, и ни на одном не было никаких признаков заживления, что означало, что они произошли примерно во время смерти; до или после, сказать было невозможно. В любом случае, они не доказали убийство и даже не предполагали его; не были взяты сами по себе.

Он принес с бокового столика лампу с гусиной шеей и установил ее над правой рукой, чтобы поближе рассмотреть следы порезов. Это точно были ножевые ранения: прямые, узкие и V-образные, с чистыми острыми краями. Кроме этих четырех выровненных зарубок, на костях руки не было никаких других отметин. Или на другой руке, или на предплечьях, все вероятные места для ранений при обороне. Это подразумевало, что Брайану удалось сделать всего один выпад ножом, чтобы защитить себя; смерть или недееспособность наступили быстро. Единственная линия порезов также означала, что оружие, вероятно, было односторонним. Если бы нож был обоюдоострым, то, скорее всего, на костях пальцев Брайана, там, где они смыкались вокруг противоположного края лезвия, был бы такой же набор порезов.

Ладно, тогда он уже был в состоянии сделать несколько разумных предположений. Во-первых, это была быстрая смерть. Во-вторых, оружие, по-видимому, было не смертоносным стилетом какого-нибудь профессионального убийцы, а, вероятно, каким-нибудь обычным ножом - кухонным, рыболовным, - который можно найти где угодно. Прекрасно, но это не привело его ни к чему, что он мог видеть. Он был достаточно уверен, что Брайан был убит, но у него не было доказательств. Атаковали, да, эти глубокие порезы на ладони свидетельствовали об этом, но вы умерли не от порезанной ладони.

Он переместил лампу на ребра и согнул ее так, чтобы свет находился всего в нескольких дюймах от столешницы, освещая кости сбоку. Когда вы искали крошечные зазубрины или расщелины, или даже тонко выбритую кость, помогали тени, чтобы подчеркнуть любую шероховатость или гладкость, которым там не место.

Ничего на передней поверхности ребер или грудины, ничего на задней. Это было неудивительно, потому что на футболке Брайана не было характерных разрезов от ножа. И все же Гидеон подумал, что нож мог войти выше вырезанной шеи или ниже края на дне. Но не повезло (так сказать). За исключением сломанной левой ключицы, не было никаких повреждений ребер, грудины, ключиц или лопаток. Это, конечно, не означало, что Брайана не ударили ножом в грудь или спину, это только означало, что не было никаких доказательств этого. Однажды Гидеон исследовал скелет мужчины, на рубашке которого были дырки от ножей от тринадцати глубоких колотых ран. (Он знал, что они были глубокими, потому что они нашли нож, и размер отверстий соответствовал ширине лезвия прямо под рукоятью и почти в шести дюймах от острия.) Но только один из тринадцати ударов задел какую-либо кость. Между ребрами было много места.

Тогда в область горла. Если бы здесь можно было что-то найти, то это было бы здесь.

И это было. На передней поверхности шестого шейного позвонка была единственная V-образная горизонтальная выемка с четкими краями, не колотая рана, а порез, более неглубокая, чем на пястных костях, и длиной не более полудюйма, которую легко пропустить, если вы не искали ее или не знали, что ищете, но от этого не менее смертельная. Его снова поразило, насколько невинно могли выглядеть следы насилия на костях, насколько они были далеки от боли и борьбы. Если бы он обнаружил подобную крошечную царапину на пластиковой модели позвонка, которую он только что получил из центра биологических поставок, он бы пожал плечами и сказал, что проблем нет, реальный ущерб не нанесен.

Ах, но на живом теле! Чтобы оставить эту, казалось бы, несущественную маленькую отметину, лезвию ножа пришлось бы прорезать два с половиной дюйма плоти и хрящей: брюшные мышцы горла, щитовидную железу и перстневидные хрящи, глотку, гортань, блуждающий нерв, диафрагмальный нерв, яремную вену. И, конечно, одна или обе большие общие сонные артерии.

И с перерезанными сонными артериями вытекла кровь из чьей-то жизни, которая закончилась через несколько секунд. Неудивительно, что Брайан не особо сопротивлялся.

Так вот что это было. Горло Брайана Скотта было перерезано.

Гидеон вернулся в комнату для вскрытия, чтобы выпить еще кофе (к счастью, доктор Вьенно был глубоко в полости малого таза и не видел, как он вошел), затем вернулся в конференц-зал, сел в одно из удобных вращающихся кресел, поставив кости перед собой, и задумался. Перерезанные глотки не были чем-то экстраординарным в этой сфере деятельности, но обычно их находили при любом из двух наборов обстоятельств: во-первых, при самоубийствах (чего не было, если только Брайан не получил рану, защищаясь, защищаясь), и, во-вторых, в связи с убийствами с маниакальным насилием, где перерезанное горло было всего лишь одной из многих ран, нанесенных колющими, режущими, рубящими и чем угодно еще, что можно было сделать ножом (чего тоже не было).

Дело было в том, что нелегко было перерезать кому-то горло без борьбы. При всей своей уязвимости передняя часть горла представляла собой маленькую, сложную и подвижную мишень, была естественным образом прикрыта подбородком, и ее было легко защитить, по крайней мере временно, кистями рук. Ты не мог просто подойти к кому-то и сделать это. Таким образом, когда вы нашли кого-то убитым таким образом, с очень небольшим количеством других проявлений насилия, вы пришли к выводу, что более чем вероятно, что жертва была либо обездвижена в то время (чего не было у Брайана, иначе вообще не было бы ран, нанесенных при обороне), либо была застигнута врасплох сзади, либо уже была без сознания, когда на нее напали.

И лучшим из них было то, что он уже был без сознания. Как во сне.

В десять он позвонил Берто, чтобы составить предварительный отчет. “Полковник”, - сказал он, когда закончил, и Берто вежливо, но холодно сделал ему комплимент, - “Я хотел спросить о его спальном мешке. Кто-нибудь смотрел на это?"

"Спальный мешок?” Берто повторил. “Я не верю, что такая вещь была найдена".

"Разве его снаряжение не было в его лагере наверху?"

На том конце провода, где сидел Берто, зашуршали бумаги. “Инструменты для приготовления пищи, да, одежда, еда…Я думаю, там не было спального мешка."

"Но ... это кажется странным, не так ли?"

"Я полагаю, что это так, но в то время не было никакой причины ...” Внезапно он увидел, куда направлялся Гидеон. “Вы думаете, убийца наткнулся на него во сне? Что сумка была окровавлена и, следовательно, ее куда-то спрятали, чтобы спрятать?"

Гидеон был рад, что Берто придумал это самостоятельно. “Это возможно, ты так не думаешь? Видит Бог, было бы много крови."

"Бог знает. Я прикажу более тщательно обыскать территорию, доктор Оливер. У вас будет письменный отчет для меня позже?"

"Сегодня днем. Значит, вы принимаетесь за полномасштабное расследование?"

"Лично”, - сказал Берто самым решительным тоном. “И если вы попросите мистера Лау прийти ко мне и рассказать мне еще раз об этих его американских гангстерах, вы можете сказать ему, что на этот раз я буду уделять больше внимания “

Остальная часть обследования Гидеона не дала ничего существенного, но были две области, которые особенно заинтересовали его. Он потратил некоторое время на старый ремонт черепа просто потому, что был так впечатлен. Первоначальные повреждения были еще более разрушительными, чем были видны прошлой ночью, они затронули не только лоб, но и тонкие костистые орбиты глаз и расположенные рядом с ними скуловые кости. Они тоже были соединены проволокой в нескольких местах, и хирург проделал потрясающую работу по восстановлению - своего рода чудодейственная операция, которую хирурги-ортопеды скромно и привычно называют “плотницкой обработкой кости”. Тот факт, что Брайан вышел из этого с нормальным видом, даже был “симпатичным парнем”, по словам Джона, был поразительным.

Другой вещью, к которой он возвращался, уже возвращался снова и снова, был феномен, который его заинтриговал и откровенно озадачил. По крайней мере, в пятый раз он взял в руки фибулы и изучал их, проводя пальцем по необычно шероховатой поверхности у их верхних концов. На первый взгляд, в них не было ничего особо поразительного. Малоберцовая кость была одной из двух длинных костей голени - тонкой, а не толстой, крепкой большеберцовой костью, которая образовывала берцовую кость, - а грубая, изрытая ямками область на ее вершине была просто местом прикрепления одной из мышц ноги. В этом нет ничего экстраординарного. Преувеличенная грубость просто означала, что прикрепленные к ней мышцы подвергались интенсивному использованию; привычная, напряженная деятельность, как всем известно, давала нагрузку на мышцы и укрепляла их. И там, где эти наращенные, сильно задействованные мышцы натягивали кость - как знали судебные антропологи и вряд ли кто-либо еще, - они тоже создавали стресс и в конечном итоге наращивали и придавали шероховатость костным поверхностям.

При внимательном взгляде эти напряженные и шероховатые поверхности скелета иногда можно прочитать как должностную инструкцию. Иногда их называли профессиональными показателями. Там были "пальцы швеи”, "плечевая кость официанта”, "локтевая кость толкателя ядра”, "грудино-ключичный сустав сапожника"; даже “нога руководителя" - результат многолетнего сидения за столом на вращающемся стуле с откидной спинкой, с пятками, отрывающимися от пола, и весом, давящим на пальцы ног.

Но если и существовало какое-то распространенное название для чрезмерно развитой задней части малоберцовой кости, Гидеону еще предстояло столкнуться с ним. Проблема была в том, что прикрепляющаяся к нему камбаловидная мышца ничего не делала в обычном смысле. Ну, это было не совсем так. Согласно книгам по анатомии, его функция заключалась в оказании некоторой помощи икроножной мышце - большой мышце, которая формирует икроножную мышцу - при подошвенном сгибании стопы; то есть при сильном опускании пальцев ног вниз, что является неотъемлемой частью человеческой походки. Но факт был в том, что значительно более крупная икроножная кость была более чем достаточно сильной, чтобы сделать это самостоятельно, и что в любом случае ей уже помогали несколько других мышц.

Так что же сделал камбала, почему у нас вообще были эти вещи? Ответ, казалось, заключался в том, что они были мышцами равновесия. Они помогали сохранять лодыжки, а следовательно, и тело в целом, твердыми и устойчивыми при ходьбе. Стоя на месте, если уж на то пошло. Безусловно, важная функция, но не та, которая обычно предъявляет большие требования к мышечным волокнам или кости, к которой они прикреплены. Однако в случае Брайана не только была сильно развита область прикрепления, но и напряжение мышц было настолько сильным, что верхушки обеих его малоберцовых костей фактически утратили форму, прогнувшись назад на последних нескольких дюймах.

И это было то, чего Гидеон раньше не видел. Брайан Скотт, чьи кости в целом показывали, что он был не более мускулистым, чем обычный человек, обладал самыми необычайно развитыми камбаловидными мышцами, с которыми он когда-либо сталкивался. Почему? Как ты вообще достал такие вещи? Если бы Гидеона спросили, какие упражнения делать, чтобы развить их, он бы не знал, что ответить. Стоять на грани два на четыре по часу в день? Ходить по канату каждый вечер после ужина в течение часа или двух?

Пока он стоял там, размышляя, он услышал, как Джон разговаривал с Вьенно в комнате для вскрытий.

"Я здесь, Джон”, - позвал он. “По соседству”. Он все еще держал в руке одну из фибул, когда вошел Джон с двумя чашками кофе.

"Малоберцовая кость”, - провозгласил Джон, ставя один из кубков для Гидеона. Несколько лет назад он посетил семинар, который Гидеон организовал для сотрудников правоохранительных органов.

"Это достаточно просто”, - сказал Гидеон. “Но который из них, правый или левый?"

"Эй, не испытывай свою удачу”. Он посмотрел на кости с задумчивым видом. “Итак, это Брайан”. Но эта идея явно беспокоила его меньше, чем накануне. Очищенные скелеты могут быть увлекательными, информативными, вызывающими воспоминания, озадачивающими - но они не ужасают и не вызывают жалости, если к ним привыкнуть, и если разобраться, все они выглядят практически одинаково. Увидев одного, ты увидишь их всех. Трудно испытывать какие-либо эмоции к какому-либо конкретному скелету или даже интуитивно связать его с каким-либо конкретным человеком.

"Итак, как идут дела?” Спросил Джон.

Гидеон указал на поврежденный шейный позвонок. “Перерезать горло, в этом нет вопросов".

Джон посмотрел на это, даже провел пальцем по порезу. “Это ужасный маленький звон, чтобы кого-то убить. Берто собирается на это купиться?"

"Дело не в звоне, а в том, что случилось по дороге на звон. И да, Берто уже купил его. Я разговаривал с ним несколько минут назад."

"Отлично, может быть, мы наконец-то начнем действовать".

"Я думаю, да. Он хочет, чтобы ты зашел и, кстати, рассказал ему о связях с мафией."

"Я уже сказал ему однажды".

"Он говорит, что на этот раз послушает. Как у тебя дела с Ником?"

"Трудно сказать. Я думаю, по сути, он просто хотел поговорить об этом. Я скажу тебе одну вещь, я начинаю верить ему насчет Терезы. Я думаю, может быть, он отменил это, потому что она была так потрясена. И теперь он беспокоится о поминальной службе и о том, как это повлияет на нее. Он хотел бы, чтобы к тому времени Брайан вернулся на землю; вы знаете, так что все кончено. Я сказал ему, что не думаю, что у нас было много шансов."

"Я тоже так не думаю”. Гидеон отхлебнул кофе; несвежий, но желанный. “Скажи мне, что он сказал об операции на лице? Он знал об этом?"

"Ничего. Брайан никогда не упоминал об этом. Я не уверен, что Ник тебе верит."

Гидеон опустился в кресло и расправил плечи; он все еще был немного напряжен после того, как наклонился над костями. “Тебе это не кажется странным, Джон? Вот какой-то абсолютно разрушительный несчастный случай - должно быть, это было главное событие в жизни Брайана - зачем ему делать из этого секрет?"

"Ну, я не знаю, делал ли он из этого секрет; может быть, ему просто не нравилось говорить об этом. Если все было так плохо, ты не можешь винить его."

"Да, но он был частью семьи сколько, пять лет? Люди бы уже слышали об этом к настоящему времени. По крайней мере, он, должно быть, упомянул об этом Терезе, и она была бы обязана поговорить об этом когда-нибудь - если только он не дал ясно понять, что не хочет, чтобы кто-нибудь знал. И зачем ему это делать?"

"Я не знаю. Почему?” Джон сел напротив него и придвинул свой стул к стене.

"Я тоже не знаю. Позволь мне спросить тебя кое о чем еще.” Он показал ему малоберцовые кости и объяснил места прикрепления мышц. “Я пытался вспомнить, как он их разработал. Есть идеи?"

Джон медленно покачал головой. “Понятия не имею".

"Он не делал ничего на ферме, что требовало много балансировки?"

"Не то, что я могу придумать. Может быть, подпрыгивая на джипе по этим дорогам, пытаясь не выпасть?"

"Не-а. Тебе нужно было бы стоять, а не сидеть ”. Он подумал несколько секунд. “У него была парусная лодка?"

"Ты мог бы получить их, плавая под парусом?"

"По правде говоря, я не знаю. Тебе пришлось бы много ходить под парусами. Но это кажется логичным, не так ли? Когда колода наклоняется, смещается и все такое?"

"Ты спрашиваешь меня? Откуда мне знать? Но я никогда не слышал о том, что он был каким-то моряком."

"Ну, тогда, я предполагаю, это результат того, чем он занимался до Таити; чего-то, чем он занимался долгое время. Чем он занимался до того, как пришел сюда?"

"Он был, как вы это называете, ассистентом преподавателя в Беннингтоне. Там Тереза с ним и познакомилась."

"Тогда ему было уже около тридцати, не так ли? А что было до этого?"

"Кто знает? Он был студентом, я полагаю."

"Ты не знаешь, если он ..."

"Док, в любом случае, что в этом такого? Я имею в виду, материал с костями интересный, но какое это имеет отношение к чему-либо?"

Гидеон сказал, что это было связано с тем фактом, что о Брайане Скотте, казалось, было очень много такого, что не было общеизвестно. Как он получил это ужасное повреждение черепа и на что была похожа его жизнь в течение многих месяцев, которые, должно быть, ушли на его восстановление? Как он развил мышцы, которые были малоберцовыми эквивалентами огромных трицепсов чемпиона-тяжелоатлета? В такой разговорчивой и открытой семье, как у Джона, разве не удивительно, что никто, казалось, не знал?

"Наверное, да”, - признал Джон, - “но, знаешь, Брайан всегда был довольно тихим парнем, не таким, как все мы, сам не трубил в свой рог. И это не было похоже на то, что он вырос здесь со всеми остальными. Вероятно, есть много вещей о нем, которых мы не знаем ".

"Это моя точка зрения. Что там еще есть? Он был убит, это мы знаем наверняка. Но почему мы так уверены, что это как-то связано с его жизнью на Таити? Он был здесь всего несколько лет. Может быть, это было что-то из его прошлого, настигшее его."

Джон встал и сделал несколько шагов вокруг стола со своей чашкой, размышляя об этом. “Как та старая история с его женой в Штатах, ты имеешь в виду?"

"Как угодно".

Джон отставил свой кофе и закусил губу. “Док, что вы скажете, если мы пойдем и поговорим с Терезой? Она должна быть в состоянии заполнить некоторые из этих дыр. Я все равно хотел с ней поговорить."

"Разве мы не должны просто упомянуть об этом Берто и позволить ему ..."

Джон отмахнулся от этого. “Я становлюсь на пути у Берто? Я мешаю ему? Есть лишь некоторые вещи, которые я хотел бы знать сам. Как насчет того, чтобы навестить ее после того, как закончишь здесь?"

"Джон, я ненавижу продолжать быть мокрым одеялом, но эта часть дела - твое дело. Кости, с которыми я готов иметь дело, но я едва знаю Терезу; я был бы незваным гостем."

"Ну и что, черт возьми, я должен делать, спросить ее, откуда у него гиперразвитая малоберцовая мускулатура?" А затем выяснить, имеет ли смысл то, что она говорит?"

Через мгновение Гидеон рассмеялся. “Вот что я тебе скажу. Позвольте мне закончить здесь - мне нужно составить отчет, - а тем временем вы можете отправиться в жандармерию и рассказать Берто все, что он хочет знать. Это займет у меня максимум пару часов. Я могу встретиться с вами там, когда сдам отчет. Скажем, в час? Тогда, Тереза, как тебе это?"

"Сначала обед”, - сказал Джон.

"Это, - сказал Гидеон, - само собой разумеется".

Глава 23

"Я не знаю, что ты имеешь в виду”, - сказала Тереза, ее верхняя губа начала дрожать.

"Я имею в виду”, - мягко сказал Джон, “мы должны прояснить эти вещи. Брайан был убит, Тереза. Разве вы не хотите, чтобы мы выяснили, кто это сделал?"

Ее прекрасные глаза мгновенно наполнились слезами. “Я не понимаю, как ты можешь говорить…откуда ты можешь знать, что он был…всего от нескольких маленьких б... нескольких маленьких б...” Слезы текли по шелковистым щекам. Она склонила голову.

Джон, испытывая явный дискомфорт, обратился к Гидеону. “Это правда, не так ли, док?"

"Это правда, Тереза”, - сказал Гидеон, чувствуя себя не очень комфортно. Беседа с двоюродным братом Джона была болезненной с самого начала. После смерти Брайана она жила в доме своих родителей в Папаре, и они нашли ее там, на пляже, в желтом сарафане, сидящей в беседке с соломенной крышей и открытой перед ней книгой-головоломкой с простыми словами. Близнецы, к счастью, не обремененные платьями или вообще какой-либо одеждой, кроме маленьких соломенных шляпок, дружно играли на солнце в нескольких ярдах от нас. Она тепло приняла двух мужчин - между ней и Джоном не было сомнений в привязанности , но на каждый вопрос о Брайане она отвечала опущенными глазами, неуверенным бормотанием, пожатиями плеч и фрагментами предложений.

Знала ли она, как Брайан получил травму лица? “Его... Я не... я не...” Пожимаю плечами. Бормочи.

Могла ли она объяснить чрезвычайное развитие мышц его ног? “Я не... я не…Ты... ” Пожимаю плечами. Бормочи.

Каковы были подробности разрыва Брайана со своей женой в Соединенных Штатах? “Ну, его жена никогда не была... она жила в... Они на самом деле не...” Пожимаем плечами. Бормочи. Покраснеть.

Джон был удивительно терпелив, учитывая, что он был Джоном, но Гидеон чувствовал, как в нем постепенно нарастает раздражение. “Тереза, послушай. Я хочу спросить вас кое о чем еще, и я хочу, чтобы вы ответили мне честно. Как вы с Брайаном познакомились?"

"Что ж…Клодин, не делай этого, милая, ” крикнула она через его плечо. “Тебе бы не понравилось, если бы Клодетт насыпала песка тебе в ухо. О, прости, Джон, что ты сказал?"

"Как вы с Брайаном познакомились?"

"Но ты уже знаешь это. Он был ассистентом преподавателя в Беннингтоне, когда я был там. А потом, несколько лет спустя, когда он был здесь в отпуске со своей работы, он вспомнил обо мне и позвонил, и мы ... мы встретились ”. Пожимаем плечами. Бормочи. Но, по крайней мере, у нее получилось несколько законченных предложений.

"И с какой работы он был в отпуске?"

Она беспокойно нахмурилась, глядя на него. “Джон, почему у тебя такой so...so ..."

"Что это была за работа, Тереза?"

"Точно, я забыл. В Мичигане. Это была компьютерная компания CompuLine, я думаю..."

"Нет, Тереза".

Она моргнула. “Нет? Что значит "нет"? Я не..."

"В Мичигане нет КомпуЛина".

"Ну, я же говорил тебе, может быть, я ..."

"Есть Compuworld, но у них никогда не было Брайана Скотта".

"Ну, может быть..."

"И в Беннингтоне не было ассистента преподавателя по имени Брайан Скотт в те годы, когда ты там был".

"Ну, технически, возможно, он был научным сотрудником или..."

"И ни научного сотрудника, ни временного преподавателя, ни аспиранта, ничего. Никакого Брайана Скотта."

Ее рот открылся. Секунду или две она не могла говорить. Она казалась - Гидеону было трудно подобрать слово для выражения ее лица - пораженной, испуганной, настороженной. “Нет, ты ошибаешься, Джон..."

"Тереза, я проверил. Я сделал несколько звонков из жандармерии всего несколько часов назад."

"Ты сделал?” Ее лицо застыло от дурного предчувствия.

Ты сделал? Гидеон почти повторил. Неудивительно, что Джон казался таким озабоченным за ланчем, поздним перекусом в придорожной пиццерии в Пунаауии по дороге из Папеэте. Но тогда Гидеон тоже был занят, размышляя над неясными функциями m. soleus, и он тоже не внес большого вклада в разговор.

"Но я действительно встретил его там!” - Воскликнула Тереза, вскакивая, - и он сказал, что был ассистентом преподавателя, и он всегда был рядом с отделом бизнеса, и ... и... Она снова плакала, на этот раз не просто несколькими слезинками, но из ее глаз и носа текло, лицо сморщилось и покраснело, а тело тряслось. “Зачем ты это делаешь? Ты мне не веришь? Клянусь, я говорю правду!"

Девочки подбежали к своей матери и обхватили ее за ноги, рыдая вместе с ней. “Плохой человек”, - пробормотал один из них Джону.

Джон был явно огорчен. Он нежно положил руки на дрожащие плечи Терезы. “Тсс, Тереза, не плачь. Все будет хорошо. Конечно, мы тебе верим. Мы просто пытаемся собрать все воедино. Ну же, тихо. Конечно, мы тебе верим".

****

"Она лжет”, - сказал он Гидеону, когда они вернулись к машине.

"С самого начала”, - сказал Гидеон.

****

Джули подняла трубку после первого гудка. “Алло?"

"Ну, привет”, - сказал Гидеон. Как всегда, его голос смягчился, когда он услышал ее. Он развалился в ротанговом кресле в своем коттедже, положив ноги на стол, удобно расслабленный и к тому же чувствующий себя добродетельным; после ужина с Джоном в хорошем французском ресторане он действительно потратил пару часов на свои заметки о симпозиуме.

"Ну, привет”, - тихо сказала она, ее голос тоже был немного хрипловатым. Хриплый и сонный.

На Таити было 9 часов вечера, в Порт-Анджелесе - 11. Он представил ее в одном из кресел гостиной, черноволосую, темноглазую, хорошенькую, с умытым лицом, поджавшими под себя крепкие босые ноги, одетую в толстый махровый халат и фланелевую пижаму, которые она достала из шкафа, когда его не было. Она, вероятно, потягивала бокал шерри или, возможно, чашку горячего шоколада и читала перед сном.

Наверное, Вирджил. Джули, которая была несколько склонна к внезапным попыткам самосовершенствования, за несколько месяцев до этого решила, что ей не хватает классического образования, что она устала притворяться, что знакома с классикой, которую никогда не читала, и что пришло время что-то с этим сделать. Гидеон, поднаторевший в притворстве, что знаком с классикой, которую он никогда не читал, посоветовал не тратить на это необходимых усилий, но Джули непоколебимо стояла на своем, с трудом проглотив плотные научные переводы Гомера, Платона, Софокла и Аристотеля, а недавно перешла к римлянам. Когда он ушел, она прошла треть пути через "Энеиду" и давала все признаки того, что наслаждается ею.

Действительно, он услышал стук закрываемой книги, звон стекла.

"Ты звучишь замечательно”, - сказал он.

"Ты тоже".

"Боже, я не могу поверить, что прошло всего-сколько, три дня?” он выпалил. “Ах, Джули, ты не представляешь, как сильно я скучаю по тебе. Без тебя рядом я просто не цельный. Я не могу дождаться, когда вернусь... обниму тебя ... поцелую тебя ... скажу тебе, как сильно я тебя люблю ... "

"Боже мой”. Наступила пауза, пока она осмысливала это. “Скажите, кто это?"

"Это твой муж”, - терпеливо сказал он.

"Муж, да? Откуда мне знать, что ты тот, за кого себя выдаешь? Ты мог бы быть кем угодно."

Иногда она была такой, котенком и застенчивой. У любого другого от этого у него бы поджались пальцы на ногах, но у Джули это совершенно очаровало его. Как и почти все остальное, связанное с ней.

"Мне нравится, как твой пирамидалис наси морщит нос, когда ты смеешься”, - сказал он. “Мне никогда не бывает достаточно твоих невероятно сексуальных подколенных ямок. Твой подвертельный ..."

"Это ты!” - закричала она. “Я знал это, я просто проверял".

"Как там у вас дела?” - Спросил Гидеон. “Как там Вирджил? Как поживает лось?"

"С лосями все в порядке, они посылают тебе все самое лучшее. Расскажи мне, что там происходило."

"Ну, начнем с того, что из-за Джона нас обоих чуть не арестовали".

"Что? Начни с самого начала”. Он услышал, как она устроилась поудобнее, а затем шуршание подушки. Она читала в постели, а не в кресле.

Он начал с самого начала. Он рассказал ей о внезапной перемене мнения Ника, когда они прибыли, о проблемах с Берто, о приключении на кладбище и гигантском жандарме с его кульминационным арестом - "ты, иль ты заплети". К тому времени она уже смеялась, и ее приятный смех навел его на мысль, что, возможно, это все-таки было забавно, даже если в то время это казалось совсем не так.

Джули всегда была хорошим слушателем, и Гидеон продолжил рассказывать ей о Нике, и Мэгги, и Терезе, и остальных членах клана, о семейном ужине накануне вечером, о своей экскурсии по ферме с Тари. И о скелете Брайана.

Конец повествования был встречен пятью веселыми пипсами . Она взяла беспроводной телефон и пошла на кухню, чтобы разогреть в микроволновке еще немного горячего шоколада. “Итак, его убили”, - сказала она.

"Ага. Не хотите предложить какие-нибудь идеи относительно преступника?” Он задал вопрос небрежно, но по долгому опыту знал, что у Джули был способ сортировать данные, которые он ей давал, и придумывать то, что было получено от него, разбирать леса, где он не видел ничего, кроме деревьев, или даже не деревья, а только сучья.

"Немного”, - задумчиво произнесла она. “А как насчет тебя?"

"Ну, я продолжаю возвращаться к Мэгги. Не в каком-то серьезном смысле, но есть эта история с сараем, а затем с джипом. Я не знаю, возможно, это ничего не значит, и, кроме того, я не могу придумать причину, по которой Мэгги, в частности, хотела избавиться от Брайана - я имею в виду, больше, чем кто-либо другой ".

"О, в этом я могу тебе помочь".

Она выбросила его так небрежно, что это заставило его рассмеяться. “Можешь ли ты, сейчас".

"Ревность”, - сказала она. “И негодование".

Мэгги была старшей дочерью Ника, продолжала она; домашняя, трудолюбивая, амбициозная-

"Я не знаю, насколько она амбициозна”, - сказал Гидеон. “Кажется, ей очень нравится там, где она находится".

Как бы то ни было, сказала ему Джули, безусловно, она была достаточно собственнической дочерью, чтобы сильно обидеться, когда сын, которого Ник всегда хотел, появился в виде молодого, красивого Брайана Скотта и не только присвоил ее единственную сестру, но и в значительной степени завладел этим местом по частям, включая значительную часть отцовской привязанности Ника. Разве этого не было достаточным основанием для предположения, что Мэгги могла страстно желать, чтобы он ушел? Возможно, даже достаточно, чтобы убить его самой?

"Знаешь, ” медленно произнес Гидеон, “ в этом есть смысл".

"Ты честно собираешься сказать мне, что это никогда не приходило тебе в голову?"

"Um...no этого не произошло."

Он услышал ее смешок. “Гидеон, ты потрясающий. Ты, наверное, самый умный человек, которого я знаю, и все же иногда...

"Ну, думаю, я думал не об этом”, - сказал он, смеясь. “Эй, что ты имеешь в виду, говоря "вероятно"?"

Она проигнорировала вопрос. “На самом деле, я тоже не думал в этом направлении. Ты знаешь, о ком я думал ..."

"Дай угадаю. Тереза."

"Почему Тереза?"

"Потому что я совершил ошибку, сказав, что она была великолепна, и как женщина, ты от природы склонна ..."

"О, вздор. Ты, оказывается, прав, это Тереза ...

"Хо".

"Но это не имеет ничего общего с тем, насколько она сексуальна. Это связано с более важным фактом, что Тереза оказалась тем человеком, который заставил Ника отменить эксгумацию."

"Это не ускользнуло от моего внимания, ” сказал Гидеон, - но так случилось, что она также является человеком, который несколько недель назад написал жалостливое письмо Пеле, богине огня, умоляя защитить Брайана".

"Может быть, для того, чтобы выставить себя невиновной после свершившегося факта?"

"Невозможно. Она понятия не имела, что сестра Джона когда-нибудь увидит это."

"И откуда ты это точно знаешь? Потому что она хлопнула своими большими, красивыми глазами и сказала так?"

Он сделал паузу. “Что ж, я согласен с тобой, в этом тоже есть смысл. Это могло быть уловкой."

"Кроме того, вы с Джоном тоже думаете, что она что-то скрывает. Ты так сказал."

"Ну, да, но... да".

Но не Джули встретила Терезу, а он. Как однажды выразился Джон, в мире были люди, которые поступали с другими, и другие люди, с которыми поступали. И Тереза определенно была конченой. Цепляющаяся лоза, образец низкой самооценки, любимец матери (или, скорее, отца) - но не убийца, никогда не был убийцей. И все же, он ошибался в подобных вещах раньше…

"Гидеон”, - сказала Джули более мягким голосом, - “когда ты вернешься? Я тоже скучаю по тебе, ты знаешь."

"Как только смогу, Джули. Теперь, когда Берто относится к этому серьезно, я чувствую, что мне следует задержаться здесь еще на несколько дней на случай, если я понадоблюсь. Завтра утром он хочет, чтобы мы с Джоном были в офисе Ника в одиннадцать. Он хочет кое о чем поговорить с Ником, и я думаю, мы должны быть там, чтобы он был честен ".

"По поводу чего?"

"Насчет того, что снова и снова происходит с эксгумацией, я полагаю, но я просто предполагаю".

"Надеюсь, ты тоже немного развлекаешься? Немного расслабляешься?"

"Конечно, я даже вздремнул в гамаке на днях. И все это в некотором роде весело. Ты меня знаешь."

"Я когда-нибудь.” Они сходили на нет. “Ты получаешь столько райского кофе, сколько хочешь?"

"Много".

"Хорошо, тогда, может быть, нам какое-то время не придется покупать ничего дома".

Гидеон рассмеялся. Джули, такая же любительница кофе, как и он, обычно выбирала Starbucks или Seattle's Best; все сорта кофе Ника, по ее мнению, были завышены из-за их качества. Это было одно из немногих различий в их предпочтениях в еде.

"Что ж, ” неохотно сказал он, - думаю, я вернусь к своим заметкам".

"И я пойду спать. Я не ложился спать, надеясь, что ты позвонишь."

"Я позвоню снова завтра. Еще какие-нибудь мудрые слова, прежде чем я положу трубку? На кого-нибудь еще нам следует обратить подозрительное внимание?"

"Ник”, - сказала она без колебаний.

"Из-за того, как он отмахнулся от эксгумации?"

"Это, и из-за того, как сильно он пытался удержать всех от разговоров о том, что он суперзвезда, в присутствии тебя и Джона. Он тоже что-то скрывает."

"Но я же говорил тебе, он просто был хорошим хозяином. Он по-своему вежливый парень, и он просто чувствовал, что говорить о делах в присутствии гостей за ужином - невежливо. Вот и все."

"И откуда ты это знаешь?"

"На самом деле, я думаю, что нет”, - сказал он с улыбкой. “Хорошо, Джули, я признаю, ты дала мне несколько поводов для размышлений. Я поговорю о них с Джоном утром ".

"Знаешь, о чем я не перестаю думать?” она сказала.

"Нет, о чем ты продолжаешь гадать?"

"Я продолжаю задаваться вопросом, что бы, черт возьми, вы, ребята, делали без меня?"

Глава 24

Офисы компании Paradise Coffee Company находились в большом здании неопределенного возраста и происхождения, которое было оборудовано рядом с сушильным сараем. Эта покрытая плесенью окаменелость первоначально была найдена брошенной в заросшем джунглями участке земли, который Дин Паркс купил для строительства Шангри-Ла. Ник купил его у него сорок пять лет назад за 100 долларов, перевез на свою плантацию и превратил в штаб-квартиру своей недолговечной империи копры. Когда это закончилось, и он переключился на кофе, он не видел причин для нового офисного помещения. Нескончаемые аргументы Нельсона о том, что более цивилизованная среда обитания - это хорошая деловая практика, в конце концов убедили его арендовать красивый офис с видом на погрузочные доки в центре Папеэте, но сам Нельсон был единственным, кто регулярно им пользовался, вместе со своим штатом из четырех человек. "Хижина", как все ее называли, оставалась местом проведения большей части повседневной работы Paradise Coffee.

Но когда Джон и Гидеон прибыли на следующее утро без четверти одиннадцать, никакой суматохи и в помине не было. Клерк, который обычно сидел в приемной, заболел, Нельсон был в офисе в Папеэте, Мэгги проводила тренировку, а Руди куда-то отлучился. В результате они обнаружили, что смотрят через череду пустых кабинок на Ника Друэтта, одиноко сидящего в своем спартанском кабинете в дальнем конце. Даже через четыре перегородки из дешевого стекла они могли видеть хмурое выражение его лица.

"Нельсон был прав, как это тебя зацепило?” - было его пробормотанное приветствие, когда они постучали по стеклянной стене его кабинки.

"По поводу чего?” Спросил Джон.

"Насчет Тари”. Он захлопнул бухгалтерскую книгу, которую открыл на своем столе. “Этот парень испортил все, до чего дотянулся своими лапами”. Он похлопал по книге ладонью. “Единственная разница, которая у меня есть с Нельсоном, заключается в том, что я не верю, что это куча невинных ошибок; Я думаю, что большой ублюдок обирал нас отсюда до самой Патагонии”. Он надул щеки и сделал долгий, раздраженный вдох через рот. “Или кто знает, может быть, я ошибаюсь, может быть, парень просто тупой. Руди сейчас там с ним, пытается во всем разобраться. Эй, садись, садись."

Не спрашивая, он налил им кофе из кувшина на боковом столике. "Голубой дьявол", - одобрительно подумал Гидеон, делая первый глоток.

"Послушай, Гидеон, я уже говорил это Джону, но я хочу извиниться и перед тобой тоже”. На нем была обычная рубашка с пуговицами, рукавами (короткими) и воротником, очевидно, в честь предстоящего визита Берто. “За отступление".

"В этом нет необходимости, Ник".

"Да, это так. Прости, что доставил тебе столько хлопот. Ты был прав - вы оба были правы - а я ошибался. Если бы вы не держались за свое оружие, мы бы до сих пор не знали, что на самом деле случилось с Брайаном. Так что спасибо за... ну, спасибо."

"Мне жаль, что это было так тяжело для вашей дочери”, - неловко сказал Гидеон.

Ник неопределенно, безрадостно улыбнулся. “Да, я тоже. Но поверь мне, она счастливее проходит через это, чем если бы знала, что позволила кому-то сойти с рук убийство Брайана, ” Он машинально отхлебнул из своей кружки. “Джон, кто его убил?” - тихо спросил он.

"Кто знал, где он разбил лагерь?” Ответил Джон.

"Ты шутишь? Все знали. Он использовал одно и то же место из года в год. У меня тридцать акров на Райатеа. Вот где он разбил лагерь - на плато.” Он медленно покачал своей большой головой взад и вперед. “Я никогда не построю их сейчас, это точно".

Разум Гидеона бежал по своему собственному второстепенному пути. “Ник, как именно Тари обманывала тебя?"

"Ну, он был...” Ник пристально посмотрел на него. “Ты думаешь, здесь есть связь? За Брайана?"

Гидеон пожал плечами. “Могло быть”. Когда вместе происходит много забавных вещей, не раз отмечал Эйб Голдштейн, у них получается забавным образом оказаться связанными. Закон взаимосвязанного обезьяньего бизнеса, как называл это его старый профессор.

"Ну, он снимал сливки”, - сказал Ник. “В таком бизнесе, как этот, где существует миллион различных цен и они меняются каждый день, это несложно. Допустим, мы покупаем пять тысяч фунтов зеленых бобов с фермы на Яве, чтобы добавить их в смесь выходного дня или один из других недорогих продуктов... ” Гидеон поморщился. “ - и они берут с нас доллар - восемьдесят за фунт. Ну, Тари просто добавляет немного нуля, записывает цену в десять восемьдесят за фунт вместо ста восьмидесяти и сохраняет разницу. Люди на Яве получают свои деньги, поэтому они не жалуются, и бухгалтерские книги сбалансированы, и мы не знаем ничего лучшего. Итак, Тари просто уходит с девятью, умноженными на пять тысяч."

"Пятьдесят тысяч баксов”, - сказал Джон.

"Сорок пять тысяч”, - с горечью сказал Ник. “Давайте будем справедливы к парню. И это только один пример. Я могу дать вам по крайней мере еще двух, и я гарантирую, что их будет больше, когда мы действительно разберемся во всем ".

"Но как это могло сойти ему с рук?” - спросил Гидеон. “Это большая разница, сто восемьдесят к десяти восьмидесяти. Конечно, ты, или Руди, или Нельсон, или кто-нибудь еще знал бы, что к чему, знал бы, какой должна была быть цена ".

Ник покачал головой. “Это не тот способ, которым мы ведем бизнес. В Раю, когда мы возлагаем на кого-то ответственность, мы доверяем ему ”, - праведно сказал он, а затем рассмеялся над собой. “Или делал до сих пор. Смотри. Последние две недели Тари проводил половину своего времени в офисе в Папеэте, половину - здесь. У него был полный доступ ко всему - книгам, счетам - и полные полномочия делать все, что мог бы сделать Брайан. Если ему нужна была помощь, он просил об этом, вот и все. Мы доверяли ему. Спасибо Мэгги”, - он не смог удержаться от сварливого замечания в сторону.

"Так как ты узнал?” - Спросил Гидеон.

"Мы узнали, потому что Нельсон никогда не доверял большому, уродливому мерзавцу, и он не спускал с него глаз, и когда он, наконец, встретился с Руди и сравнил цифры, они не совпали".

Джон внезапно поднял руку. “Это был выстрел”. Он склонил голову набок, прислушиваясь. Гидеон ничего не слышал.

"Не, ” сказал Ник, “ это всего лишь один из фургонов; у него проблема с обратным срабатыванием".

Джон слушал еще мгновение, затем снова успокоился. “Вероятно, так".

"Ник”, - сказал Гидеон, - “откуда ты знаешь, что это делает Тари, а не кто-то другой?"

"Я знаю, потому что этого никогда не случалось до того, как у Тари появился шанс запустить свои толстые пальцы в пирог, вот откуда я знаю. Просмотр начался, когда он начал, а не за день до этого. Это действительно очевидно, Гидеон, в этом не может быть никаких сомнений.” Он взглянул через их плечи. “Мы снова здесь, Леопольд!"

Полковник Берто прибыл ровно в одиннадцать, и с ним был тот самый крупный бородатый жандарм, который застал их врасплох на кладбище. Двое мужчин прошли по покрытому линолеумом коридору, маленькие ножки Берто дважды топали на каждый стремительный шаг его гигантского помощника. Полковник был в своей щегольской форме, жандарм - в голубой рубашке и шортах.

"Доброе утро, Ник”, - сказал Берто, стоя в дверях кабинки. Он вежливо кивнул Джону и Гидеону. “Добрый день, джентльмены. Спасибо тебе за..."

В этот момент задняя дверь хижины, всего в нескольких футах от нас, распахнулась и ударилась о стену. В дверях стоял Руди Друэтт, бледный как смерть, раскачиваясь взад-вперед, его редкие волосы были растрепаны и растрепались.

"Я, э-э, не очень хорошо себя чувствую”, - неопределенно сказал он.

Несколько пар рук с благими намерениями протянулись к нему, но Руди, выйдя из своего полузабытья, внезапно пришел в ярость. “Я в порядке, я в порядке!” - кричал он, отталкивая их. “Не прикасайся ко мне. Мне не нужна никакая помощь, я в порядке, я в порядке. Он мертв, я убил его. Я не могу в это поверить, Ник, я не могу заставить себя...

"Руди”, - решительно сказал Ник. “Прекрати бредить. Садись.” Он придвинул к нему деревянный стул. Пошатываясь, Руди сел. Истерика утихла, оставив его безвольным. Его лицо было болезненного, блестящего серого цвета. Только иссиня-черные мешки под его глазами имели какой-либо цвет. Даже его глаза были серыми, почти бесцветными, чего Джон никогда раньше не замечал.

"Теперь соберись с мыслями”, - сказал ему Ник. “Расскажи нам, что произошло. Медленно. Кто мертв?"

"Мертв?” Сказал Руди через секунду. Он смотрел прямо перед собой, как будто наблюдал за чем-то, чего другие не могли видеть.

"Давай, возьми себя в руки”, - резко сказал Ник. “Посмотри на меня".

Руди послушно поднял глаза. Лихорадочный блеск немного потускнел.

"Так-то лучше”, - сказал Ник. “Сейчас. Кто мертв?"

"Tari."

"Tari!"

Нечаянный крик Ника заставил Руди вздрогнуть, как будто его ударили. Его рука потянулась ко рту. “О, Боже мой, - сказал он, “ Боже мой..."

"Можно мне?” - мягко вмешался Берто, убирая с пути не сопротивляющегося Ника. Он придвинул еще один стул и поставил его напротив Руди. “Меня зовут полковник Берто. И ты...?"

Спокойный, красиво модулированный голос возымел свое действие. “Руди Друэтт. Я-"

"Очень хорошо, мистер Друэтт. Стакан воды? Нет? Тогда ладно. Кто-то мертв, да?"

Руди кивнул. “Тари, одна из... рабочих. Я-я застрелил его. Я должен был, понимаете..."

"И где это произошло?"

"В хижине".

"В хижине. И где находится хижина?"

Нетерпеливо перебил Ник. “Прямо здесь”. Он указал через стеклянную панель двери на маленькую каменную хижину примерно в ста ярдах вверх по тропинке, которая вела в гору. "Тари использовала его под офис".

"Я убил его”, - сказал Руди. “Я застрелил его, в the...in этот...” Он успокоился под влиянием простого, методичного допроса Берто, но его лицо все еще было цвета пыли. “Вот”, - сказал он наконец, дотрагиваясь до своей головы.

Берто взглянул на жандарма и подбородком указал в сторону хижины. “Дюмон”, - сказал он.

Дюмон ушел, его большие голые бедра вздымались, когда он тяжелой рысью шел по тропинке.

"Итак”, - сказал Берто. “Пожалуйста, объясни".

Руди провел рукой по своим редким, взъерошенным волосам. “Я бы хотел, чтобы все сели”, - сказал он внезапно раздраженным тоном. “Вы все нависаете надо мной".

Берто махнул рукой остальным. Ник и Гидеон отодвинули стулья в стороны. Джон сел за соседний стол.

"Объясни”, - снова сказал Берто, с чуть большей твердостью в голосе, - “Зачем ты пошел в хижину?"

"Я попросил его об этом”, - сказал Ник.

"Ник, помолчи”, - сказал Берто, не отрывая глаз от Руди. “Продолжай".

После пары неудачных попыток Руди начал говорить, сначала бессвязно, но затем более уверенно. Мертвенная, ровная бледность уступила место ярко-розовым пятнам на его щеках и по бокам горла. Он пошел в каюту, объяснил он, чтобы обсудить с Тари расхождения в записях и посмотреть, сможет ли, несмотря ни на что, Тари удовлетворительно их объяснить. Тари нервничал с того момента, как вошел Руди, как будто почувствовал, что что-то происходит, и сама его нервозность, еще до того, как они начали разговаривать, убедила Руди, что никакого удовлетворительного объяснения не будет.

Не было. Первые несколько минут Тари неуклюже пытался отговорить его от неприятностей, но несоответствия были видны им обоим. Поведение Тари с каждой секундой становилось все более отчаянным, и он, наконец, выпрямился в своем кресле, схватил Руди за рубашку спереди и начал бить его о каменную стену в каюте, крича “Ты никому не расскажешь!” снова и снова.

"И что ты сделал?” - Спросил Берто, когда Руди, казалось, выдохся.

"То, что, конечно, сделал бы любой здравомыслящий человек”, - сказал Руди в краткой попытке больше походить на себя прежнего. “Я пожертвовал честью ради благоразумия и поклялся небесами, что не расскажу ни одной живой душе”. Но он не мог продолжать в том же духе. Его глаза закрылись, он тяжело опустился на стул.

"По правде говоря, он выглядел испуганным, не сердитым, - сказал он, - но он был так взволнован, такой огромный, и ему было больно me...my ноги фактически оторвались от пола ... вы не можете imagine...my голова раскалывалась...” Его рука рассеянно скользнула к затылку, и когда он убрал ее, на ладони было пятно засыхающей крови. Он уставился на это, открыв рот. Гидеону показалось, что он сейчас упадет в обморок.

Берто взял руку и прижал ее вниз, с глаз долой. “Продолжайте, пожалуйста".

Тари продолжал биться головой о стену, сказал им Руди, и в какой-то момент он, должно быть, потерял сознание, потому что следующее, что он помнил, он лежал, скрючившись, у основания стены, а Тари в бешенстве рылся в верхнем ящике шкафа возле двери. Пока Руди в ужасе наблюдал за происходящим, таитянин достал то, что искал, - длинноствольный старомодный револьвер…

"Этот старый Ругер с одной шестеркой”, - пробормотал Ник себе под нос. “У Тари это было навсегда".

"Я знал, что он собирался убить меня”, - сказал Руди с приливом энергии, который заставил его выпрямиться. Он свирепо посмотрел вверх, охватывая их всех. “Ты должен поверить в это. Если бы это случилось с тобой, ты бы тоже знал. Иначе у меня никогда бы не хватило смелости, даже через миллион лет..."

Он вскочил и, спотыкаясь, в полубессознательном состоянии пересек комнату, сказал он, и отчаянно схватился за пистолет обеими руками. В тот момент, когда он коснулся его, он сработал-

"Должно быть, курок был взведен”, - сказал Джон.

"Да, молот, это верно!” - Воскликнул Руди, как будто это был какой-то жизненно важный момент. “Он издает негромкий щелчок - я слышал его. Я думаю, это то, что меня разбудило ..."

"И пуля попала в него?” - Спросил Берто.

"Да ... Ну, забавно то, что сначала я подумал, что в меня стреляли. Это удивительно - я был уверен, что почувствовал, как это ударило меня, я думал, что умираю, а Тари просто стоял там, не двигаясь ... но через секунду он просто ... он просто упал навзничь, как падает большое дерево ... "

Дрожь заметно прокатилась по его телу. Энергия снова покинула его. Он снова закрыл глаза и не открывал их, продолжая. “Там есть камин с приподнятым очагом. Он ударился об нее затылком. Я... услышал треск. Он не двигался. Когда я подошел посмотреть на него, я увидел ...

Дюмон вернулся, запыхавшийся после пробежки. “Мертв, как селедка”, - сказал он Берто по-французски. “Огнестрельное ранение в правый висок, повсюду кровь, какой беспорядок. Я позвонил в штаб-квартиру. Лепо и его люди уже в пути."

"Хорошо. Узнайте, доступен ли доктор Вьенно тоже. Он захочет взглянуть. Тогда отправь этого" - это был Руди - " в больницу, чтобы ему позаботились о голове, а затем пусть Бруссо возьмет у него показания".

"Мне не нужна больница”, - сказал Руди по-английски. “Я в полном порядке, все, что мне нужно, это пластырь. Я просто был немного ошеломлен там на ..."

Полицейский проигнорировал его. “Должен ли я опечатать каюту?” - спросил он Берто.

"Нет, я позабочусь об этом. Я хочу пойти и посмотреть сам ".

Дюмон ушел, таща за собой ворчливого, слабо протестующего Руди.

Берто открыл заднюю дверь, затем заколебался. “Мистер Лау, доктор Оливер, не могли бы вы взглянуть на сцену...?"

Они оба ответили одновременно.

"Конечно”, - сказал Джон.

"Боже милостивый, нет!” - сказал Гидеон.

Глава 25

"Извини, я просто не куплюсь на это”, - сказал Гидеон, покачав головой. “Я просто чувствую, что в этом должно быть что-то большее".

"Взаимосвязанные обезьяньи игры?” Сказал Джон, жуя арахис. Джон тоже слышал рассуждения Эйба на эту тему.

"Это верно. Слишком много всего происходит, Джон. Где-то здесь фигурирует убийство Брайана."

Джон зачерпнул еще горсть орешков из миски на стойке и отправил несколько штук в рот. “Что случилось с тем другим законом, о котором ты всегда разглагольствуешь - о том, что ты не должен делать ничего более сложного, чем это должно быть?"

"Бритва Оккама, закон бережливости”, - сказал Гидеон, - “Экономия допущений. Выберите самое простое объяснение, которое согласуется с данными."

"Верно, имеет смысл, так зачем из кожи вон лезть, предполагая, что есть какая-то таинственная связь с Брайаном, когда в этом нет необходимости?"

Гидеон отхлебнул из своего бокала Шабли. “Тогда каково твое объяснение?"

"Чего? Когда Брайана убили, Тари решила, что это его шанс уйти с небольшим отрывом, но он стал жадным - или глупым - его поймали с рукой в кассе, он запаниковал - и оказался мертв. Что тут объяснять?"

"Для начала, Брайана убивают".

Джон вздохнул. “Насколько нам известно, это не связанная с этим проблема, док. Давайте не будем усложнять ситуацию еще больше, чем она есть. Знаешь, что мой босс говорит о тебе?"

"Да, я знаю”, - кисло сказал Гидеон.

Джон пошевелил пальцами, требуя еще Хинано. “Экономия допущений, мне это нравится. Ой-ой, осторожно, вот она опять."

Бармен, один из пары таитянок, похожих на юнону, в цветочных тиарах, ярких пареях и босиком, молотком бил по паре тарелок, установленных в центре круглой стойки.

"БУМ-БУМ!” - проревела она, когда отголоски стихли.

"Это три раза за три минуты”, - сказал Гидеон, в голове у него звенело. “Может быть, нам следует отойти от бара. Что ты скажешь о террасе?"

"Аминь”, - сказал Джон, поднимая свой бокал.

После дикой сцены в офисе Ника им не удавалось снова собраться вместе почти до пяти вечера. Они отправились в бар Shangri-La's, чтобы спокойно все обсудить, только чтобы обнаружить, что заведение переполнено. Четверг, похоже, был днем "счастливого часа" за полцены, и бар был битком набит местными жителями, в основном парами, состоящими из веселых, почтенных, раскидистых таитянок и их худощавых, стареющих французских мужей, морщинистых, молчаливых мужчин, которые выкуривали свои сигареты до окурков толщиной в четверть дюйма и сосредотачивались на том, чтобы спокойно выпить.

Фирменным напитком дня, стоимостью всего в 100 французских тихоокеанских франков, был "Бум-Бум", каждый заказ которого сопровождался церемониальным бряцанием тарелок и громким возгласом “Бум-бум!”. Из любопытства Гидеон спросил одного из барменов, что входит в состав одного из них, и с ужасом выслушал ответ: светлый ром, темный ром, бренди, водка, кюрасао, сок манго, сок папайи, сок маракуйи. И посыпать сверху тертым шоколадом.

"Вау, неплохо для доллара”, - пробормотал Джон, но, хотя он заметно колебался несколько мгновений, он благоразумно отказался от пива.

Атмосфера на террасе была намного приятнее. Послеполуденный шквал с дождем, все еще видимый на западе, пронесся несколькими минутами ранее, принеся с собой аромат сотен различных видов цветов и оставив на сланцевой брусчатке мерцающие отблески неба.

"Хорошо”, - сказал Гидеон, когда они уселись за столик под зонтиком, - “откуда мы знаем, что Тари не пожадничала перед смертью Брайана? Откуда нам знать, что это не Тари убила его, чтобы убрать с дороги? Или, может быть, Тари уже снимал сливки, и Брайан поймал его, и Тари убила его, чтобы он не рассказал."

"Не годится”, - сказал Джон. “Если Брайан узнал что-то подобное, как Тари могла позволить себе ждать, пока он уедет в отпуск? Ему пришлось бы убить его сразу, прежде чем у него был шанс рассказать кому-нибудь еще. То, как он пытался поступить с Руди."

"Это правда”, - сказал Гидеон. “Кстати, как там Руди?"

"Немного контужен, но не так уж сильно. Они оставляют его на ночь в больнице, чтобы перестраховаться. Я заскочил к нему ненадолго. Все, что он хочет сейчас сделать, это убраться отсюда и вернуться на остров Уидби, где хорошо и тихо ".

"Ты не можешь винить его за это".

"Нет.” Он переставил свою бутылку Хинано с места на место на столе, оставляя переплетающиеся кольца влаги. “Послушай, есть еще кое-что, что я хочу сказать о Тари. Это парень, которого я довольно хорошо узнал за эти годы, и я всегда думал, что он нормальный. Да, я вижу его, знаете, поддающимся искушению и, может быть, немного перегибающим палку, я вижу, как он запаниковал, когда его поймали, я вижу, как он слетел с катушек, я даже вижу, как он совсем потерял самообладание и пытается прикончить Руди - но хладнокровное, преднамеренное убийство? Э-э-э, я просто не представляю, чтобы он подкрадывался к Брайану и перерезал ему горло."

Через несколько секунд он добавил: “Не говоря уже о том, чтобы участвовать во всех этих дурацких ‘несчастных случаях’. Это просто было не в его стиле, бедный ублюдок ".

"Возможно, ты прав” Гидеон потягивал вино и наблюдал, как серые косые нити отступающего шквала взбаламучивают участок океана, направляясь к Муреа. “Кроме того, мы знаем, что он не был замешан в тех авариях. Во всяком случае, не тот, у которого джип."

Джон нахмурился. “Откуда мы ‘знаем"?"

"Потому что он не был бы настолько глуп, чтобы быть прямо там, в джипе с Брайаном, когда он вылетел за борт. Его самого чуть не убили."

"Это хорошее замечание, док. Я совсем забыл об этом."

"Добрый день, джентльмены”. Это был Дин Паркс, радушный хозяин. “Подумал, что должен сообщить вам, что "Дырявый Тики " собирается отправиться в круиз на вечернем закате. Все на борту, кто отправляется на борт. По-настоящему миролюбивый, почему бы тебе не попробовать?"

Джон и Гидеон посмотрели друг на друга. “Почему бы и нет?"

****

Мирным Дырявый Тики не был. По сути, платформа с тентом, установленная на двух больших выносных опорах, включала в себя бар, из которого продолжали раздавать Бум-бум (к счастью, без тарелок), и хотя французы просто погрузились в еще большее уныние, их жены стали громче и разговорчивее, а группа пьяных чилийцев подхватила веселое попурри из южноамериканских песен о смерти, предательстве и мести.

Тем не менее, Гидеон и Джон нашли относительно тихое место в задней части, сидя на краю платформы, свесив ноги так, чтобы их ступни не совсем касались воды. Оттуда, спиной к остальным, они сидели и смотрели на сцену, настолько великолепную, что она заглушала шум позади них. Они медленно плыли по лагуне в воде, которая менялась, в зависимости от ее глубины, от яркого, чисто желтого до зеленого, аквамаринового и яркого, почти фиолетового цвета индиго. Когда они посмотрели вниз, то увидели стаи маленьких полосатых рыбок, желтых, пурпурных и красных, кружащих всем телом в прозрачной воде. И всегда вдалеке странный силуэт Муреи на лунном фоне, солнце внезапно исчезает за самыми высокими пиками, так что невероятно цветной закат внезапно вспыхивает, как будто кто-то только что распахнул дверцу колоссальной доменной печи.

Только когда впечатляющий дисплей начал тускнеть несколько минут спустя, Джон заговорил.

"Я думал о Брайане".

"Мм”. Гидеон все еще был где-то за горами Муреи.

"Я сделал несколько телефонных звонков по поводу него сегодня днем".

"Телефонные звонки”, - повторил Гидеон, наблюдая, как последние цвета быстро тускнеют до розового, а затем до лилового.

"Да, давай, очнись, ладно? Я пытался сделать за тебя твою работу."

"Моя работа?” - Эхом повторил Гидеон, но теперь он вернулся в реальный мир. Он поднял свой бокал с вином, чтобы сделать глоток, но обнаружил, что он пуст.

"Я пытался выяснить, смогу ли я что-нибудь узнать о его лице и этой странной берцовой кости".

"Малоберцовая кость".

"Малоберцовая кость”, - добродушно разрешил Джон. “Итак, я поговорил с его врачом, чтобы узнать, что он скажет".

"Хорошая идея, я должен был сделать это сам. Что он сказал?"

"Ничего. Не было никакого доктора. У Брайана его не было, он никогда не ходил на осмотры или что-то в этом роде ".

"Он сломал руку, должно быть, он куда-то ушел".

"В отделение неотложной помощи в больнице. И именно туда он вернулся, чтобы за ним присмотрели ”. Его многозначительный взгляд подразумевал, что это было каким-то значительным.

Гидеон нахмурился в ответ на него. “Что ж, это интересно, но я не..."

"И тогда я обратился к его дантисту - знаешь, может быть, он что-нибудь знает о повреждении его лица?"

"И?"

"Угадай".

Гидеону потребовалось мгновение, чтобы понять, куда он клонит. “Нет дантиста?"

"Никакого дантиста".

"Вы хотите сказать мне, что за пять лет он ни разу не был у дантиста, ни разу ему не проверили зубы?"

"Не совсем. Он пошел к этому старому французу, лет девяноста, настоящему старомодному дантисту, который живет далеко в Вайрао на Таити-Ити, который лечит тамошних туземцев. Официально он уже тридцать лет на пенсии, так что ему не положено, но власти смотрят в другую сторону. И это тот, кого использовал Брайан ".

"Даже в этом случае, некоторые из этих повреждений верхней челюсти, должно быть, проявились на рентгеновских снимках его зубов ..."

"Какие рентгеновские снимки зубов? Я говорил тебе, этот парень старомоден. И он видел Брайана всего три раза. Он говорит, что никогда ничего не замечал, у Брайана были действительно красивые зубы, хорошая здоровая эмаль ".

"Ни врача, ни дантиста”, - задумчиво произнес Гидеон. Теперь он вытянул ноги, обхватив руками колени. “Почему ты не упомянул об этом раньше?"

"Я не думал, что об этом стоит говорить - я имею в виду, это ни к чему меня не привело, не так ли?” Его лицо было трудно разглядеть в надвигающейся ночи, но он, казалось, изучал кильватерный след лодки, который теперь представлял собой изогнутый двойной след, фосфоресцирующий в полумраке. “Но я говорю вам, док, чем больше я думаю об этом, тем смешнее это становится. Это почти как если бы..."

Как будто Брайан целенаправленно и настойчиво пытался сделать так, чтобы его самого не существовало, насколько это касалось каких-либо бумажных следов. Не было ни записей врача, ни записей дантиста. Не было никаких справок о занятости или доходах, потому что доли Брайана в Paradise были оформлены на имя Терезы. Не было свидетельства о браке, потому что он и Тереза никогда не были женаты. У него не было ни паспорта, ни проездных документов, потому что он так и не покинул Французскую Полинезию после того, как пять лет назад отправился с Терезой на Гавайи в “свадебное путешествие”, за все это время Райатеа был так далеко, как никогда не уезжал с острова Таити.

"Это все правда”, - медленно произнес Гидеон. “Он даже пытался не оставлять записей, когда умер. Никакой церковной службы, никакой церемонии, никакого общественного кладбища, просто яма в земле на кладбище в джунглях ".

"Ага. И не забывайте, что никто в Беннингтоне или в той организации в Мичигане, на которую он должен был работать, также никогда о нем не слышал. Я начинаю думать, что мы многого не знаем о Брайане Скотте ".

"Мы вообще знаем, что его на самом деле звали Брайан Скотт?” Сказал Гидеон.

Джон покачал головой. “На данный момент я не знаю, что известно нам. Завтра я собираюсь позвонить в Штаты и посмотреть, что я смогу выяснить. В то же время, я точно знаю, что мне нужно сделать прямо сейчас ".

"Который из них?"

Джон поднялся на ноги и отряхнулся. “Мне нужно купить себе Бум-Бум со льдом".

****

"Я согласна с тобой”, - сказала Джули в телефонную трубку, когда Гидеон закончил свое изложение событий дня. “Так или иначе, это тоже связано с убийством Брайана".

"Скажи это Джону".

"Но чего я не понимаю, ” сказала Джули, “ так это почему все просто верят этому типу Руди на слово".

"Ты имеешь в виду”, - сказал Гидеон, прижимая плечом телефон к уху, пока наливал себе стакан шоколадного молока из мини-холодильника коттеджа, - “что он, возможно, не говорил всей правды?"

"Я имею в виду, - сказала она, - откуда ты знаешь, что вся его история не сфабрикована? Откуда ты знаешь - это просто для примера, - что это не он дурачился с книгами или что бы это ни было, и что Тари не узнала, чем он занимался, и что Руди не убил его, чтобы заставить замолчать, а затем сфабриковал эту историю о том, что Тари впала в неистовство?"

Гидеон проглотил полстакана молока. Он не последовал примеру Джона с "Бум-бум", но три бокала вина, за которыми последовал японский ужин с соевым соусом, вызвали у него жажду. “Ну, я полагаю, это возможно, но это немного маловероятно".

Во-первых, объяснил он, было довольно хорошо установлено, что Тари была той, кто дурачился с финансами. Ник и Нельсон согласились с Руди в этом. Кроме того, если бы Руди был склонен к этому, он мог бы начать много лет назад, но не было никаких признаков каких-либо подобных шалостей до смерти Брайана и последующего повышения Руди. Кроме того, по словам Джона, Тари в последнее время проявляла все возрастающие признаки напряженности и беспокойства.

Кроме того, рассказ Руди о том, что произошло в хижине, был строго подтвержден полицейским осмотром места происшествия. На стене, где Тари избивала его, было пятно крови и несколько волос - седых, как у Руди, а не черных, как у Тари, - в том месте, где Тари избивала его. А также еще немного крови и волос - черных, как у Тари, а не седеющих, как у Руди, - на краю очага, куда Тари ударился головой, падая. И угол пулевого отверстия в его виске - немного вверх, немного назад - соответствовал тому, что Руди схватил руку Тари с пистолетом и толкнул ее вверх, заставив согнуть локоть, так что парень выстрелил вверх и обратно в собственную голову.

"О”, - сказала Джули. “Ну, ты не рассказал мне всего этого”. Он услышал, как она подавила зевок. “Это, безусловно, замечательный разговор перед отходом ко сну. Почти так же успокаивает, как одиннадцатичасовые новости ".

"Ну, ты спросил меня ..."

"Я знаю, что сделал. Хотя бы на минуту я не могла не подумать о том, как, должно быть, приятно иметь возможность сказать ‘Что ты делал сегодня, дорогой?’ своему мужу и услышать о чем-нибудь приятном, например, о красивых цветах или маленьких детях ".

"Наверное, тебе следовало выйти замуж за ботаника. Или акушер."

"Ну что ж, живи и учись”, - сказала Джули. “Может быть, в следующий раз".

****

Вообще говоря, Гидеон хорошо спал, не подверженный ночному (или дневному) беспокойству или навязчивой тоске. Но в свои двадцать с небольшим лет он пережил длительный период бессонницы, лежа без сна до рассвета и беспокоясь о том, как продвигается (или не продвигается) его диссертация, или о слабеющем здоровье его отца, или просто о том, что мир уже тогда катился к чертям собачьим. Затем, где-то, он прочитал о методе Наполеона для того, чтобы заставить себя крепко и восстанавливающе спать по ночам, какими бы тревожными ни были обстоятельства. Великий человек рисовал в своем воображении шкаф с множеством рисунков, а затем распределял каждый из вопросов, которые его беспокоили, по отдельным ящикам. затем мысленным взором он бросал беглый взгляд на содержимое каждого ящика и решительно захлопывал их один за другим. Когда закрывался последний ящик, он уже спал, по крайней мере, так он утверждал.

Гидеону понравилась эта идея, и с тех пор, в тех немногих случаях, когда его разум отказывался отключаться перед сном, он сам сооружал шкафы, запихивая в них все, что ему не нравилось, и закрывая их на ночь. Техника тоже сработала, хотя он и не был таким хорошим краснодеревщиком, как Наполеон; время от времени один из ящиков выдвигался, так сказать, сам по себе, заставляя его просыпаться в четыре или пять утра в состоянии, казалось, задумчивости, как будто его разум включился сам по себе, с его разрешения или без него. Он лежал там в темноте, возбужденный и в то же время одурманенный сном, чувствуя себя нежеланным наблюдателем, затаив дыхание и боясь пошевелиться из страха, что хрупкая цепочка логики превратится в пар и исчезнет, если его разум узнает, что он наблюдал за этим.

Обычно это было именно то, что он делал, но время от времени, если все шло правильно, цепочка выдерживала; там, где раньше не было ничего, кроме наполовину сформированных вопросов, он видел хотя бы контуры ответов; там, где были только путаница и двусмысленность, проявлялись закономерности.

Так было и в эту ночь. В 4:38 утра, судя по светящемуся дисплею на радиочасах рядом с кроватью, его веки открылись сами по себе. Его разум уже работал на высокой скорости.

В 4:51 он вскочил с кровати. “О, вау”, - прошептал он сам себе.

Глава 26

Две минуты спустя, натянув шорты и рубашку поло, он стучал в дверь коттеджа Джона.

"Что, что?” донеслось изнутри, раздраженное и приглушенное.

"Джон, это я. Мне нужно с тобой поговорить."

Стон. “Господи, док, сейчас середина ночи".

"Уже почти пять”, - сказал Гидеон. Было приятно для разнообразия разбудить Джона, подумал он. “Ну же, впусти меня".

"Войдите сами, эта чертова дверь открыта”. В коттедже зажегся свет. Джон сидел на кровати в поношенной футболке, щурясь от света, но умудряясь также свирепо смотреть на Гидеона. “Почти пять”, - прорычал он. “Неужели? Должно быть, я проспал."

"Ты не в очень хорошем настроении".

"Интересно, почему".

"Ты, наверное, просто немного не в духе из-за этих Бум-бум".

"Боже”, - сказал Джон, что Гидеон воспринял как согласие.

"Послушай, мне нужно у тебя кое-что спросить".

Джон зевнул и помассировал лицо. Щетина походила на наждачную бумагу. “Ладно, ладно, все в порядке, садись. Что?"

Гидеон пододвинул стул. “Как выглядят клингоны?"

Джон перестал тереть лицо и изучал Гидеона с одним из своих менее понятных выражений. “Что ж, я, конечно, понимаю, почему вы не могли подождать до рассвета с подобным вопросом”, - мягко сказал он. “Почему ты не разбудил меня несколько часов назад?"

"Серьезно, на что они похожи?"

"Что вы имеете в виду, как они выглядят?"

"Я имею в виду, как они выглядят?"

"Ты знаешь, как они выглядят. В чем дело, ты никогда не смотрел "Звездный путь"?"

"Нет. Ну, один раз. Это было как-то связано с тем, что множество этих ватных шариков захватили вселенную. Я не помню, как это вышло ".

Джон покачал головой и обратился к противоположной стене. “Самое странное, что я ему верю".

"Что здесь такого странного?” Сказал Гидеон, искренне озадаченный.

"Послушайте, док, вы видели их фотографии, не так ли? В журналах, в анонсах ... Разве ты хоть раз случайно не наткнулся на повтор или что-то в этом роде?"

"Конечно, у меня есть”, - нетерпеливо сказал ему Гидеон, снова поднимаясь на ноги, “но я не знаю, кто из них клингоны".

"Ворф - клингон”. Джон практически кричал. “Гаурон - клингон. Дюрас - клингон, Калесс Незабвенный..."

"Джон!" Гидеон прокричал ему в ответ, находясь всего в двух футах от него. “Просто скажи мне, как они выглядят, ради Христа!"

"Ради всего святого, вот так!” Джон взорвался, вытянув руки над головой, чтобы показать их огромные размеры. “Большие, выпуклые лбы..."

"Так я и думал”. Гидеон хлопнул себя по лбу ладонью. “Боже милостивый, почему я не видел этого раньше? Почему ты не видел этого раньше? Как мы могли никогда не подумать о том, чтобы...

"Видишь что?" - Воскликнул Джон, сбитый с толку. “О чем мы говорим?"

Гидеон откинулся на спинку стула. “Джон, я могу быть в четырехстах футах от левого поля, но я так не думаю. Я думаю - приготовьтесь к этому сейчас - я думаю, что Брайан Скотт был Клинго Боццуто ".

Джон вытаращил глаза. “Брайан был... ты говоришь..."

"Что они были одним и тем же человеком: твой аккуратный, симпатичный, прямолинейный Брайан и Клин Боцзуто, подлый бухгалтер мафии, ставший стукачом. Тот же парень".

"Но ... нет, я же сказал тебе, они дали Клинго новое удостоверение личности и нашли ему работу где-то на Среднем Западе - кажется, в Чикаго".

"Это было двенадцать лет назад, Джон. Когда вы получали о нем последний отчет?"

Последовало долгое молчание. “Мне нужно немного кофе”, - сказал Джон, вскакивая с кровати. На нем была пара поношенных обрезанных спортивных штанов в комплекте с футболкой. “Хочешь кофе?"

"Хочу ли я”, - сказал Гидеон.

Пока Джон готовил (в его коттедже, как и у Гидеона, была электрическая кофеварка и, благодаря любезности Ника, фунт "Блю Девил"), Гидеон сделал все возможное, чтобы обобщить поток утренних мыслей, в которых он сам еще не слишком хорошо разбирался. На самом деле было два отдельных потока, объяснил он, или, на самом деле, три, но все они оказались в одном и том же месте. Первым, над которым его разум уже работал, когда он проснулся, была ткань лжи и пробелов, которую Брайан сплел вокруг своего прошлого и настоящего: несуществующая должность ассистента преподавателя в Беннингтоне; работа, которой не было в компании, которой не существовало в Мичигане; темный вакуум, который представлял его прошлую жизнь; и избегание с момента приезда на Таити разрешений на работу, чеков на зарплату, паспортов, медицинских карт, стоматологических записей, записей о браке и всего остального, что могло быть использовано для документирования его местонахождения и самого его существования.

Сложите все это вместе, и получится кто-то, кто хотел, чтобы о нем знали как можно меньше, кто-то, кто, вполне возможно, держал саму свою личность в секрете. И с этого момента не было большого скачка к размышлению, не предпринял ли он где-нибудь на этом пути крайний шаг, изменив свою личность.

"И что, - спросил Гидеон, теперь переходя в полностью профессорский режим, - это первое, что ты делаешь, если серьезно относишься к смене личности?"

Но Джон был не в настроении изображать студента. “Просто скажи мне, ладно?” - проворчал он, наклоняясь над кофеваркой. “Слишком раннее утро для метода Сократа".

"Ты меняешь свое лицо, вот что ты делаешь”, - сказал Гидеон. “Что привело меня прямиком ко второму потоку; эта грандиозная операция - та операция, о которой, похоже, никто ничего не знает - на черепе Брайана”. Он встал, подошел туда, где был Джон, и заговорил со спокойной убежденностью. “Это произошло не из-за несчастного случая, Джон - это была операция по смене лица. Ты сказал мне, что ФБР выдало Боззуто новую личность и включило его в программу защиты свидетелей после того, как он дал показания, верно? Ну, вот ты где; разве им не делают пластическую операцию, чтобы изменить их лица?"

"Иногда”, - допустил Джон, еще не совсем готовый согласиться, - “не всегда. На самом деле, обычно нет.” Он налил две чашки кофе и добавил в свою сахар и сливки. “Теперь, если я не знаю, изменили ли они внешность Боццуто, я точно не понимаю, как тебе это удается".

"Полегче”, - сказал Гидеон. “Он выглядел как клингон, верно?” Он сделал тот же жест выпуклым лбом, который Джон сделал ранее. “Так получилось, что это не очень распространенный образ здесь, на планете Земля, так что, если бы они пытались сохранить его личность в секрете, им в значительной степени пришлось бы изменить ее; у них не было бы выбора".

Джон был задумчив. “Ну, да, конечно, ты прав насчет этого ..."

"Есть ли какие-либо проблемы с их возрастом? Сколько лет было Боцзуто?"

"Хм, давайте посмотрим, ему, вероятно, было, о, может быть, тридцать на момент испытаний, так что сейчас ему было бы немного за сорок, а Брайану было тридцать восемь - так что, да, возраст может подойти, и сменить свои черные волосы на светлые не составило бы никакой проблемы, но ...” Он покачал головой.

"Но что?"

"Но я говорю вам, трудно представить, что кто-то мог превратить такую странную птицу, как Боццуто, в симпатичного парня вроде Брайана, не наделив его совершенно новой головой. Я имею в виду, они действительно могут сделать это с помощью пластической хирургии?"

"В случае, подобном этому, да. Послушайте, я думаю, я понимаю, что было не так с Боццуто, почему он так выглядел. Из того, что вы сказали, я полагаю, у него было нечто, называемое фиброзной дисплазией черепа. Это что-то вроде болезни фон Реклингхаузена...

"Пожалуйста, по-английски".

"Вы знаете, синдром человека-слона - только это локализованная версия, в значительной степени ограниченная костными экзостозами на надглазничном торе и вокруг него".

"На самом деле, ” сказал Джон, “ костные экзостозы на надглазничном торе и вокруг него".

"Верно, и если вы обратитесь к пластическому хирургу, который знает, что он делает, это можно исправить. Это масштабная операция - вы должны извлечь кусок лобной кости, немного обработать его молотком и стамеской, а затем вставить обратно ... что, если вы помните, в точности то, что было сделано с Брайаном. Весь этот испуг - даже переломы - не был результатом несчастного случая; это было сделано специально, самим хирургом. Вы должны сделать это, чтобы кусочек кости снова вошел в форму после изменения формы; иногда вам даже приходится вставлять его обратно вверх ногами, чтобы он подошел. И, конечно, вам также придется существенно подправить орбиты, чтобы все получилось вместе ".

"Мм”, - сказал Джон.

"И причина, по которой вы никогда не видели никаких шрамов на его лице, заключалась в том, что они не были случайными ранами; хирург мог выбирать места для надрезов - у линии роста волос, за ушами и так далее".

"Мм”, - сказал Джон.

"Следовательно," - сказал Гидеон, “если мы не сможем придумать что-то получше, в чем я очень сомневаюсь, у нас теперь есть причина, по которой Брайан Скотт был так скуп на подробности своей жизни: не было никаких подробностей, потому что не было никакого Брайана. Там был только Клин Боцзуто."

Это бесстыдно театральное завершение было встречено сдержанным молчанием. Джон отнес кофе к ротанговому столу и стульям в углу и поставил перед ними. Только после того, как они сделали свои первые благодарные глотки, он что-то сказал. И даже тогда это сопровождалось пожатием плеч.

"Может быть".

"Может быть! Где это ‘может быть"?"

"Ну, во-первых, разве не ты был тем парнем, который объяснял мне пару дней назад, что это была не пластическая операция, что это не могло быть пластической операцией, потому что если бы это была пластическая операция, кость никогда бы не была так сильно повреждена?"

"Ну, насколько я помню, я сказал, что это реконструктивная хирургия, но реконструктивная хирургия - это просто другое название более радикальной формы пл ..."

"И, давайте посмотрим, поправьте меня, если я здесь ошибаюсь, но разве вы не говорили мне, что все это было результатом этого огромного несчастного случая? ‘Ужасный несчастный случай’, кажется, вы сказали?"

"Ну, да, но это была только первая реакция. Я не думал об этом, я не был уверен в себе, я просто высказывал предположение ".

"Ты мог бы одурачить меня”, - сказал Джон. “Ты даже сказал мне, какого рода авария: автомобильная, ты сказал. Ты даже указал мне скорость: шестьдесят миль в час. Я был по-настоящему впечатлен. Ты также..."

Гидеон, наконец, сдался, смеясь. “Хорошо, возможно, я был немного преждевременен в своих выводах”, - допустил он.

"Это один из способов выразить это”, - сказал Джон, тоже смеясь. Он допил остатки кофе и налил им обоим еще. Теперь несколько лучей бледно-серого света просачивались сквозь деревянные жалюзи, и на деревьях просыпались шумные птицы майна и предъявляли свои ежедневные территориальные претензии.

"Я говорю вам правду, док, ” сказал Джон, - то, что вы говорите, сходится - но тогда то, что вы сказали о том несчастном случае, тоже сходится, только теперь вы говорите мне, что этого никогда не было. Я не говорю, что вы неправы, но - ну, подумайте об этом; это просто не имеет никакого смысла. Я имею в виду, это безумие. Брайан был милым парнем, хороший парень. Боццуто был типичным бандитом ".

"Вы действительно знали его?"

"Ну, нет, но это означает ..."

"Подожди, это еще не все, Джон. Какую работу они получили для Боццуто в Чикаго?"

"А? Откуда мне это знать?"

"Разве ты не говорил мне, что они нашли ему работу на железных дорогах?"

"О, да, с Amtrak, это верно".

"Что именно за работа? Ты знаешь?” Он задал вопрос спокойно, но чувствовал, как колотится его сердце. Опыт работы Клинго Боццуто в Amtrak был решающим фактором в составленном им сложном и маловероятном сценарии, стержнем, благодаря которому все это сработало.

Джон разочарованно покачал головой. “Какая это имеет значение?"

Гидеон серьезно наклонился вперед. “Ну, скажем, они устроили его на работу кондуктором или стюардом..."

"В чем я сомневаюсь. Парень был CPA."

"Да, но разве они не дали бы ему совершенно новую жизнь, которая отличалась бы от старой? Кроме того, он был мошенником. Я не могу представить, что они натравили бы его на бедную, ничего не подозревающую компанию "Амтрак" на какой-нибудь ответственный пост, где он мог бы возиться с бухгалтерией. "

"Ну, да, это правда. Ладно, допустим, они превратили его в дирижера. И что?"

"Так чем же занимается дирижер?"

Джон ссутулил плечи. “Пробивает билеты?"

"Он пробивает билеты, ” торжествующе сказал Гидеон, “ пока ходит взад и вперед по поезду!"

Джон несколько секунд молча хмурился, глядя на него. “Я что-то здесь упускаю?"

"Джон, какие мышцы ты бы задействовал, если бы весь день ходил взад-вперед по движущемуся поезду?"

Джон издал нетерпеливый звук. “Как, черт возьми, я мог бы...” Он остановился. Его глаза расширились. Он поставил свою чашку так внезапно, что кофе перелился через край. "Равновесие! Ты бы использовал свои мышцы равновесия. Ты бы весь день стоял на движущейся, вибрирующей платформе, ты бы всегда использовал те мышцы, которые поддерживают тебя в равновесии ..."

"Бинго”, - сказал Гидеон со спокойным удовлетворением. “В частности, камбаловидные мышцы. А камбаловидные мышцы прикрепляются к малоберцовым костям. И если ты будешь использовать их достаточно усердно и достаточно часто, у тебя может даже получиться пара малоберцовых костей, похожих на Брайановы ".

"Ух ты”, - удивленно произнес Джон, начиная верить в это сейчас. “Но... я имею в виду, как это могло быть? Что все это значило? Зачем ему…Ты думаешь, Тереза знала? Что насчет Ника? Зачем…как мог...” Он снова тряхнул головой, на этот раз легким рывком, как будто для того, чтобы избавиться от пуха и заставить себя двигаться дальше. “Сначала о главном. Давайте убедимся, что это вообще возможно. Позвольте мне позвонить в Бюро и узнать, можно ли раздобыть немного свежей информации о Боццуто.” Он перегнулся через стол и потянулся к телефону. “Если окажется, что он жив и здоров в Чикаго, тогда у нас возникнет небольшая проблема с этой вашей теорией".

"Вернемся к чертежной доске”, - согласился Гидеон. “Но я не думаю, что все так обернется”. Он посмотрел на свои часы. “Джон, в Сиэтле всего семь пятьдесят. Ты собираешься кого-нибудь впустить?"

"Абсолютно. Бюро никогда не спит.” Он набрал набор цифр, затем посмотрел вверх, пока устанавливалось соединение. “Это займет некоторое время. Как думаешь, ты мог бы разведать вокруг и посмотреть, работает ли кто-нибудь еще на кухне? Может быть, ты мог бы принести нам обратно какой-нибудь завтрак."

"Будет сделано”, - сказал Гидеон, направляясь к двери.

"Я не хочу ничего полезного”, - крикнул Джон ему вслед. “Я хочу чего-нибудь хорошего. Никаких фруктов."

****

Джону потребовалась еще одна чашка кофе, три телефонных звонка, час и пятнадцать минут и жареные крекеры длиной в три фута, покрытые сахарной коркой, чтобы получить нужную информацию. Гидеон остался с ним на некоторое время, но, доев сыр, булочки и грейпфрутовый сок, которые он принес для себя, он вернулся в свой коттедж, чтобы побриться и принять душ. Когда он вышел из ванной, Джон сидел в главной комнате, ожидая его, выглядя потрепанным в свежем, ясном свете таитянского утра, но со счастливым выражением лица человека, который чего-то добился.

"Подожди, ты услышишь это”, - сказал он.

Гидеон ждал.

"Я, наконец, дозвонился до нужного парня в Службе маршалов США, что потребовало некоторых усилий ..."

"Какое они имеют к этому отношение?"

"Они запускают программу защиты свидетелей, разве вы этого не знали? В общем, я наконец-то дозвонился до нужного парня и убедил его, что я на подъеме, что было не так-то просто по телефону - мне пришлось пригласить заместителя директора в Куантико поговорить с ним и проверить меня - и он рассказал мне много интересного о нашем старом друге Клинго Боццуто ".

Гидеон устроился в кресле напротив него. Джон собирался вытянуть это изо всех сил, чего бы это ни стоило. Что ж, он заслужил немного экспансивности. Кроме того, Гидеон был готов признать, что он заслужил это; на протяжении многих лет Джон делал больше, чем положено, вежливо и даже внимательно присутствуя, в то время как Гидеон ставил его в тупик и поражал поразительными достижениями судебной экспертизы. Поворот был справедливым.

"Например?” он подсказал.

"Я начну с самого начала”, - сказал Джон, довольно многозначительно для него. Он изучил несколько заметок, нацарапанных на лицевой стороне открытки с Шангри-Ла, которую он привез с собой. “17 июня 1983 года некто Боццуто, Джозеф Родольфо, известный всем как Клин, официально прекратил свое существование. На его месте был совершенно новый человек с совершенно новой историей работы, совершенно новой личной жизнью, совершенно новым номером социального страхования - и совершенно новым именем. И имя, которое они ему дали, было...” Он ухмыльнулся. “Ты никогда не догадаешься".

Грудь Гидеона снова учащенно забилась. “Брайан Скотт”, - сказал он.

Джон подождал пару секунд, прежде чем ответить. “Неа”, - сказал он. “Вернон В. Калпеппер".

Глава 27

Типичным смехом Джона был солнечный, взрывной, по-детски звонкий, но когда его по-настоящему забавляли, по-настоящему щекотали, вместо этого вырывалось отрывистое, захлебывающееся "хи-хи-хи", которое могло раздражать Гидеона с первого раза, а затем продолжаться, казалось, вечно.

"Хи-хи-хи”, - сказал он теперь, зажмурив глаза, - “Хи-хи-хи, хи-хи-хи-хи-хи, хи-хи-хи-хи..."

"Юмор здесь ускользает от меня”, - сердито сказал Гидеон, когда стало ясно, что конца этому не видно.

"Хи-хи-хи”, - булькнул Джон. “Это потому, что ты не мог видеть своего лица. Хи-хи... О, Боже…Простите, док, я ничего не мог с собой поделать, вы были таким-таким...” И в он начал снова.

"Я так понимаю”, - сухо сказал Гидеон, “ что это небольшая шутка с вашей стороны?"

Джон остановил его поднятой рукой, вытер глаза и испустил тяжелый предсмертный вздох. “О, боже. Нет, это не шутка. Вот как они его назвали: Вернон Вестмарк Калпеппер".

Гидеон уставился на него. “Но..."

"В 1983 году они назвали его Вернон В. Калпеппер. В течение семи лет Вернон В. Калпеппер не привлекал к себе внимания в Чикаго, регулярно появлялся на работе и, как правило, держался подальше от неприятностей и следовал правилам защиты свидетелей. 11 февраля 1990 года он отправился в Квебек, Канада, что было в рамках правил, но он не вернулся. Служба маршалов в конце концов решила, что либо он устал от ограничений и ушел навсегда - они делают это много раз, - либо что он был неосторожен, и что Nutso и парни, наконец, догнали его ".

"Тысяча девятьсот девяностый...” - задумчиво произнес Гидеон.

"Тысяча девятьсот девяностый. И четыре месяца спустя, в июне 1990-го, вуаля, сюда приезжает этот парень по имени Брайан Скотт - с целой кучей дыр в истории его жизни, - который появляется из ниоткуда за обеденным столом Ника на Таити и больше никогда не уходит; я имею в виду, никогда не покидает Таити. Между тем, никто никогда больше не услышит о Верноне У. Калпеппере ".

"Итак, Брайан мог быть Калпеппером; мог быть Боцзуто, то есть."

"Я думаю, мы можем быть немного более определенными, чем это. Я выяснил, в чем заключалась работа Боццуто в Amtrak. Хочешь угадать?"

"Нет”, - сказал Гидеон. “Я бы определенно не хотел гадать".

Джон рассмеялся - на этот раз более знакомым смешком. “Я действительно сожалею об этом, док. Я ничего не мог с собой поделать. Но на этот раз никаких сюрпризов. Клин-Вернон - был нанят Amtrak в качестве инспектора по обслуживанию клиентов. Не дирижер, но почти такой же хороший. Он путешествовал по поездам, проверяя питание, постельное белье, поведение персонала и тому подобное. Обычно он проводил восемьдесят процентов своего времени - это примерно восемнадцать дней в месяц - в движущихся поездах ".

"На семь лет, вы сказали?"

Джон кивнул. “Шесть часов в день. Этого было бы достаточно, чтобы развить те чудовищные фибулы?"

Гидеон расслабился и откинулся на спинку стула. “Этого было бы достаточно”, - сказал он.

"Тогда это решает дело”, - сказал Джон с победным жестом сжатого кулака.

"Я думаю, да”, - сказал Гидеон. “Учитывая время, исчезновение Калпеппера, эти фибулы Супермена и все остальное, шансы ошибиться должны быть практически нулевыми".

Неожиданно Джон потянулся через низкий столик, чтобы пожать Гидеону руку. “Поздравляю, док. Это действительно отличная работа ".

Гидеон с удовольствием пожал руку. Он сам подумал, что это была довольно аккуратная работа, и он был доволен и за Джона тоже. Хотя его друг ничего не сказал, чтобы предположить это, он знал, что Джон испытал огромное облегчение, придя к выводу, что Брайан Скотт когда-то был Клинго Боццуто. Потому что, если бы он был Клинго, тогда мафия охотилась бы за ним все это время; за его голову, вероятно, была назначена награда. И если это было так, то шансы были огромны, что за его смертью в конце концов стояли профессиональные плохие парни.

И это означало, что Джон мог перестать беспокоиться о том, что Мэгги, или Тереза, или Нельсон, или кто-либо еще в его семье может оказаться убийцей. Правда, они, очевидно, были обмануты бывшим бандитом, который, вероятно, скрыл их имена под “отметками на будущее” во время суда, но это было всего лишь поводом для нескольких самообвинений; это не могло разлучить семью.

"Поздравляю нас обоих”, - сказал Гидеон с улыбкой.

Зачирикал телефон. Гидеон поднял его. “Алло?"

"А, доктор Оливер, доброе утро вам”. Голос был с французским акцентом; веселая хрипотца, смутно знакомая. “Я тебя не разбудил?"

"Нет, вовсе нет".

"Превосходно. Это Вьеннот."

"Эм... Вьеннот?” Название тоже было смутно знакомым.

"Врач”, - сказал голос на другом конце, а затем, когда Гидеон не ответил: “Полицейский хирург? Мы встретились в..."

"О, да, конечно. Доброе утро, доктор Вьенно. Что я могу для вас сделать?"

"Я звоню из больницы, профессор. Я работал над телом крупного джентльмена, которого застрелили вчера ...

Значит, Вьеннот рано начал. Даже сейчас было немногим больше семи.

"- и мне вдруг пришло в голову, что, если вы ничем другим не заняты, вам могло бы понравиться участие во вскрытии?"

Ни в коем случае, он бы этого не сделал. “Спасибо, доктор”, - вежливо сказал он, - “но я не думаю ..."

"Ты уверен? Этот человек - экстраординарный экземпляр во многих отношениях ".

Гидеон нисколько в этом не сомневался, но это не прибавило ему желания наблюдать, как Вьеннот его раскроет. Профессиональные любезности были приятными вещами, но эта, которую ему предлагали время от времени, была той, без которой он, как правило, был рад обойтись. “Я очень ценю это, сэр, но, думаю, мне лучше сказать "нет"."

"Я бы хотел, чтобы ты передумал. Я спрашиваю как коллега, нуждающийся в совете. Здесь есть некоторые вещи, которые меня озадачивают ".

"Что ж, я был бы рад помочь, если бы мог, но, боюсь, я не патологоанатом. Мой..."

"Скелетообразные твари”, - сказал Вьенно со счастливой, певучей интонацией человека, у которого только что появилась четверка в своем роде.

Которые у него были. Интерес Гидеона мгновенно разгорелся. “О? Например, что?"

"Я уверен, что было бы лучше, если бы вы увидели это сами, коллега”, - спокойно сказал Вьенно. “Я могу ожидать вас, скажем, через час?"

"Через час”, - сказал Гидеон. “Тогда и увидимся".

"Ты собираешься в город?” - Спросил Джон, когда Гидеон повесил трубку.

"Ага. В морг."

"Позволь мне одеться, и я поеду с тобой. Нельсон хочет поговорить со мной кое о чем, и я сказал ему, что зайду в офис в Папеэте. И я могу сначала заскочить в полицейский участок и сообщить Берто обо всех этих новых вещах. Хочешь пойти со мной? Должно быть волнующе, когда он услышит."

"Я не могу. Я обещал присутствовать при вскрытии Тари."

"Эй, тебе повезло”, - сказал Джон, направляясь к двери.

****

Несмотря на повышенный интерес, настроение Гидеона падало, когда он спускался по лестнице в подвал Территориального госпитального центра. Он уже был свидетелем умелого и полного энтузиазма доктора Вьенно в действии раньше, и ему не хотелось видеть прогресс, которого он добился в лечении тучных останков Тари.

Ему не стоило беспокоиться. Когда он все еще был в коридоре, Виеннот окликнул его, но не из комнаты для вскрытия, а из маленького конференц-зала по соседству, где Гидеон работал с костями двумя днями ранее.

"Здесь, сэр!"

Врач, энергичный, румяный мужчина лет сорока с ясными глазами, сидел за столом, покуривая одну из своих изогнутых черных сигар.

Перед ним, на нескольких слоях коричневой мясницкой бумаги, лежал блестящий предмет размером, формой и цветом напоминающий разрезанный пополам футбольный мяч: это была отпиленная верхняя часть человеческого черепа, но пила Stryker была применена ниже, чем обычно при вскрытии, пропилив кость прямо над глазницами, пройдя назад и немного вниз через чешуйчатые и лямбдовидные швы, через треугольную вершину затылочной кости и обратно вокруг другой стороны. Результатом стало то, что все, что находится над глазами, было включено; по сути, вся черепная коробка была тщательно очищена от мягких тканей.

Первый взгляд Гидеона подсказал ему, что это самец, и притом крупный самец. В клиновидном углу правой теменной кости, сразу за венечным швом, было аккуратное круглое отверстие - входное отверстие от пули, - другими словами, через висок. В задней части этой большой, пластинообразной кости и немного выше, где изгиб черепа был наиболее заметен, находился небольшой вдавленный перелом, то есть треснувший, неправильной формы, затонувший островок кости, примерно дюйм длиной и полдюйма шириной, с большим количеством трещин, расходящихся от него по соседней кости; именно такого рода ранение можно ожидать, если человек упадет назад и ударится головой о твердый, прямой предмет с острыми краями - угол приподнятого камина, например.

"Tari?” Гидеон спросил без необходимости.

Вьенно кивнул. “Действительно. Я подумал, что принесу фрагмент сюда для вас, поскольку вы предпочли не находиться в комнате для вскрытия."

Гидеон удивленно посмотрел на него. “Когда я сказал ..."

"Некоторые вещи не обязательно говорить”. Он рассмеялся. “Конечно, если ты предпочитаешь, чтобы мы пошли в..."

"Это подойдет, спасибо. Итак, на что конкретно вы хотели, чтобы я посмотрел?"

"Это. Что ты об этом думаешь?"

Он повернул тюбетейку так, чтобы Гидеон мог видеть другую сторону, левую. В верхнем заднем углу теменной кости, в дюйме левее сагиттального шва - на живой голове это было бы сразу за теменем и немного левее от центра - была более необычная рана; еще один островок кости, очень похожий на тот, что с правой стороны, в том смысле, что он был потрескавшимся и неправильной формы, с грубыми, раскрошившимися краями. Но этот был почти круглым и в несколько раз больше, размером с серебряный доллар. И что самое поразительное, в отличие от другого, она была приподнятой, а не запавшей; что-то вроде обратного вдавленного перелома, указывающего на то, что кость была выдвинута изнутри, а не наоборот.

"Повышенный излом”, - сказал Гидеон, проводя пальцами по краю. При небольшом давлении изнутри он мог бы легко полностью вытащить кусок кости. “Это выходное отверстие пули - в данном случае неполное выходное отверстие".

Вьенно был доволен. “Да?"

"Пуля не долетела до конца. Ты должен найти это все еще внутри него ".

"Как и мы”. Вьенно достал бесформенную пулю. “Вклинился между твердой мозговой оболочкой и сводом черепа, на несколько сантиметров впереди выходного перелома".

Он протянул его Гидеону, который вежливо осмотрел его и положил обратно на стол.

"Итак”, - сказал Вьенно. Его сигара погасла. Он сделал паузу, чтобы прикурить деревянной спичкой из карманного пакета. “Вы понимаете, мы не часто видим смертельные огнестрельные ранения здесь, в нашем маленьком тихоокеанском сообществе, и это", - он указал сигарой, - “это ‘неполное выходное отверстие’ является новым для моего опыта. Чему бы вы приписали причину такой раны?"

Это был вопрос, который Гидеон слышал раньше, от других врачей, которым посчастливилось не иметь привычки судмедэксперта из большого города изо дня в день сталкиваться со смертью от огнестрельного оружия. “Ну, на самом деле это не так уж редко. Пуле иногда просто не хватает импульса, чтобы полностью выйти из черепа, так что...

"Конечно, конечно”, - прервал Вьенно, - “но подумайте: здесь у нас есть случай стрельбы в упор - это подтверждается наличием следов пороха вокруг входного отверстия в скальпе - из мощного оружия и боеприпасов, которые, как уверяет нас полковник Берто, были в хорошем рабочем состоянии, несмотря на их возраст. Снаряд, однажды выпущенный, чисто пробивает тонкую костную пластинку - правую теменную кость - и впоследствии проходит через мягкую массу мозга в общей сложности на сто сорок два миллиметра, прежде чем достичь противоположной стороны черепа, да? Согласитесь, это не очень большое расстояние и не очень трудный путь для пули. Почему тогда ему должно не хватать энергии, достаточной для полного проникновения в теменную кость с другой стороны?"

"Ну, иногда это может упасть по дороге, особенно если это старое оружие или боеприпасы. Или его может отразить кость, так что он отскакивает от поверхности и рикошетом разлетается внутри черепа, прежде чем...

"Мой дорогой, ” сказал Вьенно, смеясь, “ возможно, я больше не тренируюсь в Лионе, но отдайте мне должное. Мозг был частично препарирован. Траектория пули идеально прямая, совершенно верная".

"Тогда наиболее вероятная причина в том, что эта сторона головы Тари была прижата к какому-то твердому предмету или поверхности, когда стреляли из пистолета ..."

Живые глаза Вьенно загорелись. “Ха, именно так я и предполагал. Я так и думал!"

"... и что это было достаточно твердым и достаточно упругим, чтобы пуля не раздробила кость полностью и не вырвалась наружу".

Вьенно поднял палец, как будто он сам высказал красноречивую мысль. “Ах,” тихо сказал он и поднял бровь, “но что именно это было, этот предмет или поверхность?"

"О, ну, ты знаешь, это легко могло быть...’ Он остановился. “Сукин сын”, - пробормотал он. “Я понимаю, что ты имеешь в виду”. Здесь он беззаботно угощал Вьенно похлебкой из "Судебно-медицинской экспертизы 101", и Вьенно все это время был на три шага впереди него. Только сейчас, благодаря настойчивости Вьенно, до Гидеона дошло, что в версии событий Руди было серьезное несоответствие. Руди сказал, что схватил Тари за руку, когда Та рылась в ящике в поисках пистолета, и что пистолет мгновенно выстрелил.

Так как же голова Тари могла прислоняться к чему-либо?

"Руди был очень взволнован”, - сказал Гидеон, размышляя вслух. “За мгновение до этого он был оглушен. Он мог бы прижать Тари к стене, не зная об этом. Все закончилось за секунду. В момент шока было бы легко забыть, что именно произошло ".

Вьенно покачал головой. “Я думаю, что нет. После такого выстрела человек упал бы как камень - что он и сделал, ударившись головой о камин. Его ноги, при таких обстоятельствах, естественно, остались бы примерно на том месте, где они были, когда в него стреляли. Но в этом случае они были более чем в метре от ближайшей стены."

"А”, - сказал Гидеон одобрительно. Теперь он был тем, кто проходил курс судебной экспертизы по похлебкам. Снова время перемен, и вполне заслуженных. “Тогда это решает дело”, - медленно сказал он. “Руди не совсем так рассказал, как это было, не так ли?"

"Действительно, нет”, - сказал Вьенно, вертя сигару для выразительности. “И я думаю, мы можем с некоторой уверенностью выдвинуть гипотезу о том, какова была его причина, не так ли, коллега?…Коллега?"

Гидеон взял череп в руки, пока Вьенно говорил, и повернул его, чтобы в первый раз внимательно осмотреть другую сторону, правую сторону, ту, на которой было круглое входное отверстие и вдавленный перелом, полученный, когда Тари ударился головой о камин при падении. Он провел пальцами по сети трещин между ними. Так, так…

"Коллега?"

"Хм?” - всплыл Гидеон. “О, мне жаль. Ты говорил...?"

"Чтобы мы могли с некоторой уверенностью выдвинуть гипотезу о том, что произошло на самом деле".

"Я не думаю, что в этом был бы какой-то смысл, сэр".

Подвижные черты лица врача скривились в хмурой гримасе. “Нет смысла?"

"В построении гипотез”. Гидеон положил череп на разделочную бумагу. “Я знаю, что на самом деле произошло”, - сказал он, возможно, с чуть большим щегольством, чем требовалось строго; это была его обычная ошибка в такие моменты.

Чтобы оценить ветчину, нужен настоящий окорок, и, как Гидеон и предполагал, Вьенно был в восторге. После изумленного молчания, во время которого окурок сигары висел, приклеенный к его нижней губе, он разразился лающим смехом. “Ты знаешь!" - радостно воскликнул он. “Откуда ты знаешь?” Он проглотил сигару и выжидающе наклонился вперед, поставив локти на стол, его нос был не более чем в футе от кости. Как всякий истинный человек науки, он был счастливее всего, когда собирался получить наставления.

"Я знаю”, - сказал Гидеон, “потому что трещины не пересекают трещины".

Глава 28

Трещины не пересекают трещины.

Раз в год Гидеон проводил часть недельного семинара по судебной экспертизе, который Смитсоновский институт устраивал для сотрудников правоохранительных органов со всей страны. И один из первых тестов научного наблюдения, с которым столкнулись его студенты, был в форме сваренного вкрутую яйца, по которому быстро постучали в трех местах нижней стороной столовой ложки, так что в месте каждого удара в скорлупе оставалось небольшое углубление (совсем не похожее на вдавленный перелом) с сетью расходящихся от него тонких трещин.

"Представьте, - говорил Гидеон, передавая его им для осмотра, - что это человеческий череп, проломленный в трех местах ударами тупого предмета. Я хочу, чтобы вы сказали мне, какой удар был нанесен первым, какой вторым, а какой третьим?"

Иногда они разбирались в этом самостоятельно. Чаще они попадали в тупик. “Откуда, черт возьми, нам это знать?” - можно было положиться на бормотание какого-нибудь сварливого сержанта, который вообще не хотел там находиться.

Именно тогда Гидеон сказал бы: “Трещины не пересекаются с трещинами".

Как только это было понято, что никогда не занимало много времени, это было простым делом. Одна из вмятин в корпусе имела бы сеть трещин, которой никто не препятствовал; паутинные, расходящиеся линии тянулись бы до тех пор, пока они просто не выдохлись бы сами по себе. Это было место первого удара. Трещины, исходящие из другой вмятины, также достигли бы своих естественных пределов - за исключением тех, которые врезались в уже существующие трещины из первой и были остановлены ими намертво. Это был второй удар. И трещины от третьей вмятины прекращались каждый раз, когда они доходили до трещины от любой из двух других. Это, несомненно, был третий удар.

То, что было верно для яичной скорлупы, было верно и для черепов. Трещина не могла перепрыгнуть открытое пространство на дальнюю сторону отверстия и продолжаться, какой бы узкой ни была щель. И в черепе перед ними, как он теперь указал очарованному Вьенно, две трещины, идущие от пулевого отверстия, были явно перекрыты трещинами, расходящимися от вдавленного перелома. Следовательно, вдавленный перелом уже существовал, когда вошла пуля; сокрушительный удар по голове Тари был нанесен до того, как в него выстрелили, а не после.

"До того, как его застрелили, да”, - эхом повторил Вьенно, кивая. “И это означает..."

Это означало, что Руди не просто был забывчив, или ненаблюдателен, или перевозбужден, рассказывая о том, что произошло. Руди, казавшийся таким беспомощным и обезумевшим, врал сквозь зубы, хладнокровно и расчетливо.

"Это объясняет неполное выходное отверстие и с другой стороны”, - сказал Гидеон, восстанавливая сцену в своем уме (за вычетом крови и мозгов). “Тари уже раскроили череп, прежде чем его застрелили. Должно быть, он лежал на полу без сознания или, возможно, едва в сознании. Руди наклонился, приставил пистолет к правому виску Тари...

"Да, это верно, ранение в упор".

" - и нажал на спусковой крючок. Давление пола не позволило пуле полностью выйти с другой стороны его головы ".

Он смотрел на тюбетейку все время, пока говорил, но теперь поднял глаза, чтобы встретиться взглядом с Вьенно. “Он убил его”, - сказал он с мечтательным удовлетворением человека, который проделал чертовски хорошую утреннюю работу. Не то чтобы ему не пора было сделать что-нибудь полезное.

"Коллега, ” сказал Вьенно, откидываясь на спинку стула, “ я приветствую вас".

****

Полковник Берто скрывал свое восхищение более успешно, чем доктор Вьенно ("Вы определенно полны сюрпризов этим утром"), но он быстро осознал значение новой информации, которую принес ему Гидеон, которая была всем, что Гидеона действительно интересовало.

"Тибо, позвони в больницу”, - сказал он в телефон на быстром французском. “Выясни, в какой комнате находится мистер Рудольф Друэтт. И подгони мою машину."

"Однако я вижу одну трудность”, - сказал он Гидеону своим бархатным голосом. “Не непреодолимая, но все же трудность”. Он повернул свое вращающееся кресло так, чтобы смотреть на авеню Бруат. Было чуть больше 9 утра, пробки в Папеэте в час пик, какими бы они ни были, начали успокаиваться. На улице было всего несколько мотороллеров и велосипедов. “Как ты предлагаешь, чтобы мы объяснили”, - задумчиво спросил он, “в первую очередь, то, что Тари ударился головой о камин?" Тари была великаном, да? Руди - хрупкий мужчина, не более половины своего веса. Мыслимо ли, что он мог сбить его с ног или швырнуть на пол?"

"Я не думаю, что он это сделал. Я предполагаю, что Тари никогда не ударялся головой о камин; что рана была нанесена чем-то другим."

Полковник снова повернулся лицом к Гидеону. “Но у нас есть его кровь, его волосы на камине. Наша лаборатория подтверждает это ".

"Вот что, я думаю, произошло, полковник: я думаю, Руди ударил Тари чем-то - возможно, кочергой из камина. Может быть, это было преднамеренно, или, может быть, была ссора, я не знаю. Что-то. В любом случае, Руди ударил его сзади по голове, затем выстрелил в него, чтобы убедиться, что он мертв, затем размазал его головой о камин - и еще немного стукнул его собственной головой о стену - чтобы подтвердить свою историю о том, что Тари пыталась его убить и что все это было несчастным случаем, и так далее."

Он взглянул на тюбетейку на столе Берто (Гидеон принес ее из больницы в бумажном пакете). “Если вы подумаете о расположении перелома - высоко вверху, сзади и с правой стороны - вы увидите, что он находится именно там, где вы ожидали бы, если бы нападавший, владеющий правой рукой, подкрался к Тари сзади".

"Ах, это так?"

"Определенно”. Затем, через мгновение: “Ну, это также то, чего и следовало ожидать, если бы Тари при падении ударился головой о камин, так что вряд ли это что-то доказывает, но, по крайней мере, все сходится. Но ты знаешь, - добавил он, когда ему в голову пришла эта мысль, “ если бы я мог взглянуть на этот очаг, кочергу и что-нибудь еще в этом роде, я, возможно, смог бы сопоставить одно из них с переломом черепа. По крайней мере, я должен быть в состоянии исключить некоторые вещи. Ты..."

У Берто зазвонил телефон. Берто поднял трубку, послушал с легким раздражением и вернул ее на место.

"Его там нет”, - сказал он Гидеону. “Его освободили сегодня утром".

Глава 29

Очевидно, Нельсон Лау был как на иголках. “Полагаю, тебе интересно, почему я попросил тебя прийти и повидаться со мной”, - сказал он, вертя в руках шариковую ручку.

"Вроде того”, - сказал Джон.

"Я надеюсь, это не доставило никаких хлопот”. Он крутил ручку пальцами, круг за кругом, постукивая ею по столу при каждом полуповороте.

"Нет".

"Просто я подумал, что было бы лучше поговорить здесь, в офисе в Папеэте, а не в Хижине. Это более уединенно”. Круг за кругом ходил загон. Постукивай, постукивай, постукивай, постукивай, постукивай. “Ты не согласен?” Нажмите.

"Нельсон”, - сказал Джон, - “как насчет того, чтобы просто сказать мне то, что ты хочешь мне сказать? И еще, если ты не прекратишь дурачиться с этой ручкой, я оторву тебе руку ".

"Ох. ДА. Что ж.” Он отложил ручку. Теперь его верхняя губа начала пульсировать от крошечных облачков воздуха. Изящные маленькие усики дернулись вместе с ним. Джон попытался выглянуть в окно. Из офиса Нельсона открывался великолепный вид на оживленные набережные и доки гавани Папеэте.

"Позвольте мне привести вам несколько цифр”, - сказал Нельсон, отстраняясь. “В основном через нашу американскую компанию мы продаем около шестисот тысяч фунтов обжаренных зерен в год в виде наших нескольких сортов кофе. Итак, поскольку для приготовления шестидесяти фунтов жареной фасоли требуется сто фунтов зеленых бобов, это означает, что нам приходится либо собирать урожай, либо покупать в общей сложности миллион фунтов зеленых бобов в год. Ты так далеко за мной следишь?"

"Думаю, мне удается держаться там”, - сказал Джон.

"Итак,” Нелсон продолжил с беспокойством, “мы можем собирать здесь только около двухсот тысяч фунтов в год, из чего следует, что мы должны покупать дополнительно восемьсот тысяч фунтов в год у других производителей по всему миру. Так вот, из этих восьмисот тысяч...

"Нельсон, это действительно интересно, но как насчет того, чтобы перейти к сути? У меня сегодня много забот ".

"Дело в том...” - сказал Нельсон с жаром, но затем, казалось, потерял импульс. Он поник в своем кожаном кресле с высокой спинкой и что-то сердито пробормотал.

Джон отвернулся от окна. “Что?"

"Я сказал ... я сказал, что мне нужен твой совет".

Джон напрочь забыл об усах Нельсона. Он уставился на него, пораженный. “Ты что?" Он не хотел говорить это вслух, но это были слова, которые он никогда в жизни не ожидал услышать от своего старшего брата. Неудивительно, что бедняга выглядел таким смущенным.

"Как агент ФБР. Ты знаешь о таких вещах."

"Какие вещи, Нельсон? О чем ты говоришь?"

Нельсон снова начал возиться со своей ручкой. Тук, тук, тук. “Дело в том, что у меня все было наоборот. У всех нас все было наоборот. Тари вовсе не крала у нас. Тари была права.” Постукивай, постукивай-

Джон взял ручку из рук Нельсона и решительно положил ее в подставку для ручек и карандашей на столе. “По поводу чего?"

"О том, что мы слишком много платим - в десять раз больше, а в некоторых случаях и в двадцать раз больше, - за некоторые бобы, которые мы покупаем у других поставщиков".

"Это правда?” Пробормотал Джон. Колеса начали вращаться. “Ты уверен?"

Конечно, он был уверен, сказал Нельсон. Последние два дня он провел, корпя над книгами, и был уверен в своих фактах. Из 800 000 фунтов бобов, закупаемых ежегодно, 300 000 фунтов поступали от двух производителей - около 100 000 от Java Green Mountain в Индонезии и около 200 000 от колумбийской фирмы Calvo Hermanos. И практически за каждый заказ от этих двух поставщиков Paradise платил по меньшей мере в десять раз больше рыночной стоимости. Фасоль, которая должна была стоить 1,50 доллара за фунт, была заказана - и оплачена - по 15 долларов за фунт. Бобы, которые приносили 2 доллара на международном рынке, были внесены в бухгалтерские книги Paradise по цене 20 долларов. Парадайз покупал практически самые дешевые зерна арабики из доступных и платил самые высокие цены в мире.

Более того, это продолжалось почти пять лет. В результате они переплачивали этим двум поставщикам примерно на 6 миллионов долларов в год - Нельсону пришлось сглотнуть, прежде чем он смог выговориться.

"Шесть...” - Джон посмотрел на него. “Вы хотите сказать, что за последние пять лет Paradise переплатил что-то около тридцати миллионов долларов за свои бобы?"

"Точно”, - с несчастным видом сказал Нельсон.

"Фью”, - сказал Джон. “Кажется, я начинаю понимать, почему вы берете тридцать восемь долларов за фунт кофе".

"Это не смешно, Джон”. Он сидел за своим красивым столом из тика и кожи, ломая руки и выглядя несчастным. “Что скажет Ник, когда я расскажу ему?"

"Нельсон”, - мягко сказал Джон, - “как это могло случиться? Почему понадобилось Тари, чтобы узнать об этом? Почему ты не видел этого раньше?"

Нельсон отступил, защищаясь. “Это была не моя работа. Брайан должен был следить за ценами на кофе, а не я ".

А. Брайан. Все начинало складываться. “Но ты же контролер".

"Мы так не работаем, Джон. Мы семья, мы не ходим проверять друг друга. Бухгалтерские книги сбалансированы, и мы получаем прибыль; мне никогда не приходило в голову просматривать сами счета. Цены на кофе невероятно сложны. Они меняются каждый день, иногда более одного раза в день. Вы должны знать индустрию. И, как вы знаете, я не эксперт по кофе - я всегда был первым, кто это признавал ".

Не в присутствии Джона, он не слышал. “Послушай, Нел, скажи мне это: Как вы получаете прибыль? Если вы платите в десять раз больше, чем должны за свои бобы, тогда вы должны ...

"Мы берем в десять раз больше, чем должны за наш кофе. Да, я полагаю, это то, что вы могли бы сказать, что мы делали. Но не из какого-либо намерения завысить цену, вы должны это понимать. Наши цены обязательно отражают ценность, которую мы вкладываем в продукт с точки зрения рабочей силы, оборудования и затрат. И продукт просто..."

”Самый дорогой кофе в мире“, - сказал Джон.

Нельсон нахмурился, глядя на него, как будто решая, насколько сильно он должен обидеться. Затем он моргнул и заколебался.

"Без ограничений", ” сказал он.

Секунду они продолжали смотреть друг на друга, затем разразились взрывами смеха.

"О, дорогой...” - Сказал Нельсон, когда смог говорить. “О, дорогой… над чем мы вообще смеемся?"

"Наверное, все эти яппи, которые сидят вокруг во всех этих латте-барах, поглощают все это и говорят о том, какой он маслянистый, шоколадный, как, как ..."

"Пикантно", - сказал Нельсон, снова начиная дрожать.

"И все это время, ” засмеялся Джон, “ они пьют самую дешевую дрянь в мире, только не могут отличить".

"И, очевидно, - сказал Нельсон, - мы тоже не могли!"

И они снова отправились в путь. Это, безусловно, был новый Нельсон. Это был первый раз с тех пор, как они были детьми, когда они так смеялись вместе, и это было приятно. Боже милостивый, если так пойдет и дальше, он мог бы в конечном итоге действительно понравиться этому парню.

"Знаешь что?” Сказал Нельсон, когда они успокоились. “Ты не называл меня Нел тридцать лет. Ни у кого не было."

Джон не мог придумать, что сказать. “Да, хорошо”. За этим последовала несколько неловкая пауза.

"В любом случае, - сказал Нельсон, - причина, по которой я хотел поговорить с вами, заключалась в том, чтобы спросить, есть ли в этом признаки чего-то ... чего-то незаконного. Я не имею в виду со стороны Явы Грин Маунтин и Кальво Эрманоса, я имею в виду с нашей стороны - то есть со стороны ... кого-то в Paradise."

"Да, это так”, - сказал Джон. “Это звучит как отмывание денег".

Нельсон поморщился. “Это то, чего я боялся, ты скажешь”. Он снова потянулся за шариковой ручкой, но, услышав гортанный рык Джона, отдернул руку и положил ее на колени. “Но послушайте, я не совсем понимаю, в чем суть этого бизнеса по отмыванию денег. Я думал, что был, но это не так. Это как-то связано с наркотиками, не так ли?"

"Обычно, да".

"Но какое отношение к этому имеют наркотики? Мы платим за зеленую фасоль в десять раз больше, чем должны, и продаем готовый продукт в десять раз дороже, чем он стоит. Производители действительно преуспевают, потребители платят бешеные деньги, а мы получаем невинную, скромную прибыль. Вряд ли это образец эффективной деловой практики, но при чем здесь наркотики? При чем здесь отмывание денег?"

"Это довольно сложно, Нельсон. Я бы предпочел..."

"Я думаю, что смогу продержаться там”, - сказал Нельсон. Определенно новый Нельсон.

Тогда ладно, - сказал Джон. У колумбийских наркокартелей была давно налаженная система работы со своими американскими дилерами. Американские дилеры -импортеры, как их называли в торговле, - не платили за наркотики вперед, они поддерживали открытые “счета” со своими колумбийскими источниками и рассчитывались только после того, как вещество продавалось на улицах.

"Разумная деловая практика”, - сказал Нельсон с чем-то близким к одобрению. “Сначала квитанции, затем платежи. Это вопрос денежного потока. Любой здравомыслящий бизнесмен предпочел бы действовать таким образом ".

Но у этих “бизнесменов” была проблема, уникальная для международного оборота наркотиков, объяснил Джон. Большая часть собранных денег была в огромных пачках банкнот малого и среднего достоинства - на самом деле, целыми грузовиками, на многие миллионы долларов. Вопрос был в следующем: как вы вывезли это из страны в Колумбию? И проблема заключалась в том, что вы не могли вывезти из Соединенных Штатов более 10 000 долларов, если не задекларировали это на таможне, чего эти ребята делать не стремились. И вы также не могли положить всю эту наличность на расчетный счет в банке и выписать на нее чек, потому что банки должны были сообщать о депозитах на сумму 10 000 долларов или более.

Один из способов обойти это включал в себя смерфинг, который-

"А... смерфинг?” Сказал Нельсон.

Смерфинг, - сказал Джон. Множественные банковские транзакции на семь, или восемь, или девять тысяч долларов - все, что меньше десяти. Фургон, вмещающий примерно пятнадцать бегунов, появляется в финансовом районе большого города утром, как раз когда открываются банки. Бегуны собираются, направляются к банкам и покупают кассовые чеки (которые можно выписать на любое имя, которое вы хотите, и которые обычно не требуют идентификации). Затем они убегают в следующий банк с другой кучей наличных, и в следующий, и в следующий. Один бегун может перевести 150 000 долларов за день. И на следующий день они в другом городе, делают это снова .

"Но почему это называется смерфингом?” Нельсон хотел знать.

"Из-за того, как они все выскакивают из фургона доставки, как кучка маленьких смурфиков. Ты знаешь."

Нельсон не знал. “В любом случае, я не понимаю, какое это имеет отношение к нам”, - раздраженно сказал он.

Терпение, посоветовал Джон. Как только наличные превращались в чеки, они “расслаивались”, то есть переводились электронным способом со счета А в Банке I на счет В в Банке 2, дробились и рекомбинировались до тех пор, пока их происхождение не терялось где-то в киберпространстве. Когда у вас была задействована дюжина банков и двадцать счетов, деньги практически невозможно было отследить. В тот момент он мог спокойно попасть на счета международного импортера, такого как Paradise Coffee.

И оттуда было несложно вывезти это из страны в виде завышенных платежей за приобретенные товары. Вы заплатили 10 долларов за товар стоимостью 1 доллар и продали готовый продукт в десять раз дороже, чем он стоил. Вы разобрались, бухгалтерские книги сбалансированы - и 9 долларов были отмыты и возвращались в Колумбию. Это было сделано в торговле драгоценными камнями, это было сделано в торговле металлами ... и, как оказалось, это было сделано в торговле кофе.

"Вы хотите сказать мне,” медленно спросил Нельсон, “ что за последние пять лет мы были ответственны за поставку тридцати миллионов долларов to...to наркобароны в Колумбии?"

"Я готов поспорить на это”, - сказал Джон. “Тот колумбийский производитель кофе, Кальво Херманос... Они случайно не в Медельине, не так ли?"

Лицо Нельсона было единственным ответом, который был необходим.

"А другой, тот, что на Яве, их, вероятно, поддерживает кто-то из колумбийских наркобаронов. Это старая история, Нельсон."

"Это ужасно”, - сказал Нельсон. Он выглядел мрачным, почти больным. "Почему?"

Джон понял, что он имел в виду. “За деньги, наверное. Дилеры обычно платят законным фирмам десять процентов за такого рода услуги. Итак, кто-то здесь собирал ... о, вокруг ..."

"Шестьсот тысяч долларов в год”, - сказал Нельсон.

"Верно, но это только часть всего. Подумайте хорошенько; завышенные платежи поставщикам производятся за счет денег от наркотиков, а не средств компании, верно? Но...

"Но”, - сказал Нельсон, медленно произнося слова, пока до него доходило, “завышенные доходы от наших продаж должны поступать прямо в нашу собственную казну - только они этого не делают, не так ли? Они никогда не появлялись в наших финансовых отчетах. Это значит... это значит..."

"Что мы говорим о том, что кто-то загребает гораздо больше - намного больше, чем шестьсот тысяч в год".

Нельсон застонал и прижал руку ко лбу. “Я чувствую себя так, словно нахожусь в кошмарном сне. Джон, как он мог? После всего, что Ник для него сделал. О, я никогда не думал, что он был таким же совершенным, как все остальные, но никогда бы я не ожидал от него такого. Ни за что на свете."

Пришло время посвятить Нельсона в последние события. “Нельсон, Брайан был не совсем таким, как мы думали. О нем есть много такого, чего мы с тобой не знали."

Рот Нельсона на минуту отвис. “Брайан? Какое отношение к этому имеет Брайан?"

Джон, в свою очередь, был поражен. “Что?"

"Я говорю о Руди. На самом деле кофе покупает Руди. Ты знаешь это, Джон. Руди - тот, кто в первую очередь подписывает заказы на поставку, а затем подписывает счета- не Брайан. Руди - наш покупатель."

"Руди..." Джон откинулся на спинку стула и переварил этот последний странный поворот, или, может быть, это было не так уж и странно. “Что ты знаешь?” - сказал он наполовину самому себе. “Вот это действительно проливает новый свет на вещи".

"Что это за история с Брайаном?” Сказал Нельсон. “Чего мы о нем не знали?"

"Много”, - сказал Джон. “Я расскажу тебе позже. Прямо сейчас я хочу съездить в больницу и перекинуться парой слов с Руди ".

"Но он не в больнице, он прямо здесь, в доках”. Нельсон повернулся в своем кресле и указал на окно. “Видишь серо-белый корабль, тот, что с блоком и снастями?"

"Тот, ржавый?"

"Да, ржавый".

Корабль был "Боун", сказал Нельсон, межостровная шхуна; то есть небольшое грузовое судно с регулярным местным маршрутом. Каждые несколько месяцев на борт доставлялось две-три тысячи фунтов райских бобов, которые отправлялись на курорты и небольшие обжарочные фабрики на Бора-Бора, Раротонга и Паго-Паго. Так получилось, что сегодня утром фасоль загружали, и Руди был на борту, наблюдая за происходящим.

"Что ж, тогда я иду туда”, - сказал Джон, вставая.

Нельсон тоже встал. “Думаю, я пойду с тобой".

"Нет, я думаю, будет лучше, если я поговорю с ним сам".

"Тьфу”. Нельсон властно прошмыгнул мимо него в дверь. “Не будь смешным, Джон. Конечно, я иду с тобой. Ты не знаешь, как обращаться с Руди. Это требует деликатного подхода".

Еще раз поздоровайся со старым Нельсоном. На мгновение волосы на затылке Джона автоматически встали дыбом, но только на мгновение. Затем он рассмеялся и последовал за Нельсоном к выходу.

"Ладно, старший брат, покажи мне, как обращаться с Руди".

Глава 30

Торговая гавань Папеэте была из другого времени, оживленный старомодный порт Южных морей, существовавший в те дни, когда еще не было огромных анонимных контейнеровозов и похожих на роботов кранов высотой в сто футов. Здесь вдоль большинства причалов стояли потрепанные межостровные шхуны среднего размера, таитянские команды грузили на них по цепочке по одной помятой бочке или ящику молока или консервов для отправки на внешние острова. Много суеты, шума, ругани и смеха.

Бон не был исключением. Он был пришвартован между двумя одинаково потрепанными морем, одинаково измученными работой грузовыми судами, и вы не могли смотреть на него, не вспоминая Джозефа Конрада, и старую торговлю в Китайском море, и седых, с затуманенными глазами, повидавших всякое морских капитанов в грязно-белых мундирах. Когда Джон и Нельсон добрались туда, четверо вспотевших таитян перетаскивали груз на носовую палубу, где еще двое мужчин, используя блок-такелаж, спускали его в трюм. Были выставлены ящики пива "Хинано", закусок со вкусом сыра "Твистис", бисквитов "Маккей" ("Все в порядке!"), тушеной говядины в консервах, мыльных хлопьев, замороженных рыбных крокетов.

"Твой кофе уже убран”, - сказал Нельсону один из мужчин. Он дернул подбородком в сторону цепочки больших пластиковых пакетов с кубиками льда, которые перемещались вдоль линии. “За капитанскую выпивку”, - сказал он, смеясь.

"Я в этом не сомневаюсь”, - чопорно сказал Нельсон.

Они нашли Руди на закрытом мостике с капитаном Торвальдом, ширококостным датчанином средних лет, чья белая одежда ни в коем случае не была тусклой, но в остальном он вполне устраивал старого морского волка, учитывая его седеющую бороду капитана Ахава и жесткое, бронзовое, обветренное лицо. Капитан склонился над чертежным столом, чтобы нацарапать свою подпись внизу бланка, отрывисто поздоровался с Нельсоном и ушел поговорить с начальником порта, оставив их наедине со скромными удобствами мостика.

Джон и Нельсон стояли сразу за дверью. “Привет, Руди”, - сказал Джон.

Руди, казалось, почувствовал что-то в воздухе. Он переводил взгляд с одного на другого, ожидая, что они скажут что-нибудь еще.

"Руди, ” начал Джон, “ мы были..."

Нельсон вмешался, пронзительный и возбужденный. “Куда делись все эти деньги, Руди? Для чего это было?"

Джон чуть не рассмеялся вслух. Старый добрый Нельсон и его деликатные прикосновения.

Но это принесло результаты. Хотя Руди поначалу напирал на протест, он передумал и решил отказаться от этого еще до того, как прозвучало первое слово. Он посмотрел на них флегматично, почти тоскливо, на мгновение - как вы могли когда-либо надеяться понять? он, казалось, задумался, затем печально отвернулся от них и подошел к открытому окну, облокотившись на встроенный шкаф и глядя через гавань на два изящных серых ракетных крейсера, пришвартованных к французской военно-морской базе в Фареуте.

"Это долгая история”, - сказал он.

Вот оно, подумал Джон. Он готовит это прямо сейчас. Я практически вижу, как крутятся шестеренки. Он собирается сказать, что во всем виноват Брайан. Во всем виновата Тари. Любой, кто был мертв и не мог говорить за себя.

Но Джон не был даже близок к этому. Когда Руди повернулся к ним лицом, он произнес всего два слова, и они не имели никакого отношения к Брайану или Тари.

"Не двигайся”, - сказал он.

Он стоял примерно в восьми футах от них, больше даже отдаленно не задумываясь, и в его правой руке был предмет, по форме напоминающий курносый револьвер, на самом деле, полицейский специальный 38-го калибра, но сделанный из безвкусного оранжево-черного пластика. Джон принял бы его за неуклюжую игрушку для Хэллоуина, если бы не полоска черного пластика, которая выступала из основания рукоятки и удерживала ряд из трех красных цилиндров, убедительно похожих на гильзы для дробовика двенадцатого калибра. С того места, где он стоял, Джон имел неприятную возможность смотреть прямо в короткий ствол и видеть, что четвертый патрон уже снаряжен. Большим пальцем Руди медленно взвел курок.

"Итак, что, черт возьми, это должно быть?” Сказал Джон.

"Это ракетница”, - сказал Руди. “По крайней мере, я так думаю".

"Ты никому не сможешь навредить из ракетницы”, - сказал Джон, желая, чтобы он сам в это верил. “Они должны соответствовать требованиям безопасности".

"Неужели? Что ж, мы можем достаточно легко это выяснить. Кто хочет быть подопытным кроликом?"

"Ты убил Тари, не так ли?” Потребовал Нельсон. “Он узнал, чем ты занимался".

Джон посмотрел на него с чем-то похожим на гордость. У Нельсона было более чем достаточно недостатков, но недостаток смекалки не был одним из них.

Руди слегка передвинул пистолет, так что он был направлен скорее на Нельсона, чем на Джона. Это дало Нельсону шанс взглянуть правде в глаза, и теперь он заметно дрогнул, за что Джон не мог его винить.

Испуганный или нет, Нельсон не отступил. “Ты ... ты бы не убил нас”, - сказал он, не совсем скрывая намеренную усмешку.

"Разве я не стал бы сейчас?” Сказал Руди. “Позволь мне заверить тебя, Нельсон, что под этой жалкой внешностью скрывается огромное отсутствие моральных качеств".

Это была своего рода кривая реплика, которую он мог бы произнести на сеансе купирования, и произнесенная почти таким же тоном. Он не паникует, подумал Джон. Он контролирует ситуацию, он знает, чего хочет.

"Чего ты хочешь, Руди?” он сказал.

"Я хочу выйти”, - сказал Руди. “Нельсон, подойди сюда".

"Нет!” сказал Нельсон, бледный и дрожащий.

Пистолет снова повернулся к нему. Руди вытянул руку, прицелился ему в нос. “Нельсон, иди сюда!" Нельсон неохотно сделал шаг вперед и остановился. “Почему?"

"Потому что мы с тобой уходим. А Джон просто останется там, как хороший маленький мальчик, и не пикнет, пока мы забираемся в фургон и отправляемся в путь. В противном случае... Ну."

Нельсон облизнул губы, но остался на своем месте. “Откуда мне знать, что ты все равно меня не убьешь?” Он едва смог вытащить это.

Вопрос, довольно разумный с точки зрения Джона, казалось, разозлил Руди. “О, ради бога, Нельсон..."

"Руди, в чем смысл?” Сказал Джон. “Ты знаешь, что не можешь покинуть остров".

"Конечно, я могу убраться с острова".

И, конечно, он мог. Вдоль берега была тысяча мест, откуда лодки могли отчаливать и добираться практически в любую точку Тихого океана.

"Джон, ” сказал Руди, - тебе лучше сказать ему, чтобы он пришел сюда. Ты знаешь, что я серьезно отношусь к делу."

"Продолжай, Нельсон”, - сказал Джон.

"Назад”, - сказал Руди.

Нельсон попятился к нему. Его испуганный взгляд встретился с Джоном один раз, затем он с несчастным видом опустился на пол. Руди положил руку ему на плечо, чтобы остановить его, и подошел ближе к нему сзади и немного сбоку, пистолет уперся Нельсону в бедро.

"Теперь, Джон, ” сказал Руди, “ мы уходим. Отойдите от двери. Боком. Ложись рядом с рулем, лицом. И оставайся там, Джон. Я предупреждаю тебя."

"Нет, я так не думаю, Руди".

Лицо Руди дернулось. То же самое сделала рука с пистолетом. Это потрясло его, подумал Джон. Отлично, теперь мы оба потрясены.

"Джон..."

"Забудь об этом, Руди. Я не переезжаю, ты не уходишь”, - сказал он своим самым спокойным, самым решительным голосом, надеясь, что Руди не мог услышать гул в его груди. Он не хотел, чтобы Руди запаниковал; он просто хотел, чтобы он решил, что у него нет шансов, что его единственный выход - сдаться. “Теперь положи эту чертову штуковину, и мы сможем это обсудить".

"Я убью его, Джон”, - сказал Руди и ткнул ракетницей в бок Нельсона. Нельсон напрягся.

"И что потом?” Сказал Джон. “К чему это тебя приводит?” У него пересохли губы, но он удержался от того, чтобы облизать их. “Ты убиваешь его, и что ты делаешь со мной? В этом патроннике только один патрон. Я буду рядом с тобой прежде, чем ты сможешь зарядить еще один."

"Знаешь, ты абсолютно прав”, - сказал Руди. “Может быть, мне было бы лучше убить тебя вместо этого”. Теперь он становился очень раздражительным. Его взгляд то и дело бросался через иллюминаторы на происходящее на нижней палубе. Кто знал, когда кто-нибудь может решить подняться на мост?

"Та же проблема”, - сказал Джон. “Если ты убьешь меня, что ты будешь делать с Нельсоном?"

Руди все еще был в состоянии выдавить из себя сухой смешок. “Думаю, с Нельсоном я смогу справиться”. Он немного отодвинул пистолет от бедра Нельсона, чтобы он был направлен на пояс Джона. “Мне действительно жаль, Джон”. Его веки дважды сомкнулись в странном нервном тике. Нельсон застыл, глядя прямо на Джона. Его глаза были похожи на блюдца размером с яблочко.

Господи, подумал Джон, я неправильно сыграл с ним, он действительно собирается это сделать… “Руди, ” быстро сказал он, “ подумай минутку, ладно? Если ты выстрелишь из этой штуки, все на корабле окажутся здесь через две секунды. Что хорошего это тебе даст? Говорю тебе, у тебя нет никакого выхода. Не делай себе еще хуже, чем это уже есть ..."

Но Руди не слушал, и Джон знал это; он собирался с духом, чтобы нажать на курок. Ствол поднялся немного выше, целясь в горло Джона. В голове у Джона гудело. Он видел только одну вещь, которую он мог сделать, одну вещь, которую он мог попробовать, и в этом не было ничего особенного: неожиданно пригнуться и прыгнуть к ногам Руди. У Руди был бы только один шанс, и если бы выстрел прошел над его головой или просто задел его за живое, возможно, он смог бы…

Руди сжал губы. Вот оно, подумал Джон, бросаясь на землю. Приземистая оранжевая бочка последовала за ним. Он опоздал, слишком медленно, он собирался получить удар в лицо-

Рука Нельсона дернулась. Его рука сжала запястье Руди.

"Будь ты проклят, Нельсон”, - раздраженно сказал Руди.

И весь ад вырвался на свободу. Дым, пламя, шум -грохот, свист, плевки - и невероятное, шипящее, потрескивающее извержение раскаленных искр, струй и ручейков, которые разлетелись во всех направлениях одновременно.

Джон лежал на полу, на животе, в то время как горящие куски факела рикошетом разлетались по комнате, что казалось невероятно долгим временем. В какой-то момент что-то упало ему на затылок, и он поспешно отбросил это, прежде чем понял, что это был всего лишь нераскрывшийся парашют ракеты.

"Нельсон!” - позвал он, когда осмелился поднять голову. Взрывы, казалось, закончились, но кусочки пламени все еще шипели тут и там, видимые только как красные отсветы в клубах едкого дыма, который теперь заполнил комнату. “Ты в порядке? Где... ” Он замолчал, закашлявшись.

Ему ответил отрывистый кашель справа от него, и он подполз к нему на локтях и коленях, вытянул руку, схватил Нельсона за воротник куртки и тем же движением вытащил его на свежий воздух трапа, где они сидели, прислонившись спинами к стене мостика, задыхаясь и ослепленные слезами.

"Ты в порядке?” Джон сказал, когда смог.

Нельсон все еще не мог говорить. Он кивнул.

"Руди все еще внутри”, - сказал Джон, приподнимаясь и вытирая глаза тыльной стороной ладони. Он впервые осознал, что костяшки его пальцев были обожжены. И его щека тоже. “Я должен..."

"Помогите”, - кто-то влажно крикнул. “Я не...” Наступил перерыв для кашля и бульканья. “Я не очень хорошо плаваю".

Джон подошел к перилам. В воде пятнадцатью футами ниже был Руди, который брызгал слюной и барахтался в жалких попытках грести по-собачьи. Очевидно, он упал или выпрыгнул через одно из открытых окон, когда сработала сигнальная ракета.

"О, боже”, - сказал Джон, готовясь прыгнуть за борт, но ему это не понравилось. Гаваец он или нет, пловцом он тоже был не ахти.

Но прежде чем он смог пошевелиться, один из таитянцев небрежно нырнул в море, вынырнул прямо под Руди и втащил его по лестнице в пожарном снаряжении, затем сбросил его на палубу. Руди лежал ничком, тяжело дыша, с подкашивающимися конечностями, держась кончиками пальцев за металлические заклепки палубы, как будто боялся скатиться.

"Держите его там”, - крикнул Джон. “Сейчас спущусь. Я из ФБР ".

Член экипажа рассмеялся. “Не волнуйся, этот парень никуда не денется".

Джон снова ненадолго опустился рядом с Нельсоном. “Нельсон, ты спас мне жизнь. Я не могу в это поверить ".

Нельсон, все еще комкая что-то в своем носовом платке, пожал плечами.

"Тебя самого могли убить”, - сказал Джон. “Он мог бы легко вколоть в тебя эту штуку. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я-я имею в виду, это было действительно смело с твоей стороны; для этого потребовалось мужество. Не так много людей ..."

"О, замолчи”. Нельсон махнул ему платком, призывая к молчанию, и, наконец, справился с кашлем.

"Я имею в виду, на самом деле”, - раздраженно сказал Нельсон. “Ты мой брат, не так ли?"

Глава 31

"... максимумы в районе тридцати с лишним градусов, с большей частью того же самого - низкой облачностью и моросью, иногда переходящей в мокрый снег, - продолжающейся всю неделю. Но не унывайте, ребята; к пятнице шансы время от времени выходить на солнце выглядят неплохо ... "

"Что смешного?” - Спросила Джули.

"Ничего”, - сказал Гидеон, - “Я просто подумал, что приятно быть дома".

Он удовлетворенно потянулся через сиденье, чтобы сжать ее колено и переключить автомагнитолу на KING-FM. Зазвучал канон Пахельбеля ре мажор, и они слушали в уютном, накаленном комфорте спокойные, величественные, неумолимые аккордовые последовательности, пока Джули вела машину по заросшим лесом изгибам шоссе 101. Ниже по склону справа от них, видимая сквозь ели, была бухта Секвим, серая и залитая дождем. Слева от них возвышались предгорья Олимпиады, исчезающие в тумане примерно на высоте двухсот футов. Дворники на ветровом стекле, медленно подметая каждую секунду или около того, ровно двигались в такт музыке.

Гидеон прибыл в Сиэтл двумя часами ранее. Они с Джоном остались на Таити еще на один день после ареста Руди, оставив показания у Берто (им обоим пришлось бы вернуться на суд) и устроив последний грустный, веселый ужин с Ником и тем, что осталось от клана. Затем, оставив Джона провести еще несколько дней со своей семьей, он сел на рейс в 12:15 утра до Лос-Анджелеса и сел на рейс в 8:50 утра до Сиэтла, где его ждала Джули. Они решили ехать более длинным и живописным путем, и она села за руль, чтобы проехать по мосту Такома-Нэрроуз и далее к Олимпийскому полуострову и Порт-Анджелесу. Большую часть этого он посвящал ее в последние события в Южных морях.

Руди, сказал он ей, до сих пор отказывался делать заявление по совету своего партнера, но Гидеон, Джон и Берто собрали воедино первый, приблизительный набор событий, которые, казалось, соответствовали фактам. Они считали, что операция по отмыванию денег была идеей Брайана, то есть Боцзуто; возможно, у него это было в голове с самого момента его прибытия. В конце концов, у Боцзуто были связи в сфере рэкета и личный опыт ведения скользкой бухгалтерии. Как бы в подтверждение этого, хитрая история с ценами началась всего через несколько месяцев после того, как он пришел на ферму. Кроме того, Нельсон теперь обнаружил некоторые бухгалтерские и телефонные записи, которые, казалось, показывали причастность Брайана к нескольким фальшивым сделкам. Но Брайан не смог бы сделать это в одиночку. Во-первых, кофейные зерна закупались не на ферме, а на острове Уидби, территории Руди. Во-вторых, Клин Боццуто, даже с новым лицом и именем, не был бы сумасшедшим, если бы захотел приблизиться к своим старым, преданным гангстерским партнерам.

Итак, к Руди обратились, и то ли от обиды на Ника (настолько более успешного, чем его собственный отец, такого великодушного, с такими открытыми руками), то ли из простой жадности, то ли по какой-то другой причине он вмешался. В течение пяти лет они использовали Paradise Coffee в качестве канала для отмывания денег. А потом случилось что-то, что испортило отношения. Берто считал, что Руди просто решил избавиться от Брайана и оставить всю прибыль себе, и наиболее приемлемым способом сделать это было убить его. Джон верил, что Брайан, измененный к лучшему своими отношениями с Ником и Терезой и родительством, наконец-то прозрел и захотел исправиться, и что Руди убил его, чтобы помешать ему разорвать соглашение и, возможно, даже признаться Нику. Гидеон оставил свое мнение при себе, но он подумал, что Берто был ближе к цели.

Какова бы ни была причина, они были совершенно уверены, что это Руди убил его во время того одинокого похода в Райатеа. Они согласились, что доказать это будет невозможно, но Берто заверил их, что одного убийства Тари, учитывая выводы Гидеона, будет достаточно, чтобы запереть Руди надолго. Гидеон поставил окончательную точку, когда осмотрел хижину Тари и определил, каким было орудие убийства: не каминная кочерга, как он ожидал, а ганчо - крепкий пятифутовый шест с крючком в нем, который использовался для того, чтобы срезать тонкие верхние ветви кофейных деревьев в пределах легкой досягаемости. Тари оставила один из них прислоненным к углу в хижине, и хотя Руди начисто вытер с него волосы, кровь и отпечатки пальцев, Гидеон смог показать, что форма его тяжелого конца идеально соответствовала вдавленному перелому в черепе Тари.

Джули и Гидеон молчали, пока звучал канон, но когда он закончился, она наклонилась вперед, чтобы уменьшить громкость. “Есть еще кое-что, чего я не понимаю".

"Ты и я оба”, - сказал Гидеон.

"А как насчет Терезы, например? Она действительно не знала, что делал Брайан? Ты собираешься сказать мне, что она действительно так чиста и невинна, как все это?"

"Ну, и да, и нет. Вчера вечером мы ужинали с семьей в доме Ника, и это было довольно интересно; многое выяснилось. И ответ на твой вопрос таков: да, она действительно знала все о прошлом Брайана. Вот почему она так отчаянно добивалась отмены эксгумации, понимаете. Она до смерти боялась, что так или иначе его настоящая личность выйдет наружу, и его старые враги из гангстерской группировки узнают об этом и придут за ней и близнецами, чтобы отомстить."

"Что ж, я думаю, в этом есть смысл".

"Но что касается того, что она узнала, что он был вовлечен во что-то темное с тех пор, как приехал на Таити, это было для нее полной неожиданностью. Она думала, что он полностью исправился."

Джули бросила на него косой взгляд. “И ты веришь в это?"

"Я знаю, да".

"Ну, я не знаю. Как она на самом деле с ним познакомилась, в любом случае? История Беннингтона была просто чушью, не так ли?"

"Тут ты прав. Все это выяснилось за ужином. Старый Клин видел ее на том первом испытании много лет назад и был полностью сражен. Никогда не забывал ее. Шесть или семь лет спустя, с новым именем и новым лицом, он позвонил ей из Штатов, представился репортером - которым он не был - и сказал, что она, вероятно, его не помнит, но они ненадолго встретились, когда он освещал судебный процесс в Сиэтле - чего у них не было - и он через пару недель приезжает в отпуск на Таити, и не могли бы они встретиться? Она сказала, что, конечно, в большинство пятничных вечеров она ходила в кино в Папеэте со своими друзьями, и если он захочет, они могли бы сначала встретиться и выпить. И на этом все закончилось. Они влюбились. Позже он рассказал ей, кто он на самом деле."

"И как Ник отреагировал, услышав все это? Он разозлился?"

"Сумасшедший- нет, я так не думаю. "В шоке" было бы больше похоже на это. Я думаю, ему было нелегко смириться с мыслью, что его милая малышка на самом деле встречалась с незнакомыми мужчинами в барах. Впрочем, у Селин не было с этим никаких проблем. Я думаю, Тереза поднялась в своих оценках."

Джули рассмеялась. “Селин звучит как персонаж".

"Один из многих".

Как и подобает знающим местным жителям, они свернули на Старое Олимпийское шоссе в Секиме, чтобы избежать узкого места в центре города, затем вернулись на 101-ю, перевалили через гребень, с которого открывался потрясающий вид на долину Эльва и возвышающийся хребет Клахане (в данный момент скрытый мраком и дождем, но они знали, как это выглядит, и все равно наслаждались этим), и спустились по длинному спуску в мрачный Порт-Анджелес. Вверх по Рэйс-стрит, мимо затемненных дождем зданий университета…

"Но как насчет тех несчастных случаев?” Внезапно спросила Джули. “Какие несчастные случаи?"

" Несчастные случаи. Все эти вещи, которые шли не так. Измельчитель, сушильная машина, сарай, джип ...

"О, я забыл тебе сказать. Это была Мэгги, все верно, но она не пыталась навредить Брайану - "

"Ну, она точно не пыталась улучшить его здоровье".

"Нет, то, что она пыталась сделать, это дискредитировать его идеи. Джипы, сушильный цех, измельчитель, компьютеры, печи, все - все это были новые идеи, которые пришли от Брайана, и она просто делала все возможное, чтобы испортить их, чтобы они выглядели как провалы. Она никогда не хотела, чтобы он был в сарае, когда тот рухнул, или в джипе, когда он перевернулся."

"Ага. Откуда ты все это знаешь?"

"Ну, несколько дней назад я вставил Джону в ухо жучок насчет Мэгги, и после того, как он немного повозмущался по этому поводу, он пошел и поговорил с ней. Я думаю, он просто продолжал в том же духе, пока она не сломалась и не выпустила все это наружу. Она просто не могла смотреть, как этот незнакомец входит и вбивает клин между ней и ее семьей - особенно Ником и Терезой. По крайней мере, так это выглядело для нее. Она также искренне считала, что все его идеи были влажными ".

"Джон рассказал Нику об этом?"

"Нет, и я не думаю, что он собирается. Он считает, что для всех лучше просто оставить это в покое ".

"Я думаю, он прав".

"Я тоже".

"В любом случае,” сказала она, когда дверь гаража со скрипом поднялась и машина въехала, разбрызгивая дождевую воду по бетонному полу, “ты должен признать, что я довольно хорошо разобралась в Мэгги. И при этом никогда ее не видел."

"Ты, конечно, сделал. Прямо на кнопке."

"Я также говорил тебе, что тоже не доверяю Руди, не так ли?"

"Да, но ты также сказал мне, что не доверяешь Нику или Терезе".

"Что ж, это правда, но не забывай, если бы ты обратил на меня хоть какое-то внимание, ты бы понял, что здесь давным-давно происходит отмывание денег. Я практически сказал тебе это."

Положив руку на дверь, он остановился. “Я бы? Ты сделал?"

"Конечно”, - сказала она. “Разве я не указывал годами, что их кофе невероятно дорогой?"

Он рассмеялся. “Я думаю, у тебя это получается".

Оказавшись в доме, он поставил свои сумки и притянул ее к себе, и несколько долгих секунд они стояли так, закрыв глаза, крепко прижавшись лбом Джули к щеке Гидеона. Он вдохнул сладкий, свежий, знакомый аромат ее волос.

Действительно, было приятно вернуться домой.

"Мм”, - сказал он, когда они медленно раскачивались взад-вперед, обхватив друг друга руками, - “ты имеешь в виду, что я могу делать это в любое время, когда захочу?"

"Это в контракте”, - пробормотала она. “ Ой. Когда ты в последний раз брился?"

"Вчера. Почему бы мне не побриться прямо сейчас? И душ тоже; я чувствую себя немного неряшливо."

"Ты не чувствуешь себя неряшливой, ты чувствуешь себя чудесно”, - сказала она, напоследок сжимая ее, затем откинула голову назад и потерла щеку. “Но бритье я был бы признателен".

Телефонный автоответчик в спальне наверху показал, что пришло сообщение. Он нажал кнопку воспроизведения и слушал, пока снимал одежду. Раздался голос Джона:

Как у вас дела, док? Добро пожаловать домой. Послушай, ты должен это услышать. Ник, наконец, решил продаться этой суперзвездной компании, хорошо? Я имею в виду, что с него хватит кофе, он хочет уйти; вы можете понять. Поэтому он говорит Нельсону связаться с ними и сообщить им. Ну, двадцать минут спустя, кто появляется в доме с этой ухмылкой шириной в милю, кроме Дина Паркса? Парень, который владеет "Шангри-Ла", помнишь? Угадайте что: суперзвездой Resorts International ЯВЛЯЕТСЯ Дин Паркс. Этот парень мультимиллионер, ты можешь в это поверить?

Нелегко, подумал Гидеон. Кроме того, разве штаб-квартира Superstar не находилась в Омахе?

Видите ли, вся эта история с Омахой была сплошным дымом и зеркалами. Старина Дино - акционер номер один. Оказывается, все, чего он всегда хотел, это иметь самый большой и лучший курорт в Полинезии, лучше всего, что было у Ника, - и он хотел сделать это на территории Ника. Потому что почему? Потому что, хотите верьте, хотите нет, но Дин - это тот парень, у которого Ник выиграл эти десять тысяч долларов во время Второй мировой войны - я рассказывал вам эту историю, - а затем использовал их, чтобы купить старую плантацию копры, когда впервые попал на Таити.

Теперь самое интересное: вот Дин, выглядящий так, будто он только что проглотил канарейку. Я имею в виду, что все эти годы его грызло то, что - в дружеской манере, конечно, - именно его десять тысяч баксов в первую очередь помогли Нику заполучить плантацию и дали ему старт, и теперь, наконец, он сам прикрывает себя. Итак, он некоторое время ворчит по этому поводу и говорит Нику: “Что ты об этом думаешь? После пятидесяти лет мы, наконец, квиты ".

И Ник смотрит на него со всей серьезностью и говорит: “Ты тот парень, у которого я выиграл эти деньги? Я всегда думал, что это Воленски".

Увидимся на следующей неделе. Передай от меня привет Джули.

Гидеон все еще смеялся, когда Джули позвонила снизу. “Эй, там, наверху, поторапливайся, ладно? Я не слышу шум душа."

"Я в пути”, - отозвался Гидеон. “Спускайся через десять минут".

"Я поставлю кофейник с кофе и какие-нибудь вкусности".

"Отлично, звучит заманчиво".

Но мгновение спустя он открыл дверь ванной и высунул голову.

"Если подумать, ” крикнул он, - я думаю, что с таким же успехом я бы выпил чаю. Учитывая все обстоятельства."

Темное место

Аарон Элкинс

Пролог

С проклятием, которое странным эхом разнеслось по мокрому лесу, Экерт тяжело опустился на губчатое, покрытое мхом бревно. Затем он снова встал и снял с плеч рюкзак, который носил под пончо, неосторожно позволив ему соскользнуть на размокшую землю. Он потер плечи и стоял, уставившись на свои почерневшие от влаги ботинки, прислушиваясь к нескончаемому мягкому дождю, который шелестел в высоких деревьях и стучал по пластиковому капюшону его пончо, как тысяча паукообразных, скребущихся насекомых.

Он устал: устал в основании позвоночника, мышцах бедер и связках коленей. И он устал быть мокрым, невыразимо устал от темного, блестящего леса с его зеленым, как у моря, светом, призрачным и тусклым. В течение двух дней и ночей дождь лил как из тумана, никогда не ослабевая, никогда не усиливаясь; ровно настолько, чтобы он постоянно оставался мокрым, замерзшим и несчастным.

Тропа, по которой он шел с восьми, была слишком новой, чтобы ее можно было показать на карте, но на указателе Службы парка было указано, что до СЕВЕРНОГО БЕРЕГА ДЕСЯТЬ МИЛЬ. Это сэкономило пять миль и позволило бы ему встать под горячий душ и переодеться в сухую одежду на два часа раньше, чем на старой тропе. Но теперь он не был уверен, где именно находится, и это заставляло его чувствовать себя неуютно. Тем не менее, это не могло быть больше, чем на две или три мили дальше; этого просто не могло быть.

Он продолжал смотреть на свои ботинки. Мысль о том, чтобы снять правую, чтобы достать камешек, который, казалось, застрял у него под мизинцем, была почти невыносимой: развязать тугой узел замерзшими пальцами, развязать всю эту мокрую шнуровку, снять ботинок, затем внешний носок, затем внутренний, надеть их, снова завязать ботинок - и все это в этом промозглом, пробирающем до костей тумане.

Он внезапно поднял голову на звук слева от себя. В двадцати футах от нас, скрытая туманом, фигура вышла из кустарника, ее правая рука была поднята над головой. В руке был странный предмет, трудно различимый в опускающемся тумане. Длинная, зазубренная палка? Кнут?

"Подожди", - сказал Экерт.

Рука фигуры опустилась вниз. Раздался щелкающий звук и жужжание. Сердце Экерта, казалось, взорвется, и зеленый мир покраснел, а затем потемнел.

На гравийной отмели у излучины реки Хартман сгорбился под туманным дождем, пытаясь сосредоточиться на крючке и леске. Он дважды моргнул и высунул кончик языка в затуманенной попытке сосредоточиться. Если бы он не был осторожен, он бы порезал себе большой палец. Слишком много бренди. Он прикончил большую часть пинты - своего общего трехдневного запаса - за последний час. Но становилось сыро и холодно, и если ему суждено было провести там ночь, он мог бы устроиться так удобно, как только мог.

Должно быть, он свернул не туда на перекрестке, где был сорван указатель. Он намеревался продолжить путь по тропе Тлетши через водораздел и выйти из тропического леса, не останавливаясь, но это, должно быть, новая тропа Матени, что означало, что он ловил рыбу в Биг-Крик или пытался ловить рыбу. Ему придется вернуться на перекресток утром. Это была всего лишь прогулка в несколько часов, но он не хотел делать это в темноте.

Он сделал еще один глоток из бутылки и мрачно огляделся вокруг. На самом деле, он не испытывал неприязни к тропическому лесу, но это было не то место, где он хотел бы провести ночь. Тем не менее, с бренди и, возможно, с форелью, приготовленной на пропановой плите, это было бы не так уж плохо.

Черта с два, этого не будет, подумал он; это было бы ужасно. Тропический лес становился все более жутким по мере того, как темнело, и он чувствовал себя липким и неуютно всю ночь, а утром просыпался мокрым и с болью. Он не подумал захватить дождевик для палатки, черт возьми. И, конечно, все еще шел бы дождь. Черт возьми, это должна была быть Тлетшай, которая разветвлялась вправо.

Быстро темнело. Хартман вытер влагу с бровей, поерзал на корточках на острой гальке и снова нахмурился, глядя на крюк в своей руке.

Он был поражен внезапным всплеском рядом с ним. Должно быть, с дерева упала ветка. Он поднял глаза. Над головой не было деревьев; галечная полоса тянулась далеко в излучину ручья, в тридцати футах от поросшего лесом берега. Испуганный, он снова посмотрел на предмет на мелководье. Оно было слишком прямым, чтобы быть веткой дерева, и воткнулось в русло ручья, как дротик. Угол наклона подсказал ему, что кто-то бросил это в него сзади.

Он подпрыгнул и развернулся. Он мог видеть только на несколько футов в тускло-зеленом тумане леса. Ничто не двигалось. Единственными звуками были журчание ручья по камням и ровный, легкий стук дождя. С колотящимся сердцем Хартман побежал к палатке, где его нож лежал рядом с плитой.

Он туда не попал. Как только он выбрался со скользких камней бара на земляной вал, что-то ужасающее выросло из кустов прямо перед ним. Хартман недоверчиво уставился в пару свирепых, безумных глаз. Он попытался остановиться и повернуться, но поскользнулся на мокрых камнях и упал на бок к ногам фигуры. Он поднял глаза и увидел черный силуэт, очерченный с ужасающей четкостью на фоне угасающего света неба, его правая рука была высоко поднята, держа то, что могло быть только, невероятно, тяжелым, грубым каменным молотком, каменной дубинкой пещерного человека. Хартман закрыл лицо левой рукой, когда молоток с грохотом обрушился на него.

Выдержка из Peninusla Daily News, 2 апреля 1976:

ПОИСК ТУРИСТОВ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ

КУИНО, Вашингтон-власти национального парка Олимпик сегодня объявили о прекращении поисков двух туристов, которые, как считалось, пропали в прошлом месяце в районе парка Куино. Тридцативосьмилетний Клайд Хартман из Портленда, штат Орегон, и двадцатидевятилетний Норрис Экерт из Сиэтла исчезли с интервалом в несколько дней друг от друга в начале марта, по-видимому, в густом тропическом лесу к северо-западу от озера Квино. Старший следователь Клод Жерсон сказал, что обыск был "самым тщательным из когда-либо проводившихся" в Олимпийском национальном парке, и там "просто не было их следов".

Один следователь сказал журналистам: "Просто нет способа. Там настоящие джунгли. Тебе понадобится мачете, чтобы пройти. Они могли быть в шести футах от тропы, и мы бы никогда их не нашли."

Выдержка из "Сиэтл Пост-Интеллидженсер", 1 октября 1982 года:

ТУРИСТ ЗАБЛУДИЛСЯ В ОЛИМПИЙСКОМ НАЦИОНАЛЬНОМ ПАРКЕ, ДЕВУШКА ПРОПАЛА В "ДОЛИНЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЙ"

Следователи национального парка прочесывают долину Куино в поисках восемнадцатилетней Клэр Хорник из Такомы, которая, как сообщалось, пропала поздно вечером во вторник, когда она не смогла присоединиться к другим отдыхающим в кемпинге Грейвс-Крик возле озера Куино после одиночного похода. По словам товарища Гэри Беллера, двадцати двух лет, также из Такомы, мисс Хорник отправилась в тропический лес, "чтобы побыть одной час или два", по тропе вдоль реки Квино.

Долина Квино получила общенациональную известность как "Долина исчезновений" шесть лет назад, после того, как в результате месячных поисков не удалось обнаружить никаких признаков двух туристов, о пропаже которых там сообщалось по отдельности. Эти двое так и не были найдены.

Глава 1

Доктор Фенстер сжал губы в тугой маленький бутон. Он не был костяным человеком, никогда не заботился о костях. Слишком много догадок, особенно после того, как они пробыли в земле некоторое время. Они уменьшались, они деформировались, они были неубедительными индикаторами причины смерти, они давали ненадежные типы тканей. С другой стороны, дайте ему немного крови, или спермы, или слюны, или, что лучше всего, какой-нибудь важный орган, и у вас действительно что-то будет. Патологоанатом мог бы запустить свои зубы во что-то подобное, так сказать.

Он шумно вздохнул и снова переставил кости на дубовом столе, на этот раз в аккуратный ряд, но Лау видел, что у него ничего не получается. Вежливо подождав, пока пожилой мужчина заговорит, Лау сказал: "Что вы думаете, доктор Фенстер? Это один из них?"

Патологоанатом раздраженно покачал головой и сдвинул на нос свои круглые очки в проволочной оправе. Такие очки пятилетний ребенок мог бы нарисовать на мультяшном лице, подумал Лау. В целом, доктор Артур Фенстер был очень похож на детский рисунок: кролик в маленьких круглых очках. Раздраженный кролик.

"Как ты можешь что-то отличить от этого хлама?" Фенстер сказал. "Несколько позвонков, лопатка..." Он с отвращением стряхнул осколки тыльной стороной пальцев. "Это мог быть Эккерт, мог быть тот самый Хартман. Это было похоронено по меньшей мере пять лет назад. Выглядит как мужчина, может, лет двадцати, может, старше. Но я даже не уверен, что все это принадлежит одному человеку ". Он скрестил руки на груди и чопорно откинулся на спинку стула. "Этот мусор почти бесполезен. Пустая трата моего времени ". Он посмотрел на агента ФБР со смесью раздражения и неодобрения.

Большое, плоское, азиатское лицо Джона Лау оставалось бесстрастным. "Что ж, это все, что у нас есть, сэр", - сказал он. "Есть ли что-нибудь еще, что вы могли бы нам рассказать?"

Фенстер поднял один из позвонков и ткнул им в Лау. "Видишь этот нарост на брюшной поверхности?"

Лау кивнул. Он не мог отличить брюшную поверхность от других, но он мог видеть, что уродливый, грубый нарост не был нормальной частью кости.

"Я не уверен точно, что это такое", - сказал Фенстер. "Какой-то странный экзостоз - опухоль или странная разновидность остеомиелита. Возможно, даже сифилис костей, хотя обычно это не проявляется в позвонках. В любом случае, это зацепка. Взгляните на медицинские записи Экерта и Хартмана. Если у одного из них было заболевание костей в запущенной стадии, то есть большая вероятность, что это он ".

"Хорошо, это помогло", - сказал Лау, пытаясь выглядеть благодарным. "Вы не думаете, что физический антрополог смог бы рассказать нам что-нибудь еще? Я слышал, Гидеон Оливер работал на раскопках недалеко от Дандженесса. Это всего в нескольких часах езды от Квино."

Лау подумал, что, возможно, было ошибкой упоминать Гидеона Оливера, и это было ошибкой. Фенстер фыркнул, снова надевая очки на нос. Он поднял их обратно. "О, Боже, пощади меня, ладно? Я знаю, вы думаете, что его отчеты по делу Шустера и тому похищению в Нью-Мексико были Божьим даром миру, но я патологоанатом, и я знаю. Они были фантазией, мусором, дерьмом. Ему повезло. Может быть, он знает свою антропометрическую теорию - возможно, говорю я, - но его выводы ... умозрительны ". Он обвел своими подвижными губами это слово, как будто оно могло их осквернить.

"И все же", - сказал Лау, зная, что это бессмысленно, "он мог бы ..."

"Боже милостивый, этот человек - академик!" Очевидно, на этом дело было закрыто. Лау покорно кивнул. Было бы неплохо, если бы патологоанатом порекомендовал обратиться за помощью к Оливеру, но это не потребовалось.

На неопрятном столе у стены зазвонил телефон, и Лау повернулся на своем вращающемся стуле, чтобы дотянуться до него, радуясь возможности отвлечься.

"Лау", - сказал он; затем почти сразу: "Где?" Он сел прямо и порылся в столе обеими руками, вывернув шею, чтобы зажать телефон между ухом и плечом. "Сколько их?" сказал он, записывая в желтый блокнот. Некоторое время он напряженно слушал и писал, затем внезапно откинулся на спинку стула. "О, Боже, - сказал он, - это все, что нам нужно".

Он повесил трубку и повернулся к Фенстеру, шлепнув блокнотом по рабочему столу перед собой. "Найдено еще пять тел".

"Тела или скелеты?"

"Скелеты. В основном, только несколько фрагментов костей, не в хорошей форме. Некоторые представляют собой всего лишь четыре или пять фрагментов в корзине ".

"Придешь снова?"

"Некоторые из них были похоронены в корзинах".

Фенстер поджал свой крошечный красный ротик, как ребенок, затаивший дыхание, и внезапно взорвался: "Это смешно! Я не собираюсь больше тратить время, копаясь в куче костей в корзинах. В любом случае, это, вероятно, просто старые индейские захоронения ".

"Возможно, но ты знаешь, есть непроверенные сообщения о людях, исчезающих здесь на протяжении пятидесяти лет".

"Да, конечно, также непроверенные сообщения об Отвратительном Снеговике, который бродит повсюду, крадет овец и пугает маленьких детишек".

Не отрывая глаз от блокнота, Лау слегка улыбнулся. Медленными, тяжелыми штрихами он обвел последнее слово, которое написал. "Снежный человек", - сказал он вслух. "Вы попали в самую точку, сэр. Они нашли поблизости несколько восемнадцатидюймовых отпечатков человеческих ног. Местные говорят, что они похожи на следы снежного человека ".

Фенстер снял очки, аккуратно отсоединяя проволочные петли от одного уха за раз. Он молча убрал очки в футляр и захлопнул его с резким, предельным щелчком. Затем он поднялся. "Я не собираюсь быть вовлеченным в это, мистер Лау. Я имею дело с реальными вещами, а не со сказками. Я посмотрю на твои пять корзин с костями сегодня днем, а потом меня ждет дело в штаб-квартире. Выпускной вечер." Он сделал паузу, глядя на Лау так, словно ожидал вызова. "Женщина, - четко произнес он, - откусила большой палец на ноге у потенциального нападавшего. Палец ноги был найден, и я намереваюсь опознать его по нему. Так вот, это и есть реальный мир ".

Лау с трудом подавил гримасу. Фенстер взял свою куртку со спинки стула и натянул ее. "Если вам нужна помощь больше, чем могут предоставить мои скудные способности, я искренне призываю вас пригласить Гидеона Оливера из Университета Страны фантазий".

Глава 2

Джон знал, что Джули Тендлер обычно точно показывала, что она чувствует, и сейчас ее черные глаза сверкнули от удивления, когда она положила сэндвич с ветчиной и сыром обратно в вощеную бумагу. "Ты имеешь в виду, что знаешь Гидеона Оливера? Лично?"

"Док? Конечно, почему бы и нет?" Он пил кофе за ее столом, чтобы составить ей компанию. Будучи главным смотрителем парка, она была с командой, которая раскапывала новые захоронения, и она пропустила обед. "Он мой старый приятель".

"Я думал, ты просто знал его, потому что он консультировался по некоторым делам с ФБР".

"Нет, я знал его задолго до этого. Познакомился с ним, когда работал на НАТО в Европе, и мы какое-то время тусовались вместе. Мы все еще довольно часто собираемся вместе. Почему ты так удивлен?"

"Я не поражена", - сказала она, снова беря сэндвич и откусывая от него, "Я впечатлена. Пару лет назад, когда я заканчивал свой курс по антропологии, мы потратили целую четверть на обсуждение его книги ".

"Он написал книгу?"

Сэндвич вернулся на стол. "Ты серьезно? Он написал самую противоречивую - и, я думаю, блестящую - книгу об эволюции человека, которая вышла за последние десятилетия. И он, должно быть, опубликовал сотни статей ".

"Без шуток", - сказал Джон. "Ты собираешься есть этот маринованный огурец?"

Она покачала головой. "Ну, и какой он из себя? Он, должно быть, намного старше тебя."

Джон откусил половину маринованного огурца и покачал головой. "Нет, он примерно моего возраста - сорок, чуть меньше".

"Сорок! В это трудно поверить. Я всегда предполагал, что он был одним из великих стариков антропологии. Расскажи мне больше ". Она вернулась к своему сэндвичу, но ее мысли, очевидно, были где-то еще.

"Например, он женат?"

"Это неплохое место для начала".

Джон доел маринованный огурец. "Нет, он не женат. Ты планируешь оставить чипсы там?" Она протянула ему пакет, и он разорвал его. "Он был женат до того, как я его узнала, девять или десять лет, и я думаю, у них были какие-то фантастические отношения. Она погибла в автомобильной аварии три-четыре года назад, и я не думаю, что он когда-либо оправился от этого. Я думаю, он все еще влюблен в нее. Кажется, ее звали Нора."

Она нахмурилась, глядя на свой сэндвич, как будто внезапно погрузилась в него. "Он не встречается с женщинами?"

Джон с громким хрустом жевал картофельные чипсы. "Вы всегда проявляете такой большой интерес к великим старикам антропологии?"

"Нет, но это будет первый, кого я когда-либо встречал. Выходит ли он на улицу?"

"О, да, ему нравятся женщины, все в порядке, если ты это имеешь в виду. Раньше встречался с одной девушкой из Гейдельберга, Джанет Феллер, но…Я не знаю, как я уже сказал, я думаю, что он все еще любит свою жену ".

"Какой он из себя?" Спросила Джули с нескрываемым интересом. "Он симпатичный?"

"Я бы не сказал, что он красив", - сказал Джон, пожимая плечами, - "но что я знаю? Он примерно моего роста, может, чуть пониже: шесть-один, шесть-два. Кажется, он в довольно хорошей форме. Из того, что я могу сказать, он, кажется, нравится девчонкам ".

Джули доела свой сэндвич, скомкала вощеную бумагу и выбросила ее в корзину для бумаг рядом со столом. Она сняла крышку со своей пластиковой чашки с кофе и отпила. "Забавно, вы обсуждаете чьи-то теории и идеи в течение десяти недель почти так, как если бы вы спорили с ним лично, но вы никогда не задумывались, как он выглядит, или думаете о нем как о человеке".

Джон рассмеялся. "О, он человек, все в порядке. На самом деле, с причудливой стороны ".

Смех Джона Лау был таким, что заставлял других людей присоединиться к нему, и Джули тоже засмеялась. "Как же так?"

"Ну, поначалу он может показаться немного колючим, и большую часть времени он говорит как профессор, и его голова обычно витает где-то в облаках. Однажды я наблюдал, как он потратил двадцать минут на поиски блокнота, который был зажат у него под мышкой." Он снова засмеялся, откинул голову назад и отправил в рот последние крошки картофельных чипсов. "Он забавный парень, немного вспыльчивый, но в то же время он, я не знаю, нежный. Ты увидишь".

"Он звучит завораживающе".

"Да", - сказал Джон, кивая, вспоминая другие времена. "Он из тех парней, которые склонны сходить с ума по мелочам, но в кризис, когда дела идут совсем плохо, нет никого, кого я предпочел бы иметь рядом. И я знаю, о чем говорю ".

Джули спокойно потягивала кофе, улыбаясь отсутствующему взгляду агента. "Звучит так, будто он тебе очень нравится", - тихо сказала она.

"Да, он мне нравится".

Выражение покинуло его глаза внезапно, почти со смущением. Он скатал пакет из-под картофельных чипсов в скомканный шарик и бросил его в корзину. "Ты же не собираешься оставить этот пончик, не так ли?"

Глава 3

С воздуха озеро было красивым, темно-синим в теплых солнечных лучах и усеянным белыми парусниками. Их пассажиры махали руками, когда пилот плавно опускал маленькую Cessna 210 к воде, ее двигатель ревел и отдавался эхом. Гидеон знал, что густые леса, которые начинались на берегу и тянулись на много миль к северо-западу, были дождевым лесом. Он с любопытством изучал их, просто немного разочаровавшись, обнаружив, что они приятные и прохладно выглядящие, ни в малейшей степени не зловещие.

Самолет приземлился на воду недалеко от того, что, как он знал, должно было быть Лейк-Куинолт Лодж, набором больших, беспорядочно расположенных зданий, удобно расположенных в задней части огромной пышной лужайки, которая спускалась на добрых двести футов к берегу озера. Развернувшись, бело-голубая "Сессна", мягко покачиваясь на собственной волне, медленно подрулила к причалу у подножия лужайки.

Он сразу заметил Джона среди двух дюжин людей, бездельничавших на причале. Одной из многих вещей, которые ему нравились в нем, было то, как искренне радовался крупный гаваец, который, казалось, всегда его видел, и вот он был здесь, устойчивый и солидный на вид в своей джинсовой рубашке и сорочке, счастливо улыбающийся Гидеону через иллюминатор самолета.

Когда Гидеон спрыгнул с порога "Сессны", последовало несколько мгновений рукопожатий и хлопков по спине, и, наконец, крепкие объятия. Не в первый раз ему пришло в голову, что из всех мужчин, которых он знал, Джон Лау был единственным, кого он мог спокойно и бескорыстно обнять.

Напоследок хлопнув Гидеона по плечу, Джон повернулся к черноволосой женщине лет тридцати в серой рубашке и оливковых брюках Службы национальных парков. "Это Джули Тендлер. Она главный рейнджер. Было чертовски много помощи ".

"Привет, профессор", - сказала она. "Мне действительно понравилась ваша книга. Я была младшим антропологом", - добавила она в качестве объяснения.

"Я рад, что тебе понравилось", - сказал он со снисходительной улыбкой любезной знаменитости. На самом деле, он был в восторге. Как автор структурно-функционального подхода к филогении гоминид плейстоцена, он еще не пресытился одобрением масс.

Гидеон перекинул сумку от костюма через плечо, и они пошли по наклонной лужайке к главному зданию отеля. По дороге Джон рассказал о трех пропавших людях. Двое исчезли шесть лет назад на тогда еще новой, но с тех пор закрытой тропе Матени между дождевыми лесами Квитс и Квинолт. Третья, Клэр Хорник, исчезла всего несколько дней назад, примерно в восьми милях оттуда. Поиски ее наткнулись на кости, и именно тогда было вызвано ФБР.

Гидеон зарегистрировался в отеле и оставил свою сумку на стойке регистрации. Они прошли через большой старый вестибюль с его старинной плетеной мебелью, старомодной и удобной.

"Я давно не видел плетеных письменных столов в американских отелях", - сказал Гидеон. "Или попугай в вестибюле".

"Да, - сказала Джули, - это отличное старое место".

Джон придержал дверь открытой, и Гидеон с неловким поклоном пропустил Джули, совсем не уверенный, понравится ли ей этот жест. Она прошла через него с приятной улыбкой, и они вышли в город Кино. Это был шок. Они вошли в здание отеля с просторной солнечной лужайки, заполненной загорающими и смеющимися волейболистами, а за их спинами было десять квадратных миль открытого озера. Когда они вышли через задний вход, не более чем в сорока футах, они вступили в лишенный солнца тенистый мир почти сплошной зелени, притихший и заметно более прохладный и влажный, чем лужайка.

"Город", невидимый с воздуха, состоял из нескольких зданий девятнадцатого века по обе стороны узкой дороги. Справа было старое почтовое отделение и обветшалый, деревенский универсальный магазин - "Лейк Квино Мерк", - гласила вывеска, - с деревянным крыльцом, на котором сонно растянулась старая собака. Слева была станция рейнджеров Квино, группа небольших каркасных домов. Все казалось карликовым и окруженным высокими стенами из кедра и ели, такими высокими и близко стоящими друг к другу, что небо было видно только как узкую щель высоко над дорогой. Сама дорога создавала иллюзию того, что ее с обоих концов обрывают стены деревьев, и общий эффект был таким, словно находишься на дне затонувшего коридора, узкого, похожего на гравий каньона, глубоко врезанного в живую массу деревьев.

Это было по-своему необычайно красиво, но воздействие на Гидеона, привыкшего к зарослям дуба и открытым склонам калифорнийских холмов, было настолько угнетающим, что он бессознательно поднес руку к своему и без того расстегнутому воротнику, чтобы набрать побольше воздуха.

"Это завораживает", - сказал он. "Я никогда раньше не был в тропическом лесу".

Джули рассмеялась. "О, это не тропический лес", - сказала она, ее глаза смотрели на дорогу за барьером из деревьев. "Там находится тропический лес. Это просто обычный лес ".

Комплекс станции рейнджеров был лучше. Поросль была срезана, чтобы обеспечить открытое пространство, вероятно, каким-то ранним, страдающим клаустрофобией главным рейнджером, и Гидеону стало легче дышать, когда он ступил в него.

В рабочей комнате в задней части главного здания захоронения были аккуратно разложены на поцарапанном дубовом столе, каждое из которых состояло из жалкого количества фрагментов перед бумажным пакетом с номером. Четыре группы сидели рядом с потертыми, грязными корзинами с красными и черными узорами. На столе, перед единственным креслом с подлокотниками, лежали увеличительное стекло и штангенциркуль, которые Гидеон заказал по телефону.

Гидеон быстро определил пять из шести, включая все те, что были в корзинах, как индейские захоронения, пролежавшие в земле по меньшей мере двадцать лет.

Джон разочарованно кивнул. "Это то, что Фенстер сказал нам".

"Я не думаю, что в этом есть какие-либо сомнения", - сказал Гидеон. "Корзины, тот факт, что тела были кремированы, тот факт, что некоторые из них были похоронены намного дольше, чем другие - я бы сказал, сто лет, по крайней мере, для этого - все это наводит на мысль о старом, устоявшемся месте захоронения".

Джули нахмурилась. "Я не знаю. Я думаю, что знаю историю этого тропического леса так же хорошо, как и любой другой, и я никогда не слышал ни о каких индейцах, которые когда-либо жили здесь. И я не помню, чтобы кремированные захоронения в корзинах были очень распространены среди североамериканских индейцев ".

"Может быть, и нет. Я не этнолог, но я знаю, что такая практика существует, или существовала. Некоторые народы центральной Калифорнии делали это раньше ".

Когда Джули продолжала хмуриться, он твердо сказал: "Поверь мне, я всемирно известный авторитет".

Джон засмеялся, но Джули посмотрела на него с любопытством. "Шутка", - сказал Гидеон. "Теперь, давайте взглянем на это последнее. Фенстер думает, что это может быть один из туристов?"

"Верно, док", - сказал Джон. "Тебе нужны их описания?"

"Нет, давай сделаем это обычным способом. Дай мне посмотреть, что я смогу выяснить самостоятельно. Я бы не хотел искажать свое суждение какими-либо предвзятыми идеями ", - объяснил он для Джули, глядя на небольшую кучку коричневых костей.

"Вполне прилично для всемирно известного авторитета", - сказала Джули.

Гидеон быстро поднял взгляд.

"Шутка", - сказала она. "Честный". Она улыбнулась, и Гидеон внезапно понял, что она очень хорошенькая.

Он вернул свое внимание к костям. "Здесь не так уж много всего", - сказал он. "Это было частично сожжено, и похоже, что какое-то животное забралось внутрь и унесло большую часть этого. Смотри, ты можешь видеть, где что-то грызло край лопатки ".

Джули внезапно вздрогнула и извинилась. "Извини, наверное, я к этому не привык".

"Тебе нет необходимости быть здесь", - мягко сказал Джон. "Если ты хочешь..."

"Нет, я заинтригован. Не обращай на меня никакого внимания. Если я упаду в обморок, просто продолжайте без меня ".

Гидеон наклонился вперед, пристально изучая фрагменты: четвертый и пятый поясничные позвонки, скрепленные несколькими обрывками коричневой, высохшей связки; третий и четвертый грудные позвонки; левая лопатка, целая, за исключением нескольких обглоданных частей и обломков по краю.

Он покачал головой. "Это будет сложно: я никак не могу отличить расу от этих, но я почти уверен, что это мужчина".

Джон что-то записал в своем блокноте, выглядя без особой надежды, но Джули была полна энтузиазма.

"Как ты можешь сказать, что это самец?"

"Лопатка. Видишь неровные, ребристые участки на удлинителе?" Он протянул кость ей. Она на мгновение заколебалась, затем взяла его. "Вот где находятся дельтовидные и трапециевидные мышцы…Ты помнишь свою анатомию?"

"Не очень", - сказала Джули.

"Хорошо, вот где крепятся большие плечевые мышцы", - сказал Гидеон, стараясь, чтобы это не прозвучало покровительственно. "Неровность кости показывает, что мышцы были тяжелыми, мощными. У женщины плечевые мышцы были бы меньше, и вы бы едва увидели какие-либо выступы ".

"Но что, если бы это была женщина с большими мускулами?" Спросила Джули. "Женщины стали намного более спортивными, чем раньше".

"Что ж, если чемпионка мира по тяжелой атлетике среди женщин пропала, возможно, мы ее нашли, но я так не думаю. Это гораздо больше, чем вопрос легкой атлетики. Если мужчина и женщина тренируются одинаково, у мужчины все равно будут намного более тяжелые, плотные мышцы и более толстые, грубые кости. Женщине пришлось бы гораздо больше тренироваться, даже чтобы приблизиться ".

Уголки рта Джули опустились.

"Прости, если это тебя оскорбляет", - продолжил Гидеон, - "но между мужчинами и женщинами действительно есть некоторые различия, которые обусловлены генетически, и мускулатура, оказывается, одна из них. Я говорю статистически, конечно; я никак не могу быть полностью уверен в этой конкретной кости ".

"Я не уверена, согласна ли я", - сказала Джули.

Гидеон, слегка раздраженный, собирался ответить, когда она внезапно добавила: "Но кто я такая, чтобы не соглашаться со всемирно известным авторитетом?" и снова расплылась в теплой улыбке. Она действительно была необычайно привлекательной, подумал Гидеон, даже красивой.

"Мужчина", - решительно сказал Джон, записывая. "Ладно. Что-нибудь еще вы можете нам рассказать?"

Он выглядел таким удрученным, что Гидеон рассмеялся. "Ты имеешь в виду что-нибудь, чтобы оправдать мой гонорар? Да, я так думаю." Он взял лопатку и медленно повертел ее в своих больших руках. "Ему больше двадцати трех", - сказал он через некоторое время. "Все эпифизы срослись".

Гидеон положил кость на стол и наклонился к ней, используя увеличительное стекло как линзу ювелира. "И ему определенно под сорок. "Никаких вздохов об атрофических пятнах".

"Из каких пятен?" - тупо спросил Джон, записывая.

"Атрофированный. Когда вы достигаете среднего возраста, приток крови к лопатке уменьшается, и кость местами атрофируется." Когда Джон поморщился, он добавил: "Не волнуйся, это безвредно".

Гидеон еще несколько раз перевернул кость, все еще разглядывая ее через увеличительное стекло. "Ах!" - сказал он, - "Посмотри на это. Всего лишь крошечный кусочек губ на периферии суставной ямки..."

"Док, - сказал Джон, - вам придется двигаться немного медленнее, иначе вы заговорите по-английски".

"Не волнуйся, я напишу это для тебя. Важно то, что облизывание начинается около тридцати. Я бы сказал, что ему двадцать девять, или, может быть, только что исполнилось тридцать, учитывая, что эпифизы выглядят так, как будто их сплавляли шесть или семь лет."

Джон отложил свой блокнот и посмотрел прямо на Гидеона. "Док, это на уровне? Эккерту было двадцать девять. Ты знал это раньше?"

"Я не играю в подобные игры, Джон, ты это знаешь".

"Нет, - сказал Джон, - ты не понимаешь". Он написал еще что-то в своем блокноте.

"Он был мускулистым, рост пять футов десять дюймов или шесть футов, вес сто девяносто фунтов?" - Спросил Гидеон.

Джон порылся в папке. "Рост пять футов одиннадцать дюймов", - сказал он с чем-то нехарактерно похожим на благоговейный трепет в голосе, - "вес сто восемьдесят пять. Я не думал, что даже ты сможешь определить это по одной кости, не говоря уже о лопатке."

Гидеон небрежно пожал плечами, но взглянул на Джули. Ему было приятно видеть, что она, казалось, впечатлена не меньше Джона. "Просто обоснованные догадки", - сказал он. "Мы можем применить некоторые формулы роста к позвонкам и посмотреть, получим ли мы то же самое". Он поднял позвонок. "Здесь есть тень остеофитии; подтверждает оценку возраста около тридцати. Что, черт возьми, это такое?" - сказал он, теребя странную выпуклость.

"Фенстер не был уверен. Он подумал, что, может быть" - Джон пролистал свои записи - "какое-то заболевание костей ... экзостоз..."

"Я так не думаю", - сказал Гидеон, в его голосе нарастало волнение. Он держал кость в руке и склонился над ней, практически касаясь ее увеличительным стеклом, его глаз был в дюйме за стеклом.

"Ты похож на Шерлока Холмса", - сказала Джули.

"Хм", - сказал Гидеон через некоторое время. "Определенно".

"Ты говоришь как Шерлок Холмс", - сказала она. "Я умираю от неизвестности. Что это?"

"Это не нарост", - сказал Гидеон, передавая ей кость. "Я думаю, что это наконечник стрелы, который проник в позвонок и отломился, так что наконечник все еще вонзен, а этот грубый выступ - поверхность сломанной части".

"Острие стрелы?" - Воскликнул Джон, качаясь вперед в своем кресле и протягивая руку к позвонку. Он осторожно коснулся выступа кончиками пальцев. "По-моему, это действительно похоже на кость".

"Это кость", - сказал Гидеон. "Экерт - если это был он - был убит костяной стрелой".

"Но люди столетиями не использовали костяные стрелы", - сказала Джули. "Даже самые примитивные группы в мире сейчас используют металлические наконечники".

"Да," тихо сказал Гидеон, "поразительно, не так ли? Но я действительно думаю, что нет никаких сомнений. Там нет надкостницы."

"Док..." - раздраженно начал Джон.

Гидеон улыбнулся. "Хорошо, я буду говорить по-английски". Он подвинул увеличительное стекло по столу к Джону. "Наружный слой кости - это надкостница. Это остается на кости, даже если она была похоронена сотни лет; тысячи, если на то пошло. Но когда вы делаете костяной инструмент, придаете ему форму и разглаживаете, вы неизменно соскребаете его. Если вы посмотрите внимательно, вы увидите этот внешний слой по всему позвонку, за исключением этого выступа ".

Джон держал стакан и косточку перед собой, как дальнозоркий человек, пытающийся прочитать меню. "Я не..."

"Ладно, не обращай на это внимания", - сказал Гидеон. "Посмотри на кость вокруг основания выступа. Вы можете видеть, что оно вдавлено внутрь, очевидно, силой стрелы, вошедшей в ...

"Я вижу!" Джон плакал. "Это как if...it это все..."

Джули встала и посмотрела через его плечо через стекло. "Все перемешалось", - сказала она.

"Верно", - сказал Гидеон. "Все размельчено". Он забрал кость, крепко ухватился за выступающую часть и пошевелил ею.

Острие вышло сразу, бесшумно, не потревожив окружающий его раздробленный край кости. Слабый запах разложения исходил из отверстия в позвонке. Джули отодвинулась, сморщив нос.

"Это точка попадания снаряда, все верно", - сказал Гидеон.

"Это точно так", - сказал Джон. "Черт возьми".

Гидеон поставил точку на столе. Это был треугольный кусочек кости цвета слоновой кости длиной чуть больше дюйма, с грубым и зазубренным основанием. "Это было там глубже, чем я думал, - сказал он, - примерно на дюйм. Оно почти прошло насквозь ".

Он поместил точку на белый лист бумаги и обвел ее контур ручкой. Затем пунктирными линиями он расширил форму. "Трудно сказать, но я бы предположил, что так это, должно быть, выглядело в завершенном виде". Он нарисовал сужающуюся форму длиной около трех дюймов и шириной в полтора дюйма у основания.

Джули придвинулась ближе к столу, протискиваясь между двумя мужчинами. Гидеон почувствовал близость ее бедра и ее слабый, свежий аромат, когда она склонилась над рисунком.

"Я много читала по этнологии и археологии Северо-Западного побережья, доктор Оливер, - сказала она, - и это не похоже на стрелу. Это очень похоже на наконечник копья, который они нашли в Marmes Rockshelter в восточном Вашингтоне ".

"Правда?" - заинтересованно спросил Гидеон. "Да, это могло быть копье. Он немного изменил рисунок, сделав набросок в несколько линий. "Это действительно выглядит лучше. Туда можно было бы прикрепить деревянное древко ".

"Подержи это сейчас", - сказал Джон. "Мы говорим, что этот парень был убит копьем - деревянным копьем с костяным наконечником? Это просто немного странно, если не сказать больше ".

Гидеон откинулся на спинку стула и пожал плечами.

"Так что же из этого получается?" Спросил Джон. "Его убил индеец?"

"С костяным копьем?" Сказала Джули. "Ты шутишь. Точке, о которой я говорил, десять тысяч лет. А местные индейцы - это племена, подобные квилетам и кино. Они заняты управлением своими рыбоводными заводами и мотелями. С компьютерами. Они не бегают повсюду с костяными копьями."

"Ты знаешь кого-нибудь, кто знает?" Спросил Джон с оттенком раздражения. Он посмотрел на Гидеона. "Хорошо, какова ваша теория, док?"

"Не-а", - сказал Гидеон. "Я антрополог. Я говорил вам, что это останки крепкого белого мужчины примерно двадцати девяти лет, и что это костяной наконечник копья в его позвоночнике. Ты тот, кому платят за то, чтобы он выдвигал теории. Но я согласен с Джули; ты на ложном пути, если думаешь, что копье обязательно означает индейцев ".

Джон отодвинул свой стул назад и вскочил с него. "Хорошо", - сказал он, расхаживая, огромный и похожий на медведя по маленькой комнате, - "мы находим тело на индейском кладбище. Он там с тем, что, как вы мне сказали, является индейскими скелетами, похороненными в индийских корзинах. У него воткнуто костяное копье, которое выглядит точно так же, как то, что использовали местные индейцы. Но, - сказал он, плюхаясь обратно в кресло, - его ни в коем случае не мог убить индеец. Я не улавливаю логику."

"Послушай, - сказал Гидеон, - я не имел в виду, что это не мог быть индеец. Это мог быть кто угодно. Я имел в виду, не предполагай, что обстоятельства указывают на индейца."

Джули отодвинулась от его плеча и развернулась, чтобы сесть на стол, оказавшись тревожно близко. Он мог бы положить руку ей на бедро, не вставая со стула. "Я тоже не уверена в твоей логике", - сказала она, глядя на него сверху вниз.

Твоя логика? Он осознал абсурдное чувство разочарования. Он ожидал ее поддержки. "Что именно тебя беспокоит?" он спросил.

"Во-первых, откуда вы знаете, не проводя никаких лабораторных тестов, что скелет не пролежал в земле двадцать лет или сто? Я знаю, что ты не знаком с почвой или климатом ... - Она сделала паузу, чтобы дать ему возможность ответить.

"Я просто знаю", - сказал он, говоря правду. "Ты чувствуешь это, даже если не можешь оценить свои методы. Цвет кости... вес... плотность..." Он поднял позвонок. "По крайней мере, пять лет, максимум десять лет". Он повернулся к Джону. "Ты когда-нибудь видел, чтобы я ошибался в догадках?"

"Много раз. Что насчет тех костей кисти в деле Рейли, или кости руки, о которой вы сказали, что она была заточена, когда собака только что ее обглодала?"

"Это было по-другому. Та плечевая кость была заострена, только это была собака, которая... - Он остановился и присоединился к Джону в непринужденном смехе. Джон заслужил право быть критичным.

Однако он не был так уверен насчет Джули. "Что беспокоит тебя во-вторых?" он сказал ей.

Она взяла одну из корзин. "Это", - сказала она. "Я проверю свои сообщения позже, но я уверен, что они не были сделаны кем-либо из недавних индейцев Вашингтона. Неправильная форма и способ наложения декора. Само плетение выглядит неправильно. По крайней мере, я так не думаю ".

Здесь она, возможно, права. Гидеон мало что знал о плетении корзин. "Возможно, ты права", - сказал он, не сожалея о возможности согласиться с ней.

Джули поставила корзинку обратно на стол. "Кроме того, в самом тропическом лесу нет никаких индейцев, и никогда не было, по крайней мере, на достаточно постоянной основе, чтобы иметь кладбища".

"Док," нетерпеливо сказал Джон, "это замечание хорошо обосновано? Я имею в виду, было ли это вырезано кем-то, кто знал, что он делал?"

Гидеон взял осколок обеими руками, проводя пальцами по граням. "Это грубо, - сказал он, - но у того, кто это делал, было много опыта. Почему? Вы думали, что кто-то, возможно, пытался обставить это как убийство индейца?"

"Да", - сказал Джон.

"Тогда зачем хоронить труп? Тебе просто повезло, что ты вообще его нашел."

Джон серьезно кивнул. "Я знаю. Я просто пытаюсь охватить все углы ". Он опустил взгляд на стол, внезапно почувствовав себя неуютно. "Послушай, - сказал он, - я изо всех сил старался не рассказывать тебе о следах снежного человека, которые они нашли рядом с телом ..."

"Снежный человек!" Сказал Гидеон, поднимая глаза к потолку. "Брось, Джон, перед тобой совершенно разрешимое преступление с рациональным объяснением. Я даже не собираюсь обсуждать существо, для которого нет ни малейших физических доказательств - ни живых образцов, ни скелетов, ни окаменелостей, ни туш, ни даже достоверной фотографии. Сама мысль о том, что гигантский антропоид может существовать невидимым ..." Он внезапно посмотрел на Джона. "Что ты имеешь ввиду, ты из кожи вон лез, чтобы не сказать мне?"

Глаза Джона блеснули, но его рот оставался серьезным. "Я подумал, ты мог бы прочитать мне лекцию, если бы я упомянул об этом".

Гидеон рассмеялся. "Видишь? Это подтверждает твой здравый смысл. Так что больше никаких разговоров о снежном человеке ". Но потом он спросил: "Там были следы?"

"Да", - сказал Джон, "но определенно сделано вчера, после того, как мы нашли первый скелет, так что прямой связи нет. Местное общество снежных людей разволновалось и сделало слепки, а наши люди сделали несколько, чтобы отправить в штаб-квартиру. Фенстер не стал бы иметь с ними ничего общего. Сказал, что это были розыгрыши ".

"Он прав. Забудь о Снежном человеке, Джон. Ты выставишь себя и ФБР в смешном свете. И я чертовски уверен, что не собираюсь вмешиваться ".

"Послушай, - сказал Джон, - я не дурак. Я тоже думаю, что это была шутка. Но я не забываю ни о чем, что могло бы быть связано ". Через мгновение он добавил: "Вы могли бы хотя бы взглянуть на следы".

"Это был не Снежный человек, Джон, и я не собираюсь тратить свое время на придание достоверности набору шуточных следов".

Джон снова был на ногах, молотя воздух руками так, как он делал, когда был возбужден. "Это был не индеец! Это был не Снежный человек! Каким он был, ваш среднестатистический, повседневный Джон Кью? Гражданин, который ходит с костяным копьем, убивает людей и хоронит их в лесу? Или, может быть, Экерт убил себя копьем?"

После обеда, состоявшего из сэндвичей с ветчиной и шоколадного молока из Лейк-Куинолт-Мерк, Гидеон определил возраст и пол индейских захоронений, по ходу объясняя Джули и Джону: мужчине за сорок, другому мужчине около восьмидесяти, двум пожилым женщинам и двум младенцам, возможно близнецам, которые были похоронены в одной могиле и ошибочно классифицированы Фенстером как одиночные захоронения. Он определил ужасающий абсцесс на верхней челюсти старика как вероятную причину смерти, но от остальных не осталось достаточно следов, чтобы предоставить какую-либо дополнительную информацию.

Он отложил увеличительное стекло и обугленную пяточную кость, которую держал в руках, и потер заднюю часть шеи.

"Джон, я не приношу тебе никакой пользы. Почему бы мне просто не вернуться в Дандженесс и не вернуться к своим раскопкам?"

"Я думаю, вы можете, если хотите, док, но почему бы не расслабиться и не провести ночь в коттедже? Бюро оплатит твой счет, и завтра мы посадим тебя на самолет ".

"В лодже довольно вкусно готовят, если это вас как-то стимулирует", - сказала Джули, затем добавила, как будто все это время обращалась к Джону: "Профессор Оливер мог бы помочь на завтрашней пресс-конференции".

"В таком случае, я останусь", - сказал Гидеон, улыбаясь.

Ближе к вечеру того же дня Джон улетел обратно в Сиэтл, сказав, что надеется вернуться к пресс-конференции. Если нет, Гидеон был совершенно свободен говорить как антрополог обо всем, что он нашел, но не должен был говорить от имени Джона или ФБР.

"Кроме того," сказал Джон с улыбкой, "пожалуйста, постарайся не заниматься, типа, какими-либо сложными гипотезами, предваряющими факты".

Гидеон пообещал, что не будет, и они с Джули проводили Джона от подножия причала на солнечном голубом озере. Тогда казалось совершенно естественным спросить ее, свободна ли она на ужин, и он беспечно так и сделал. Она согласилась так же деловито, и они договорились встретиться в вестибюле лоджа через полтора часа.

Гидеон не часто задумывался о своей внешности; по крайней мере, в последние несколько лет. Он знал, что он не был традиционно красивым мужчиной; его нос, дважды сломанный в боксерских поединках в колледже, давно позаботился об этом. Но он также знал, что его мягкие карие глаза в сочетании с мясистым, искривленным носом, тяжелым лбом и чисто мужественной челюстью придавали образу мягкую суровость, которую многие женщины находили привлекательной. Ему не приходило в голову задуматься, сделала ли его более привлекательным недавняя седина на висках.

Так почему же он задавался этим вопросом сейчас, стоя перед зеркалом в старомодной ванной своего коттеджа? Причиной была Джули, конечно. Она каким-то образом добралась до него, взволновала его так, как он не волновался уже долгое время. Во время неспешного сеанса расслабления в старомодной, удивительно удобной шестифутовой ванне - душа там не было - он поймал себя на том, что думает и чувствует то, что он почти был готов оставить в своем прошлом.

Он ни в коем случае не был на охоте, не из тех людей, чьи антенны всегда трепетали и были настороже. Девять лет он жил с Норой и любил ее так глубоко и безоговорочно, как только может любить мужчина. Не было никого, кто мог бы сравниться с ней, когда она была жива, и никого с тех пор, как ее убили три года назад. И все же, время от времени появлялась женщина, которая будила его и разжигала старые чувства.

Сначала, когда он застенчиво снова начал встречаться в тридцать семь, все они были нацелены на "значимые эмоциональные отношения"; все, чего он добивался, был простой секс. Совсем недавно, когда его собственные мысли начали обращаться к значимым эмоциональным отношениям, женщины, с которыми он, казалось, встречался, просто хотели переспать и покончить с этим.

Он понятия не имел, чего добивалась Джули, сомневался, что ей что-то было нужно от него. Она была даже не из тех женщин, которых он обычно находил физически привлекательными, не блондинка с длинными конечностями и стройная, какой была Нора. Джули была черноволосой, со слегка раскосыми иссиня-черными глазами, которые, казалось, постоянно были на грани смеха. Она была круглой и даже немного полноватой - в определенно приятном смысле - и ей не хватало холодной элегантности Норы. Нора прекрасно чувствовала себя как дома в музее или изысканном ресторане. Джули выглядела так, словно ей самое место в кибуце, стоя на солнце с мотыгой в руке и в белых шортах на своих провокационных, соблазнительных бедрах. Ему стало интересно, как выглядят ее голые ноги. Вероятно, упругое, загорелое и гладкое. Видит Бог, они казались достаточно привлекательными в этих обтягивающих рейнджерских штанах.

Она ждала его, когда он пришел в ресторан, и они заказали мартини перед ужином. Гидеон рассказал ей о раскопках, над которыми он работал в Дандженесс Бэй во время осеннего перерыва в преподавании.

"Это потрясающее место. Всего за неделю я раздобыл скребок и немного обработанной кости карибу, немного древесного угля и, наконец, несколько дней назад человеческие скелеты - мужского и женского пола. Все это стратиграфически датировано двенадцатью-тринадцатью тысячами лет. Это делает его по меньшей мере таким же старым, как стоянка мастодонта Маниса близ Секима, может быть, и старше ".

Официантка принесла их мартини. "Меня зовут Элеонор", - сказала она, ставя их на стол. "Наслаждайся".

Они коснулись бокалов. Джули улыбалась. "Приятно видеть человека, с таким энтузиазмом относящегося к своей работе".

"Дело не только в работе; дело в самом сайте и в том факте, что я работаю над ним в одиночку. Пещера находится в скале прямо на краю залива Дандженесс, откуда открывается вид на эти великолепные проливы. Само копание - это в основном бессмысленная, легкая работа, знаете, скорее зубочистка, чем лопата. И вот ты прячешься и мечтаешь, и думаешь, и время от времени ты смотришь вверх и видишь ту голубую воду и чаек ..."

Джули смотрела на него поверх края своего бокала, ее черные глаза мерцали. "У меня такое чувство, что тебе нравится быть одному".

Гидеон слегка нахмурился. Звучал ли он эксцентрично? Затворник? "Ну, иногда, может быть, но это не так отдаленно, как я пытаюсь представить. Я провожу несколько вечеров в неделю со своим старым профессором, и это место находится прямо под главной дорогой. Когда я заканчиваю, я просто поднимаюсь на несколько футов на вершину утеса и иду через дорогу к своему мотелю. Телевизор, холодильник, все современные удобства. Если вы никогда не поднимались таким образом, вам следует подняться. Это не может быть больше, чем в трех часах езды. Я покажу тебе все вокруг ".

"Я только что получил приглашение в ваш мотель, профессор?"

Гидеон рассмеялся. "Расскажи мне что-нибудь о себе. Как долго вы работаете в Службе парков?"

Она рассказала ему, что шесть лет была рейнджером-натуралистом, сначала летом в Меса-Верде, затем в Лассене, а теперь последние два года участвует в Олимпийских играх. У нее была степень магистра в области экологии, с небольшим уклоном в антропологию и степень бакалавра в области психологии.

Гидеон потягивал свой мартини, хороший, острый, крепкий и ледяной, и смотрел на нее столько, сколько слушал. Она переоделась в сшитый на заказ бежевый брючный костюм, который делал ее глаза и волосы еще чернее. И она совсем не выглядела неуместно в изысканном ресторане, решил он, и, без сомнения, великолепно смотрелась бы в музее. Когда она наклонила голову, чтобы попить, ее волосы мягкими темными завитками упали на лицо, как в замедленной телевизионной рекламе. Однажды, когда они оба наклонились вперед над столом, он почувствовал чистый древесный аромат ее волос.

Каким-то образом она начала рассказывать о своей личной жизни. Она вышла замуж в восемнадцать лет в своем родном городе Денвер, но у ее молодого мужа были проблемы с наркотиками, и она развелась с ним через несколько месяцев. Затем она пошла в армию и служила членом парламента в Германии.

"Это был интересный опыт. Я научился стрелять; также стал довольно хорош в дзюдо и каратэ ".

"Я думаю, мне лучше отозвать это приглашение в мой мотель", - сказал Гидеон.

Когда официантка вернулась за их заказом, он еще не заглянул в меню.

"Здесь славятся лососем, приготовленным на гриле, профессор", - сказала Джули.

"Насчет этого она совершенно права, профессор", - согласилась официантка, записывая заказ с явным удовлетворением, когда Гидеон кивнул в знак согласия.

"Джули", - сказал Гидеон, - "Я последний человек в мире, который откажется от небольшого уважения, но я бы предпочел "Гидеон" "Профессору", если ты не возражаешь".

"Это прекрасно; я только что заметил, что Джон называет тебя "Док", поэтому я подумал, что тебе нравятся такие вещи".

"Я давно сказал ему называть меня по имени, поэтому он начал называть меня ‘Гид’. ‘Док" - это компромисс".

Гидеон отметил, что она не задавала ему никаких личных вопросов и знала, что Джон рассказал ей о Норе. Это порадовало его; это означало, что Джули была достаточно заинтересована, чтобы задавать вопросы.

Когда принесли лосося вместе с бутылкой "Гаме Божоле", которую Гидеон заказал, несмотря на запрет Элеоноры подавать белое вино к рыбе, ее с почтением поставили перед ними.

"Наслаждайся", - снова сказала Элеонор, ее голос был хриплым от благоговения.

Рыба действительно была необычайно вкусной, с розовой плотной мякотью, по вкусу напоминающей отборную телятину.

"Это называется синяя горбуша", - сказала Джули. "У индейцев племени квино есть загоны для выращивания на озере, и они единственные, кто может их получить. У ложи с ними особый контракт".

"Это превосходно".

"Они ловят их копьями с костяными наконечниками", - сказала Джули, невозмутимо пережевывая.

Гидеон отложил вилку. "Они что?"

Джули рассмеялась. "Шутка. Они используют только самые современные методы, уверяю вас ".

"Я рад это слышать", - сказал Гидеон, возвращаясь к рыбе, но его мысли вернулись к той треугольной точке на рабочем столе. Он рассеянно потягивал божоле.

"О-о, - сказала Джули, - я натолкнула его на серьезные мысли". Она осушила свой бокал и протянула его ему, чтобы он снова наполнил. "Давай вернемся к нам".

Гидеон медленно покачал головой. "Есть кое-что, что меня беспокоит ..."

"Что?" - спросил я.

"Я не знаю, но что-то не так. Или не неправильное, просто не правильное." Он снова наполнил ее бокал и свой собственный. "К черту все это. Интуиция - это побочная штука, и на нее нельзя давить; по крайней мере, на мою."

Они снова чокнулись бокалами и вели светскую беседу на протяжении всего остального основного блюда. Когда Гидеон попросил счет, Элеонор сказала им, что они и подумать не могут о том, чтобы уйти, не заказав фирменное блюдо заведения - сливочно-шоколадный чизкейк с кофе.

"Если она скажет ‘наслаждайся’, когда принесет это, я закричу", - сказала Джули.

"Так помоги мне, я убью ее сам".

"Наслаждайтесь", - сердечно сказала Элеонор, когда поставила перед ними торт, и была встречена взрывом смеха, который заставил ее уйти озадаченной, но сияющей.

В последних румяных лучах заката дня они спустились по пустынной прохладной лужайке к берегу и слушали нежный, размеренный плеск крошечных волн о гравий.

"Ты собираешься бросить камень в воду", - сказала Джули.

"Зачем мне хотеть это делать?" Это было именно то, что он собирался сделать.

"Врожденная мужская черта. Генетический. Разве ты не заметил? Начиная с трехлетнего возраста, ни один мальчик или мужчина не может пройти мимо водоема, не бросив в него камень. Вот почему наши озера заиливаются ".

"Ах, но я не обычный придурок. Я скиммер мирового класса, серебряная медаль, двадцать четыре Олимпийских игры. Дай мне немного места, сейчас же."

Он швырнул камешек в темнеющее озеро. Вместе они считали мягкие всплески, когда он прыгал по воде, оставляя расходящиеся круги на гладкой поверхности. "Два, три, четыре...пять".

"Новый мировой рекорд", - сказал Гидеон, - "и ты был там".

"Позволь мне попробовать", - сказала Джули. "Ну вот и все".

"Ты держишь это слишком высоко. Ты должен делать это тайно ".

"О, да?" Она бросила камень. Раздался тяжелый удар.

"Один", - сказали они.

"Видишь?"

Джули покачала головой. "Нет. Я думаю, это то, что мужчины могут делать, а женщины нет, вот и все ".

"Возможно, ты и прав, на самом деле. Женщины бросают не так, как мужчины; у них другие плечевые пояса. У мужчин верхняя часть грудины находится на одном уровне с третьим грудным позвонком... - Он замолчал, когда Джули засмеялась. "Видишь, Джон прав", - сказал он, улыбаясь. "Я действительно склонен читать лекции".

"Мне это нравится", - сказала она. "Ты профессор. Таким ты и должен быть. Ты тоже рассеянный?"

"Ну, на самом деле, вы знаете, это зависит более или менее от природы… Еще раз, о чем был вопрос?"

Она снова засмеялась, и некоторое время они стояли молча, слушая плеск воды и вдыхая запах чистого бриза, дующего с озера. Гидеон начал подумывать о том, чтобы обнять ее. Люди все еще делают это на первых свиданиях? Или они сразу побежали в постель и обняли друг друга за плечи, только когда познакомились поближе?

"Холодно?" спросил он, когда увидел, что она дрожит. "Не хотите ли пропустить стаканчик на ночь в баре?"

"Я не очень люблю бары".

"Я тоже", - искренне сказал он. "Впрочем, у меня в коттедже есть немного скотча, прямо через лужайку".

Она смотрела на него долгую секунду. "Я думаю, может быть, на этот раз в баре было бы лучше".

Когда они повернули от озера, она улыбнулась и взяла его за руку. "Мне нужен шанс попрактиковаться в моем карате".

После мягкой прохлады на берегу озера бар был шоком, полный веселых, шумных людей, в основном лет пятидесяти-шестидесяти. Даже стены были переполнены: головы лося, антилопы и оленя смотрели вниз из каждого плоского пространства блестящими глазами жвачных животных. Над стойкой бара был огромный лосось и даже маленький медведь, который, казалось, застыл на полушаге с поднятой лапой, переступая через крышку пианино.

Они нашли свободный столик в углу и сели. Смех и близость внезапно сделали их застенчивыми друг перед другом, и они все еще искали тему для разговора, когда принесли бренди Гидеона и Grand Marnier Джули.

"Знаешь, я собираюсь попрактиковаться", - сказала Джули. "Я намерен побить твой рекорд по прослушиванию рока, даже если у меня забавные позвонки".

"Дело не в том, что они забавные", - весело сказал Гидеон, прилагая все усилия, чтобы возобновить разговор, "просто их отношение к грудине ..." Он резко отставил бокал с бренди. "Святая корова, ты знаешь, где находится твой седьмой грудной позвонок?"

"Я не уверен. Неужели я потерял это?"

"Нет, я серьезно", - сказал он. "Это примерно посередине спины, в самой толстой части грудной клетки".

"Это очаровательно, но у меня такое чувство, что я чего-то не понимаю".

"Джули, седьмая грудная клетка - та, в которой был наконечник копья, - это здесь ..." Он пошарил левой рукой над своим правым плечом, а правой рукой под левой рукой, но не смог дотянуться. "Позволь мне прощупать твое", - сказал он, наклоняясь к ней.

"Профессор Оливер! Это законно в общественном месте?"

"Черт возьми, Джули..."

"Да, сэр", - быстро сказала она, ставя ликер и поворачиваясь, чтобы он мог дотянуться до ее спины.

Его уверенные пальцы быстро нашли знакомый выступ нижнего шейного позвонка у основания ее шеи, затем первый грудной, и второй. После этого мышцы спины сделали шипы более ощутимыми, но он осторожно продвигался вниз, считая вслух, пока не нажал на седьмой.

"Вот так!"

"Ой".

"Видишь, это прямо в середине твоей грудной клетки".

Он убрал руку с ее спины и откинулся на спинку стула. "Чтобы копье пробило переднюю часть седьмого грудного позвонка, оно должно было войти вот сюда". Он приложил средний палец к центру своей груди.

"Это было бы разумно, все верно".

"Это ненадолго. Я был бы мертв сразу. Но это не то, о чем я думаю ", - сказал он, его глаза были задумчивыми.

Она подтолкнула к нему его бренди через стол и подождала, пока он продолжит, ее собственные глаза стали более серьезными.

"Смотри", - сказал он, снова прижимая руку к груди, "это копье должно было пройти через самую толстую часть грудины и, вероятно, перерезать пару грудино-реберных связок. И это было бы после перерезания грудных сухожилий ".

Он потягивал бренди, не чувствуя вкуса. Его глаза смотрели внутрь, видя грудную клетку позади его руки. "Тогда пуля прошла бы через середину сердца, насквозь, а сердце - это чертовски крепкий кусок мускула. И затем после этого - мы даже не будем рассматривать вены, нервы и пищевод - оно проникло почти на дюйм в живой позвонок ".

"Это большая работа для костяного наконечника копья", - сказала она.

Он кивнул. "И помните, Экерт был крупным парнем, с толстыми костями и мускулами. Джули, я не понимаю, как кто-то мог метнуть копье с такой силой. Возможно, острое, как бритва, идеально сбалансированное металлическое копье, но не этот грубый костяной наконечник."

"Как насчет того, если бы это все-таки была стрела? Было бы у него больше силы, если бы в него стреляли из лука?"

"Да, но оно слишком большое для наконечника стрелы. Древко должно быть пяти футов длиной и толщиной, чтобы уравновесить его."

"Как насчет арбалета?"

Гидеон на мгновение просветлел, затем покачал головой. "Это могло бы придать ему необходимую силу, но я думаю, что острие слишком велико и для арбалета тоже. Но я ничего о них не знаю; мы можем спросить Джона ".

"Фу", - сказала Джули и внезапно вздрогнула.

"Что это?"

"У меня только что был образ кого-то, пробирающегося через этот темный тропический лес с арбалетом, преследующего людей".

Ее рука лежала на столе у основания бокала. Он накрыл ее руку своей. "Да, это жутко", - сказал он. "Но если исключить арбалет, альтернативы становятся еще более жуткими".

"Например, что?"

"Как будто кто-то уложил Экерта на спину, а затем молотком вонзил копье ему в сердце. Это могло бы сделать это ".

"Парень, когда ты говоришь "жуткий", ты имеешь в виду "жуткий". Зачем кому-то это делать? Я имею в виду, помимо возможности того, что Экерт был вампиром." Когда он не улыбнулся, она продолжила: "Гидеон, ты думаешь, это был один из тех странных культов? Или ты шутишь?"

Он похлопал ее по руке. "Нет, я не шучу, но я действительно не думаю, что это то, что произошло. Проблема в том, - сказал он и сделал паузу, чтобы допить бренди, - проблема в том, что единственный другой вывод, к которому я могу прийти, еще более странный."

Он сидел молча, уставившись на пустой стакан на столе, и сделал два долгих, глубоких вдоха.

"Доктор Оливер, - наконец сказала Джули, - тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты иногда бываешь немного раздражающе медлительным в достижении своей точки зрения?

"Часто", - сказал он с улыбкой. "Я просто пытаюсь придумать способ сказать это так, чтобы я не звучал как персонаж фильма ужасов 1930-х годов".

Он положил руки на стол и посмотрел прямо на нее. "Хорошо, фрау бургермайстер, вывод, к которому я вынужден прийти, заключается в том, что Эккерт был убит кем-то - чем-то - обладающим сверхчеловеческой силой".

Глаза Джули были широко раскрыты. Кто-то позади Гидеона чиркнул спичкой, и они на мгновение вспыхнули в тусклом свете, как у кошки. "Гидеон, ты же не предполагаешь, не подразумеваешь...?"

"Снежный человек? Абсолютно нет. Сверхчеловеческое не обязательно означает сверхъестественное, Джули. Снежного человека не существует; он не может ".

"Но тогда что же его убило?"

Гидеон медленно покачал головой. "Это выбивает из меня дух".

Глава 4

Гидеон был в хорошем настроении. Он, как обычно, хорошо выспался, встал около шести и рано утром совершил тонизирующую прогулку по туманным тропинкам на склоне холма через дорогу от сторожки. Затем, взбодрившись, но промокший и замерзший, он плотно позавтракал яичницей с ветчиной в столовой и выпил две чашки кофе, удовлетворенно глядя на безмятежное озеро.

Теперь, расслабленный, сытый и приятно сонный, он удобно развалился на потертом от непогоды деревянном садовом стуле, вытянув длинные ноги и скрестив их в лодыжках. Пресс-конференция продолжалась уже полчаса, и Джули, сидевшая в кресле рядом с ним, пока ответила на большинство вопросов.

Холодным профессиональным тоном она объясняла трем репортерам, что один из скелетов, найденных двумя днями ранее, был предварительно идентифицирован как скелет Экерта и что вероятным орудием убийства было костяное копье. Гидеон налил себе еще кофе с серебряного сервиза, который вынесли на лужайку из столовой, и снова откинулся на спинку стула, безмятежно дрейфуя и почти дремля. Вопросы и ответы монотонно звучали; золотистый утренний солнечный свет согревал его щеки.

Он внезапно открыл глаза и обнаружил, что репортеры радостно смотрят на него, держа ручки наготове.

"Э-э, - сказал он, - боюсь, я пропустил вопрос".

"Ну, теперь, я полагаю, мы, деревенские кузены, усыпили профессора". Говоривший был самым старым из репортеров, коренастым рыжеволосым мужчиной лет пятидесяти, который выглядел так, как будто тридцать лет назад был начинающим репортером, в шляпе цвета свинины, галстуке-бабочке и с обаятельной улыбкой. Галстук-бабочка все еще был на месте; усмешка тоже, но время превратило ее скорее в лукавую ухмылку, чем в улыбку.

"Извини", - сказал Гидеон, "Я думаю, я думал о чем-то другом. Если вы повторите вопрос, я был бы рад ответить на него, мистер ..."

"Худ - это мое имя, а газетчики - моя игра, как я уже говорил раньше. Мои друзья зовут меня Нейт. Говорю тебе, Гидеон, я не очень разбираюсь в костях и прочем, но мне определенно кажется, что потребуется чертовски много силы, чтобы проткнуть костяным копьем грудину этого бедняги… Это его правильное название?"

"Грудина".

"Ммм, грудина, грудина. Боже мой, боже мой." Он отхлебнул кофе и скрестил свои толстые ноги, натягивая ткань брюк двойной вязки и обнажая в неприятных деталях контуры пухлого бедра. "Ну, тогда через его грудь, и через его сердце, и через все остальное, что там находится, и все еще проникает глубоко в его позвоночник".

"Позвонок. Седьмой грудной отдел."

"Верно, верно. Номер семь. В любом случае, то, о чем я продолжаю размышлять, это то, что ты наверняка должен быть сильным мужчиной, чтобы сделать это, не так ли? "

"Это хорошая мысль, мистер Худ. Ты совершенно прав. Обычный человек не смог бы этого сделать. Потребовалась бы экстраординарная сила, сверхчеловеческая сила, чтобы вонзить это копье - это костяное копье - так глубоко."

"А как насчет снежного человека?" Вопрос исходил от одной из других, долговязой, нервной девушки двадцати лет, которая кратко представилась как Уокер Глобуса.

Гидеон улыбнулся. "Я полагаю, Снежный человек мог бы это сделать, предполагая, что он - сколько это должно быть, восемь или девять футов ростом и сложен как горилла? Но я думаю, что многое помешало бы сделать такой вывод, не последним из которых является тот факт, что его почти наверняка не существует ".

"Но..." - начала девушка.

"Но что-то убило его", - перебил Худ. "Что за тварь бродит по долине Куинолт? Я имею в виду, сверхчеловеческую силу, ношение костяного копья...?"

Джули выглядела обеспокоенной и открыла рот, но Гидеон заговорил первым: "Вы сказали это, мистер Худ, не я. Я не знаю, что убило мистера Экерта, или, скорее, кто его убил, и я надеюсь, что статья, которую вы напишете, отражает это ".

"Если я напишу статью. Ты не даешь нам многого, о чем можно было бы написать ".

Странствующий по Глобусу поднял трехдюймовый огрызок карандаша детской рукой с обгрызенными, неряшливыми ногтями. "Просто что ФБР делает, чтобы ..."

На этот раз вмешалась Джули. "Я думаю, мы рассмотрели все, на что были способны. Мне жаль, что мистера Лау здесь нет, чтобы рассказать вам о перспективах ФБР, но я дам вам знать, как только будет что рассказать ".

Когда репортеры ушли, Гидеон налил еще две чашки кофе из серебряного кофейника. "Это было не так уж плохо", - сказал он. "Моя первая пресс-конференция, ты знал?"

"Я бы никогда не догадался".

"Что ты имеешь в виду? Я думал, что справился довольно хорошо. Как тебе понравилось, как я справился с этим неряшливым персонажем в капюшоне? Я знаю, что он пытался сделать ".

"О, великолепно, замечательно. Я собираюсь полюбить читать газеты ".

"Давай, Джули. Что я сделал не так? Помимо того, что я засыпаю ".

Она отказалась вдаваться в подробности, поэтому они потягивали кофе в дружеской тишине, наслаждаясь солнечным светом и звуками гостей отеля, которые начали спускаться к озеру, чтобы поиграть.

"Гидеон", - сказала Джули через некоторое время, - "как ты думаешь, что его убило?"

"Кто, а не что".

"Хорошо, кто?"

"Я могу придумать несколько вариантов. Во-первых, что это была ритуальная казнь или жертвоприношение. Возможно, культ - нечто вроде того, о чем мы упоминали прошлой ночью: кол, вонзающийся в сердце, и так далее."

"Это ужасно. Ты действительно так думаешь?"

Гидеон провел пальцем по краю пустой чашки. "Довольно сомнительно. Я никогда не слышал, чтобы это происходило раньше. Не то чтобы я что-то знал об убийствах в культах. Или хотите знать."

"Каковы другие возможности?"

"Ну, что там может быть небольшая группа индейцев, примитивных индейцев, живущих в тропическом лесу ..."

"Я проверил свою этнографию северо-Западного побережья вчера вечером после ужина. Индейцы никогда не жили в самом тропическом лесу."

Гидеон рассеянно пожал плечами, наблюдая за шумной, смеющейся группой подростков, играющих в волейбол неподалеку, мальчики против девочек. "Я далек от того, - сказал он, - чтобы спорить с этнографией Северо-Западного побережья, но если они там не жили, то уж точно там умерли. Эти захоронения в корзинах, по крайней мере те, по которым я мог определить расовую принадлежность, были до мозга костей американскими индейцами. И корзины, безусловно, выглядят как индейские, даже если они не местные ".

"Может быть…знаешь, ты не первый, кто предлагает это. Был аспирант из Алабамы или Миссисипи - Деннис Блэкпат, - который провел пару летних каникул, копаясь в окрестностях Квино, исследуя свою диссертацию."

"Черная тропа? Звучит так, будто он сам индеец ".

"Я думаю, что он - или частично индеец, во всяком случае. У него была теория, что в тропическом лесу было затерянное индейское племя."

"Он сделал? Почему ты не упомянул об этом раньше?"

"Ну, это было шесть или семь лет назад - еще до меня. Единственная причина, по которой я знаю об этом, это то, что с годами он стал чем-то вроде посмешища для других рейнджеров. Я думаю, он был первоклассным психом. Он, конечно, так ничего и не нашел."

"И все же, - сказал Гидеон, - если бы у него были какие-то доказательства..."

"Гидеон", - сказала она, напряженно наклоняясь вперед, - "если бы там была банда индейцев, бродящих вокруг, я бы знала это. Их бы видели или оставили знаки; пошли бы слухи ". Она покачала головой. "Нет, я просто не понимаю, как это может быть".

"Я знаю", - мрачно сказал Гидеон. "Это не очень правдоподобно, не так ли?"

"Кроме того, как насчет той истории со сверхчеловеческой силой?"

"Что насчет этого?"

"Индейцы ничуть не сильнее кого-либо другого", - сказала она. "Или это они?"

"Нет, конечно, нет".

"Итак, индейцы вы или нет, у вас все еще остается вопрос о том, как копье проникло так глубоко".

"Да", - сказал он. "Я имею в виду, нет. Джон ушел с этим. Моя роль в этом закончена. Хочешь, я принесу нам еще кофе?"

"Нет, спасибо. Ты рассердишься, если я спрошу тебя кое о чем?"

"Возможно. Откуда мне знать, пока ты не спросишь?"

Джули рассмеялась, ярким, непринужденным смехом, который заставил Гидеона почувствовать, что они друзья. "Боже мой, я даже не спрашивала об этом, а он уже сердится".

"Это, - сказал Гидеон, - потому что какая-то глубоко восприимчивая часть моего подсознания говорит мне, что это будет о снежном человеке".

"Ну, в конце концов, "сверхчеловеческая сила’ - это твой термин ..."

"К моему растущему сожалению".

"- и у тебя нет никаких собственных правдоподобных теорий. Послушай, Джон должен появиться с минуты на минуту. Не могли бы мы все пойти и взглянуть на эти следы? Неужели тебе ни капельки не любопытно?"

С волейбольной площадки раздался крик, и мяч с хлюпаньем покатился по траве к ним. Гидеон поймал мяч одной рукой, встал и отбил его кулаком, все одним движением, очистив сетку примерно в семидесяти футах от себя.

"Эй, отличный выстрел, мистер!" - крикнула высокая желтоволосая девушка с длинными загорелыми ногами. "Вы, ребята, видели это?"

"Большое, черт возьми, дело", - пробормотал один из мальчиков достаточно громко, чтобы Гидеон услышал.

"Да, чертовски важное дело", - сказала Джули, улыбаясь ему. "Не смотри так самодовольно, ты выпендриваешься. Это не талант, это просто плечевой пояс мачо ".

Стоя там, на солнце, глядя на нее сверху вниз, чувствуя, как чистый утренний ветерок ерошит его волосы, а в костяшках пальцев все еще ощущается живое жало волейбольного мяча, Гидеон был странно счастлив. Он взял ее за руку и легко поднял со стула, чувствуя себя сильным и контролирующим ситуацию.

"Хорошо", - сказал он, смеясь и держа ее за обе руки, "пойдем посмотрим на следы чудовища".

Они ехали на восток по Саут-Шор-роуд среди гигантских елей, болиголова и ельников, покрытых мхами и пятнистыми лишайниками. Через несколько миль озеро сузилось и превратилось в верховья реки Квино, а мощеная дорога сменилась гравием, а затем и разбитой колеями грязью. Кабина пикапа парковочной службы была мала для них троих, и Гидеон сидел посередине, подпрыгивая и неудобно зажатый, между Джули на водительском сиденье и Джоном справа. Джули вела машину быстро и хорошо, явно чувствуя себя как дома за рулем и в лесу.

Гидеон преодолел свою первоначальную реакцию на лес. Возвышающийся, все более темный лес с его отфильтрованным светом теперь казался величественным и красивым.

"Я так понимаю, - сказал он Джули, - что это настоящий тропический лес?"

"Так и есть", - сказала она с собственнической гордостью. "Что ты об этом думаешь?"

"Чертовски темно", - пробормотал Джон из окна.

"Это прекрасно", - просто сказал Гидеон.

Джули улыбнулась ему, явно довольная.

"Технически, что делает это тропическим лесом?" он спросил ее.

"Все время, черт возьми, идут дожди, вот что", - проворчал Джон, все еще глядя в окно. "Это даже хуже, чем в Сиэтле".

"На самом деле, - сказала Джули, - с июля по октябрь дождей почти не бывает. Все дожди выпадают зимой".

"Сколько осадков выпадает за год?" - Спросил Гидеон, затем быстро сказал: "Слишком, черт возьми", в такт рычанию Джона.

Они все рассмеялись. Джули сказала: "Десять или пятнадцать футов в год; около ста сорока пяти дюймов". Она дождалась обязательного низкого свиста Гидеона и продолжила. "Строго говоря, это не тропический лес. Технически термин применим к тропическим лесам с широколиственными деревьями и древесными лозами и глинистой почвой. Эти деревья вечнозеленые, а почва фантастически богатая. Вы можете перекопать два или три фута перегноя пальцами. Но здесь умеренный климат и влажно, и у него довольно прочная крыша из верхушек деревьев, а на земле много папоротников, цветов и мхов, и большинство ботаников согласились бы в наши дни, что это квалифицирует его как тропический лес - единственный в Северном полушарии и единственный хвойный в мире ".

"Я соответственно впечатлен", - сказал Гидеон.

"Слишком похоже на Гавайи", - сказал Джон. "Все такое чертовски мокрое, что разваливается, стоит к нему прикоснуться".

"Джон, - сказал Гидеон, - ты, должно быть, единственный человек в мире - и уж точно единственный коренной житель, - который ненавидит Гавайи".

"Чертовски сыро", - снова сказал Джон. "Я бы хотел, чтобы они назначили меня в Тусон".

Через полчаса езды они пересекли реку по удивительно современному мосту и, следуя указателю, направились к станции рейнджеров Норт-Форк. Джули внезапно развернула грузовик к левой обочине дороги - до этого обочина была недостаточно широкой, чтобы на ней можно было припарковаться, - и остановилась.

"Вот мы и пришли", - сказала она. "Это на том гребне".

Они поднимались по пологому склону по узкой тропе с частыми поворотами. Гидеон, у которого было слабое чутье Вудса, потерял из виду грузовик и дорогу через тридцать секунд. В течение двух минут он понятия не имел, в каком направлении это находилось. Однако тропа была хорошо вырублена, и идти по ней было легко, а ароматы и разнообразная зелень тропического леса поглотили его.

Они сошли с тропы через двадцать минут, взобрались на пятнадцатифутовый склон и остановились на небольшой поляне. Тропа сразу исчезла; они могли быть за много миль от ближайшей тропы. Перед ними площадь двадцать на двадцать футов была очищена от подлеска и изрыта глубокими траншеями, вырезанными под прямым углом.

"Похоже на раскопки", - сказал Гидеон. "Это то место, где они нашли тела?"

"Точно, - сказал Джон, - а вот и следы". Он направился к дальнему краю поляны, Гидеон и Джули следовали за ним, все трое осторожно пробирались между траншеями. "Следы, очевидно, шли вон оттуда", - продолжил Джон, - "огибали край поляны, а затем уходили отсюда".

"Они довольно хорошо затоптаны, не так ли?" Сказал Гидеон, нахмурившись.

"Да, с людьми из Общества снежного человека и нашими собственными людьми, делающими слепки, я думаю, что осталось не так уж много".

Джули прошла несколько футов в подлесок в том направлении, откуда пришли следы. "Если только это не было перепутано со вчерашнего дня, там должен быть хотя бы один хороший отпечаток… Вот оно."

На мягком пуху лесной подстилки был четко вырезан гигантский отпечаток ноги с растопыренным носком, примерно человеческий по форме, но сильно удлиненный.

Гидеон опустился на колени и достал рулетку.

"Восемнадцать с четвертью дюймов, - сказала Джули, - на восемь в самом широком месте".

Гидеон быстро подтвердил измерения, затем лег ничком на рыхлую, ароматную землю, опираясь на локти и вглядываясь в отпечаток ноги, его нос был в футе от него. Через минуту он снова встал на колени и отряхнулся, все еще глядя на трассу.

"Извините, ребята", - сказал он. "Поверь мне, я бы хотел сказать, что это выглядит так, как будто это от живого существа". Он посмотрел на Джона и покачал головой. "Это подделка".

Он ожидал спора, но здоровяк просто опустился на колени, чтобы лучше видеть. "Откуда ты можешь знать?" тихо спросил он.

"Нет никаких признаков стремительности, никакой динамики. С такой в основном человеческой ногой, как эта, можно было бы ожидать в основном человеческого шага, который начинается, когда пятка касается земли, проходит по боковому краю стопы, замахивается на мяч, а затем заканчивается отталкиванием носком ". Он поднялся на ноги и указал на дорожку. "Но этот отпечаток был нанесен сразу, плашмя, а затем поднят каблуком вперед в неуклюжей попытке имитировать походку. Я полагаю, что лошадь или олень оставили бы такой отпечаток, но, конечно, я мало что знаю о следах ..."

Джон, все еще стоя на коленях, посмотрел вверх. "Ты что?"

"Точнее, я ничего не знаю о треках. Я не мог отличить отпечаток медведя от кроличьего."

"Ну, Иисус Христос, как ты можешь быть так чертовски уверен, что это не реально?"

"Дело совсем не в следах. Это вопрос биомеханики передвижения..."

Джон был на ногах, его руки рубили воздух. "О, боже, док, всякий раз, когда ты начинаешь так говорить, я знаю, что ты не знаешь, о чем говоришь".

"Это совсем не так", - раздраженно сказал Гидеон. "Я ничего не могу поделать, если ты не можешь следовать совершенно прямому научному языку для ..."

"Итак, ребята", - сказала Джули, усаживаясь на поваленное бревно и начиная снимать обувь, "Я действительно кое-что знаю о следах, и я думаю, что Гидеон прав. Но давайте проверим это эмпирически ".

Ее ступни были сильными и коричневыми, как и предполагал Гидеон, с квадратными маленькими пальцами и широкими у основания. "О, - сказала она, - это приятное ощущение; вам, ребята, следовало бы снять обувь". Она пошевелила пальцами ног. "Хорошо, что я должен делать?"

"Перейди на другую сторону поляны, затем иди обратно как можно более обычным путем", - сказал Гидеон.

Она так и сделала и направилась прямо к Гидеону. Ее макушка была немного выше его подбородка. "Теперь, - сказал он, - рядом с тем правым следом, который ты оставил вон там, сильно топни правой ногой".

Они стояли вместе, рассматривая отпечатки. Вряд ли было необходимо что-либо объяснять, но Гидеон все равно объяснил. "Вы заметите, - сказал он профессорским тоном, - что единственный след, отпечатавшийся на земле, четкий и четко очерченный по всем краям. Но посмотрите на следы, оставленные во время ходьбы. Только участки пятки и носка имеют какую-либо глубину; внешние края, хотя и обычно видны, нечеткие и неглубокие. Внутренние края, между подушечкой стопы и пяткой, не оставили никакого отпечатка ". Он посмотрел на Джули и ухмыльнулся, подкручивая воображаемые усы. "У тебя прекрасные арки, дорогая, прелестные".

"Спасибо тебе", - сказала она.

"Самое главное", - продолжал Гидеон, - "на дорожках для ходьбы есть небольшие земляные гребни сразу за пальцами ног. Они выбрасываются, когда пальцы отталкиваются при каждом шаге. Не менее диагностично, что пальцы оставляют самый глубокий отпечаток, пятка - более неглубокий, а подошва - самая неглубокая из всех. В то время как проштампованный оттиск ..."

"Хорошо, хорошо, док", - сказал Джон с покорным добродушием, "вы правы. Это подделка".

"На самом деле, это очевидно", - сказала Джули.

"Конечно," пробормотал Гидеон, "как Ватсон всегда говорил Холмсу - апостериори".

На обратном пути вниз по тропе взгляд Гидеона привлекла серо-белая, покрытая пятнами лишайника кость, поблескивающая в жемчужном свете. Он наклонился и поднял его.

"Наверное, лось", - сказала Джули. "Здесь их много".

"Возможно", - сказал Гидеон. "Это бедренная кость одного из червеобразных".

Трое продолжали идти, пока он вертел кость в руке.

"Что в этом особенного?" Спросил Джон.

"Я не уверен, что что-то есть. Это просто..." Он остановился, продолжая переворачивать кость, и остальные остановились вместе с ним. "Видишь, как оно расколото, с этой большой вмятиной прямо здесь, в начале раскола?"

Они кивнули, и Джули потрогала вмятину.

"Именно так выглядят кости на стоянках древних людей, где их раскалывали каменным ножом, чтобы добраться до костного мозга. Я обнаружил парочку подобных на раскопках, над которыми я работаю ".

"Разве это не могло сделать другое животное?" Спросила Джули. "Или пулю? Или падение?"

Гидеон смотрел на кость еще одну долгую секунду, и бросил ее через плечо в лес. "Ты абсолютно прав. Даже у авторитетов с мировым именем однобокие умы ".

Они продолжили спускаться по тропе и так внезапно оказались на дороге, что Гидеон чуть не врезался в грузовик.

Глава 5

Гидеон лежал на животе в грязи, в задней части низкой, неглубокой пещеры, ему было тесно и все болело, его колени и локти были ободраны до крови. Он был зажат вот так в течение нескольких часов, задыхаясь и наполовину ослепленный ливнями гальки и пыли, которые обрушивало каждое движение. Его волосы были тяжелыми от грязи, в ноздрях она запеклась, зубы были на грани.

Он был счастлив, как моллюск.

Он положил крошечную отмычку и щетку рядом с недавно обнаженной плечевой костью и немного отклонил свое крупное тело назад на локтях, вызвав дождь камешков. У входа, где пещера расширялась, он сел и потянулся, морщась от того, что суставы скрипели, а мышцы горели.

Он нашел остатки яблочного сока, который ел на обед, и сделал большой глоток из бутылки. На солнце стало теплее, но это смыло пыль, застрявшую у него в горле. Чувствуя боль и удовлетворение, он сел, прислонившись спиной к скале, и посмотрел на прекрасный пейзаж внизу. Тринадцать тысяч лет назад это было бы гораздо менее приятно.

Обитатели пещеры, которые жили там, находились не на высоте тридцати футов над небольшим красивым пляжем из темной гальки, а в милях от кромки воды, лицом к огромному серому пространству пустынной земли, расчищенной отступающим Кордильерским ледником. Оно было бы безлесным, и болотистым, и полным озер-котлованов с медленно тающим застойным льдом, который оставил после себя ледник. Вдалеке они увидели бы ленту вторгающейся морской воды, которая была началом пролива Хуан-де-Фука. На самом горизонте должен был быть задний край самого огромного ледяного щита, черного от вспученных камней и земли, медленно отступающего назад на территорию нынешней Британской Колумбии.

Теперь не было ледяного покрова. Там, где раньше был его мрачный край, виднелись зеленые, мягкие очертания острова Ванкувер. А между Ванкувером и покрытым водорослями пляжем прямо под ним был только тонкий белый изгиб косы Дандженесс в тысяче футов от берега и двадцать миль воды. Пролив Хуан де Фука, названный английским капитаном восемнадцатого века в честь греческого моряка шестнадцатого века, путешествовавшего инкогнито на испанском судне, вздулся и потек по изрезанной ледниками земле, пока не образовал глубокий, мощный канал от Ванкувера до полуострова Олимпик и от Тихого океана до Пьюджет-Саунд.

Он допил остатки яблочного сока и встал на узком выступе, с удовольствием глядя на спокойную воду, похожую на стекло, за исключением редких серебристых всплесков прыгающего лосося, всегда там, где их не ожидаешь. Над головой кричали чайки и элегантные черноголовые каспийские крачки, которые планировали большими плоскими кругами.

Гидеон счастливо вздохнул. До возвращения к обычной преподавательской работе в Северной Калифорнии оставался еще почти месяц. А завтра утром он поедет обратно на озеро Квино, не для того, чтобы расследовать какое-то заплесневелое древнее убийство, а чтобы повидать Джули. Если бы расследование все еще продолжалось, они бы поехали куда-нибудь подальше от этого; на пляж, возможно, в Калалоч или Ла Пуш.

Тремя легкими, мощными шагами он вскарабкался по старому, искореженному настилу, который он втащил наверх, чтобы он служил пандусом на вершину утеса. Как всегда, сцена наверху на мгновение поразила его. Меня постоянно удивляло, что в десяти футах над этим чудесным, казалось бы, изолированным местом на склоне прибрежного утеса находится Дандженесс с его широкими, тщательно ухоженными газонами и цветочными клумбами, его большими домами и скромными коттеджными мотелями.

Он пересек Марин Драйв и вышел прямо на коротко подстриженную лужайку перед коттеджами "Бэйвью", пятью аккуратными домиками с серой черепицей и белой отделкой, которые выглядели так, словно их целиком перевезли с побережья штата Мэн. Все было идентично, за исключением маленьких деревенских вывесок над крыльцами. Коттедж "Чайка", сказал Гидеон.

Оказавшись внутри, он снял телефонную трубку и набрал номер Sequim.

"Привет, Берта", - сказал он. "Эйб там?"

Несколько секунд спустя голос пожилого мужчины, тонкий, но полный энергии, произнес: "Привет, Гидеон, это ты?"

Гидеон улыбнулся. Эйб Голдштейн родился в гетто под Минском и бежал в Соединенные Штаты в возрасте семнадцати лет, не говоря по-английски, не имея денег и не обладая никакими востребованными навыками. Он торговал нитками и лентами с тележки на Питкин-авеню в Бруклине и ходил в вечернюю школу изучать английский. За шесть лет он окончил Городской колледж Нью-Йорка, а четыре года спустя, в 1934 году, получил степень доктора философии по антропологии в Колумбийском университете. Двадцать лет он преподавал в Колумбийском университете, затем еще двадцать перешел в Висконсинский университет, где был профессором Гидеона. Он закончил свою преподавательскую карьеру, проведя несколько отличных лет в Вашингтонском университете.

Почти шестьдесят лет в Америке, большую часть из которых он провел в качестве выдающегося ученого с мировым именем, и он все еще говорил как иммигрант, торгующий ленточками. Во всяком случае, большую часть времени; акцент заметно менялся. Не один научный оппонент предположил, что это была нарочитая эксцентричность, и Гидеон, не будучи противником, был склонен согласиться. Если когда-либо и существовал изученный эксцентрик, то это был Абрахам Ирвинг Голдштейн.

"Да, Эйб, - сказал он, - это я".

"Итак, как продвигаются раскопки?"

"Итак, как это должно быть?"

"Над стариком не стоит смеяться. Так скажи мне".

"У меня был отличный день, Эйб. Вот почему я позвонил. Сегодня обнаружили юношескую плечевую кость, одиннадцати-двенадцати лет, из четвертого слоя. Похоже, что это было семейное жилище. Также кусок дерева; я не уверен, что именно. Прямоугольный, два-три дюйма шириной, с отверстием на одном конце. Около фута длиной, если у нас есть только его часть. Это довольно прогнившее место - его нужно установить в гипсе Парижа на месте ".

"Чудесно. Итак".

Гидеон ждал. "Итак" говорило о том, что на уме у Эйба было что-то помимо раскопок.

"Послушай, Гидеон, ты случайно не смотрел вчерашний выпуск "Кроникл"?"

"Нет, что в нем?"

"Все о тебе - это то, что в нем есть. Ты хочешь услышать?"

"Я не знаю. Ты заставляешь меня волноваться. Ты, кажется, слишком рад этому ".

По проводам донеслось довольное кудахтанье Эйба, сильное и сердечное, и Гидеон, улыбаясь про себя, налил немного учительского в стакан для желе из буфета. Он не мог дотянуться до льда или воды, не положив трубку, поэтому стоял там, потягивая их чистыми, поставив локоть на телевизор, стоящий на шкафу.

"В чем дело, Эйб? То интервью в Кино?"

"Держу пари, что так и есть. Прислушайся. Сначала заголовок. Ты готов?" Последовало несколько театральных покашливаний, затем: "Цитирую. Неизвестное существо преследует Квино. Это мог быть снежный человек, говорит известный детектив-скелет Гидеон Оливер. Конец цитаты."

"О, боже", - сказал Гидеон и вздохнул, опускаясь в пластиковое кресло с напитком и телефоном.

"Гидеон, скажи мне, что такое детектив-скелет, что-то новенькое? О таком я никогда не слышал ".

"Давай, Эйб, давай дослушаем до конца". Он сохранял раздраженный тон, чтобы угодить Эйбу, но его это больше забавляло, чем раздражало. Теперь он понял, о чем говорила Джули.

"Поверь мне, становится еще лучше. Но послушай, что ты делаешь сегодня вечером? Почему бы тебе не приехать в поместье Твайлайт Харбор? Вы можете прочитать это сами, и у Берты уже есть тушеное мясо на плите. Мы выпьем бутылочного пива, выпьем хорошего стеклянного чая. И тогда..."

Это певучее "а потом" означало, что готовилось что-то помимо тушеного мяса. Не то чтобы в доме почетного профессора Абрахама Гольдштейна было тушеное мясо или бутылка пива. Диалект остался, но вкусы уличного торговца давно прошли.

"И что потом, Эйб?"

"Ну, так что приходи, ты увидишь. Что еще ты можешь сделать лучше? Давай, обрадуй сердце старика".

Гидеон рассмеялся. Акцент становился все более отвратительным с каждой секундой. "Хорошо, - сказал он, - но сначала я должен привести себя в порядок. Могу я что-нибудь принести?"

"Бутылка красного вина подошла бы, Каберне, но Калифорнийского, не Вашингтонского. Французский я бы не спрашивал."

"Что случилось с бутылочным пивом и стеклянным чаем?"

"Для меня достаточно хорошо, но ты гость; я должен относиться к тебе должным образом. Поторопись, здесь, в доме престарелых, уныло".

Эйб не жил ни в "Твайлайт Харбор Эстейтс", ни в доме престарелых. Он жил в Санленде, мирном, поросшем лесом сообществе роскошных домов, сгруппированных вокруг поля для гольфа, на котором он никогда не играл. Солнечная страна, как следует из названия, находилась в знаменитой дождевой тени Олимпийских игр. Штормы, надвигающиеся с Тихого океана, уносят большую часть своей влаги на наветренный склон горного хребта, оставляя лишь около пятнадцати дюймов в год для выпадения в "банановом поясе" на другой стороне. В тридцати пяти милях отсюда годовой уровень осадков может составлять пятнадцать футов.

Эйб часто жаловался, что здесь слишком мало развлечений и слишком много ищущих солнца стариков (большинство из которых были на десятки лет моложе его), но Гидеон знал, что Эйб нашел свой земной рай там, на зеленых мягких холмах между Секвимом и Дандженессом.

Эйб встретил его у двери. "Добро пожаловать в Restful Acres", - сказал он. "Пойдем в кабинет". Он шел впереди, его мягкие старые тапочки шуршали по блестящему деревянному полу. Со вздохом он опустился в одно из двух кожаных кресел перед стеной, увешанной фотографиями невероятно молодого Абрахама Гольдштейна, разглядывающего череп в Кении, окруженного застенчивыми пигмеями в Конго, выползающего из алеутского иглу и идущего рука об руку с ухмыляющимся меланезийцем с вьющимися волосами, у которого кость в носу и пробковый шлем самого Эйба на голове.

В семьдесят пять лет старик в кресле состарился лучше, чем большинство. Сейчас он страдал артритом и был ужасно хрупким, но не прибавил в весе, и в нем было легко узнать молодого человека с фотографий. Кудрявая копна черных волос поседела, но не поредела, и Эйб носил их в возмутительном, ярком афро. Глаза все еще были игривыми и жизнерадостными, если что-то и подчеркивалось тонкими морщинками, которые почти скрывали их.

"Приготовь себе напиток, - сказал он, - и мне тоже".

"Что бы ты хотел", - спросил Гидеон, "стакан сельтерской?" Стакан сливового сока?"

"Не будь смешным. Дай мне "Чивас", но светлого. Старая печень уже не та, что была ".

Гидеон смешал два виски с содовой и сел рядом с Эйбом. Затем он взял экземпляр "Кроникл" с кофейного столика и проследил за тычущим пальцем Эйба в статью на второй странице.

НЕИЗВЕСТНОЕ СУЩЕСТВО ПРЕСЛЕДУЕТ КВИНО. ЭТО МОГ БЫТЬ СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК, ГОВОРИТ ИЗВЕСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ-СКЕЛЕТ ГИДЕОН ОЛИВЕР

автор: Натаниэль Худ

КВИНО -Эксперты говорят, что обугленный скелет, найденный похороненным в долине Квино, принадлежит Норрису Эккерту, двадцати девяти лет, одному из двух туристов, которые исчезли там в 1976 году. Физический антрополог Гидеон Оливер, высокооплачиваемый консультант ФБР, сказал, что Экерт, по-видимому, был убит большим костяным наконечником копья, который был найден все еще в позвоночнике скелета, у седьмого шейного позвонка. "Потребовалась бы сверхчеловеческая сила, чтобы так глубоко вогнать это острие кости", - сказал калифорнийский ученый. Когда его спросили о том, что за существо могло обладать такой силой, Оливер сказал: "Я полагаю, Снежный человек мог бы это сделать", и далее описал существо как "ростом восемь или девять футов и телосложением напоминающее гориллу".

Останки Экерта были обнаружены во время продолжающихся поисков восемнадцатилетней Клэр Хорник из Такомы, пропавшей без вести в том же районе на прошлой неделе.

Гидеон сложил газету и положил ее обратно на низкий столик. Эйб взял его и притворился, что перечитывает, качая головой и кудахча. "Такая вещь", - сказал он. "Восемь или девять футов ростом, хах? Oy, oy, oy." Он практически пел. "Пока что похож на гориллу". Он откровенно рассмеялся. "Боже упаси, ты действительно это сказал?"

"Ну, они неправильно вправили позвонок, как ты знаешь. Это был Т-7, а не С-7. И я боюсь, что они очень сильно ошибались насчет ‘высокооплачиваемого’. В остальном, к сожалению, они были довольно точны. Я собираюсь провести чертовски много времени, живя в Северной части Калифорнии ".

Эйб похлопал его по колену. "Живи и учись", - сказал он. "Пошли, пора есть. Берта сказала, в шесть часов."

Берта была незамужней пятидесятилетней дочерью Эйба, которая всю свою жизнь прожила в тени своего блестящего отца. Она получила степень магистра антропологии и некоторое время преподавала в местном колледже, но уже давно с видимым самодовольством освоилась с ролью его экономки. Она была превосходным поваром и приготовила вкусный ужин "беф а ля мод" (все-таки тушеное мясо, но какое тушеное мясо!) с запеченными помидорами и домашней лапшой, намазанной маслом.

Как обычно, разговоры об антропологии прекратились за едой, и они втроем болтали как старые друзья, которыми они были в прошлые времена, и старые знакомые. Берта и Эйб часто использовали выражения на идише, которые Эйб старательно и по большей части без необходимости объяснял Гидеону.

Как только Берта убрала посуду и пошла за кофе, Эйб сказал: "Послушай, я хочу поговорить с тобой об этом деле со снежным человеком".

"Эйб, - сказал Гидеон, - меня процитировали вне контекста; ты это знаешь. Я на самом деле не..."

"Я знаю, я знаю". Его тонкая рука пренебрежительно взмахнула. "Вы знаете профессора Чейса из Беркли?"

"Антрополог? Нет."

"Ты слышал о Рое Лингере?"

Гидеон покачал головой.

"Ты никогда не слышал о Рое Лингере?"

"Эйб, если ты хочешь что-то сказать, я бы хотел ..."

"Ладно, придержите коней, не горячитесь. Этот Рой Лингер - известный исследователь, охотник, богатый человек. В текстиле или чем-то еще..."

"Твоя старая реплика".

Эйб на мгновение выглядел смущенным, затем радостно рассмеялся, хлопнув ладонью по столу. "Ты прав. Может быть, у его отца была следующая тележка! В любом случае, этот Лингер, он очень активен в Обществе снежных людей; всегда устраивает экспедиции в горы, чтобы найти снежного человека ".

"У него была какая-нибудь удача?" Сухо спросил Гидеон.

Эйб помахал пальцем перед носом Гидеона. "Не будьте таким умным, мистер. Ты еще молодой человек; тебе еще многому нужно научиться. Послушайте, этот Э. Л. Чейс из Беркли, он считается экспертом номер один по снежному человеку; он все время выступает на каком-нибудь семинаре или по телевизору. Написал пару книг. Ты уверен, что никогда о нем не слышал?"

Берта вошла с кофе, но вежливо остановилась в дверях, держа поднос, пока ее отец продолжал.

"Итак, этот профессор Чейс, вчера он читал лекцию в Сиэтле, и он остается на ночь у своего старого друга мистера Роя Лингера в Порт-Таунсэнде. И знаешь что? Он читает ту замечательную статью о тебе, и он хочет встретиться с тобой. Итак, этот мистер Рой Лингер звонит в университет, чтобы узнать, знают ли они, где ты, и они направляют его ко мне, и так далее, и тому подобное ".

"Я надеюсь", - сказал Гидеон, "что ты не собираешься сказать мне, что пригласила его сюда. Эйб, я действительно не хочу встречаться с экспертом номер один по снежному человеку."

"Конечно, нет. Конечно, нет." Он оглянулся через плечо. "Берта, не стой просто так. Принеси кофе."

Она налила кофе, густой, черной итальянской обжарки, в крошечные зелено-белые чашечки, которые Гидеон когда-то прислал в подарок с Сицилии. Эйб отпил полстакана, причмокнув губами.

"Конечно, нет", - снова сказал он. "Стал бы я приглашать его сюда, не спросив сначала тебя? Хах?"

"Я прошу прощения", - с некоторым сомнением сказал Гидеон, понюхав кофе и сделав маленький глоток. "Я поспешил с выводами".

"Ты, конечно, сделал". Эйб допил остаток своего кофе. "Нет. Я сказал ему, что мы пойдем туда… Берта, который час?"

Она повернулась, чтобы посмотреть назад, на настенные часы, которые он мог бы увидеть, просто подняв взгляд. "Восемь тридцать".

"Через три четверти часа".

"Куда идти?" Сказал Гидеон.

"В Порт-Таунсенд, в дом Лингера. Для послеобеденного бренди. Очень необычно".

Гидеон поставил свою кофейную чашку и медленно повертел ее между большим и указательным пальцами на блюдце. "Эйб, ты не придаешь никакого значения историям о снежном человеке, не так ли?"

"Нет, но я тоже этого не исключаю. Мне это кажется безумием, но, возможно, я не знаю всего ".

"Знаешь, я действительно проверил те отпечатки возле Кино. Это были очевидные подделки, очень любительские".

"И если вы нашли несколько поддельных человеческих следов, это доказывает, что такой вещи, как человеческие существа, не существует?"

"Я знаю, но о снежном человеке написано так много мусора, так много шарлатанства и просто плохой науки… Я просто не хочу ввязываться в это ".

"Послушай, - мягко сказал Эйб, - человек, который написал книги об этом, профессор крупного университета, я готов уделить ему немного своего времени. Может быть, я чему-нибудь научусь".

Гидеон улыбнулся и повернулся к Берте. "Сколько лет сейчас этому человеку?"

"В июле прошлого года мне исполнилось семьдесят пять лет".

"Не надо покровительствовать, черт возьми", - раздраженно сказал Эйб.

"Семьдесят пять, а ты все еще даешь мне уроки непредубежденности".

"К тебе это тоже относится", - огрызнулся Эйб. "Ты идешь или ты не идешь?"

"Ладно, пошли", - сказал Гидеон, все еще улыбаясь. "Но я предупреждаю тебя, меня придется немного убедить".

Эйб сразу просветлел. "Достаточно справедливо. Приходите, слушайте, сохраняйте непредвзятость. Если только у тебя нет других ответов?"

"Ответы?"

"О том, как этот парень, Экерт, получил копье, проткнувшее его Т-7. Если не девятифутовая горилла, то что это было? Берта, где мои черные туфли с пряжками, которым не нужны шнурки?"

Глава 6

Рой Лингер и Порт Таунсенд были созданы друг для друга; пара красивых, элегантных анахронизмов, лишь слегка пришедших в упадок. Город, особенно его часть на холме, не выглядел бы неуместно сто лет назад. Все дома были викторианскими, большинство из них скромными, но многие с французскими мансардными крышами, остроконечными куполами и вдовьими аллеями, которые выходили далеко на залив Адмиралтейства и Порт-Таунсенд.

Сам Лингер был чистокровным Ф. Райдером Хаггардом, необычайно красивым седовласым мужчиной в бушлатной куртке и аскотах кремового цвета.

"Профессор Гольдштейн?" сказал он с изысканным бостонским акцентом. Он произносил это по-немецки: Гольдштайн. "Профессор Оливер? Как хорошо, что ты пришел ".

Он провел их через длинный коридор, стены которого были увешаны головами тигров, леопардов, оленей, горных козлов и других животных, названия которых Гидеон не мог. Под каждой головой была маленькая золотая табличка. Гидеону удалось прочитать одно, под головой тигра с разинутой пастью, когда они проходили мимо: Бихар, 7 мая 1957 года, 440 фунтов.

Гостиная, к которой вели две покрытые ковром ступеньки, была полностью современной, с огромным прямоугольным камином из полевого камня посередине, возвышающимся на двадцать футов до наклонного потолка. Ковер был бледно-розовым, большая часть мебели белой.

Лингер остановился, улыбаясь, у входа. "Я хотел бы познакомить вас с моим хорошим другом профессором Эрлом Чейсом".

На белом диване с мягкой обивкой сидел крупный, мускулистый, улыбающийся мужчина в костюме-тройке персикового цвета, который, возможно, был выбран так, чтобы сочетаться с розовым, белым и серым тонами комнаты.

"Розовый костюм?" Эйб прошептал на ухо Гидеону. "Он мне уже не нравится".

Чейс шагнул вперед, чтобы поприветствовать их, протянув руку. "Профессор Гольдштейн?" (Он сказал "Голдстин"). "Профессор Оливер? Я действительно рад познакомиться с вами, мне выпала настоящая честь ".

У него были очень белые зубы, их было великое множество, и густые черные волосы, которые были зачесаны назад, за исключением пышных бакенбард до углов челюсти и единственной вьющейся пряди, по-мальчишески спадавшей на лоб. Большое, сильное пожатие с ладонью, такой чистой и сухой, что она шуршала при рукопожатии, запах мускусного одеколона и ощутимо маслянистая аура делали его похожим на певца в стиле кантри, проповедника в стиле кантри, а вовсе не на профессора Беркли. Когда он пожимал руку, он показал большую гладкую французскую манжету сиреневого цвета с бриллиантовой запонкой, которая соответствовала тяжелому золотому кольцу на его мизинце.

Он мне тоже уже не нравится, подумал Гидеон, когда они уселись рядом на белом диване.

"Мы пили немного Курвуазье", - сказал Лингер. "Тысяча восемьсот шестьдесят пятый. Замечательная вещь. Не хотели бы вы присоединиться к нам?"

Он подошел к бару из полевого камня, встроенному в угол комнаты, и налил четыре щедрые порции из старой бутылки. Пока остальные повернулись в его сторону, Гидеон увидел, как Чейс быстро взял один из двух бокалов на кофейном столике и выпил большую часть, слегка поперхнувшись, прежде чем все выпили. Лингер принес им коньяки, а затем, слегка нахмурившись, заметил два бокала на кофейном столике. Он отнес их в бар и вылил их содержимое в канализацию.

Вполне возможно, что это должно было произвести впечатление - коньяк должен был быть дико дорогим, - но его поступок, казалось, был для него естественным. Как, если уж на то пошло, и у Чейса.

Почти в унисон все они подняли бокалы, взболтали темную золотистую жидкость, с удовольствием понюхали ее, выпили и сказали: "Ааа".

Лингер элегантно закинул одну штанину светло-голубых брюк на другую, предварительно тщательно подвернув материал. Он обхватил стакан между указательным и вторым пальцами и продолжил взбалтывать содержимое.

"Джентльмены, я хочу поблагодарить вас за то, что пришли. Как...да, Эрл?"

Чейс вежливо поднял указательный палец и подождал, пока Лингер обратит на него внимание. "Рой, - сказал он, - я думаю, нам следует начать записывать прямо сейчас".

"О, да. Вы не возражаете, - обратился он к Гидеону и Эйбу, - если мы запишем наш разговор этим вечером на магнитофон?"

"Я не уверен, хочу я или нет", - сказал Гидеон, слегка встревоженный. "Почему ты хочешь записать это на пленку?"

Это был Чейс, который ответил, когда Лингер обратился к нему с кивком. "Это для нашей собственной защиты. Где-то там есть люди, которые искажают наши слова в своих целях, у которых есть свои собственные зловещие цели. Есть те, кто просто хочет денег, кто не ...

"Профессор Чейс имеет в виду, - сказал Лингер, - что Общество снежного человека, участвовавшее более чем в одном неудачном споре, теперь считает своим долгом записывать все соответствующие обсуждения. С твоего разрешения, конечно?"

"Конечно", - сказал Эйб. "Для меня это нормально".

"Думаю, я бы предпочел, чтобы ты этого не делал", - сказал Гидеон.

Чейс заговорил после минутного молчания. "Не могли бы вы объяснить, почему?" сказал он, не отрывая глаз от своего стакана.

Гидеон возражал. Он был оскорблен подтекстом, стоящим за записью, и раздражен поведением Чейса. "Да, я бы возражал", - коротко сказал он.

Щеки Чейса покраснели от гнева, но Лингер плавно вмешался. "Прекрасно. Не нужно записывать, если не хочешь ". Он разогнул ноги, затем перекинул их в другую сторону. "Теперь, как, я уверен, вы знаете, я провел большую часть своей жизни в попытках расширить знания человечества, и мне нравится думать, что, по-своему, я преуспел". Он сделал паузу, глядя вниз, на кружащийся бренди.

"У тебя точно получилось, Рой", - сказал Чейс, "и мы все это ценим".

Лингер продолжил: "Я считаю, что этот вечер предоставляет беспрецедентную возможность поделиться и расширить наше понимание одного из самых увлекательных и загадочных существ, известных науке".

Гидеон поерзал на своем стуле. Лингер был таким же маслянистым, как Чейс, когда начинал действовать. Это был бы не первый случай, когда восторженный эклектизм Эйба ставил их в неловкое положение.

Со спокойной уверенностью богатого и могущественного человека в том, что его не будут прерывать, Лингер медленно потягивал бренди, затем позволил своему взгляду задержаться на древних картах на стене напротив него, как будто черпая вдохновение. "Сегодня вечером в этом зале, - сказал он, - у нас трое лучших научных умов нашего времени: декан американской антропологии, ведущий мировой авторитет в области поведения и морфологии гигантских антропоидов и один из выдающихся молодых антропологов своего времени".

"Спасибо тебе, Рой", - сказал Чейс.

Гидеон ничего не сказал.

"Может быть, у вас найдется немного сельтерской в холодильнике к этому?" - спросил декан американской антропологии, протягивая свой стакан. "Вызывает у меня изжогу".

С легким тиком раздражения на своих точеных губах Лингер отнес стакан Эйба к бару, добавил содовой из хрустального сифона и вернулся с ним.

"Теперь, джентльмены", - сказал он, садясь и скрещивая ноги так же тщательно, как и раньше, "поиски точных и безукоризненных данных о последнем из великих антропоидов, существе, которое мы называем Снежный человек или Сасквач ..."

Гидеон больше не мог усидеть на месте. "Мистер Лингер, простите меня, но я не совсем уверен, о чем эта встреча".

Это был Чейс, который наклонился вперед, его ширококостные локти были на бедрах, бокал обхвачен обеими руками, в позе теплой искренности, которая показывала, что он простил Гидеону его неуклюжее выступление перед магнитофоном. "Это моих рук дело, профессор. Я прочитал о твоем интервью в Кино, и я знал, что ты проводишь раскопки в этом направлении, поэтому я спросил Роя - мистера Лингера - не будет ли он так любезен свести нас вместе. Это непредвиденная честь, - он поклонился в сторону Эйба, - познакомиться также с выдающимся профессором Голдстайном."

Он откинулся назад и скрестил ноги, не изящно, как Лингер, а экспансивно, по-мужски, положив правую лодыжку на левое колено. "Общество снежного человека всегда радо найти уважаемого ученого, с которым мы можем начать содержательный диалог. Как, я уверен, мы все слишком хорошо знаем, академические залы иногда просто немного фанатичны в отношении определенных вещей ".

"Я нашел их довольно непредубежденными", - сказал Гидеон.

"Ах-ха-ха", - сказал Чейс. "Как вы, возможно, знаете, Общество снежного человека спонсирует масштабную образовательную программу семинаров и институтов, и мы всегда ищем высокоуважаемых ученых для участия в дискуссиях и так далее".

"Спасибо", - сказал Гидеон. "Не думаю, что мне было бы интересно".

"Мы, конечно, оплатили бы ваши расходы, и была бы компенсация, существенная по академическим стандартам, за ваше участие".

"Профессор Чейс, я не верю, что Снежный человек существует".

"Но цитировались твои слова ..."

"Меня процитировали вне контекста".

"Конечно," вкрадчиво сказал Лингер, "вы же не имеете в виду, что отказались бы принять законные доказательства, потому что они противоречат вашим взглядам?"

"Законных доказательств нет. Но я никогда ничего подобного не видел ".

"Профессор", - сказал Лингер, - "вас точно процитировали по поводу того, что потребовалась сверхчеловеческая сила, чтобы вонзить это острие копья?"

"Ну, да, это было точно".

"Тогда что, по-вашему, убило того несчастного человека?"

Если этот вопрос будет возникать так часто, ему придется найти ответ. "Я не знаю", - запинаясь, пробормотал он. Ему не терпелось уйти. Было маловероятно, что вечер улучшится, и чем скорее он закончится, тем лучше. Он посмотрел на Эйба, но старик явно наслаждался собой, сидя прямо и заинтересованно, как нетерпеливый щенок.

Чейс сделал большой глоток бренди и сказал: "Профессор, я не понимаю, как вы можете говорить, что нет законных доказательств. Вы когда-нибудь смотрели фильм Ростена-Чепмена? Это бесспорно ". Он поднял свой бокал и ухмыльнулся. "По моему плохому мнению".

Не у Гидеона. Он видел это - на самом деле, с Эйбом - десять лет назад, на национальной конференции Американского общества физической антропологии в Милуоки. Он все еще помнил свое разочарование от фильма, о котором так много говорили. Фокус был плохим, действие отрывистым. Все, что можно было разглядеть, это размытую темную фигуру, более или менее похожую на обезьяну, удаляющуюся от камеры - с тем, что собравшимся антропологам показалось чрезвычайно преувеличенным шагом, менее совместимым с общим передвижением антропоидов, чем с плохой актерской интерпретацией походки гигантской обезьяны.

"Мы это видели", - сказал Эйб с радостной улыбкой. "Бесспорно, это не так".

Лингер от души рассмеялся, и Эйб лучезарно улыбнулся ему.

Чейс был очень серьезен. "Хорошо, даже если вы не принимаете фильм - и у вас есть на это право - вы не можете просто пожелать отказаться от тысячелетий подтвержденных, ответственных наблюдений за подобными видами, такими как йети".

"Я боюсь," сказал Гидеон, " что Отвратительный Снежный человек не кажется мне более проверенным ..."

"Это не просто Отвратительный Снежный человек, который, кстати, вовсе не отвратителен; этот термин является неправильным толкованием слова шерпа, означающего человекоподобное дикое существо". Очевидно, Чейс переходил на знакомую речь. "Нет, это гораздо больше, чем это. Англосаксы видели вуденвасу и о ней рассказывали; фоморианцы, населявшие Ирландию, когда кельты вторглись в нее; и волосатые люди из Броселианда в Бретани. А как насчет Гренделя? Знание об этих существах восходит к Беовульфу ".

"Так же как и знание о грифонах, и дьяволах, и козлах, которые летают".

Чейс рассмеялся. "Я полагаю, мы расходимся во мнениях относительно достоверности мифа".

Я думаю, что да, подумал Гидеон.

"Но как насчет ученых? Современные ученые с безупречными полномочиями? А как насчет Айвена Сандерсона? Баянов? Бурцев? Кравиц, прямо здесь, в штате Вашингтон? Как ты на них реагируешь?"

Гидеон мог бы ответить, все в порядке, но он не был заинтересован в споре. Он пожал плечами. "Все, что я могу сделать, это посмотреть на данные и сделать свои собственные выводы".

"Профессор Чейс", - сказал Эйб, - "Мне немного любопытно. Что Шерри Уошберн думает о ваших теориях? Или Хауэлл?"

"Прошу прощения?"

"Ты не знаешь Уошберна?…Ты не из Калифорнийского университета?"

"Да, я такой".

Глаза Эйба сузились. "Шервуд Уошберн - это..."

Чейс непринужденно рассмеялся. "О, я понимаю. Они на биологическом факультете? Что ж..."

"Антропология", - сказал Гидеон.

"Да, ну, я занимаюсь надзорной разработкой".

"Разработка под надзором?" сказал Эйб. "Это университетский факультет?"

Чейсу, казалось, это показалось очень забавным. "Нет, боже мой, технически я не состою на факультете, понимаете. Я преподаю вечерние курсы повышения квалификации - публичные выступления для менеджеров, организация офиса и тому подобное. Просто делай это, чтобы поддержать мои навыки ".

"Значит, вы не профессор?" - Спросил Гидеон.

Чейс хлопнул себя по бедру и усмехнулся с видом человека, который был выше чрезмерно привередливых различий в академическом звании. "Никогда не говорил, что я такой".

Нет, и никогда этого не отрицал, подумал Гидеон.

"У тебя есть степень доктора философии?" Прямо спросил Эйб.

Лицо Чейса стало серьезным. "У меня степень D.B.A., доктора делового администрирования. Мое формальное образование в области маркетинга и связей с общественностью ".

Гидеон посмотрел на часы. "Мистер Лингер, я, безусловно, наслаждался этим вечером, но, боюсь, завтра мне рано вставать ..."

Чейс со стуком поставил свой стакан. Выражение его лица изменилось с торжественного на серьезное. Он напряженно наклонился вперед. "Гидеон - могу я называть тебя Гидеоном?-Я не один из ваших чудаков, или один из этих помешанных на НЛО, или кто-то, кто хочет заработать большие деньги. Я такой же ученый, как и вы, даже если я самоучка, и я не действую наполовину. Но я сижу здесь и говорю вам, - его первые два пальца начали постукивать по кофейному столику, в такт своим словам, - что я знаю, что снежный человек существует." Его пальцы сжались в кулак, и он ударил по столу. "Я знаю это!"

"Доктор Чейс, - сказал Гидеон, - ни современные, ни ископаемые свидетельства не подтверждают тебя. Никто никогда не находил кости обезьяны на этом континенте. Единственные приматы, которые когда-либо жили в Северной Америке, - это люди ".

Эйб тут же поправил его. "А что насчет эоценовых просимианцев? Они не были приматами?"

Гидеон отложил. "Хорошо, но они исчезли в среднем олигоцене, тридцать миллионов лет назад. Снежный человек все еще должен быть где-то поблизости. Есть ли у кого-нибудь хотя бы один зуб? Одна кость? Одна убедительная фотография?"

"Не злись на меня", - сказал Эйб, раскинув руки. "Я только задал вопрос".

Лингер улыбнулся и склонил свою красивую, посеребренную голову набок. "Но разве нет доказательств?" сказал он, обращаясь ко всем. "Я видел тысячелетний скальп в тибетском ламаистском монастыре - говорят, ему более тысячи лет, - который ни один ученый в мире не смог идентифицировать".

Гидеон наклонился вперед. "Если вы отдадите кусочек кожи приличного размера, в хорошем состоянии, человеческой или какой-либо другой, в лабораторию, они смогут очень быстро сказать вам, что это такое. Но как только оно загорело, или сгнило, или просто высохло с течением времени, его становится невозможно идентифицировать. Дело в том, что вы должны помнить, что есть большая разница между поиском неопознанного кусочка кожи и утверждением, что он принадлежит к неопознанному виду ".

"Йети в любом случае к делу не относится", - сказал Чейс. "Это совершенно другой вид". Он повернулся к Гидеону, его лицо застыло, казалось, на грани гнева. "В моих файлах есть, - медленно сказал он, - проверенные и заверенные мной лично", - он ждал вызова, - "сотни случаев, в которых были точно идентифицированы наблюдения снежного человека или безошибочные следы снежного человека".

"Да", - сказал Гидеон, "я сам видел некоторые из этих безошибочных следов возле Куино несколько дней назад".

Чейс отмахнулся от комментария взмахом руки. "Шалости. Дети, наверное, дилетанты, как я уверен, вы знаете. Я уже видел кастинги и отверг их. Я не один из ваших фанатиков, профессор. Я не принимаю все, что мне говорят люди. Когда я подтверждаю что-то, это реально. И я говорю вам, что собственными глазами видел восемьдесят четких, свежих отпечатков только в Вашингтоне и Британской Колумбии ". Он откинулся назад и стал ждать реакции Гидеона.

"Олас Мьюри однажды сделал простое наблюдение", - сказал Гидеон. "Он указал, что там, где следов много, там и животных, которые их оставляют, тоже много". Чейс настороженно посмотрел на него, не уверенный, куда тот клонит. Гидеон продолжил: "Ты говоришь, что видел все эти следы снежного человека - восемьдесят?"

Чейс кивнул. "Восемьдесят два и еще десять вероятных, которые я не подтверждал".

"Ну," сказал Гидеон, "сколько медвежьих следов ты видел? Я имею в виду чистые, свежие, безошибочно узнаваемые. Или горный лев? Как так получилось, что предположительно редкое существо может оставить так много следов? Они встречаются чаще, чем медведи?"

"Может быть, так оно и есть. У нас нет точного подсчета, но мы знаем, что их популяций много ".

"Ты продолжаешь говорить, что знаешь, - сказал Гидеон, - а не думаешь".

"Мы знаем. Бигфуты там, наблюдают за нами, прячутся от нас. Никаких вопросов по этому поводу ".

"Тогда почему", - сказал Гидеон, "никто никогда не находил кости, тушу? Разве они не умирают и не оставляют останков? Почему собака никогда не утаскивала с собой домой кусочек снежного человека?"

Чейс некоторое время сидел тихо, затем вздохнул. "Все так, как я тебе говорил, Рой. Они будут отрицать доказательства, даже когда они прямо перед ними, если они не соответствуют их теориям ".

"Что ты имеешь в виду, "они"?" Эйб весело сказал всему залу в целом. "Я что-то отрицаю? Я просто сижу здесь и слушаю ". Он добродушно обратился к Чейсу: "Кто отрицает?"

Чейс долго мрачно смотрел на Эйба, затем шумно выпустил воздух через ноздри: недвусмысленное насмешливое фырканье. Кожа под глазами Гидеона натянулась; впервые он был зол, зол на этого изворотливого мошенника, который высмеивал Абрахама Гольдштейна. Однако, прежде чем он смог заговорить, Эйб спокойно продолжил, все еще улыбаясь: "Все равно, - сказал он, - это забавная вещь… Где дети?"

Чейс посмотрел на Лингера и медленно покачал головой взад-вперед. Лингер взглянул на Гидеона с небольшой вежливой улыбкой сочувствия. Гидеон тоже не понял вопроса, но он давно перестал задаваться вопросом, блуждал ли когда-нибудь разум Эйба. Этого не произошло.

"Дети", - терпеливо повторил Эйб. "Разве здесь нет детей снежного человека? Все треки, о которых я когда-либо слышал, имеют длину шестнадцать-восемнадцать дюймов. Все Бигфуты, которых кто-либо когда-либо видел, это большие парни, которые пугают всех до смерти. Никто никогда не видел маленького снежного человека? Подросток среднего роста, даже, скажем, шести футов ростом? Как так получилось?"

Гидеон никогда не думал об этом; это был хороший вопрос.

Чейс не согласился. "Я не вижу особого смысла в продолжении этого", - сказал он. "Вы, очевидно, закрыли свои умы. Я ничего не могу сказать, что могло бы ...

"Это не вопрос слов", - сказал Гидеон, - "это вопрос шоу. Нужны доказательства, а не аргументы ".

"У меня дома есть коробка со стеклянными стенками в хранилище с климат-контролем", - медленно произнес Чейз с бесконечным терпением - он был на пределе своей терпимости, чтобы сделать еще одну попытку, - "коробка со стеклянными стенками в хранилище с климат-контролем. В этой коробке находится почти два фунта фекалий. Я могу показать вам письма из Мичиганского университета, Университета Аризоны и Калифорнийского университета, во всех из которых говорится, что эти экскременты не могут быть идентифицированы как принадлежащие какой-либо научно известной форме жизни ". Он сделал паузу, чтобы вес его слов дошел до сознания. "Они были найдены в 1974 году в пещере..." Когда Гидеон устало закрыл глаза и покачал головой, он остановился. "Ты мне не веришь?"

"О, я верю тебе", - устало сказал Гидеон, "но я уверен, ты прекрасно знаешь, что после высыхания экскрементов лабораторный анализ обычно не может сделать ничего, кроме определения переваренного или непереваренного содержимого - травы, волос, кусочков кости. Определить вид по старым фекалиям невозможно, за исключением косвенного анализа рациона питания ".

"Черт возьми!" Чейс взорвался. "Есть доказательства, много доказательств! Там кости, инструменты…целые замороженные тела, которые были отправлены в музеи и колледжи. Они исчезают! В музеях исчезли сотни образцов, сотни!"

Чейс вскочил на ноги, крича и размахивая руками. "Вы, чертовы так называемые ученые, смотрите на это в течение пяти минут и клеймите это подделкой ..." Гнев душил его, и он повернулся спиной к остальным.

Это был аргумент, который Гидеон слышал раньше, но который всегда поражал его: странная вера в то, что ученые и академики всего мира составили зловещий заговор, чтобы скрыть информацию о снежном человеке, или НЛО, или змееподобных монстрах, которые скрывались в озерах. Как будто где-то есть ученый, который не отдал бы свою правую руку, обе руки, чтобы получить окончательное доказательство любого из них.

"Что ж, - сказал Гидеон, - я думаю, возможно, мы начинаем повторяться". Он встал, и Лингер мгновенно поднялся, все еще грациозный. "Спасибо за ваше гостеприимство, мистер Лингер. Я думаю, нам лучше возвращаться; мне рано вставать ". Он повернулся к Чейсу и заставил себя улыбнуться. "Доктор Чейс, если у тебя появятся веские доказательства, уверяю тебя, я был бы более чем рад взглянуть на них."

"О, нет", - сказал Чейс, не потрудившись обернуться. "Нет, нет. Если я найду Снежного человека, вы, так называемые ученые, будете последними, кто когда-либо доберется до него. Я не убивал себя все эти годы, чтобы какой-нибудь заоблачный доктор философии с чистыми ногтями получил всю славу ".

"Хорошо", - сказал Гидеон, снижая скорость, чтобы свернуть с Хилл-стрит на шоссе 20, "Я пришел, я выслушал, я был непредубежден - до разумной степени. Есть ли у меня теперь ваше одобрение на то, чтобы отбросить гипотезу о снежном человеке как убийце?"

"Ты, конечно, хочешь", - сказал Эйб. "Каким же болваном был этот парень. Это означает "обманщик", "хвастун ".

"Я бы никогда не догадался".

"Гонифф", - пробормотал Эйб себе под нос.

"Мошенник", - сказал Гидеон.

"Крук, ты понял. Боже, как я устал. Я собираюсь немного вздремнуть ". Он опустил подбородок на грудь, надул щеки и сразу же начал храпеть, или, скорее, издавать тихие, периодические кудахтающие звуки, которые, как знал Гидеон, были его храпом.

Гидеон вышел из дома Лингера недовольный и раздосадованный, но пустынные, размашистые изгибы дороги расслабили его, а случайные проблески сквозь деревья залива Дискавери, поблескивающие, как оловянные в лунном свете, погрузили его в мягкую задумчивость. По крайней мере, эта абсурдная дискуссия убила представление о снежном человеке как о подозреваемом в убийстве. Было приятно закрыть крышку на этой конкретной коробке, даже если у него не было других гипотез. Но тогда ему не нужна была гипотеза, напомнил он себе. Гипотезы об убийстве были проблемой Джона Лау. Гидеон сделал то, о чем его просили: скелетный анализ. И он обеспечил хорошую отдачу. Единственное, что его все еще интересовало на озере Квино, была очень живая, самая нескелетная Джули Тендлер. И он продолжил бы свои расследования в этом отношении через всего несколько часов.

Эйб кудахтал, мирно покачиваясь из стороны в сторону, когда машина плавно поворачивала на больших поворотах, которые петляли по бесконечным черным лесам. Даже когда они добрались до шоссе 101, с его ярко освещенными участками и огромными грузовиками, дико ревущими мимо них, он продолжал спать. В аккуратном маленьком городке Секвим, где шоссе 101 превратилось в улицу Восточного Вашингтона, Гидеон сбавил скорость, не зная, где находится поворот на Санленд.

Эйб начал извиваться и сопеть. "Поверни направо на Секвим-авеню", - сказал он с закрытыми глазами. "Станция метро "Галф" на углу". Он открыл глаза. "Следующий квартал".

Когда Гидеон сделал поворот, Эйб потянулся и удовлетворенно вздохнул. "Послушай, - сказал Эйб, - могу я задать тебе вопрос?"

"Могу ли я остановить тебя?"

"Ты что, прикалываешься?"

"Что ты имеешь в виду под "забавным"?"

Они оба улыбались. "Скажите мне, - сказал Гидеон, - почему вы, люди, всегда отвечаете на вопросы вопросами?"

"Почему мы не должны?" Это была очень старая шутка, но она всегда заставляла их смеяться. "Ты имеешь что-то против метода Сократа?"

"А должен ли я был?" - Спросил Гидеон.

Эйб наклонился вперед и похлопал Гидеона по руке. "Хватит уже. Кем ты должен быть, Хенни Янгман? Послушай, ты хочешь услышать мой вопрос или нет?"

"Почему бы и нет?"

"Нет, это серьезно. И это все тот же старый вопрос: если для этого потребовалась эта сверхчеловеческая сила ..."

"Скажем так, экстраординарное", - сказал Гидеон.

"... необычайная сила, чтобы убить этого Экерта, беднягу, кто его убил?"

"Я начинаю думать, что был неправ", - сказал Гидеон. "Возможно, это мог бы сделать довольно сильный человек. Джон Лау проводит кое-какие тесты. Они бросают копья в свиные туши или что-то в этом роде ".

"И к какому выводу, как ты думаешь, они придут?"

"Я думаю, они придут к выводу, что для этого потребовалась сверхчеловеческая сила". Гидеон на мгновение замолчал. "Эйб, я думаю, что я в этом запутался. У меня просто нет никаких гипотез ".

"Что ж, - радостно сказал Эйб, - у меня есть один. Я понял это, пока ты был за рулем. Ты, наверное, подумал, что я сплю, верно?"

"Только потому, что ты храпел целых полчаса? Конечно, нет."

"Нет, я думал. И, наконец, я сказал себе, какой же я развратник. Шлемиэль, это значит..."

"Я знаю. Так почему ты шлемиель?"

"Потому что любому, кто называет себя антропологом, должно потребоваться пять секунд, чтобы понять это. Мы оба шлемильцы. Послушай, помнишь, ты звонил мне сегодня днем по поводу раскопок?"

Гидеон кивнул.

"И что, ты сказал, ты нашел?"

"Дистальный конец юношеской плечевой кости".

"А что еще?"

Гидеон был озадачен. "Ничего. Кусок дерева. Может быть, выпрямитель для стрел."

Эйб отмахнулся от этой идеи как от нелепой. "Нет, нет. Кто-нибудь слышал о подобном выпрямителе для стрел? Смотри, у него было отверстие с одного конца, верно? Такое отверстие, в которое, возможно, когда-то был воткнут колышек?"

"Я полагаю, что да".

"И если бы в нем действительно был колышек, как ты думаешь, что бы это было?"

Гидеон не понимал, почему Эйб твердит об артефакте двенадцатитысячелетней давности. "Я не знаю, Эйб", - нетерпеливо сказал он, что было для него редкостью в разговоре со стариком.

Эйб не обиделся. "Итак, - сказал он весело, - угадай".

"Атлатл?" - спросил я.

"Наконец-то, - сказал Эйб, - забрезжил свет".

"Я не..." - начал Гидеон, и затем свет действительно забрезжил. "Атлатл!" - воскликнул он. "Конечно! Атлатл! Боже мой, я был..."

"Шлемиль", - сказал Эйб. Он откинулся на спинку сиденья. "Теперь, когда я раскрыл ваше дело для вас, профессор детектив-скелет, я собираюсь поймать сорок подмигиваний. Разбуди меня, когда мы доберемся до Флегматичной гавани ". В одно мгновение он снова уснул. Или размышления.

Разум Гидеона гудел. Атлатл. Метатель копья. Как он мог не уловить связь? Атлатл был одним из самых примитивных видов оружия, на ступень выше копья, бросаемого вручную, на ступень ниже лука и стрел. Это было распространено среди доисторических охотников по всему миру.

Его использование требовало мастерства, но принцип был прост: атлатл добавлял дополнительный сустав к руке и увеличивал длину, во многом таким же образом, как и рогатка, которую вращают над головой. Копье лежало на атлатле, его острием к колышку. Оба предмета были зажаты в руке, и копье было брошено из атлатла, более или менее катапультировалось из него.

Результатом стал снаряд, который можно было метать с силой, во много раз превышающей ту, которая могла быть достигнута без него. Испанские конкистадоры ацтекской Мексики, к своему немалому дискомфорту, обнаружили, что копье, приводимое в движение атлатлом, может пробить металлическую броню. И менее чем в пяти милях от того места, где они находились в тот момент, на раскопках Маниса, наконечник копья, выпущенный атлатлом, был найден глубоко в позвонке мастодонта возрастом двенадцать тысяч лет. Конечно, не было никаких сомнений в его способности проникнуть через седьмой грудной позвонок простого человеческого существа.

Гидеон нахмурился, когда свернул с дороги у большого деревянного знака SunLand и поехал по темной въездной аллее. Из-за сосны легко вышла лань, ее глаза сияли в свете фар. Она на мгновение замерла, затем двумя дугообразными прыжками пересекла дорогу и исчезла в листве, ее изящный, приподнятый зад остался как остаточное изображение. Гидеон едва замечал ее. Двенадцать тысяч лет. А атлатл, которого он нашел этим утром, если это то, что это было, был еще старше. Насколько он знал, атлатл вымерли в Северной Америке сотни лет назад. До марта 1976 года.

Эйб издал последнее кудахтанье, прочистил горло и открыл глаза, когда Гидеон затормозил перед своим компактным современным домом. "Уже?" он сказал. "Как насчет немного поиграть в шахматы?"

"Шахматы? Уже практически полночь".

"Ну", - сказал Эйб, его голос жалобно дрогнул, "старик вроде меня никогда не знает, сколько времени у него есть. Он должен получать удовольствие, когда может. Но, может быть, ты прав."

Когда Гидеон помогал ему выйти из машины, Эйб вздохнул и застонал. "Я думаю, старик не может ожидать, что вы, молодые люди, захотите провести с ним час, - сказал он печально, - даже если времени осталось немного".

Гидеон рассмеялся, но он был встревожен, обнаружив, что его рука полностью обхватывает предплечье Эйба. Сквозь рукав пальто это ощущалось как сухая деревянная палка, обтянутая рыхлой, похожей на бумагу кожей. "Ладно, - сказал он, - давай сыграем в шахматы. Может быть, ты сможешь победить меня хоть раз ".

Берта дождалась их и, шаркая в меховых тапочках, ушла приготовить чай. Они сели за шахматный столик в кабинете.

"Bertha!" Эйб внезапно заорал, когда Гидеон протянул руки, в каждой из которых было по пешке. "Гидеон хочет съесть еще кусочек!"

"Нет, правда..." - сказал Гидеон.

"Тихо, ты растущий мальчик. Итак, ты согласен, что это был атлатл?"

"Я уверен, что так и было".

"Ты думаешь, что это было. Не будь так уверен."

"Но..."

Эйб помахал в его сторону рукой. "Хорошо, давайте предположим, что это было. Теперь следующий вопрос: кто ходит с atlatl в 1982 году? Кто убил этого парня?"

"Это был 1976 год".

"О, это совершенно другое. Ладно, 1976 год".

Гидеон снова протянул руки. "Я думал, ты хочешь поиграть в шахматы".

"Ты не можешь говорить и играть в шахматы одновременно?"

Эйб выбрал левую руку. "Я все время чернею", - сказал он. "Вот почему ты всегда побеждаешь".

"Возьми белое, если хочешь".

"Чтобы победить тебя, мне не нужны никакие одолжения. Итак, что ты думаешь? Кто убил его?"

"Ну," сказал Гидеон, "есть атлатл и тот факт, что он был похоронен на индейском кладбище столетней давности ..."

"Так, следовательно, его убили индейцы?" - спросил Эйб, жизнерадостный адвокат дьявола. "Какого рода логикой ты это называешь?"

Гидеон продвинул свою королевскую пешку на две клетки вверх.

Эйб нахмурился, увидев обычное начало, как будто никогда не видел его раньше. "Есть закон, по которому только индейцы могут использовать атлатлы? Кавказец или эскимос не мог похоронить его на индейском кладбище?" Эйб передвинул пешку своего короля лицом к лицу с пешкой Гидеона и посмотрел вверх. "Чему тут улыбаться? Это такой ужасный ход?"

"Нет, я улыбаюсь, потому что ты говоришь мне именно то, что я сказал Джону Лау на прошлой неделе, когда он был так уверен, что это были индейцы".

"Но теперь ты тоже так думаешь?"

"Давайте просто скажем, что это становится наиболее вероятной гипотезой".

Эйб рассмеялся. "Давай просто скажем, что ты тоже так думаешь. Парень, у тебя заоблачная степень доктора философии!"

"Хорошо", - сказал Гидеон, ухмыляясь, "допустим, я тоже так думаю. Послушайте, вы говорите, что кто угодно мог похоронить его на том кладбище, но, насколько нам известно, никто не знал - за исключением самих индейцев, конечно, - что там вообще было кладбище. Федеральные археологи никогда не слышали ни о кладбище, ни об индейской группе, так же как и университеты ".

Вошла Берта со стаканом горячего молока с медом для Эйба и чаем с кофейным пирожным для Гидеона.

"Для меня только чай, спасибо, Берта", - сказал Гидеон.

"Не смотри на меня", - сказал Эйб Берте. "Он передумал".

Берта несколько минут хлопотала над отцом, пока он ворчал и говорил ей, что хочет крепкий бурбон, а не детское питание. Она отмахнулась от него, похлопала в последний раз и ушла.

Эйб потягивал свое горячее молоко. "Знаешь, мне на самом деле нравится этот материал? Но не говори Берте ". Он поставил стакан. "У меня еще один вопрос: если там есть индейцы, почему никто, кроме тебя, не знает об этом?"

"Все, о чем я могу думать, это то, что они спрятались", - слабо сказал Гидеон. Он рассеянно отвел своего королевского слона вправо, где удар был направлен на пешку королевского слона противника. "И поскольку кладбище используется по меньшей мере столетие, они, должно быть, прятались все это время. Что ты думаешь? Возможно ли это?"

Эйб нахмурился, глядя на шахматную доску. "Вечно с этим чертовым бишопом. На этот раз ты меня не поймаешь." Тыльной стороной пальца он сдвинул пешку своей королевской ладьи на одну клетку вверх. "Ha. Теперь позволь мне увидеть, как ты входишь с этим рыцарем, мистер Умник." Он откинулся назад, довольный собой.

Гидеон улыбнулся. При всем своем блеске, Эйб никогда не разбирался в шахматах.

"Посмотри на него, такой уверенный в себе", - сказал Эйб. "У меня припасено несколько трюков в рукаве, подожди и увидишь". Он сделал еще глоток молока. "Послушай, Гидеон, они должны были бы быть невидимыми, почти. Это место, этот Олимпийский тропический лес, там довольно далеко, но это все еще Америка. У вас есть туристы, геодезисты, ботаники, шмотанисты, все. Но за сто лет их никто так и не увидел? В это довольно трудно поверить ".

"Это случалось раньше, Эйб".

Старик некоторое время был молчалив и серьезен, его язык исследовал внутреннюю сторону его щеки. "Яхи, ты имеешь в виду. Иши."

Глава 7

Иши. Самое романтичное название в анналах американской антропологии. Иши, Дикий человек, который однажды летним утром 1911 года, шатаясь, голый и голодный, добрался до маленького калифорнийского городка Оровилл и в ужасе рухнул в загоне скотобойни. Иши, последний из своего народа, который вырос на уединенных склонах горы Лассен. Десятилетиями белые люди считали, что яхи вымерли, их истребили поселенцы и золотоискатели в 1850-1860-х годах. Но маленькая группа продолжала жить в самых отдаленных лесах, едва самодостаточная и постоянно сокращающаяся. К декабрю 1910 года их осталось всего двое, и когда пожилая женщина умерла в декабре, ее сын Иши прожил в ужасном одиночестве всю зиму, а затем, наконец, вслепую спустился с холмов, безнадежный и опустошенный до невообразимости, ибо во всем мире он был единственным, кто говорил на своем прекрасном яхи, кто знал пути яхи. Во всем мире никто другой никогда не вспомнил бы о своей матери или сестре или о своей собственной юности. И когда он умрет, все это будет так, как будто этого никогда не было.

Но он не умер. Ошеломленный шериф Оровилла, обнаружив его съежившимся в грязи, накрыл его старой рубашкой и поместил истощенного, почти мертвого индейца в тюрьму. Слух быстро распространился, и в течение нескольких дней великий антрополог Альфред Кребер пришел к нему в тюрьму, терпеливо и по-доброму посидел с ним, выучил несколько слов яхи и даже рассмешил Иши, когда тот неправильно их произнес.

Остальная часть истории была не менее невероятной. Кребер отвез Иши обратно в Сан-Франциско и нашел для него место для проживания - Музей антропологии Калифорнийского университета на Парнасских высотах. Там Иши содержал простые помещения и зарабатывал деньги на свои нужды - он не терял времени даром, развивая вкус к сахару и чаю, - проводя популярные демонстрации вырезания наконечников и изготовления стрел для благодарной публики.

За четыре года до того, как он умер от туберкулеза, у Иши сложилась глубокая, по-настоящему взаимная дружба с блестящим Кребером. Во время их долгих бесед и поездок обратно в страну Яхи Кребер узнал о ранней жизни Иши столько, сколько один человек может узнать от другого. Он узнал, как маленькая группа Яхи, уверенная, что они будут убиты, если белый человек когда-нибудь найдет их, перебиралась от камня к камню, чтобы не оставлять следов, и шла под чапаралем, а не через него, преодолевая мили на четвереньках. Он узнал, как они лежали совершенно неподвижно, когда белые были поблизости, иногда с утра до темноты, и как они жили в крошечных, замаскированных хижинах, которые невозможно было разглядеть за пятьдесят шагов, прикрывая свои костры высокими кольцами коры.

И в течение сорока лет никто даже смутно не подозревал, что они были там.

Имени Иши было достаточно, чтобы положить конец сопротивлению Эйба. "Это возможно, это возможно", - сказал он, его глаза сияли. "Почему бы и нет? Небольшая группа индейцев в тропическом лесу. Какое место может быть лучше, чтобы спрятаться? Не роскошно, но они бы тоже не замерзли, и у них было бы вдоволь еды. О, Гидеон, подумай, чему мы могли бы научиться - может быть, людям каменного века, - что это было бы за штука!"

"Действительно, что за штука", - сказал Гидеон. "Но... они почти слишком примитивны - костяные копья, атлатлы. Даже яхи были более развитыми, и, конечно, индейцы Северо-Западного побережья были намного впереди этого даже сто лет назад. Так кто же эти люди?"

"Ну, помните, они должны быть небольшой группой, какой были Yahi - пять, шесть, дюжина человек. Даже если они ходят по камням, вы не сможете спрятать сотню человек ".

"Верно, и кладбище маленькое. Не так уж много людей для столетней оккупации, если предположить, что это их единственное место захоронения."

"Верно. И когда вы получаете такую маленькую и изолированную группу, - сказал Эйб, - вы получаете то, что я бы назвал феноменом культурного дрейфа".

"И как бы я это назвал?"

"Ты бы не назвал это ничем, потому что я только что назвал это, но это должно быть правдой. Как генетический дрейф, когда у тебя есть только один парень с генами голубоглазого. Его убьют, и прощай голубые глаза в этом генофонде. Слушай, у тебя есть один парень, скажи, что он мастер лука, единственный, кто знает, как. Однажды он падает со скалы, и пуф, - он неумело щелкнул пальцами, - прощай, технология лука. Вы только что потеряли пять тысяч лет культурной эволюции ".

Гидеон подумал об этом и кивнул. "И ты более изолирован и напуган, чем когда-либо. Ты видишь, как пролетают самолеты, ты слышишь автомобили, может быть, иногда видишь их, и ты отступаешь все дальше и дальше, туда, где ты в безопасности, где эти странные существа не могут убить тебя или съесть, или что там, по их мнению, должно произойти ".

"И если кто-то подойдет слишком близко, ты убьешь его? Как Экерт?"

Гидеон почти забыл. "Да. Я так думаю".

Эйб допил остатки молока и облизал губы. "И ты отправишься в тропический лес и найдешь их".

"Когда я это говорил?"

"Ты не обязан это говорить. Ты думаешь, я тебя не знаю?"

Он был прав, конечно. "Эйб, подумай, на что это было бы похоже - пойти туда и поговорить с ними!"

"Да, конечно, только они убивают людей, которые приближаются, помнишь?"

"Ну, да, но я антрополог, а не случайный посетитель. Я бы исследовал язык, я бы..."

"Очень мило, только на каком языке? Вы не знаете, кто они, вы не знаете, что они говорят. Послушай, мы играем в шахматы, или нет?"

Гидеон поднял свою королеву, поколебался и неопределенно помахал ею. "Ну, я не говорил, что собираюсь туда завтра. Во-первых, мне нужно закончить раскопки в Дангенессе. Тогда мне нужно провести много исследований, прежде чем я попробую это. Я думал о следующем лете ". Он поставил ферзя перед передовой пешкой Эйба.

"Уже королева?" Сказал Эйб. "На третьем ходу?"

Гидеон отодвинул свой стул от шахматного столика. "Я думаю, мне лучше идти, Эйб. Мне нужно рано встать ".

Эйб с удивлением оторвал взгляд от доски. "В середине игры?"

Гидеон ухмыльнулся ему. "Шах и мат".

Эйб уставился на доску в печальном подтверждении. "За три паршивых хода", - с горечью сказал он.

"Детская игра", - сказал Гидеон, улыбаясь. "Я испытываю это на тебе примерно раз в год. Это всегда срабатывает, и ты всегда говоришь, что не забудешь понаблюдать за этим в следующий раз ".

"В следующий раз я запомню". Он рассмеялся и похлопал Гидеона по тыльной стороне ладони. "Гидеон, ты физический антрополог, а не культурный антрополог. Я не говорю, что вы не знаете в десять раз больше любого из них, но почему бы не предоставить это опытным этнологам? Сообщите об этом в университет. Пусть они сами разбираются оттуда ".

"Но университет говорит, что там не может быть никаких индейцев. Я не уверен, что смог бы убедить их в обратном ".

"Ты имеешь в виду, ты не уверен, что хочешь этого".

"Может быть, я и не такой", - сказал Гидеон.

Эйб сделал глубокий вдох и с дрожью выдохнул. "Ах, на твоем месте я бы тоже не был таким. Мальчик, о мальчик, хотел бы я быть на десять лет моложе. Я бы пошел с тобой. Но этот проклятый артрит..."

"Я тоже желаю этого, Эйб, всем сердцем", - сказал Гидеон.

Звон телефона затихал до эха, когда Гидеон открыл дверь коттеджа "Чайка", и звонивший повесил трубку к тому времени, как он добрался до нее. Он стоял там немного обеспокоенный - было 1:20 ночи - ожидая, когда телефон зазвонит снова. Этого не произошло.

"Я знаю, ты позвонишь снова, если я пойду в душ", - сказал он вслух, свирепо глядя на телефон. Он медленно почистил зубы и собрал сумку на выходные, все время ожидая кольцо. Через пятнадцать минут он сдался, снял одежду и встал под душ.

Зазвонил телефон.

"Док, где, черт возьми, ты был?"

"Джон? Что случилось? Откуда ты звонишь?"

"Озеро Квино. Я в охотничьем домике. Джули сказала мне, что ты приезжаешь завтра, и я хотел застать тебя до того, как ты уйдешь. Там есть..."

"Подожди, дай я принесу полотенце".

Он вернулся к телефону, энергично потирая. В коттедже было холодно, и он забыл включить электрический настенный обогреватель. "Ладно, я вернулся".

"Док, вы можете принести свои инструменты вниз с собой? Мы продолжали копать вокруг того кладбища, и мы нашли еще одно тело - то есть частичный скелет. Он похож на Хартмана ".

"Кто, черт возьми, такой Хартман?"

"Эй, из-за чего ты злишься?"

"Я начинаю злиться, потому что, во-первых, ты вытащил меня из душа, и я замерзаю, и, во-вторых, потому что завтра будет прекрасный день, и мы с Джули собирались уехать на пляж Калалоч, как только я доберусь до Куино, но ты собираешься попросить меня весь день работать в пыльной мастерской над каким-то дурацким скелетом, и я собираюсь разглагольствовать, бредить и сказать "нет", но в конце концов я сделаю это из нелепого чувства дружбы, или служения, или чего-то столь же абсурдного". У него перехватило дыхание. "Вот почему я начинаю злиться!"

Джон рассмеялся, радостным, детским лепетом, который всегда разрушал оборону Гидеона. "Я думал, тебе нравится работать с кости".

"Мне действительно нравится работать с костями. Я люблю работать с костями. Просто есть некоторые вещи, которые мне нравятся еще больше ". Гидеон вздохнул. "Ладно, кто такой Хартман?"

"Это тот другой парень, который исчез".

"Я думал, это была девушка. Клэр Хорник."

"Нет, я имею в виду шесть лет назад, в то же время, что и Экерт. Хорник исчез на прошлой неделе. Она все еще исчезла ".

"Что заставляет вас думать, что это не еще одно индейское захоронение, старое?"

"Ну, мы предварительно идентифицировали это по стоматологическим картам, но я был бы очень признателен, если бы вы все равно взглянули".

"Хорошо", - сказал Гидеон, - "Хорошо. Увидимся около девяти. А, Джон?…Я обсуждал этот случай со своим старым профессором ..."

Джон спокойно слушал в течение десяти минут, пока Гидеон рассказывал ему о дискуссии с Эйбом, прерываясь только для того, чтобы попросить объяснения об атлатлах. После того, как Гидеон закончил, линия оставалась безмолвной.

"Джон? Ты там?"

"Я здесь. Я просто в шоке ".

"Ну, в конце концов," великодушно сказал Гидеон, " ты был тем, кто первым предложил индейцев ..."

"Я знаю. Вот из-за чего я в шоке. Я никогда раньше не выигрывал у тебя спор. Ты на самом деле говоришь мне, что я был прав, а ты ошибался? Я не могу в это поверить!"

"Брось, Джон", - сказал Гидеон, смеясь, "я не настолько неразумен. Иногда даже в тебе есть смысл - в определенной степени, конечно, и по-своему ".

"Большое спасибо. Хотел бы я сказать, что заслужил такие фантастические комплименты. Но, - сказал он, его голос понизился до более низкого, мрачного тона, - я боюсь, что это новое тело не очень подходит для вашей теории."

"Какая теория?"

"Что дикие индейцы бегают вокруг, отстреливаясь от людей копьями каменного века. Док, в этого парня стреляли."

"Застрелен? С пистолетом?"

Последовала пауза, и Гидеон знал, что Джон серьезно кивает. "Да, с пистолетом. У него сбоку в черепе просверлено аккуратное маленькое круглое отверстие ".

Глава 8

"Хм", - сказал Гидеон, почти сразу после того, как сел и посмотрел на череп цвета слоновой кости на рабочем столе. "Ха".

Джон прислонил свой стул к стене, а его руки были лениво сцеплены на поясе. "Мне не нравятся эти ‘хм, ха", - сказал он. "Это всегда означает, что ты собираешься провалить мое дело. Не то чтобы у меня было дело."

"В него не стреляли, Джон", - тихо сказал Гидеон.

Передние ножки стула Джона опустились на линолеумную плитку. "Не застрелен...!" Он выразительно указал на круглое отверстие в левой части черепа.

"Не застрелен. В первую очередь, посмотрите на расположение. Высоко над венечным швом, почти у брегмы. Разве это не довольно необычно, когда кому-то стреляют так высоко в голову?"

"На самом деле, нет".

"Неужели?"

"Конечно", - сказал Джон, явно наслаждаясь непривычной ролью инструктора. "Это довольно распространенное место среди самоубийц".

"И что бы он использовал, чтобы оставить такую большую дыру? Ружье для слонов?"

"Док", - непринужденно сказал Джон, - "Без обид, но не слишком ли вы разбираетесь в судебной патологии? Маленькие пули могут проделать большие дыры ".

"Может быть", - сказал Гидеон, "но когда они делают большие отверстия, они делают большие неаккуратные отверстия, а не аккуратные круглые, как это. И подумайте вот о чем: чтобы просверлить отверстие так чисто, пуля должна была бы лететь с чертовски большой скоростью, не так ли?"

"И что? Вот что делают пули. Скажем, полторы тысячи футов в секунду - три тысячи, если предположить, что это была винтовка. Начальная скорость, конечно." Джон все еще преподавал и наслаждался этим.

"Тогда где выходное отверстие?"

Джон прикусил внутреннюю сторону своей щеки. Он начал колебаться. "Вероятно, застрял в мозгу, а потом выпал позже".

"Такой большой снаряд летит с такой скоростью? Пуля пронзила бы мозг, как ванильный пудинг, и разорвала бы переднюю правую часть черепа на выходе - здесь, у височной или клиновидной кости; обе кости очень хрупкие, тонкие ".

"Если только, - сказал Джон, - у него не было мягкого кончика. Тогда это могло бы остаться внутри ".

"Но..."

"Я знаю. В нем не было бы такой аккуратной дыры ". Джон откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди с мрачным видом. "Ладно, док, я сдаюсь. Ты прав. Давай послушаем твою теорию, но постарайся изложить ее словами, которые я могу понять, хорошо?"

"Это была трепанация, а не стрельба".

"О, один из тех".

"Это также называется трепанацией. Вырезание костного диска из свода черепа. Многие примитивные народы практиковали это, включая американских индейцев. Если уж на то пошло, это все еще распространенный хирургический метод ".

Джон осторожно взял череп обеими руками и заглянул в отверстие. "И это то, что это такое? Трепанация?"

Гидеон кивнул. "Видишь эти кольцевые канавки, окружающие отверстие?"

Джон раздраженно покачал головой. "Эти царапины вокруг отверстия?"

"Да, они скребли по кругу чем-то острым, пока не добрались до внутреннего стола и костяной диск не отделился".

"Фу". Он внезапно посмотрел на Гидеона. "Они делали это, когда он был жив или мертв?"

"Может быть и то, и другое. Иногда это делалось для лечения головной боли или безумия, иногда чтобы получить часть мертвого врага, чтобы носить как амулет. В Новой Ирландии есть группа двадцатого века, которая сделала это просто ради моды. Они..."

"Ради бога, док, я имею в виду этого парня".

"Я не знаю". Он взял череп у Джона и медленно провел кончиками пальцев по области, окружающей отверстие с ровными краями. "Или, может быть, я действительно знаю. Неравномерное заживление этого перелома и отсутствие септического остеита предполагают..."

"Подожди минутку", - сказал Джон и вздохнул, вставая и направляясь к кофеварке в дальнем конце комнаты. "Если ты собираешься прочитать лекцию, мне понадобится кое-какое подкрепление. Хочешь немного кофе?"

"Я выпью кофе", - сказал Гидеон, - "но я не собираюсь читать лекцию. Я просто собираюсь продемонстрировать искусство научного обнаружения простым способом - достаточно простым, - сказал он, надменно глядя на Джона, - чтобы его поняли даже самые несформированные умы.

"О, брат, - сказал Джон, - я бы лучше съел два кусочка сахара". Он вернулся к столу с двумя кружками, которые легко помещались в одной большой руке, поставил одну из кружек перед Гидеоном и сел.

"Во-первых, - сказал Гидеон, - ты видишь эту трещину, выходящую из верхней части отверстия?"

"Эта волнистая линия?"

"Нет, это венечный шов, разделение между лобной и теменной костями. Нет ... Вот эта тонкая трещина, которая тянется до самого верха, сразу за швом."

"Да", - сказал Джон, дотрагиваясь до почти невидимой трещины. "Я замечал это раньше. Я решил, что либо она треснула, когда была проделана дыра, либо после того, как оказалась в земле. Давление от земли или что-то в этом роде. Такое случается, не так ли?"

"Все время, но я не думаю, что в этом случае это сработало. На самом деле, я знаю, что это не так ". Он отхлебнул кофе, подбирая слова. "Теперь: эта едва заметная трещина более значительна, чем это большое круглое отверстие. Из этого следует извлечь три урока. Во-первых, это - и вызвавший это удар - произошло не после того, как он был мертв, а пока он был еще жив. Во-вторых, что удар не убил его сразу, а возможно, и вовсе не убил, но он прожил неделю или около того после этого. И в-третьих, что перелом определенно предшествовал трепанации - и трепанация, вероятно, действительно стала причиной его смерти ".

Он сделал паузу, хорошо начатую в его лучшем профессорском стиле. В ответ легкая агрессивность Джона испарилась, как это обычно и бывало, сменившись уважительным, лишь слегка скептическим вниманием.

"Проведи пальцем по трещине, из стороны в сторону, рядом с краем круглого отверстия", - сказал Гидеон.

Джон сделал это и нахмурился. "Кость кажется какой-то вогнутой-вдавленной. Как ты можешь раздробить кость?"

"Запросто. Живая кость относительно мягкая. Оно гнется, раскалывается, оставляет вмятины. Но мертвая кость быстро теряет свою эластичность и становится хрупкой. Следовательно..."

"Вероятно, его треснули по голове, когда он был жив".

"Правильно". Сказал Гидеон. "Чем-то достаточно тяжелым, чтобы вызвать перелом, и достаточно тупым, чтобы вызвать вогнутость. Точное место удара, несомненно, было немного ниже, в месте трепанации."

Джон достал блокнот из кармана своей джинсовой рубашки и что-то записал. "Хорошо, это пункт первый", - сказал он. "Перелом произошел, когда он был жив. Итак, как вы можете сказать, что он не умер на месте?"

"Если вы внимательно посмотрите на трещину - здесь воспользуйтесь увеличительным стеклом - вы увидите, что края на самом деле не острые. Они слегка округлены, потому что произошло некоторое рассасывание кости. А на самом верху есть тонкий, очень слегка приподнятый кусочек кости, который соединяет два края вместе. Видишь это? Оно немного светлее, чем остальная часть черепа ".

"Я вижу это", - сказал Джон с интересом. "Это показывает, что рана начала заживать, верно? Чего бы не случилось, если бы он умер сразу."

"Правильно. Это пункт второй."

"Хорошо," одобрительно сказал Джон, "но вы сказали, что также можете сказать, что он прожил не более недели дольше. Как ты можешь...? Ах, - сказал он, постукивая себя по лбу, - если бы он прожил очень долго, все было бы зажило, верно?"

"Верно. Держись меня; я еще сделаю из тебя детектива. Хорошо, отсюда следует третий вывод - что трепанация была произведена после удара по голове и, вероятно, убила его немедленно." Гидеон подвинул череп немного ближе к Джону. "Теперь, ты понимаешь, это потребует небольшого скачка веры".

"Нет, этого не будет. Я впереди тебя. Трещина начала закрываться, но отверстие вообще не проявляет никаких признаков заживления. Значит, он, должно быть, умер, как только это было сделано ". Джон просиял. "Как у меня дела, док?"

"Пятерка’ по логике, ‘Пятерка’ по выводам. Узкий перелом начинает заживать в течение нескольких дней, но большая перфорация, такая как это отверстие, занимает больше времени. На самом деле, это никогда не заживает в смысле закрытия; это просто округляет края. Но даже это какое-то время не начинало проявляться. Таким образом, даже с отсутствием видимого заживления, он мог бы легко прожить еще несколько недель ".

"Так откуда ты знаешь, что он этого не делал?"

"Я упоминал септический остеит несколько минут назад". Гидеон махнул рукой, когда Джон снова начал писать. "Не волнуйся, я напишу это для тебя. Септический остеит - это просто воспаление кости из-за инфекции. Если бы это произошло, вы бы увидели шероховатость, изъязвление кости по всему периметру отверстия. Но оно гладкое. Итак, никакой инфекции ".

"Хорошо", - с сомнением сказал Джон, - "но я не вижу ..."

"На самом деле, примитивное трепанирование - скажем, заостренной раковиной мидии или кусочком кремня - почти всегда вызывало тяжелую, часто смертельную инфекцию кости. Но не здесь. Поэтому, я думаю, мы можем предположить, что это стало причиной смерти Хартмана ".

Джон открыл рот, чтобы заговорить, выглядел смущенным и снова закрыл его. "Придешь снова?" он, наконец, выпалил. "Это не заразило, и, следовательно, это действительно стало причиной его смерти?"

"Верно", - сказал Гидеон, улыбаясь выражению лица Джона.

"Должно быть, это то место, где мы совершаем прыжок веры", - сказал Джон.

Гидеон рассмеялся. "Послушайте, если бы Хартман был жив, мы можем предположить - скажем, с вероятностью в девяносто процентов, - что кость заразилась бы в течение нескольких дней. Но как только кость мертва, она не заражается. Эта кость не заразилась. Следовательно, операция убила его прямо тогда или, самое большее, через день или два."

Гидеон откинулся на спинку стула и отпил немного кофе, но Джон наклонился вперед. "Подожди минутку, не так быстро. Я соглашусь с вами до определенного момента: Хартман не мог долго прожить после трепанации, хорошо - то есть, хорошо с вероятностью в девяносто процентов. Но это не значит, что трепанация убила его. Это всего лишь предположение. Существует большая разница между корреляцией и причинно-следственной связью ". Он ухмыльнулся. "Хочешь знать, от кого я этому научился?"

"Ладно, это предположение, - сказал Гидеон, - но когда все, что у тебя есть, - это сухие кости, некоторые обоснованные догадки - часть игры". Он похлопал по черепу. "Здесь у вас есть парень, который мертв. Очевидно. Вы исследуете его останки и видите, что, вероятно, в тот же день, когда он умер, у него в голове была проделана большая дыра ужасающе примитивным способом. Я бы сказал, что вы стоите на достаточно твердой почве, предлагая нечто большее, чем случайную связь между дырой и смертью ".

"Да, но это все еще догадки. Это не доказательство ".

"Простите меня", - сказал Гидеон с некоторой резкостью. "Я просто пытаюсь сделать обоснованные выводы из чрезвычайно ограниченных данных. Если этого недостаточно ..."

"Успокойся, успокойся. Боже, ты такой же плохой, как Фенстер ". Он внезапно рассмеялся, по-детски звонко, отчего кожа вокруг его глаз собралась в тысячу добродушных складок. "Я не так привык к этим скачкам веры, как ты. Могу я задать вопрос без того, чтобы меня выгнали из класса?"

Гидеон улыбнулся. "Что?" - спросил я.

"Если нет исцеления и нет заражения, что бы это ни было, откуда вы знаете, что он не был уже мертв, когда была проделана дыра? Разве ты не говорил, что люди делали амулеты из кусочка кости?"

Гидеон наклонил череп так, чтобы свет падал на теменную часть. "Ты видишь эту тонкую трещину, выходящую со дна ямы?"

"Я думаю, да", - сказал Джон, склоняясь над черепом. "И разве это не еще один, исцеленный?" сказал он, проводя пальцем по тонкой белой линии, которая на дюйм углублялась в лобную кость от передней границы отверстия.

"Так и есть. Всего три трещины, расходящиеся от центра куска кости, который был удален. Разве это не говорит о том, что первоначальный удар по голове довольно сильно раздробил кость там? Из этого получился бы довольно паршивый амулет."

"Ух ты", - сказал Джон. "Итак, к чему все это сводится?"

"Мое предположение ..."

"Твой обоснованный вывод?"

"Это то, что я said...is этого Хартмана ударили по голове чем-то тупым, чем-то вроде молотка или задней части топора, что привело к вдавленному перелому левой теменной кости. Когда он не сросся должным образом - возможно, он так и не пришел в сознание - они попытались ослабить давление с помощью трепанации, чтобы удалить впалые фрагменты кости. Это не сработало и, вероятно, отбросило его назад, и он умер ".

"Кто такие ‘они"?"

"Индейцы. Я не могу представить, чтобы кто-нибудь еще делал такого рода операции ".

"Я не знаю", - сказал Джон. "Я все еще не привык к этой идее об индейцах. Я имею в виду, вы говорили мне всего несколько дней назад - вы и Джули оба - это не могли быть индейцы, смешно думать, что это индейцы, это кто угодно, только не индейцы ".

"Ну, вы получаете свежие данные, вы меняете свою гипотезу".

Джон выглядел сомневающимся. "Итак, новая гипотеза заключается в том, что эти призрачные индейцы, в которых никто, кроме вас, не верит, ударили Хартмана по голове боевой дубинкой или чем-то вроде этого, а затем передумали и ухаживали за ним неделю, а затем попытались вылечить его, вырезав кусок из его головы, и это в конце концов прикончило его?"

Гидеон пожал плечами. "Вот на что это похоже для меня".

"Ну, что это, черт возьми, за тупая теория?" Джон закричал, раскинув руки.

"Логические рассуждения, - сказал Гидеон с улыбкой, - заведут тебя так далеко". Он начал собирать свои инструменты и складывать их в атташе-кейс. "Теперь, отдав тебе лучшую часть моего утра только для того, чтобы на тебя кричали и оскорбляли, я собираюсь оттащить Джули от каких-то административных мелочей, которые она выполняет, и мы собираемся пойти и заняться вполне заслуженным отдыхом".

Джон откинулся на спинку стула. "Почему я продолжаю звать тебя?" сказал он, качая головой. "Вещи всегда приятны и просты, пока ты не ткнешь в них пальцем".

"Ах, но в конце концов они проясняются, не так ли?"

"Да," сказал Джон, улыбаясь, "они делают. Обычно. До сих пор. Повеселись, док. Я просто поработаю над этим, пока ты будешь играть на солнышке ".

"Отличная идея", - сказал Гидеон.

Джули была в кемпинге Фолл-Крик, в четверти мили отсюда. Лагерь был забит людьми, и Гидеон был обеспокоен тем, что найдет ее в толпе. Казалось, что каждое место было занято, и на тропинках было полно людей, направляющихся в лес. Там было много серьезных туристов: крепкие, коренастые девушки и худощавые, крепкие парни в неуклюжих ботинках высотой до щиколоток и высоких, набитых спальными мешками рюкзаках на металлических каркасах. Их Гидеон, возможно, ожидал бы найти, если бы подумал об этом, в небольшом кемпинге на краю низкого западного склона горы Олимп. Но были и другие: толстые, одутловатые городские мужчины в шортах-бермудах, подростки на коньках и скейтбордах и сердитые мамаши с надутыми детьми.

И были еще другие, не так много, но все равно отчетливо узнаваемая порода: жилистые, мрачные мужчины лет сорока-пятидесяти, одиночки с гладкими волосами и морщинистыми ковбойскими лицами, глаза прищурены из-за дыма от сигарет, свисающих с уголков их ртов.

"Гидеон!"

Джули была позади него и выглядела компетентной и симпатичной в своей форме рейнджера. Она засмеялась с явным удовольствием, как только он повернулся, и он тоже засмеялся. "Привет", - сказал он. "Как продвигается бизнес?"

"Бум", - сказала она, протягивая обе руки.

Гидеон сжал ее руки и задержал их на мгновение. "Это, безусловно, так. Здесь собралась толпа".

"О, да, кемпинги кишат людьми, и вам практически приходится стоять в очереди, чтобы попасть на пешеходную тропу".

"Почему? Что происходит?"

Джули странно посмотрела на него, склонив голову набок. "Что происходит?" - спрашивает он. Хороший вопрос."

"По-видимому, это что-то значит, но, боюсь, значение от меня ускользает".

"Что ж, доктор Оливер, я полагаю, что здесь собрались все любители острых ощущений из семи западных штатов". Она улыбнулась ему. "Кажется, они прочитали статью некоего профессора о том, что снежный человек был ..."

Гидеон неуверенно рассмеялся. "Ты несерьезно..."

"История была подхвачена - и значительно доработана - кучей других газет. Это было даже в воскресных журналах. Ты действительно не знал?"

"Они подробно остановились на этой истории?" Впервые Гидеон начал по-настоящему беспокоиться о своей репутации. Он отступил в сторону, пропуская толстую женщину в домашнем платье, которая толкала в коляске ворчащего ребенка с диспепсией.

"О, да", - сладко сказала Джули. "Единственное, что они все сделали правильно, это написание твоего имени. В одном из журналов даже откуда-то появилась твоя фотография. Ты выглядел ужасно. У тебя была борода".

"Это было по меньшей мере пять лет назад. Я всегда думал, что неплохо выгляжу в нем ". Его тон был игриво-сердитым, но, как ни абсурдно, он был обижен. Норе всегда нравилась его борода. Он сбрил волосы, чтобы пойти на собеседование при приеме на работу в ЮНЕСКО, только для того, чтобы обнаружить, что у двух из трех членов комиссии по проведению собеседований были собственные бороды. Он не получил должность и почему-то так и не нашел в себе мужества снова пережить тот первый скудный месяц отращивания бороды.

"Нет", - сказала Джули. "Ты мне нравишься такой, какая ты сейчас". Она протянула руку и нежно коснулась его подбородка. Сразу же его раздражительность исчезла.

Джули, должно быть, заметила перемену в его глазах. "Мальчик", - тихо сказала она, - "ты действительно слабак, не так ли?"

Прежде чем он смог придумать, что сказать, что-то врезалось в него сзади, и голос маленькой девочки, пронзительный от притворного ужаса, закричал: "Осторожно! Всем быть начеку! Сюда идет Снежный человек Кевин!"

Позади нее, топая по кольцевой дороге с односторонним движением, ведущей к лагерю, шел хихикающий восьмилетний мальчик, раскачиваясь из стороны в сторону на негнущихся ногах, неуклюжей походкой, с раскинутыми руками - любой детский образ монстра со времен первого фильма ужасов.

"Почему бы нам не убраться с полосы движения?" Сказал Гидеон.

Они пробирались среди кемпингов, загроможденных бельевыми веревками, натянутыми между величественными соснами, и вокруг увешанных телевизионными антеннами транспортных средств для отдыха и пыльных пикапов с винтовками на задних сиденьях - они должны были принадлежать худым, мрачным мужчинам, подумал Гидеон. На берегу озера было мало людей и никакой суеты. Они сидели на бревне в нескольких футах от воды, наслаждаясь тихим шелковистым шумом крошечных волн. Гидеон набрал горсть гравия и начал бросать камешки в воду. Джули некоторое время молча наблюдала за ним.

"Это не так, - сказала она, - просто ваша статья ..."

"Я бы хотел, чтобы ты перестал называть это моей статьей. Меня подставили, как ты слишком хорошо знаешь ".

Джули рассмеялась. "Возможно, это навело на мысль. Может быть, им воспользовались, но не подставили. Боюсь, ты сам во всем виноват. Но помимо шумихи вокруг снежного человека, долина Куинолт снова попала в новости как Долина исчезновения, и это заставило многих людей выйти из затруднительного положения. Мы получили сообщения о двух посадках летающих тарелок, на одной из которых были - не смейтесь - маленькие зеленые человечки. У нас было десять наблюдений снежного человека, в том числе группа из пятисот человек на лужайке у озера Квинолт Лодж на рассвете ... и все это в дополнение к семи сломанным конечностям и тысячам порезов и синяков. У нас практически закончились пластыри".

"Звучит ужасно", - сказал Гидеон.

"Это не самое худшее из всего этого. Семья Хорник - это девушка, которая исчезла на прошлой неделе, - предложила вознаграждение в пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы найти ее, или ее похитителей, или ее убийц. И есть какой-то техасский миллионер, который выступил по национальному телевидению и повторил предложение в сто тысяч долларов за снежного человека, живого или мертвого."

"Ух ты", - сказал Гидеон. "Это объясняет людей с оружием. Какой беспорядок".

"Действительно, это так. И если кто-то действительно найдет Снежного человека, это будет еще хуже. Не то чтобы там их было, - быстро добавила она.

"Конечно, их нет", - сказал Гидеон. "И нам, слава Богу, больше не нужно выдвигать гипотезы о сверхчеловеческой силе". Он рассказал ей о выводах Эйба относительно атлатл и об их выводах.

"Группа индейцев, - размышляла она, - прячущаяся там. Совсем как Яхи. Иши снова и снова. Разве это не было бы очаровательно?"

"Было бы интересно, если бы у нас были какие-то конкретные доказательства, но на данный момент это не более чем предположение".

Джули ковырнула гравий носком ботинка. "Ну, так получилось, что я просто могу быть там полезен. Я думаю, что одно из сообщений о так называемом лагере снежного человека может вас заинтересовать."

"Ты шутишь. Я был бы счастлив, если бы никогда больше не слышал о снежном человеке ".

"Но они нашли там костяное копье. Они вернули его обратно. Я видел это".

"Костяное копье?" Гидеон сделал паузу, бросая камешек. "Как то, что было в Экерте?"

Джули кивнула. "Я так думаю. Люди, которые нашли это, находятся на участке 32. Я сказал им, кто ты, и они были бы рады показать это тебе ".

Марсия Зандер была одной из крепких, коренастых девушек, опытной туристкой. Луис Зандер был мягче и полноват, с пушистыми усами, пустым, слегка угрюмым выражением лица и облаком паров марихуаны вокруг него. Эти двое сидели на деревянной скамье по одну сторону стола, в то время как Джули и Гидеон сидели по другую. Длинное копье с костяным наконечником лежало в центре стола, выглядя при ярком утреннем солнце обескураживающе грубым. Гидеон уставился на это, а остальные смотрели на него, ожидая, когда он заговорит.

"Давайте посмотрим, что у нас здесь есть", - сказал Гидеон, чтобы запустить свои процессы наблюдения. "Я бы сказал, здесь чуть меньше шести футов".

Луис Зандер рассеянно кивнул. "Верно, чувак".

"Это пять футов десять дюймов", - серьезно сказала Марсия Зандер. "Я сравнил его со своим ботинком". Ее короткие прямые светлые волосы упали ей на глаза, когда она наклонилась вперед. Она нетерпеливо смахнула их, только для того, чтобы они снова опустились. "У кого-нибудь есть заколка для волос?" спросила она. Никто не сделал.

Древко копья, очевидно, было сделано из ветки дерева, которая была тщательно сглажена и выпрямлена. Один конец был тщательно утончен и расщеплен, и между двумя зубцами получившейся вилки, на манер доисторических народов повсюду, было закреплено грубое костяное лезвие, очень похожее на то, что в позвонке, но целое.

"Ты местный эксперт по этнологии", - сказал Гидеон Джули. "Похоже ли это на что-нибудь из здешних мест?"

Она покачала головой. "Это немного похоже на некоторые из старых Мака-пойнтов, но они живут далеко на севере и всегда жили так, вокруг мыса Флэттери. Больше всего это похоже, - сказала она с сомнением, - на ... ну, на одно из тех мест среднего палеолита, которые вы видите в учебниках из Германии или Франции". Она быстро взглянула на Гидеона, как будто ожидая исправления.

"Так и есть, не так ли?" мягко сказал он.

"Но им сорок тысяч лет!"

"Все любопытнее и любопытнее", - сказал Гидеон. Он внимательнее вгляделся в голову. "Переплет почти прогнил насквозь. Посмотри на это, ладно? Никто не покупал это в магазине. Это сухожилия; оленьи или лосиные, соскобленные тонко и гладко. Вероятно, между чьими-то зубами."

Луис Зандер, казалось, встряхнулся, просыпаясь. "Ну, так это копье снежного человека или нет?"

Гидеон пристально посмотрел на него, но мальчик, казалось, был в том, что, должно быть, сошло у него за состояние серьезности. "Я так не думаю. Я бы не придал особого значения, - добавил он беспричинно, - ни одной из ходящих вокруг историй о снежном человеке".

"Что?" - сказал Луис Зандер, позволив своему рту неприятно приоткрыться значительно дольше, чем требовалось, в то время как его тусклые глаза дважды моргнули. "Я думал, ты эксперт по снежному человеку". Он повернулся к Джули с выражением бесстрастного обвинения. "Я думал, он был большим экспертом по снежному человеку".

"Хорошо, дети", - весело сказала Джули, "как вы думаете, вы могли бы показать нам, где вы нашли это, на топографической карте?"

"Эксперт по снежному человеку", - пробормотал Гидеон, когда они шли обратно по дороге к станции рейнджеров. "Большое спасибо".

"Ну, я должен был сказать им кое-что, чтобы заставить их задержаться здесь достаточно долго, чтобы показать тебе копье".

"Что они вообще там делали, в любом случае?"

"На самом деле, это не совсем там. Они нашли это на Пиритес-Крик, даже не в миле от тропы - по прямой, то есть. Для людей это намного больше, чем тысячефутовый подъем. Больше похоже на альпинизм, чем на пеший туризм ".

"Тогда как туда попали Зандры? Он не был похож на альпиниста ".

"Они заблудились, возвращаясь с Чимни-Пик, и шли по Пиритес-Крик вниз по течению. Они надеялись, что это в конце концов выведет их на след, что и произошло ".

Они отошли на обочину дороги, подальше от одного из пыльных пикапов, в комплекте с винтовкой и мрачным худощавым водителем.

"Охотник на снежных людей", - сказал Гидеон.

"Или охотник за головами. В любом случае, они заставляют меня нервничать ". Когда они снова продолжили идти, Джули продолжила: "Они откуда-то почувствовали запах дыма, и один из них заметил тропинку, ведущую вверх от ручья".

"Тропинка?"

"Они сказали, что это было похоже на звериную тропу, просто изношенный кустарник. Они сами едва замечали это. Они поднялись по нему, надеясь получить от кого-нибудь указания. Они забрались далеко вверх - почти сдались, - но, наконец, нашли большой выступ недалеко от вершины. Они тоже нашли свой дым, просто потухший костер с несколькими теплыми углями. Но никаких людей. Они прождали около часа и ушли".

"И это было то место, где они нашли копье?"

"Да, в каких-то кустах возле выступа".

Гидеон некоторое время задумчиво прогуливался, засунув руки в задние карманы. "Джули, - сказал он, - не могла бы ты заглянуть в Калалоч в другой раз?" Я бы действительно хотел увидеть тот выступ ".

"Я думал, ты мог бы. Ты думаешь, там живут ваши индейцы?"

Он посмотрел на нее, улыбаясь. "Ты хочешь сказать, что думаешь, что сейчас там есть индейцы? Несмотря на этнографию Северо-Западного побережья?"

"Я начинаю так думать. Но вам предстоит пройти почти десять миль по тропе, чтобы добраться туда, и нелегкий подъем в конце. Ты не сможешь войти и выйти за один день, особенно когда начинаешь так поздно ".

"Тогда я разобью лагерь на ночь. Это было бы весело; все равно что провести ночь в лесу с привидениями. Нет. Я не могу этого сделать, у меня нет спального мешка ".

"Проблема не в этом. У нас есть все виды снаряжения, которое вы можете позаимствовать ".

"Тогда в чем проблема?"

"Проблема в том, что ты бы заблудился".

Он остановился и выпрямился. "Мисс Тендлер, мне удалось очень хорошо выжить в непроходимых песках пустыни Сонора, в арктических пустошах Баффинова острова, даже в бостонском метро - и все это без того, чтобы заблудиться, или с трудом. Я уверен, что смогу сделать это в национальном парке ".

"Да, ты бы заблудился", - сказала она трезво. "Тебе понадобится проводник".

"Джули", - сказал он, стоя посреди дороги, уперев руки в бока, - "с топографической картой и рекой, по которой нужно следовать, уверяю тебя, я компетентен… Ты бы не хотел пойти со мной, не так ли?"

"Мне бы понравилось", - счастливо сказала она.

Глава 9

На станции рейнджеров Джон без особого энтузиазма одобрил эту идею. "Да, никогда не знаешь наверняка. Возможно, ты найдешь что-нибудь интересное. Кстати, ты знал, что они находили эти костяные наконечники здесь в течение многих лет? В них нет ничего нового ".

"Они не такие?" Сказала Джули. "Как так получилось, что я не знал?"

Джон пожал плечами. "Один из моих агентов, Джулиан Майнор, слышал, как пара стариков говорила о них на рынке в Аманда Парк. Он сказал им, кто он такой, и один из них отвел его домой и показал ему свою коллекцию. Их было трое. Нашел один более пятидесяти лет назад. Плюс много других вещей ".

"Индийские штучки?" - Спросил Гидеон.

"Да. Корзины, что-то в этом роде. Я хотел бы пойти с тобой на уступ, - сказал он нерешительно, - но я не могу уделить тебе пару дней. Тем не менее, я пошлю с тобой агента ".

"Для чего?" Быстро спросила Джули. "Защита?"

"Правильно, защита", - сказал Джон, неистовый и обеспокоенный. "Знаешь, там была убита куча людей".

"Два человека", - сказала Джули. "И это было шесть лет назад. Клэр Хорник все еще числится пропавшей. Послушай, Джон, мы не закрыли это место для обычных туристов выходного дня, и мы не посылаем с ними телохранителя, не так ли? Так почему мы?"

Джон обратился к Гидеону. "Что вы думаете, док?"

Что он думал, так это то, что он не хотел, чтобы какой-то сварливый, придирчивый агент вмешивался в его ночь под звездами с Джули. "Я думаю, она права", - сказал он. "В парке постоянно находятся тысячи туристов, и, насколько нам известно, за последние шесть лет произошло два убийства. Это лучшие шансы, чем у меня в Сан-Франциско ".

"Черт возьми, давай не будем играть в игры. Ты провела все утро с парнем с большой, уродливой дырой в голове. Там что-то прячется с копьем каменного века на уме и жаждой убийства. И сверхчеловеческая сила, судя по тому, что вы нам рассказали. Или атлатл, что так же плохо."

"Джон, - вмешалась Джули, - у меня есть пистолет, и я знаю, как им пользоваться, и я собираюсь носить его с собой. С нами все будет в порядке ".

"Да", - сказал Джон, борьба покидала его, "но..."

"У нее тоже есть я. Не беспокойся об этом, я защищу ее ".

"Защитить меня?" Сказала Джули. "Мне придется все время держать его за руку, чтобы убедиться, что он не потеряется".

"Это, - сказал Гидеон с усмешкой, - безусловно, лучшее предложение, которое я получал за весь день".

"Сейчас вернусь", - сказала Джули, предварительно сжимая его руку. "Я хочу переодеться в гражданское. Потом я подгоню грузовик ".

После двух миль пути толпа начала редеть. После трех они остались одни. Они шли уверенно, но постепенно в гору, под гигантскими ветвями, которые загораживали солнечный свет на высоте ста пятидесяти футов над ними, через полупрозрачные и эфирные арки из клубнистого мха, которые свисали с ветвей изящными двумерными полумесяцами и сводами. Действительно, это было похоже на лес с привидениями, подумал Гидеон, в котором они уменьшились до размеров лилипутов. Папоротники, травы, цветы и мхи, покрывавшие лесную подстилку, были все знакомы, но выросли до чудовищных размеров. Он наполовину ожидал увидеть домашнюю кошку размером со слона, высунувшую нос из-за дерева и косящуюся на них.

По большей части они шли тихо, иногда прислушиваясь к пению далеких крапивников и дроздов, но в основном погруженные в мечтательную, тяжелую тишину, которая, казалось, нависла над ними подобно туману. Даже их шаги не производили звука на рыхлой тропе. Прошло много времени с тех пор, как у Гидеона в последний раз был рюкзак за спиной, но он быстро перешел на уверенный, размашистый шаг туриста. Невероятная листва и огромные стволы зачаровали его сейчас, и он чувствовал себя комфортно и расслабленно, наслаждаясь странной иллюзией, что он не идет, а плывет по зеленому в яблоках океану, далеко под поверхностью, где вода была темной, но чистой и мрачно прозрачной.

Через два часа ... три?…четыре?... рюкзак начал давить на него, волочить ноги. Джули казалась такой же свежей, как всегда.

"Как у тебя дела?" весело спросила она, когда они остановились на грубом деревянном мосту.

"У меня все хорошо", - сказал он. "Отлично. Я мог бы заниматься этим весь день. Это фантастика". Скажи, что ты устала, яростно приказал он ей, чтобы я мог снять с себя этот жалкий рюкзак и немного отдохнуть.

"Это прекрасно, - сказала она, - потому что здесь начинается все труднее. Мы не перейдем этот мост. Здесь мы оставляем след. Это Пиритес-Крик. Мы следуем за ним вверх по холму".

Он перевел взгляд налево, вверх по почти вертикальным водопадам. "Холм?" - спросил я. сказал он слабо. "Боже милостивый, я надеюсь, нам не придется подниматься ни на какие горы".

Джули рассмеялась. "Если ты думаешь, что с тебя хватит, то нет причин, по которым мы не можем разбить лагерь здесь и покончить с этим".

"Ни за что в жизни", - мрачно сказал он. "Мы идем дальше". С надеждой он добавил: "Если только ты действительно не устала?"

"О, нет. Я мог бы заниматься этим весь день. Пойдем".

Чтобы преодолеть следующие полмили, им потребовался час тяжелого карабканья. Иногда им приходилось подтягиваться, хватаясь за ветки или обнаженные корни. Когда они подошли к небольшой бухточке, образованной галечным уступом шириной около десяти футов в одном из немногих ровных мест ручья, Гидеон бросил свой рюкзак на землю.

"Вот и все. Каким бы свежим я ни был, - сказал он, задыхаясь, - я не имею права подвергать тебя такому темпу. Давай сделаем передышку".

Джули тяжело опустилась на стул. "Фуф", - сказала она. "Я думал, ты никогда не уйдешь".

В течение пяти минут они лежали на спине и переводили дыхание, глядя на верхушки деревьев, колышущиеся на фоне яркого неба, и слушая журчание воды. Джули вытащила карту из своего рюкзака и изучила ее. "Гидеон," сказала она, "я думаю, мы на месте. Выступ должен быть через ручей, примерно на полпути к другой стороне."

Гидеон приподнялся на локтях и уставился. "На полпути к этому?"

"Что бы ты сказал, - спросила Джули, - о том, чтобы остановиться здесь на ночь и отправиться туда утром?" Мы могли бы оставить наши рюкзаки здесь, внизу."

"Я бы сказал, да, во что бы то ни стало, да. В любом случае, уже почти шесть. И, - сказал он, внезапно осознав это, - я умираю с голоду. У нас не было бы порошкообразного эскалопа де во в тех блестящих пакетиках, которые мы повсюду таскаем с собой, не так ли? Или несколько фрикаделек сублимированной сушки?"

"Это бефстроганов. И не смейся. Это не так уж плохо, учитывая обстоятельства."

Это было ужасно, но они с удовольствием проглотили это, склонившись над походной печью, чтобы согреться, когда солнце опустилось за вершины у них за спиной и погрузило бухту в тень. После этого они развели небольшой костер и выпили несколько чашек горячего какао из жестяных кружек, используя воду из ручья, и разговаривали и смеялись в течение нескольких часов.

Была небольшая неловкость и неуверенность, когда пришло время ложиться спать, но после достойного и объективного обсуждения они согласились, что преждевременные сексуальные отношения могут повредить расцветающей дружбе. Поэтому они, как зрелые и разумные взрослые люди, спали бы в своих отдельных спальных мешках.

Но не было ничего плохого в том, чтобы положить эти спальные мешки рядом и держаться за руки, и именно так они погрузились в сон, проговорив еще час. Джули заснула первой, и Гидеон некоторое время наблюдал за ней, изголодавшийся по ней, но в то же время счастливый тем, как все прошло.

Первое предчувствие пришло в глубине ночи. Разбуженный каким-то незаметным движением, каким-то тихим, вороватым звуком, Гидеон внезапно открыл глаза. Он лежал на спине, затаив дыхание и напрягая слух. Воздух был ароматным и светящимся, огромные растения четко очерчены и пугающе неподвижны. Рядом с ним Джули лежала в своем спальном мешке, ее дыхание было медленным и ровным. Она повернулась от него на бок, так что теперь он мог видеть только ее черные волосы, слегка колышущиеся на легком ветерке.

Снова послышался звук. Не просто река, журчащая по камням, но и другой звук, зловещий, сухой шепот, слабое, протяжное жужжание, которое, казалось, было повсюду, приближаясь к ним с ужасающей, приглушенной интенсивностью. Все еще полусонный, он почти вскочил с криком, когда увидел, что это было.

Затем он откинулся назад, расслабленный и чувствующий себя глупо, и наблюдал, как вниз опускаются еловые иголки. Они слетели с самых высоких ветвей, сорванные с места мимолетным порывом ветра далеко вверху и опустившиеся на землю в бледном, мерцающем дожде, сверкая серебром, когда они входили и выходили из лучей лунного света. И они мелко шуршали, когда приближались. Он закрыл глаза, когда они приблизились к земле, и позволил им падать, как хлопьям снега, на его щеки и веки.

Заголовок, набранный жирным черным шрифтом, промелькнул у него в голове: Профессор в панике из-за нападения еловых иголок. Он, должно быть, действительно чувствует себя очень нервно. Он тихо рассмеялся, но при этом знал, что это было принужденно. В задней части его шеи появилась ползущая напряженность, которая говорила ему, что он все еще напряжен; было что-то еще…

У него никогда раньше не было такого чувства, поэтому потребовалось некоторое время, прежде чем он осознал это, и еще больше, пока он не признался, что это было. Однажды, на самом деле, он потратил полчаса, пытаясь доказать упрямо неубедительному Джону Лау, что это не может быть обосновано, что это глупое суеверие, не имеющее ни грамма эмпирической поддержки. Тем не менее, глупо или нет, не было никаких сомнений в том, что он чувствовал, что за ним наблюдают; он знал, что за ним наблюдают. Он мог чувствовать те самые точки на своей шее, куда впивались глаза.

Так незаметно, как только мог, он медленно повернулся, чтобы осмотреть сцену вокруг них. Они были в маленькой бухточке, образованной галечным уступом шириной около десяти футов, с внешней стороны излучины ручья, ногами к воде, головами у подножия холма, покрытого папоротниками и дающего корни огромным елям. Каким бы темным оно ни было, в лунном свете все выделялось с четкостью четких линий. Ничто не двигалось, ничего не звучало, кроме дыхания Джули и слабого шипения воды по гальке. Но кто-то был там, на склоне горы, наблюдая за ним, изучая его, кто-то - Гидеон отказывался даже думать о "чем-то" - кто-то молча стоял в тени мрачных, поросших мхом деревьев, ожидая ... чего?

Он долго смотрел на деревья и прислушивался, но ничего не услышал, ничего не увидел, и через некоторое время это чувство постепенно прошло. Должно быть, это был сон, который вывел его из себя, или нежное прикосновение сосновых иголок к его лицу, или сам факт нахождения в темном и фантастическом тропическом лесу. Он зевнул и огляделся еще раз, затем снова улегся, сонный, в теплый спальный мешок.

Джулия по-прежнему стояла к нему спиной, и он наблюдал, как тихие завитки воздуха мягко колышут темные локоны ее волос, вылепленные так же, как на древних каменных бюстах ассирийских царей.

Чувствуя себя настоящим дегенератом, но не в силах сопротивляться желанию, он протянул руку через гравий между ними и нежно коснулся густой массы волос. Что-то из этого, совсем не тяжелое, а невесомое и прохладное, упало ему на руку, и он вздрогнул, когда оно коснулось тыльной стороны его пальцев. Он на мгновение подумал, не разбудить ли ее, но передумал и тихо отдернул руку. Когда он поднес его к своей щеке, он почувствовал уже знакомый аромат ее волос.

Где-то далеко вверху раздался еще один порыв ветра, еще один шорох и еще один мерцающий дождь еловых иголок. Джули пошевелилась, повернулась на спину, наморщила свой слегка выпуклый нос - движение, которое Гидеон всегда находил привлекательным в хорошеньких девушках, - и смахнула иголки со своего лица. Он увидел, как ее глаза открылись.

"Луна такая яркая", - сказала она.

"Ага".

"Это как…ты знаешь эту картину, Руссо, я думаю, где тот араб спит под луной, с этими гигантскими цветами ..."

"Спящий цыган"."

"И этот странный, неподвижный лев наблюдает за ним… Разве здесь не так выглядит?"

Это произошло, и Гидеон так сказал, странно, и тихо, и сюрреалистично.

"Руссо не был сюрреалистом, - сказала Джули, - он был примитивистом".

"Не будь педантичным".

"Гидеон, у тебя есть ощущение", - сказала она, и он прекрасно знал, что за этим последует, "что что-то наблюдает за нами?"

"Нет".

"Ну, я знаю".

"Джули, не будь глупой. Идея знать, когда за тобой наблюдают, основана на неверной идее о том, что от наблюдателя к наблюдаемому объекту течет какая-то энергия. Самые элементарные принципы зрения ясно показывают, что свет распространяется в обратном направлении, от стимула ..."

"Кто-то что-то говорил о педантичности?"

"Ладно, в простых, не поддающихся оценке терминах: это глупо. Ты ведешь себя нелепо ".

"Да, сэр". Долгое молчание. Она повернулась к нему лицом. "Но я чувствую это".

"Джули, абсурдность этого эмпирически доказуема, и там ..."

"Мне понравилось, когда ты коснулся моих волос".

" - было несколько экспериментов в конце шестидесятых… Что?"

"Мне понравилась твоя рука на моих волосах".

"Я... не хотел тебя будить. Мне жаль." Каким он был, черт возьми.

Она лежала на боку, глядя на него огромными глазами. Ветер снова прошептал в верхушках деревьев, и пролился еще один сверкающий дождь из сосновых иголок. Гидеон смахнул немного с ее щеки. Ее лицо было теплым.

"Гидеон," сказала она, "ты помнишь тот разговор, который у нас был о том, чтобы быть взрослыми и не позволять животным страстям мешать развивающимся, зрелым отношениям?"

"Ммм".

"Я действительно это сказал?"

"Я думаю, может быть, я и сделал. Это больше похоже на мой стиль ".

"Ммм. Тупой, да?"

"Парень, тупица прав", - сказал он. "Я имею в виду, типа, я знаю, что это тупо, и вот что это было. Немой."

Она подняла руку, приподнимая верх своего спального мешка. Он едва мог расслышать ее шепот: "Иди ко мне".

Не обращая внимания на холод, он откинул крышку своей сумки и подошел, опустившись на колени на острый гравий и наклонившись, чтобы поцеловать ее. Он слышал, как колотится его сердце, чувствовал, как грудь вибрирует от ударов молота, но поцелуй был целомудренным и почти суровым, нежное, спокойное прикосновение губ, в то время как их тела были раздвинуты. Они медленно двигали головами взад и вперед, так что их губы мягко соприкасались. Ее рука легко легла на его затылок; его пальцы проследили линию ее щеки.

В следующий момент, каждый с тихим вскриком, они были в объятиях яростной интенсивности, их рты искали губы, горло, веки, уши друг друга; целовались, прижимались носами, облизывали, вдыхали. Настойчивые и неуклюжие, они срывали друг с друга одежду. Гидеон грубо притянул ее тело к своему. Все закончилось через несколько секунд, и они откатились друг от друга, задыхаясь.

Через некоторое время она заговорила тоненьким голоском: "О, боже мой, это действительно была я? Как неловко."

Гидеон сделал глубокий, медленный вдох и выдохнул. "Вау. Поговорим о животных страстях. Боюсь, я увлекся ".

"Да. Разве это не было потрясающе?" Она хихикнула, и он подумал: "Это серьезно". Даже ее хихиканье звучит чудесно. Берегись, Оливер.

"Потрясающе", - сказал он.

Они повернулись друг к другу и обнялись, на этот раз более нежно.

"Ммм", - сказала она, прижимаясь к его груди, "волосатый дьявол, не так ли? Это мило. Очень подходит для физического антрополога ". Она провела рукой по его боку к коленям, затем медленно вверх по его телу и по его груди. "Я должен сказать, доктор Оливер, для великого старика антропологии вы отлично сложены".

"Спасибо тебе, я думаю. Ты и сам неплохо сохранился." Зарывшись лицом в ее волосы, он медленно погладил ее гладкую спину от плеча до талии и обхватил ее широкие, упругие ягодицы обеими руками.

"Ах, Джули, ты чувствуешь себя изумительно: твердой и мягкой, сексуальной и женственной".

Она лежала не двигаясь, тихо мурлыкая, пока его руки блуждали по ней, лаская, потирая, нежно разминая. "Гидеон", - сказала она, ее голос был приглушен его грудью, "это так прекрасно, но я засыпаю. Я ничего не могу с этим поделать. Ты очень сильно возражаешь?"

"Тсс, нет. Иди спать. Почему я должен возражать?"

"Разве ты не хочешь снова ограбить меня, ты, зверь?"

"Лишить тебя...?"

"Ну, тогда изнасилуй меня?"

"Нет, я даже не хочу насиловать тебя. Ну, может быть, немного."

Ее руки пробежались по волосам на его животе, обхватили и удерживали его. "Тогда что это?"

"Простой, бессмысленный, чисто физический рефлекс. Не обращай внимания". Он поцеловал ее волосы. "На самом деле, я счастлив, поверь мне. В любом случае, я могу лучше насиловать тебя, когда ты спишь."

"Ты уверен, что не возражаешь?" сказала она, едва проснувшись, ее теплая щека прижималась к его груди, ее груди прижимались к его боку.

"Тсс, спи".

Он слегка подвинулся, чтобы позволить ей устроиться поудобнее, и приподнял одну из ее грудей, наслаждаясь тем, что ее теплая, мягкая тяжесть снова опустилась на его ребра. Вдыхая аромат ее волос и покровительственно положив одну руку ей на плечо, а другую собственнически на бедро, он приготовился ко сну.

"Эй, - внезапно сказал он, - почему ты пользуешься духами?" Кто пользуется духами в спальном мешке? Ты ожидал этого, не так ли, лицемер?"

"Ну," сонно пробормотала она, ее губы восхитительно двигались на его груди, "девушка никогда не знает".

Они проснулись позже и снова занялись любовью, но на этот раз медленно, смеясь, и перешептываясь, и познавая удовольствия друг друга. Когда они закончили, они снова заснули, только теперь Гидеон лежал в объятиях Джули, его лицо было между ее грудей.

В самую холодную часть ночи, перед самым рассветом, Гидеон снова проснулся, чувствуя себя скованным в узком спальном мешке Джули. Он вылез, дрожа и ворча, чтобы попытаться соединить две сумки вместе.

"Надень что-нибудь из одежды", - хрипло сказала Джули. "Должно быть, градусов сорок".

Он быстро натянул рубашку и джинсы и попробовал еще, безуспешно. В конце концов они решили просто сдвинуть пакеты вместе и оставить их открытыми вдоль соединяющих сторон. Когда они, наконец, снова устроились, Джули согрела его в своих объятиях, затем по-матерински слегка похлопала по заду, повернулась на левый бок и положила свой зад ему на колени так, что они легли ложка в ложку.

Она протянула руку и снова похлопала его, на этот раз по бедру, и вздохнула. "Разве это не мило, Гидеон, дорогой?"

"Ах, Боже, Julie...it это мило". Он моргнул в замешательстве. Он почти выпалил: "Я люблю тебя".

Она нашла его правую руку и переместила ее к своей груди, нежно обхватывая пальцами податливую плоть. Затем, после того как она, казалось, уснула, она взяла его руку, поцеловала тыльную сторону, потерлась о нее щекой и снова положила ее себе на грудь.

"Почему ты носишь одежду?" спросила она сонно.

"Ты сказал мне надеть их. Ты хочешь, чтобы я их снял?"

"Ну, конечно". Но когда он начал двигаться, она накрыла его руку своей, удерживая его ладонь у себя на груди. "Нет. Слишком уютное. Хочу остаться именно таким. Кроме того..."

"Кроме чего?"

"Кроме того, это так декадентски - быть обнаженной рядом с полностью одетым мужчиной. Я чувствую себя девушкой из гарема ". Она тихо хихикнула и начала дышать медленно и глубоко.

"Джули..." - прошептал он. Он чуть было не сказал это снова: Я люблю тебя.

"Хм?" - сказала она с расстояния в миллион миль. Затем она снова засмеялась, вздохнула, еще крепче прижалась к нему ягодицами и затихла.

Гидеон лежал там, его разум был воспален и сбит с толку. Любил ли он ее? Вряд ли. Любовь, какой он ее знал - а он это знал, - приходила, может быть, раз в жизни, и он получил свою однажды; переполняющую, которой никогда не будет равных однажды.

Прохладный предрассветный ветер с легким привкусом влаги доносил аромат сосновой коры и отбрасывал пряди волос Джули на его лицо. Это сделала "дорогая" - домашнее, старомодное слово. Нора иногда называла его дорогим. Или это сделала она? Боже мой, неужели воспоминания уже потускнели?

Но они еще не были. Это были три года, три долгих года, в течение которых никто не называл его дорогим и - в этом он был уверен - в течение которых он ни разу не сказал и не хотел никому сказать: "Я люблю тебя".

Он слегка пошевелил левой рукой, чтобы ослабить давление ее тела на нее. Джули автоматически приспособилась, как будто они спали вместе годами. Она погладила руку на своей груди, громко поцеловала пустой воздух и сонным голосом пробормотала: "Гидеон".

Его горло сжалось, и горячие слезы неожиданно навернулись на глаза. Он убрал руку с ее груди, чтобы плотнее обнять ее, и наклонил голову вперед, так что его губы оказались на пушистом, пахнущем сном затылке. "Я люблю тебя", - неуверенно прошептал он мягкой плоти.

Это было совсем не плохо. Никакого тошнотворного трепета в груди, никакого более глубокого, скручивающего узла вины. На самом деле, было приятно сказать это спустя столько времени. Преждевременно, конечно - он только что встретил ее - но хорошо.

Он попробовал это снова. "Я люблю тебя", - пробормотал он, все еще прижимаясь губами к ее губам. "Я думаю", - добавил он разумно, затем прижался ближе к ее теплу и заснул.

Глава 10

Гидеон ткнул прутиком в порошкообразно-серый уголь в круглой яме для костра и наблюдал, как он испускает несколько пыльных струек.

"Ну, что-то здесь определенно было не так давно". Он прикусил губу. "Кто-то. По крайней мере, не день или два, а с тех пор, как прошел последний дождь. В противном случае древесный уголь был бы спутанным ".

"Очень похожее на наблюдение лесного жителя", - сказала Джули.

Гидеон указал на двухфутовые плиты коры, которые торчали дыбом вокруг ямы, образуя круг в три четверти. "Что ты об этом думаешь?"

"Тепловые отражатели?"

"Могло бы быть. Также может быть экраном, скрывающим свечение. Обратите внимание, что отверстие обращено к задней части уступа, в сторону от долины. Снизу вы бы никогда не догадались, что здесь, наверху, бушует пожар ".

"Снизу вы бы никогда не узнали, что здесь что-то есть".

Она была права. Из своего лагеря они обследовали этот горный склон в бинокль, но не смогли найти выступ. И все же отсюда открывался ясный, широкий вид на Пиритес-каньон. Галечная отмель, на которой они разбили лагерь, была на виду, почти прямо внизу, на другой стороне ручья. Оранжевые рюкзаки, которые они оставили позади, были отчетливо видны - так же хорошо, подумал Гидеон, как они сами были бы видны в прозрачном лунном свете прошлой ночи.

Выступ был явно безлюден и, по-видимому, заброшен, но Гидеон нервничал и испытывал смутные опасения. Даже при дневном свете, под энергичное пение птиц, он продолжал чувствовать себя под пристальным вниманием. Джули тоже так думала. Он мог видеть это по тому, как ее глаза метались при небольших щелчках и скрипах в лесу.

Уступ, около семидесяти футов в длину и тридцати футов в ширину, был укрыт деревьями, которые росли на нем и на склоне под ним. Выше, на двести футов поднимался покрытый лесом, почти вертикальный утес. Внизу, едва различимая тропинка, которая привела их к уступу, как она привела Зандеров, круто обрывалась к реке далеко внизу.

Гидеон знал, что часть его беспокойства проистекала из погоды. Температура упала, и стояли высокие жемчужные облака, тяжелые и прочные, как каменная крыша. Под этим с запада надвигались мрачные, серо-железные тучи, которые собирались в кучу и кружились над горами. Но ветра не было. Воздух казался вязким и вялым, промозглым и сырым. Джули сказала, что приближается сезон дождей.

Когда они приблизились к восточному концу уступа, Джули сморщила нос и нахмурилась.

"Да, я тоже это чувствую", - сказал Гидеон. "И я знаю истории. Логова снежного человека всегда должны быть пропитаны ужасной вонью. Или это тот Отвратительный Снеговик?"

"Нет, это Снежный человек; едкая, не поддающаяся идентификации вонь. Это то, что заставило зандеров подумать о снежном человеке ".

"Это, конечно, едко, но я бы не назвал это неидентифицируемым. Пахнет, как в уборной, которую неделю не закрывали ".

Так оно и было: круглое углубление в самом конце выступа, которое, очевидно, часто использовалось в качестве туалетной ямы.

"Либо у них здесь была армия на несколько ночей", - сказал Гидеон, "либо этот выступ был заселен в течение долгого времени".

"Не могли бы мы отойти назад, против ветра, пожалуйста?" Спросила Джули.

Когда они были в нескольких футах от нее, она заговорила, нахмурившись. "Ужасно, что кто-то может так жить: открытый туалет ..."

Он посмотрел на нее с удивлением. "Все так жили еще пару сотен лет назад. Есть много людей, которые все еще верят. Туалет находится в самом конце карниза, поэтому ветер почти всегда уносит зловоние прочь. Действительно, это лучше, чем беспорядочно загрязнять лес или реку. И они засыпали фекалии землей, чтобы они быстрее разлагались ".

"Да, но это не сто лет назад, и в тропическом лесу не живут какие-либо первобытные люди". Она покачала головой. "То есть, их не должно быть".

Гидеон поднял брови: "В тропическом лесу не должно было быть никого живущего".

"Это верно, - сказала она, - но здесь явно кто-то живет. Что это?"

Они наткнулись на меньшее огненное кольцо, всего в двадцати футах от первого, также прикрытое кусками коры со стороны открытой части уступа. Гидеон опустился на колени, чтобы поворошить остывший уголь.

"Две ямы для костра?" Сказала Джули. "Какой был бы в этом смысл? Две отдельные группы?"

"Я так не думаю. Видишь, под древесным углем слой песка?" Он порылся в яме прутиком. "А потом еще один слой древесного угля? Бьюсь об заклад, что под этим есть еще один слой, из "- он копнул еще немного - "песка. Видишь?" Он откинулся на пятки. "Знаешь, что это такое?"

Она покачала головой. "Какая-то печь? Для обжига горшков? Печь хлеб?"

"Ты близко. Это печь, все верно, но она предназначена для изготовления каменных инструментов. Прямо из нижнего палеолита".

"Ты можешь делать каменные инструменты в печи?"

Он рассмеялся. "Нет, но вы можете подвергнуть камни термической обработке перед их приготовлением. Есть определенные виды камней - с грубой текстурой, такие как яшма, - которые нуждаются в термической обработке, прежде чем вы сможете их хорошенько отшелушить. Это очень деликатно. Более прозрачным камням, таким как обсидиан и агат, это не нужно ".

"Так ты говоришь мне, что кто-то делал здесь каменные орудия в 1982 году?"

"Я уверен, что это так. Посмотри."

Она опустилась на колени, чтобы посмотреть, как он переворачивает землю сразу за краем ямы. "Земля полна маленьких каменных осколков", - сказала она.

"Да, кусочки, которые откалываются при изготовлении каменного инструмента".

"Но", - сказала Джули, нахмурившись, "если они могут делать каменные орудия, зачем делать эти ужасные костяные копья? Разве каменные наконечники не лучше?"

"Бесконечно лучше, если ты умеешь их делать. Но изготовление каменных наконечников отличается, скажем, от изготовления каменных молотков. Для этого требуется несколько сложных техник - ударное откалывание, затем отбивание лезвий сердцевины, затем отслаивание под давлением. Это нелегко. Костяные наконечники, с другой стороны, вы можете более или менее изготовить путем вырезания и шлифования; никаких специальных знаний не требуется."

Она села на корточки, обхватив колени руками. Ее голос был мечтательным. "Значит, ты хочешь сказать, что тот, кто жил здесь, способен делать грубые каменные орудия, но не прекрасные. К чему это приравнивает их - к людям мезолита?"

"Я не думал об этом с такой точки зрения, но это так".

"И мезолит закончился в Европе, сколько, пятьдесят тысяч лет назад?"

"Скажем, тридцать пять тысяч".

"Хорошо, тридцать пять тысяч. Тридцать пять тысяч лет! Гидеон, ты же не хочешь сказать, что эти индейцы, если это они, были потеряны здесь в течение тридцати пяти тысяч лет?"

"Нет, конечно, нет. Здесь, в Новом Свете, у индейцев были, так сказать, мезолитические технологии, пока в шестнадцатом веке не прибыли испанцы. И во многих племенах, практически вплоть до двадцатого века. Нет, я предполагаю, что какая-то индийская группа прибыла сюда, возможно, сто лет назад и находится здесь с тех пор ". Он внезапно покачал головой. "Это фантастическая сторона, не так ли?"

"Это действительно так. Послушайте, почему это обязательно должна быть индийская группа? Почему это не могло быть сборищем отшельников или, может быть, хиппи, которые хотят жить простой, более примитивной жизнью?"

Он встал и отряхнулся, а также отряхнул Джули. "Нет. Откуда им знать о термической обработке камней?"

"Они могли бы прочитать об этом в книге".

"Ты когда-нибудь читал об этом в книге?"

"Я никогда даже не слышал об этом".

"И ты несовершеннолетний антрополог, так что вот ты где. Нет, я думаю, что это действительно примитивные люди ".

"Но где они на самом деле будут жить, спать? Просто на открытом месте?"

"Я сомневаюсь в этом. Здесь должно быть убежище. Давайте еще немного осмотримся".

Через пятнадцать минут блуждания среди деревьев они нашли первую хижину. Они прошли мимо него несколько раз, прежде чем поняли, что это не естественное переплетение мертвых ветвей, а сооружение из связанных вместе жердей, покрытых кустарником и способных вместить трех или четырех человек.

Гидеону потребовалось некоторое время, чтобы найти вход, низкое, закрытое отверстие, через которое ему пришлось проползти. Внутри было сумрачно, но немного света проникало через дымовое отверстие в куполообразной крыше и сквозь щели между ветвями. Оно было достаточно высоким, чтобы он мог стоять, слегка сутулясь. Хижина была пуста, но там были признаки человеческого жилья. В центре было небольшое кострище, стены которого были черными и жирными от множества костров и источали запах дыма. На полу было несколько рыбьих костей. Сам пол был земляным, со множеством отпечатков ног, все голые - и ни одного восемнадцати дюймов длиной.

Все это было ужасно угнетающе, и он был рад выползти обратно на дневной свет. Там была вторая хижина, поменьше, которую бегло осмотрели и не дали никакой дополнительной информации.

Они провели заключительный осмотр территории вокруг большого кострища и нашли еще один интересный объект, созданный человеком и используемый человеком. Оно лежало между двумя плитами коры - восьмидюймовая палка толщиной примерно с древко стрелы, сломанная с одного конца и сужающаяся к тупому концу, который был обуглен и изношен.

"Это пожарная тревога?" Спросила Джули.

"Да, нижняя часть этого. Ты знаешь, как это работает?"

"Не совсем. Ты трешь это о другую палку?"

Гидеон улыбнулся. "Нет. Что бы вам ни говорили бойскауты, нельзя высечь искры, потирая две палочки друг о друга. Вам нужно сконцентрировать трение в очень маленьком месте. Вы берете другой кусок дерева, плиту, и проделываете отверстие, достаточно большое, чтобы в него поместился этот обожженный конец сверла. Затем вы выдалбливаете канал от гнезда до края плиты. В канале вы размещаете tinder… Почему ты смеешься?"

"Мне нравится, когда ты переходишь в свой профессорский режим. Ты становишься таким серьезным. Совсем не тот человек, который стал бы дурачиться с леди-смотрительницей парка в спальном мешке. Но, пожалуйста, продолжай ".

"То, что я это сделал, не делает меня тем человеком, который это делает, - сказал он, смеясь, - но я пропущу остальную часть лекции. Важный момент, который я собирался подчеркнуть, заключается в том, что это очень трудно сделать. Даже когда ты знаешь как, это требует много мускулов и решимости. Я несколько раз демонстрировал это перед занятиями, и я всегда курю раньше, чем зажигается tinder ".

"Я понимаю, но почему это так важно?"

"Это важно, потому что это подтверждает тот факт, что это действительно примитивные люди. Если бы я просто играл в возвращение в каменный век или просто бросил учебу, единственной уступкой, которую я бы сделал цивилизации, были бы спички. И если бы у меня их не было, когда я уходил, я бы обязательно вернулся и взял несколько, попробовав эту штуку раз или два ".

Он медленно повертел дрель в руках. "Индейцы. Наверняка."

Она нахмурилась. "Я все еще не понимаю, почему это должны быть индейцы. Ладно, забудь об идее отсева из двадцатого века, но почему они не могли быть какими-нибудь примитивными кавказцами, которые жили здесь, может быть, в течение ста лет?"

"Не-а. К тому времени, когда первые европейцы ступили на землю Вашингтона в восемнадцатом веке, их технология уже была намного выше этого ".

Джули кивнула. "Ты прав, конечно". Она медленно покачала головой взад и вперед. "Мысль о том, что здесь все еще могут быть люди, живущие в каменном веке, прячущиеся, наблюдающие за нами ..." Она вздрогнула. "Гидеон, мы можем сейчас вернуться?"

Он положил руку ей на плечо и сжал. "Готов вернуться в двадцатый век?" сказал он, улыбаясь.

"Отчаянно".

Он приподнял ее подбородок и нежно поцеловал в губы. "Я тоже. Пойдем".

Им потребовалось всего четыре часа, чтобы дойти обратно до начала тропы, и час спустя, когда Гидеон вел машину, они подъехали к лагерю рейнджеров в Куино.

"Не знаю, как ты", - сказала Джули, потягиваясь и вылезая из такси, "но мне нужно принять горячий душ, прежде чем я сделаю что-нибудь еще".

"Я тоже", - сказал Гидеон. Он подошел к задней части грузовика и вытащил рюкзаки. "Может быть, я смогу снять комнату в лодже. Я уверен, что не хочу возвращаться в Дандженесс сегодня вечером ".

"Ты шутишь? Вам пришлось бы бронировать за месяц вперед, учитывая толпы ".

"Ну и дела, это очень плохо", - печально сказал Гидеон. "Мне действительно не помешал бы душ".

Джули рассмеялась. "Ладно, тебе не обязательно выглядеть таким грустным. Ты можешь воспользоваться моим. При условии, что ты будешь хорошо себя вести."

"Конечно, я буду вести себя прилично. За кого ты меня принимаешь?"

Через час, чистые, счастливые и совершенно расслабленные после долгой совместной мыльной интерлюдии под душем, они сидели в купальных халатах в гостиной старого каркасного дома, выкрашенного в зеленый лес, который соответствовал должности главного рейнджера.

"Видишь?" Сказала Джули, протягивая ему свой пустой стакан. "Разве цивилизация не прекрасна?"

Гидеон налил каждому из них по второй порции сухого хереса. "Привет", - сказал он. Он опустился на колени, когда приносил ей напиток, и нежно поцеловал ее. "Послушай, старушка, ужасно тактично с твоей стороны предложить мне переночевать здесь".

"При условии, что ты будешь вести себя по-джентльменски".

"Ты, конечно, ставишь много условий", - сказал он, просовывая руку под ее халат, чтобы погладить ее грудь.

"Боже, - сказала она, - неужели ты никогда не бываешь доволен?"

"Я удовлетворен. Я не мог быть более удовлетворен ". Он запустил другую руку ей под халат и обнял ее обеими руками. "Я просто веду себя дружелюбно".

Джули поставила свой стакан, чтобы обхватить его лицо обеими руками. "Ммм, я тоже чувствую себя дружелюбно. Но я еще не звонил в офис, чтобы сообщить им, что я вернулся. Я думаю, мне лучше это сделать ".

"Это должно мотивировать меня отпустить?"

"И чем быстрее мы оденемся, тем скорее получим что-нибудь на ужин".

"Ресторан откроется только через час".

"И мы только что прикончили остатки хереса. Если ты хочешь еще, нам нужно пойти в сторожку ".

"Это другое". Гидеон поцеловал ее и быстро встал. "Ты позвонишь в свой офис, и я оденусь. Или ты хочешь, чтобы я помог тебе одеться, пока ты разговариваешь по телефону? Это сэкономило бы время ".

"Нет, спасибо. Я не думаю, что это сработало бы, так или иначе ".

Пожилая женщина за плетеным письменным столом оторвалась от письма и раздраженно посмотрела поверх очков для чтения.

"Потише, дети", - сказала она, ее голос дрожал от раздражения. "Выйди на улицу и поиграй".

Но два маленьких мальчика, падая от волнения, роняя свои четвертаки и забираясь за ними под стулья, пробежали, не обращая внимания, по элегантному старому вестибюлю отеля Lake Quinault Lodge к дальней стене, где стол со встроенной в его столешницу электронной игрой стоял анахронично среди растений в горшках и прекрасной старой мебели 1920-х годов. Оказавшись там, они упали в кресла с блаженными, взрослыми вздохами, вставили свои монеты и сразу же впали в глубокий транс перед экраном, который испускал щебетание, шипение и звуковые сигналы, которые можно было услышать по всему спокойному вестибюлю. На своем насесте попугай бормотал и жаловался.

Гидеон улыбнулся Джули. "Ну, ты хотел двадцатый век. Добро пожаловать в него".

"Мне это нравится", - сказала она, смеясь и поудобнее устраиваясь в кресле, поджав под себя ноги.

Гидеон потягивал амонтильядо и откинулся назад, наслаждаясь потрескивающим огнем в огромном кирпичном камине. Его плетеный стул сухо скрипнул, когда он пошевелился, чистый, кожаный, мужской звук, который хорошо сочетался с шерри.

Женщина за письменным столом, не в силах больше выносить шум игрового стола, с фырканьем собрала свои бумаги и вышла. По пути она ненадолго остановилась рядом с Гидеоном и Джули, прижимая свои письменные принадлежности к внушительной груди.

"Они не должны допускать сюда этих тварей", - сказала она.

"Я согласен с тобой", - сказал Гидеон. Когда она ушла, он повернулся к Джули. "Она имела в виду машины или детей?"

"Я не знаю", - сказала она, смеясь. "Возможно, и то, и другое".

"Что ж, я согласен с ней".

"Гидеон", - сказала Джули после того, как они оба снова некоторое время смотрели в огонь, "Я задавалась вопросом, почему эти индейцы оставили что-то столь ценное, как копье, на поиски Зандеров. Должно быть, на его изготовление уходит много времени ".

"Они, вероятно, были удивлены и ушли в спешке. В любом случае, я не думаю, что тайм-менеджмент является для них особой проблемой. Кроме того, переплет был гнилым, а древко расколото. Это то, что отнимает все время, ты знаешь. Смысл ни в чем".

"Нет, я не знал. В школе тебя многому не учат. Ты думаешь, они покинули это место сейчас?"

"Я так думаю. Зандеры, возможно, были первыми людьми, которые наткнулись на этот выступ. И теперь мы. Они, вероятно, ушли еще дальше от троп и людей ".

"Это означало бы подняться выше в горы. Там, наверху, будет ужасно сыро и холодно ". Она медленно повернула голову взад-вперед, позволив губам коснуться края стакана. "Какая ужасная у них, должно быть, жизнь. Разве мы не должны пытаться найти их?"

"Я не уверен, должны мы или не должны", - сказал он, споря как с самим собой, так и с ней. "Глядя на исторические записи, трудно привести доводы в пользу того, что жизнь первобытных людей значительно улучшилась благодаря контакту с внешним миром. У них нет иммунитета к обычным болезням, их нравы не выдерживают потрясений, их ценности извращаются. В любом случае, что бы мы с ними сделали? Надеть на них обувь и носки и отправить их в колледж для младших классов? Поместить их в резервацию?"

"Я все это знаю", - сказала она нетерпеливо, - "но это крошечная, напуганная группа людей, прячущихся там, в лесу, живущих в дырявых хижинах в тропическом лесу, ради Бога. И если они действительно поднимутся выше, они окажутся в снегу! Мы могли бы, по крайней мере, снабдить их какой-нибудь одеждой и едой и сказать им, что им нечего бояться ".

"Кроме ФБР. Не забывайте, ваша маленькая, робкая, трусливая банда совершила по меньшей мере два убийства, если мы правы. Наверное, три."

"Ты же не думаешь, что их действительно посадят в тюрьму ... отдадут под суд...?"

"Я не вижу, какой выбор был бы у ФБР. Если бы они могли их найти."

"Значит, мы просто оставим их там?"

Гидеон не хотел вводить ее в заблуждение. "Нет, я тоже хочу их найти, но это должно быть сделано правильно. Мне нужно время, чтобы провести кое-какие исследования, продумать последствия для них и для нас, подготовиться. Я бы хотел поехать следующей весной, после сезона дождей".

"Ты? Ты имеешь в виду одиночество? В тропическом лесу? Только ты?"

"Твоя уверенность согревает сердце".

"Просто дело в том, антрополог ты или нет, ты в основном ... городской человек", - сказала она, смеясь. "Без меня ты бы заблудился двадцать раз вчера. Я иду с тобой".

Черт бы тебя побрал, подумал он. Не с дикарями, бегающими повсюду с копьями. Не сейчас. Вчера ты была просто еще одной милой девушкой. Сегодня ты... нечто большее. "Посмотрим", - сказал он. "Может быть".

"Определенно. Теперь, когда я нашла тебя, я не собираюсь тебя терять." Она внезапно посмотрела на него. "Это прозвучало как собственничество", - сказала она трезво. "Я не такой. Я всего лишь пошутил ".

Жаль это слышать, подумал Гидеон. Ему нравилось, как это звучит. Он мог видеть, что она тоже. Он ничего не сказал, но улыбнулся ей, и они допили свой херес в непринужденной, дружеской тишине, глядя в огонь.

Они вошли в столовую рука об руку, и хозяйка заговорщически спросила, не хотят ли они занять отдельную кабинку. Джули сказала "да", а Гидеон сказал "нет", и они все рассмеялись. Они заняли столик у окна. В холодном, пепельном свете лужайка казалась серой, озеро - почти черным. Было комфортно находиться в теплой, чистой столовой в ожидании горячего блюда, приготовленного кем-то другим. На что было бы похоже провести серую, промозглую зиму там, в хижине из прутьев?

Перед ними был щедро уставлен поднос с сырыми овощами. "Меня зовут Элеонор", - объявила официантка, не узнавая их. "Наслаждайся".

Утром они позавтракали в уголке у окна на кухне Джули, глядя на день, который был более холодным и уныло-пасмурным, чем предыдущий. Они жевали горячие кексы с отрубями, маслом и желе, пили дымящийся кофе и чувствовали себя очень уютно и защищенно.

"Приближается зима", - мечтательно произнесла Джули. "В это время года я начинаю жалеть, что я не медведь, собирающийся впасть в спячку".

"Я думал, тебе нравится сырая погода".

"О, на самом деле я не имел в виду спящий режим. Я имел в виду, что хотел бы укрыться в таком милом, уютном доме, как этот, и чтобы в камине горел огонь, и ели горячий суп из кружек, и слушали музыку, и чтобы какой-нибудь прекрасный самец был у меня на побегушках ".

"Чтобы разжечь огонь, и приготовить суп, и включить граммофон?"

"И другие обязанности по назначению. Поцелуй, пожалуйста."

"Это иллюстрация к другим обязанностям, или это просьба?"

"Это просьба. Требовать."

"Да, мэм". Гидеон скользнул по подушке сиденья у окна и нежно поцеловал ее. "Умм, - сказал он, - восхитительно. Ты на вкус как абрикосовое желе".

Джули засмеялась и обняла его. "Я не могу сказать, влюблен ты или голоден".

"Они несовместимы?"

"Ну, ты хотела бы вернуться в постель, или предпочла бы еще один маффин с отрубями?"

Гидеон нахмурился, напряженно размышляя. "Получается ли у меня желе с маффином из отрубей?"

"Ты ужасен", - сказала Джули, отталкивая его. "Я даже не собираюсь отвечать на это". Она снова устроилась поудобнее. "Гидеон, я тут подумала. Ты действительно не можешь ждать до следующей весны ".

"Почему бы и нет? Им удавалось уживаться там в течение столетия ".

"Возможно, но за них никогда не назначалась награда в пятьдесят тысяч долларов или в сто тысяч долларов. В лесах никогда не было столько психов с оружием. Кто-нибудь обязательно найдет их, возможно, застрелит. И не забывай о ФБР. Джон будет здесь завтра, и он захочет сразу пойти и проверить выступ ".

"Ты прав", - сказал Гидеон. "Они больше не будут на выступе, но ФБР, вероятно, найдет зацепку о том, куда они пошли. Они все еще используют ищеек?"

"Я не знаю. Я думаю, может быть, они знают ".

"Ты знаешь, каким бы хорошим человеком ни был Джон, он должен относиться к ним в первую очередь как к подозреваемым в убийстве. Это какой-то способ приобщить их к цивилизации, не так ли?"

"Так что же нам делать?"

"Мы ничего не можем сделать. Я не знаю, где они, а если бы и знал, то не смог бы общаться. И если бы я мог, что бы я сказал? ‘Привет от Великого Белого Отца. Ты отправишься в тюрьму.’ Может быть, никто их не найдет, и, возможно, к следующему году я узнаю еще кое-что ".

"Может быть и возможно. Не слишком удовлетворительное решение, не так ли?"

Гидеон согласился, но прежде чем он смог ответить, зазвонил телефон, и Джули подошла к нему, чтобы ответить. В дверях кухни она обернулась и пробормотала: "Ты что-нибудь придумаешь. И куда бы ты ни пошел, я пойду с тобой ".

"Привет", - сказала она в трубку. Затем она сделала паузу и бросила на него косой взгляд, немного неловко, как ему показалось. "Э-э, ну, нет, я точно не знаю, где он, но я, вероятно, смогу его найти. Я дам ему знать ".

Она вернулась с кухни. "Для тебя".

Он улыбнулся. "Только не говори мне, что ты немного стесняешься сообщать людям, что я здесь в семь тридцать утра?" Говоря это, он сожалел о том, что это прозвучало резко и неряшливо.

"Нет", - сердито сказала она, и на ее щеках появились два красных пятна. "Он просто застал меня врасплох. И я не знал, что бы ты чувствовал, если бы люди знали, что ты здесь. Ты на стороне духоты, ты знаешь ".

"Кто я такой?" сказал он, удивленный. Он знал, что ему было немного душно. То, что Джули узнала об этом, было для нее своего рода шоком.

"Ну, иногда, да. Как бы ты себя чувствовал, в любом случае?"

"О том, что люди знают, что я здесь? Джули, ты, должно быть, шутишь. Я горжусь этим. Я бы хотел, чтобы все знали ".

"Ну," сказала она, все еще выглядя сердитой, "я не была уверена". Она внезапно захихикала. "Я думаю, мне тоже нужен еще один поцелуй и объятия. Наверное, я чувствую себя неуверенно ".

Он встал и взял ее на руки, сжимая до тех пор, пока она не вскрикнула. "Хватит!" - закричала она. "Я в безопасности, я в безопасности!" Он поцеловал ее и почувствовал, как задрожало ее горло, и задрожал сам. Он снова чуть было не сказал ей, что любит ее, и снова мелочное благоразумие удержало его. "По какому поводу был звонок?" он спросил.

"Ох. Две вещи. Во-первых, пара подростков из Хокиама признались, что подделали следы снежного человека."

"В этом нет ничего удивительного. А во-вторых?"

Она убрала голову с его плеча. "Гидеон, они нашли еще одно тело. Во всяком случае, они так думают."

Глава 11

То, что они приняли за тело, было выловлено из Пиритес-Крик всего в миле вниз по течению от уступа. Оно лежало на резиновом коврике в мастерской, клейкая, жирная масса коричневато-черной ткани, бесформенная и изодранная, с торчащими костями, как кусок мяса из клетки со львами в зоопарке. Джули бросила на это один взгляд и сбежала. Гидеон хотел бы, чтобы он мог сделать то же самое. Была большая разница между безличными, сухими костями археологии и этой отвратительной вещью.

"Мы были бы признательны вам за помощь, доктор. Ты можешь сказать, человек ли это?" Джулиан Майнор был помощником Джона, чернокожим мужчиной средних лет в темном костюме и галстуке, в очках без оправы, с аккуратными седеющими волосами и аккуратной, самодовольной пухлостью, которая придавала ему вид самодовольного бухгалтера.

Гидеон кивнул. "Да, это человеческий тазовый пояс, но я не могу сказать ничего больше, пока мы не очистим кости".

"Вы имеете в виду удалить мягкие ткани?" - сказал агент, слегка нахмурившись. "Я не знаю, уполномочен ли я позволить тебе это сделать".

Будем надеяться, что нет, подумал Гидеон.

"Но я позвоню в Сиэтл и наведу справки", - сказал Майнор.

Он набрал номер, пробормотал несколько таинственных слов в трубку, трижды кивнул, сказал: "Тогда очень хорошо", - и повесил трубку. "Мистер Лау говорит, продолжайте, но вы должны сохранить мягкие ткани для патологоанатома ".

"Хорошо", - сказал Гидеон со вздохом. "Однако нам понадобятся кое-какие химикаты". Которое, если повезет, окажется недоступным.

Не повезло. Когда он пришел к Джули со списком, она позвала молодого рыжеволосого рейнджера, который готовил выставки птиц и животных для Информационного центра Хох и у которого было все необходимое. Молодой человек был явно огорчен, когда Майнор сказал ему, что не сможет присутствовать на операции.

Через двадцать минут Гидеон и Минор вернулись в мастерскую на дальний конец стола от "ужасного куска плоти". Перед Гидеоном лежали инструменты для вскрытия, резиновые перчатки, мерные стаканчики и контейнеры различных размеров. Он приготовил раствор из воды, карбоната натрия и отбеливающего порошка в большой помятой посуде и отставил ее в сторону. "Это антиформин", - сказал он. "Вместе с ним мы отварим мякоть с костей". В каменный кувшин налили немного другую смесь.

"Но как насчет сохранения ткани?"

"Сначала я отрежу все, что смогу, и мы сохраним это. А теперь, - мрачно сказал он, - за грязную работу."

Он выбрал сверхпрочный скальпель, прочные щипцы, зонд и ножницы. Затем он натер руки, натянул новую пару резиновых перчаток, подошел к бесформенному предмету на другом конце стола и начал работать.

После многих лет работы с человеческими останками Гидеон все еще сохранял удивительную брезгливость. Благодаря долгой практике он выработал навык не совсем фокусировать взгляд на том, что он делал в такие моменты, по крайней мере, не больше, чем было необходимо, чтобы уберечь собственные пальцы от скальпеля. Теперь он применил эту технику.

Майнор чопорно сидела на другом конце стола, примерно в десяти футах от него, наблюдая, как он отрезает темные кусочки мяса и складывает их в банку.

"Тот факт, что это всего лишь таз..." Сказал Минор. "Было ли нанесено увечье?"

"Никаких признаков этого. Тело пробыло в воде некоторое время. Я думаю, что его просто разнесло течением и камнями ".

"Я понимаю", - сказал Майнор. "Можем ли мы предположить, что останки принадлежат индивидууму, э-э, негроидной расы?"

"Негроид?" - озадаченно переспросил Гидеон. "Нет, почему?"

"Цвет кожи довольно темный. Или это не кожа?"

"Часть этого - кожа, часть - мышцы, а другая - ткани. Большая ягодичная мышца, в основном, и некоторые другие сгибатели и разгибатели; небольшая латентная фасция. Мягкое вещество внутри и наружные гениталии исчезли, разложились или съедены рыбами ".

Губы Минора дернулись вниз. Гидеон не винил его. Щипцами он извлек черную полоску плоти. "На этом все еще есть немного кожи, - сказал он, - и вы можете видеть, что оно черное, но как только началось разложение, цвет не является каким-либо показателем расы. Кожа кавказца часто становится коричневой или черной, а черная кожа, скорее всего, станет беловато-серой ".

"Я вижу", - сказал Минор, сам слегка беловато-серый.

"Всегда пожалуйста". С его собственным переворачивающимся желудком. Гидеон снял засаленные перчатки и встал. "Теперь наступает твоя роль", - сказал он.

"Моя роль?" Майнор моргнул, и его рука рефлекторно потянулась к узлу галстука. "Я не понимаю, что ты имеешь в виду".

"Раствор в кастрюле нужно перемешивать каждые тридцать минут в течение примерно трех часов. Затем смешайте это с этим." Он показал бутылку с гидроксидом натрия в пятнадцатипроцентном растворе. "Затем, если я еще не вернусь, поставьте кастрюлю на плиту, разогрейте ее до слабого кипения и поставьте в таз. Уберите это через час, но я вернусь до этого ".

"Я так понимаю, - сказал Майнор, совсем не довольный, - что вы будете нести ответственность за все технические детали".

Гидеон пожал плечами. "Если ты предпочитаешь этого не делать, ты можешь спросить парня с бородой. Я уверен, что он был бы в восторге ".

"Думаю, я справлюсь", - сказал Майнор. "Я так понимаю, это какой-то едкий раствор".

"Да, помешивать пальцем не рекомендуется".

Майнор, похоже, не нашел это забавным. Гидеон тоже не знал. Ему не терпелось выбраться из мастерской на свежий воздух. "Тем временем, - сказал он, - я подумал, что стоит сбегать к Аманде Парк и повидаться с человеком, у которого есть костяные наконечники копий".

Минор просветлел. "Старый мистер Прингл? Это не должно занять у тебя никаких трех часов. Парк Аманды находится всего в паре миль отсюда. Его дом находится немного в стороне от проторенных дорог, но я могу подсказать вам, как пройти. Тебе потребуется пятнадцать минут, чтобы добраться туда."

Это заняло у него два часа. "В глуши" было преуменьшением, и Гидеон не раз безнадежно терялся на проселочных дорогах, прежде чем наткнулся на это место. Когда он, наконец, остановился на обочине дороги рядом с потертым почтовым ящиком в форме скворечника, он был готов признать, что Джули была права в том, что он городской человек. Он вышел из машины и постоял, глядя на ветхое старое бунгало тускло-белого цвета с выцветшей зеленой отделкой. В серый день, когда вокруг не было других домов, и густой лес делал его крошечным, это было унылое зрелище. Только через несколько секунд он осознал, что очень старый человек сидит, сгорбившись, в углу веранды, глубоко в мрачной тени ржавой жестяной крыши.

Спящий или, возможно, дряхлый, подумал Гидеон. Он шел к дому с улыбкой, но с отчетливым замиранием сердца. Для антрополога он испытывал особую ненависть - почти навязчивую - к вторжению в частную жизнь других.

"Мистер Прингл?" тихо сказал он, когда добрался до крыльца.

Голова поднялась, и Гидеон увидел, что мужчина был одет в вязаную темно-синюю кепку, плотно надвинутую на длинную худощавую голову. Он был даже старше, чем думал Гидеон, больше девяноста, с кожей цвета вощеной бумаги, болезненно натянутой на крупное, как у скелета, лицо, и пурпурно-коричневыми пятнами на щеках. Астигматичный и подмигивающий, он пусто смотрел по сторонам, куда угодно, только не на Гидеона.

Маразм, подумал Гидеон, и его сердце упало еще сильнее. "Мистер Прингл?" Он говорил мягко. Если старик был напуган или не мог понять, он уходил. "Меня зовут Гидеон Оливер..."

"А, вот и ты", - сказал мужчина тонким, веселым голосом, устремив на него пару удивительно ясных голубых глаз. "Старые глаза становятся немного странными в эти дни. Не то, чем они были раньше ".

Гидеон увидел, словно при свете этих сияющих глаз, что у него были крошечные белые усики, тонкие, как карандаш, и тщательно подстриженные, посередине между длинным носом и тонкими серыми губами, а вокруг них виднелось много бледной кожи. Воодушевленный видом этого абсурдно веселого украшения на древнем лице, Гидеон улыбнулся. "Мистер Младший из ФБР рассказал мне о вашей коллекции. Я подумал, не могли бы вы показать его мне."

Глаза мужчины загорелись еще больше. "С величайшим удовольствием", - сказал он и начал подниматься, одной рукой хватаясь за трость, а другой - за шаткий подлокотник своего складного кресла. Гидеон понял, что он был очень высоким, костлявым мужчиной, и ему было очень трудно встать со стула. Взяв его за руку, чтобы помочь ему сохранить неустойчивое равновесие, Гидеон был поражен запахом свежевыстиранной шерстяной рубашки. В нем не было ничего неряшливого.

Старик рассмеялся. "Все пошло слишком быстро. У меня не было бы никаких проблем, если бы я сначала привел себя в порядок ".

Открылась входная дверь на кухню, и Прингл медленно зашаркал по древнему линолеуму, сильно концентрируясь на равновесии, тщательно продумывая каждое место, на которое опустится толстый резиновый наконечник его трости.

"Простите за шляпу", - бросил он через плечо. "Перенес одну или две операции, и хирург провел там небольшие раскопки. Вы тоже из ФБР, мистер Оливер?" Его большая рука нащупала опору за старые, выкрашенные в белый цвет стулья, стол, все, что было в пределах досягаемости.

"Нет, я антрополог".

"Антрополог? Что ж, я действительно в восторге. Могу я предложить вам чашку чая?"

"Нет, спасибо", - сказал Гидеон, даже не желая думать о том, чтобы наблюдать, как он пытается манипулировать чайником и чашками на старомодной газовой плите.

В гостиной было затхло, коричневый линолеум в цветочек был почти таким же потертым, как на кухне, но коллекция была аккуратно размещена в трех чистых витринах из красного дерева со стеклянными фасадами. Там были бутылки, пряжки для ремней и старые гвозди, но было также великое множество индейских артефактов.

Гидеон долго рассматривал три костяных наконечника копий. Все они были вырезаны в той же технике и той же формы, что и те две, которые он уже видел.

"Вы помните, когда вы нашли это, мистер Прингл?"

"Тот, который ты держишь в 1950 году. Тот, в 1934 или 1935 году. И это ... Давайте посмотрим, это было мое первое лето здесь. Мне было двадцать пять, значит, это был 1913 год ", - сказал он без какой-либо видимой паузы для подсчета.

"И все они откуда-то отсюда?"

Прингл кивнул. "То, что у вас есть, находилось далеко вверх по восточному ответвлению Куинолта - конечно, тогда там было не так уж много троп - и немного вверх по одному из ручьев, которые сбегают с Чимни-Пик".

"Пиритес Крик"?"

Прингл был удивлен. "Ну да, именно так, примерно в миле вверх, на восточном берегу".

Тысяча девятьсот тридцать четвертый. Означало ли это, что уступ был заселен почти пятьдесят лет назад? Это казалось вероятным. По крайней мере, пятьдесят лет. "А остальные пункты?"

"Другой старый тоже был родом из окрестностей Чимни-Пик, но тот, что был в 1950 году, находился недалеко от Финли-Крик. Вот, позволь мне показать тебе на карте."

"В этом нет необходимости", - быстро сказал Гидеон, когда Прингл начал подбирать под себя свои неуклюжие, шаткие ноги.

"Нет, нет, все в порядке. Видите ли, это вопрос подготовки и организации ". В середине подготовки и организации, когда он усадил свое долговязое тело на край стула и собирался сделать последнее усилие, он посмотрел на Гидеона своими удивительными, блестящими глазами и улыбнулся. "Боже, - сказал он, - когда ты стар, на все уходит много времени".

Когда Прингл скрупулезно указал точные местоположения, Гидеон сказал: "Вы знаете, кажется, никто не верит, что в тропическом лесу есть индейцы, мистер Прингл. Как бы вы объяснили эти очки?"

"Конечно, там есть индейцы. Когда я впервые вышел, это было общеизвестно. Они выходили по ночам и воровали вещи из домиков. Естественно, это было до того, как он стал национальным парком. Теперь все домики разрушены. Но в те дни множество людей видели их. Я сам их видел ".

"Ты видел их?"

"Конечно. Я тоже разговаривал с ними, или, по крайней мере, мы издавали звуки друг на друга. Ты уверен, что все-таки не хочешь чашечку чая? Я полагаю, это интересная история ".

Глава 12

В чайнике уже была вода, и Прингл, двигаясь медленно и осторожно, поставил его кипятиться и достал из буфета банку с чайными пакетиками "Эрл Грей". Они сели за кухонный стол, поверхность которого была рыхлой от множества картин, последняя из которых была зеленой, и отодвинули в сторону стопку газет, чтобы освободить место для себя.

"Обычно я использую один пакетик на две чашки", - сказал Прингл. "Это нормально? Чашки довольно чистые."

"Это прекрасно", - сказал Гидеон. Он увидел, что там осталось всего две сумки.

Прингл замер, запустив свои длинные пальцы в жестянку. "Если ты хочешь целый чайный пакетик, просто скажи. Вообще никаких проблем".

"Нет, это прекрасно. Я не люблю, когда оно слишком крепкое ". Он попробовал водянистый чай. "Это восхитительно".

"Тебе это нравится, правда?" Спросила Прингл. "Знаешь, именно бергамот придает ему аромат". Он отпил немного с тяжелой осторожностью, удерживая чашку обеими огромными, узловатыми руками и потянувшись к ней губами, когда она приблизилась к его рту. Затем он поставил чашку, вздохнул и закрыл глаза. Прозрачные васильково-голубые радужки были скрыты, лицо внезапно стало мертвенно-бледным, посмертной маской.

"Это был бы 1913 год", - внезапно сказал он своим дрожащим голосом, все еще не открывая глаз. "Я был довольно молод".

Был конец апреля долгой, сырой зимы, и Большому Хербу Принглу было тогда двадцать пять, рост шестьфутов шесть дюймов, двести сорок фунтов, мощный рыжеволосый бык, которому не приходилось беспокоиться о том, что у него потекут слюни, когда он пил чай. Он уже зарекомендовал себя как школьный учитель в Олимпии, а за три года до этого они с отцом собственными руками построили охотничий домик на Кэноу-Крик, срубив деревья, придав бревнам нужную форму и все такое прочее.

Должно быть, это были выходные, потому что это был, пожалуй, единственный раз, когда Херб смог вырваться из Олимпии. Он возвращался с какой-то белкой на поясе и винтовкой на плече, когда услышал шум из хижины и быстро шагнул за деревья, чтобы посмотреть.

Трое индейцев вылезли из единственного окна хижины, один за другим. Когда Херб вышел из-за дерева со своей винтовкой, они остановились, как громом пораженные, а затем послушно выстроились у хижины, дрожа и глядя в землю.

Там был старик, который взял из хижины поношенное пальто и ржавый, изношенный пильный диск, грязная женщина, которой могло быть двадцать или пятьдесят, одетая в два его старых джемпера и почти ничего больше, и мальчик не старше восьми лет с ужасно искалеченной левой ногой.

"Это сделал Лютер Йакер", - сказал Прингл, внезапно открывая свои яркие глаза. "Годом ранее. Однажды ночью он стрелял в женщину и ребенка, обшаривавших его каюту. Видите ли, на берегу ручья было построено три или четыре домика, и я помню, что схватил свою винтовку и побежал туда, когда услышал стрельбу. Женщина лежала там мертвая. Лютер был так взволнован и рассказывал об этом Билли Манну и Си Килеру ". Прингл сидел за столом, поджав губы и моргая. "Я могу вспомнить только то, что он сказал. Он сказал, что тоже попал в папочку, и маленькому ублюдку будет трудно найти все свои пальцы на ногах. Он был действительно взволнован, пытаясь найти пятна крови с помощью фонаря, чтобы показать нам.

"И", - сказал Прингл, наконец, поднимая глаза на лицо Гидеона, "все, что они взяли, это пару яиц вкрутую. Женщина все еще держала их в руке ".

Все трое перепуганных индейцев, прижавшихся к хижине Херба Прингла, были тощими и одеты в лохмотья или в старую одежду, которую они взяли внутри. Кроме лезвия пилы, они не взяли ничего, кроме одежды. Они оставили еду нетронутой, потому что вся она была в банках, и они, вероятно, не знали, как до нее добраться или что это такое.

Старик подтолкнул женщину вперед, и она сделала движения, как будто кормила грудью ребенка. Затем она упала лицом на землю и просто лежала там, плача. Херб жестами показал, что они могут оставить себе свою жалкую добычу, и предложил им также белок, но они побоялись подойти и забрать их. Они тоже боялись уходить и просто съежились там, поэтому Хербу пришлось отправить их восвояси, крича и размахивая руками, чтобы отпугнуть их.

"Они сказали что-нибудь, что ты помнишь?" - Спросил Гидеон.

"О, да, было немного болтовни, когда я помахал им рукой. Женщина продолжала плакать и кричать: ’кара!’ - похоже на итальянское слово, - и все трое кричали: "син-ях!" или что-то в этом роде ".

Гидеон достал из кармана маленький блокнот и записал это. "Это целая история, мистер Прингл".

"О, это еще не все", - сказал Прингл.

Они, наконец, убежали, маленький мальчик полз боком, как краб. Херб больше никогда их не видел, но когда он поднялся в хижину на один уик-энд осенью того же года, он увидел, что в ней снова кто-то был. Он был немного обескуражен, чувствуя, что честно обошелся с индейцами.

Когда он вошел, он увидел, что ничего не было взято. Вместо этого на полу перед камином были оставлены две индийские корзины.

Большая желтая слеза криво скатилась по лицу Прингл. "Еще одна проблема, связанная со старением", - сказал он. "Ты ужасно легко плачешь". Он отхлебнул чаю и слабо улыбнулся. "Я не думал об этих индейцах очень долгое время. Это милая история, не так ли?"

Мило, да, но было ли это чем-то большим, чем история? Прингл был очень стар, и он говорил о времени шестидесятидевятилетней давности. "Я не думаю, что корзины все еще у тебя?" он сказал.

"О, да, конечно. " Прингл был мирно оскорблен. "Это были подарки. Я бы не отдал ничего подобного просто так. Они лежат на верхней полке шкафа слева."

Гидеон прошел в гостиную и посмотрел на корзины. Они были похожи на те, что были на кладбище. Он сделал быстрый набросок декораций: черные прямоугольники, расположенные в виде ступеней и идущие сверху вниз диагональными рядами.

Он вернулся нахмуренный. "Я уже видел подобные корзины раньше, мистер Прингл. Насколько я понимаю, местные индейцы их не делают ".

"Нет, все верно. У меня был другой парень, который приходил посмотреть на них, о-о, семь или восемь лет назад - парень по имени Блэкпат -"

"Деннис Блэкпат? Студент-антрополог, проводящий исследование?"

"Да, я верю, что он был. Он сказал, что это были калифорнийские корзинки. Я забыл название племени. Он сказал, что на них, должно быть, обменяли."

На что обменяли? С кем? Как могла крошечная, изолированная, голодающая группа индейцев торговать с людьми, которые жили в сотнях миль отсюда, за несколькими грозными горными хребтами? Тем не менее, это не было невозможно. Он сделал мысленную заметку заглянуть в американские докторские диссертации, когда в следующий раз будет в библиотеке Калифорнийского университета, чтобы посмотреть, писал ли Блэкпат когда-либо эту диссертацию. Может быть, он не был таким чокнутым, каким его описывала Джули.

Гидеон встал и допил свой чай. "Мистер Прингл, я хотел бы поблагодарить вас за ваше гостеприимство. У тебя прекрасная коллекция".

"О, мне понравилось с вами разговаривать", - сказал Прингл и посмотрел так, как будто так и было. Сквозь серость его щек был виден розовый оттенок. "Ты уверен, что не хочешь еще чашечку чая?" Боюсь, у меня сейчас нет ничего сладкого к нему, но я уверен, что мог бы найти тосты и немного джема." Он сказал это с видом вежливого недоумения, как будто там обычно были горы сладостей, и если бы Гидеон пришел на час раньше или позже, стол был бы завален печеньем и пирожными.

"Нет, спасибо", - сказал Гидеон, "Мне действительно нужно идти. Впрочем, позволь мне налить тебе."

"Что ж, спасибо тебе. Большое вам спасибо ". Он потянулся за банкой, затем остановился, его рука повисла в воздухе. "Последний пакетик чая был довольно крепким, тебе не кажется? Я просто посмотрю, - сказал он беспечно, - не сможем ли мы достать из него еще одну чашку.

Глаза Гидеона были раздраженными. Формалин, без сомнения; он должен был пойти в какой-нибудь офис, чтобы печатать, вместо того, чтобы использовать старый портативный компьютер в рабочей комнате. Он осторожно потер глаза, потянулся, вытащил лист из пишущей машинки и положил законченный отчет на стол перед собой.

Кому: Джулиан Майнор, Специальный агент, ФБР

От: Гидеон П. Оливер

Тема: Исследование останков скелета, найденных в Пиритес-Крик, Олимпийский национальный парк, проведенное 14 сентября 1982 года

Краткие сведения

Представленные мне останки скелета, по-видимому, принадлежат европеоидной женщине 18 лет. Рост при жизни был от 5’51/2" до 5’ 91/2", с наиболее вероятным ростом 5’ 71/2". Вес был от 120 до 130 фунтов. Время смерти было примерно две недели назад. Причина смерти неизвестна. Далее следует подробный анализ.

Предварительная обработка

Предварительный осмотр в вашем присутствии выявил частично обнаженное человеческое тело со значительным присутствием разложившихся мягких тканей. Кости были очищены от мягких тканей, а сегменты кожи и мышц с обеих ягодиц и правой боковой и задней поверхности бедра были законсервированы в 10%-ном растворе формалина.

Кости присутствуют

Частичный скелет состоит из тазового пояса, включая оба таза, крестец и пятый поясничный позвонок. Копчика нет. Кроме того, присутствуют проксимальные три дюйма правой бедренной кости, простирающиеся до дистального конца малого вертела.

Состояние

На открытых краях кости видны сильные потертости, вероятно, от соприкосновения с камнями в ручье. Правая вертлужная впадина перфорирована, по-видимому, посмертно, вероятно, в результате удара головкой бедренной кости, вызванного быстрым движением воды из осадочной среды. Перелом бедренной кости расщеплен и истерт.

Патологические состояния, травмы до смерти, Аномалии

Ничего не замечено.

Пол

Углы седалищных выемок и подлобковый угол указывают на то, что скелет принадлежит женщине. Диаметр головки бедренной кости (41 мм) подтверждает это мнение.

Возраст

Критерии старения женских скелетов Гилберта и Маккерна были применены к лобковому сочленению и указывают на возраст не менее 14 и не более 18 лет. Полное сращение проксимальных эпифизов бедренной кости, лобковой кости и седалищной кости, а также полное окостенение вертлужной впадины указывают на возраст 17+. Следовательно, наиболее вероятный возраст - 18.

Гонка

В то время как таз обеспечивает точное скелетное свидетельство пола и возраста, его кости являются одними из наименее надежных при определении расы. Однако были измерены межостистый и межпузырной диаметры (22,2 мм и 26,6 мм соответственно), что позволяет сделать предварительные выводы в отношении, по крайней мере, трех основных расовых групп: скелет, скорее всего, принадлежит европеоиду, но, возможно, и монголоиду. Большие диаметры, а также нижний симфиз этого таза, делают маловероятным, что скелет принадлежит негроиду.

Рост

Определение высоты проблематично, поскольку таз и позвонки не помогают, единственный поясничный позвонок ненадежен, а представление длинной кости ограничено проксимальным концом бедренной кости. Тем не менее, рост был оценен с применением регрессионных формул Стила. Итоговая оценка роста составляет 169 см. +/- 5 см. или 5’ 71/2" +/-1,97".

Вес

Останки скелета не дают никаких признаков ожирения или худобы. Они, однако, указывают на человека стройного, изящного телосложения. Не предполагая крайнего ожирения или худобы, и принимая во внимание предполагаемый возраст 18 лет, предполагается, что живой вес составлял от 120 до 130 фунтов.

Время смерти

Предполагая, что тело постоянно находилось в Пиритес-Крик с момента смерти до момента обнаружения, и предполагая, что в воде содержалось достаточное количество рыбы и других организмов, поедающих плоть, предполагаемое время, прошедшее с момента смерти, составляет от двух до четырех недель, причем наиболее вероятная оценка - две недели. Любое изменение в приведенных выше предположениях значительно изменило бы эту оценку.

Причина смерти

Материал скелета не позволяет установить причину смерти.

Не так уж плохо, подумал Гидеон. Не так определенно, как ему хотелось бы, но было не так много, за что можно было бы зацепиться. Минору бы это понравилось. Это было красиво и бюрократично, с достаточным количеством пассивов, чтобы все звучало официально.

Вошел Минор. "Я услышал, как остановилась пишущая машинка. Могу я предположить, что вы закончили?"

Он сел, положил отчет на стол перед собой, выровнял два листа друг с другом и с краем стола, расправил свои безукоризненные манжеты и начал читать. Гидеон мог видеть, как его глаза двигались взад и вперед с жесткой точностью. Когда Майнор закончил, он положил первый лист обратно сверху и снова расправил бумаги.

"Рост, вес, пол, возраст, раса, время смерти", - сказал он. "Это многое говорит о таком количестве костей".

Гидеон ничего не сказал. Если бы Майнор хотел поспорить об этом, ему пришлось бы поспорить с самим собой. Гидеон сделал с материалом все, что мог, указал на свои сомнения и не собирался оспаривать свои выводы. Несовершеннолетний мог забрать их или оставить. Гидеон нахмурился, удивляясь самому себе. Его защита, безусловно, была на высоте. Анализ Хорника, должно быть, беспокоил его больше, чем он осознавал.

"Если я правильно понимаю", - продолжил Майнор с вежливым сомнением, "ваша оценка роста основана на единственном трехдюймовом фрагменте бедренной кости?"

"Это верно", - осторожно сказал Гидеон.

"Бедренная кость - это кость ноги?"

"Да, бедренная кость".

"Доктор Артур Фенстер утверждает, что никогда не следует пытаться оценить рост, имея менее двух полных длинных костей."

"Доктор Артур Фенстер прав. Я поддерживаю доктора Артура Фенстера и аплодирую ему. Но у нас нет двух полных длинных костей. У нас нет ни одной полноценной длинной кости. У нас нет половины одной длинной кости. У нас осталось семь паршивых сантиметров, от головки бедра до ... до... Он забыл латинский термин, обозначающий малый вертел. Почему он вообще говорил на латыни?

Майнор впервые улыбнулся, приятной, скромной улыбкой. "Я, конечно, понимаю вашу точку зрения", - сказал он. Он снова взглянул на резюме. "Определенно, похоже, что это девушка Хорник, не так ли?"

"Я не знаю. Могло бы быть."

"Ты не знаешь? Ты что, не смотрел статистику?" Он указал на папку с файлами, которую ранее оставил на столе для Гидеона.

"Нет. Если у вас есть статистика пропавшего человека, вы, как правило, находите то, что ищете."

"Что ж, тогда, - сказал Майнор, - я действительно впечатлен". Он открыл папку. "Восемнадцать в нос, пять футов семь дюймов в нос - нет, я думаю, ты промахнулся на полдюйма здесь". Он снова улыбнулся. "Чего ты можешь ожидать от семи паршивых сантиметров? И она весила сто тридцать. И, конечно же, она исчезла 28 сентября. Две недели назад. Это, должно быть, она."

"Похоже на то".

"Да". Мягкий, немного причудливый вид Майнора исчез, когда он изучал что-то в папке. "Ты когда-нибудь видел ее фотографию?"

"Нет, насколько я могу вспомнить".

Майнор протянул Гидеону фотографию. Это был маленький черно-белый портрет выпускника средней школы. На девушке было черное платье и немодная шапочка, надетая прямо на голову. Она смотрела прямо в камеру с мягкой улыбкой, которая показывала сколотый резец. Ее волосы, длинные и прямые, тщательно уложенные веером по плечам, казались светло-каштановыми. Она выглядела как миллион других детей. У Гидеона возникло ощущение, что под платьем на ней были потрепанные джинсы с разорванными коленями и грязные теннисные туфли.

Конвульсивная дрожь медленно пробежала по его позвоночнику и передернула плечи. Скелеты двенадцатитысячелетней давности, сухие, хрупкие и коричневые, были больше по его части. На костях нет мяса. Никаких улыбающихся фотографий. Он вернул фотографию Минору. "Это позор. Она выглядит как хороший ребенок ".

"Держу пари, это позор!" Сказал Минор с внезапной горячностью. "Чертов позор!" Как будто смущенный этим проявлением эмоций, он заметно взял себя в руки, провел пальцем по внутренней стороне воротника и сказал: "Я хотел бы поблагодарить вас за ваш превосходный отчет, доктор. Ты был мне очень полезен ".

Джули оставила для него записку на двери своего офиса. "Я пошел домой", - гласило оно. "Не мог бы ты заскочить, когда у тебя будет возможность?"

Когда она впустила его, он сразу же забеспокоился. Ее лицо было бледным, почти серым, с мертвенно-белой областью вокруг рта. Она сменила форму на невзрачные блузку и брюки.

"Что это?" он спросил. "Тело?" - спросил я.

Она кивнула. "Заходи внутрь. Давайте присядем".

Обеспокоенный, он последовал за ней внутрь. Вид ее босых ступней, таких же сильных, загорелых и здоровых, как всегда, слегка успокоил его.

"Это была Клэр Хорник?" сказала она, когда они сели на диван. Ее сжатые руки покоились на бедрах.

"Да, это была девушка Хорник".

Ее глаза вспыхнули. "Не девчонка Хорник ... Клэр! У нее было имя; она не была лабораторным образцом!" Она разжала кулаки и положила руку ему на колено. "Ах, Гидеон, мне жаль. Я just...it раньше это не приходило мне в голову, но на этот раз ... Там действительно есть убийцы. Мне все равно, индейцы они или что… Мне страшно думать о том, что ты пытаешься их найти ".

"Я знаю, Джули". Своей собственной рукой он накрыл руку, лежащую на его колене.

"Гидеон," сказала она, не глядя на него, "не ходи их искать. Я не хочу уходить, и я не хочу, чтобы ты уходил ". Она была очень близка к тому, чтобы заплакать.

"Я не думаю, что есть слишком много причин для беспокойства", - мягко сказал он. "Помни, я даже не знаю, где искать".

Она нетерпеливо сжала его руку. "Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что оставишь все это ФБР. Ты можешь изучить их после того, как они будут пойманы. Пообещай мне, что ты не уйдешь". Прежде чем он смог ответить, она сказала: "Нет, прости. Я собственник, не так ли?" Она попыталась робко, со слезами улыбнуться, и его сердце растаяло.

"Ты уверен, что это так". Он откинул ее голову назад, чтобы поцеловать в лоб. "А теперь перестань быть такой женственной и дрожащей. Я должен вернуться в Дандженесс и продолжить свои раскопки, и я хочу настоящего поцелуя на прощание ".

Она положила руки ему на затылок, и он заключил ее в свои объятия. Они долго целовались, откинувшись на мягкие старые подушки, вдыхая и выдыхая, не двигаясь. Когда он, наконец, оторвал свое лицо от ее, она снова была Джули, мягкой и улыбающейся; никакой белой кожи вокруг ее прекрасного рта, никаких дрожащих мышц возле глаз. "Гидеон, Гидеон", - сказала она, блаженно откидываясь на подушки, - "ты для меня очень хорошее лекарство". Она устало улыбнулась ему.

"Так-то лучше", - сказал он. "Итак, ты собираешься пригласить меня обратно на следующие выходные или нет?"

"Почему бы мне вместо этого не приехать туда и не провести несколько дней? Не хотели бы вы приложить руку к вашему проекту?"

"Это был непристойный каламбур? Должен сказать, я очень удивлен ".

Она рассмеялась. "Ты ужасен. Гидеон, можно мне пойти? Или у тебя уже есть любовница, спрятанная в твоем маленьком коттедже?"

"Двое, но я избавлюсь от них. Подойди, пожалуйста, Джули. Уверен, ты можешь помочь мне на раскопках. И тебе будет весело познакомиться с Эйбом. Для него это тоже развлечение". Он сделал паузу и почувствовал, что напрягся. "Джули…Я хочу, чтобы ты знал, что ты мне ... чертовски нравишься ". В замешательстве обнаружив, что он заикается, его щеки запылали, он остановился. Из-за трех простых, односложных слов "Я люблю тебя" у него было много проблем.

Джули мягко улыбалась ему с насмешливым выражением лица. "Ты мне тоже нравишься", - сказала она. "Тогда увидимся в следующую пятницу".

На обратном пути в Дандженесс он остановился в Порт-Анджелесе, чтобы купить большую банку чая "Эрл Грей" и пятифунтовую коробку шотландского песочного печенья с вареньем, и отправил их по почте мистеру Принглу. Затем он поужинал моллюсками-бритвами в ресторане морепродуктов на Фаунтейн-стрит. К тому времени, как он добрался до коттеджей Бэйвью, уже почти стемнело. Он налил себе немного скотча, поворчал на себя за то, что забыл приготовить кубики льда, наполнил стакан водой и отнес его на край невысоких скал, где стояло несколько складных стульев с видом на пролив.

Он хотел думать о Джули, а не об индейцах, но не мог выбросить их из головы. Маленькая кровожадная банда, убивавшая всех незнакомцев, оказавшихся в пределах досягаемости, не согласилась с тощей, напуганной группой Прингла, пробиравшейся обратно в его каюту с подарками в знак благодарности за его великодушие не стрелять в них.

Он был, хотя и пытался убедить себя в обратном, не так увлечен их поиском, как раньше. Из-за дела Хорника он все еще чувствовал себя больным, и в его сердце было мало доброты к людям, которые убили эту безобидную, симпатичную девушку. Он задавался вопросом, проткнули ли они ее одним из своих грубых костяных копий или ударили дубинками.

Он потряс головой, чтобы прогнать образы. Позволить Джону найти их; это была его работа. И, вероятно, это хорошо, мрачно подумал он. Приближался сезон дождей, а Гидеон, как указала Джули, не был лесником. Джунгли под дождем были не местом для него.

Он допил свой напиток, но чувствовал себя слишком мрачно, чтобы зайти внутрь и взять еще. Цапля подплыла к береговой линии внизу, прогоняя чаек с пронзительными криками, и сделала несколько изящных шагов по тихой, темной воде, чтобы постоять там, рассеянно глядя на далекие огни Виктории на канадском побережье.

Должно быть, он задремал, потому что, когда в его коттедже зазвонил телефон, он резко выпрямился, вспугнув цаплю, которая грубо каркнула и на медленных взмахах крыльев поднялась в темно-багровое небо.

"Ты вернулся?" Сказал Эйб. "И ты даже не позвонил, чтобы поздороваться?"

"Я опоздал, Эйб. Я не хотел тебя беспокоить ".

"Восемь часов - это слишком поздно, чтобы беспокоить меня? Я что, инвалид? Ты ужинал?"

"Да, я остановился в Порт-Анджелесе".

"Так что заходи, может быть, на стакан чая и датское печенье. Берта пошла в кино в Порт-Анджелесе. Я совсем один."

Гидеон посмотрел в окно на темнеющий пролив, который теперь был туманно-лиловым. Он был в мрачном, одиноком настроении. Он хотел приготовить еще один напиток, вынести его обратно на улицу и наблюдать, как вечер превращается в ночь. Может быть, цапля вернется. "На самом деле, это был долгий день, Эйб", - сказал он. "Я бы хотел лечь спать пораньше. Как насчет завтра?"

"По вторникам начальник тюрьмы не пускает к нам посетителей. Только по понедельникам. Давай, стакан чая, кусочек торта, расскажи мне, почему это был такой длинный день. И тогда..."

"В прошлый раз, когда ты выдал мне одно из этих "а потом", я оказался в центре внимания на дебатах о великом американском снежном человеке".

"Нет, нет, ничего подобного. Я только что хотел показать тебе кое-что интересное. Ты увидишь".

Глава 13

"КБИО, Сиэтл. что это, телевизионный канал?" Спросил Гидеон, глядя на обратный адрес на толстом конверте, который Эйб безмолвно вручил ему после того, как внимательно выслушал его отчет о последних трех днях в долине Куино.

"Радио", - сказал Эйб. "Ты уверен, что не хочешь немного медового пирога? Оно хорошо сочетается с чаем".

"Нет, спасибо". Он вытащил скрепленную скрепкой пачку из конверта и посмотрел на заголовок на первой странице: "Шоу Джо Амбо", 28 февраля 1982 года. "Это что, сценарий?"

"Стенограмма. Я только что послал за ним. Я вспомнил, что несколько месяцев назад я слушал это ток-шоу - "

"Ты слушаешь ток-шоу?" Гидеон не смог скрыть неодобрения в своем голосе.

"Почему бы и нет?" Эйб выглядел искренне удивленным. "Меня не интересует моя собственная культура? Я должен слушать только докторов наук и профессоров? Водители грузовиков и старушки не стоят моего времени? Гидеон, у тебя элитарные наклонности, ты знаешь это? Для антрополога у тебя несколько забавных идей. Я тебе когда-нибудь говорил?"

"Много раз".

"Это не шутка", - пробормотал Эйб. "Продолжай и читай. Начни с седьмой страницы, где находится чек."

Гидеон нашел паучью красную метку Эйба и откинулся на спинку стула.

Мистер Амбо: Джо Амбо. Ты в прямом эфире.

Звонивший: Алло, Джо? Я в деле?

Мистер Амбо: Вы в эфире, мэм. Продолжай.

Звонивший: Я просто хотел сказать вам, что есть существа, о которых мы не знаем, которые прячутся в тропическом лесу. Но они не похожи на горилл, они просто забавные маленькие коричневые человечки.

Мистер Амбо: Мэм, мы обсуждали эту тему все утро, и я немного устал от этого. Итак, вот предупреждение для вас и любых других чудаков там. Пока вы не сможете доказать, о чем говорите, не докучайте мне или нашим слушателям больше сказками о лесных чудовищах.

Звонивший: Но у меня есть доказательства, Джо.

Мистер Амбо: И какого рода это было бы доказательство?

Звонивший: Я записал то, что они сказали, в свой дневник, который случайно оказался у меня с собой.

Мистер Амбо: Так случилось, что со мной. Ага. Это случайно не мой старый друг, который прошлым летом видел, как гигантская летающая тарелка приземлилась на пляже Копалис, не так ли?

Звонивший: Ну, да.

Мистер Амбо: Я так и думал. Ребята, снова время Looney Tunes.

Звонивший: Ну, Джо, не будь смешным. Я был рядом с той старой тропой, которую они перекрыли, недалеко от того места, где Селдес-Крик впадает в Финли-Крик, добывая золото несколько лет назад-

Мистер Амбо: В поисках золота. Да, ага.

Звонивший: Да, и я немного заблудился, и я заснул, и я услышал какие-то голоса-

Мистер Амбо: Слава, аллилуйя.

Звонивший: И вот я открыл глаза, понимаете, совсем чуть-чуть? Чтобы они не знали, что я не сплю. И я увидел, как они крадутся среди деревьев, глядя на меня.

Мистер Амбо: Это действительно увлекательно, мэм. Я мог бы просто сидеть и разговаривать с тобой весь день, но у нас есть всего тридцать секунд.

Звонивший: Ну, я лежал там очень тихо, и я слышал, что они говорили. Во всяком случае, один из них, маленький старичок. Он сказал: "Кукнама рима".

Мистер Амбо: Я понимаю. Ты уверен, что это были маленькие коричневые человечки? Ты уверен, что это не были маленькие зеленые человечки с твоей летающей тарелки? Носить скафандры?

Звонивший: О, нет, это были маленькие коричневые человечки. И все, что на них было надето, это что-то вроде маленьких фартуков.

Мистер Амбо: Мне пора, дорогуша. Пришло время для рекламы. Позвони нам в следующий раз, когда будет полнолуние, слышишь, сейчас?

Когда Гидеон поднял глаза, Эйб сказал: "Итак, что ты думаешь?"

"Я не знаю. Это может быть правдой, но - простите мои элитарные наклонности - моя доверчивость не усиливается из-за летающей тарелки."

"Хорошо", - сказал Эйб. "Приятный, здоровый скептицизм. Итак, первый вопрос: существует ли такое место, как - что это было?- где Селдес-Крик впадает в Финли-Крик?"

"Ответ - да".

Влажные глаза Эйба расширились. "Ты знаешь это?"

"Нет, но я вижу, что у тебя на обеденном столе развернута топографическая карта, и что-то подсказывает мне, что ты собираешься повести меня туда и показать, что такое место действительно существует". Но дело было не только в этом. У Финли Крик было знакомое звучание.

Как только Эйб ткнул пальцем в карту, Гидеон вспомнил. И он знал, что они на что-то наткнулись. "Вот где Прингл нашел наконечник копья; прямо там, куда ты показываешь!"

Эйб тихо кудахтал. "Итак. Что ты об этом думаешь? Ты случайно не помнишь, где пять или шесть лет назад заблудились те двое туристов? Те, кого убили?"

"Не думаю, что я когда-либо знал. Они были найдены на кладбище. Это всего в нескольких милях оттуда ".

"Я немного просмотрел старые газеты. Похоже, они оба были на новой тропе, которая только что открылась, тропе Матени, которая тянется от реки Квинс - что за название - до самого ручья Матени, - его палец медленно провел линию слева направо, - а затем к этому кемпингу Норт-Форк вдоль Биг-Крик. Между ними, на протяжении нескольких миль, она тянется - угадайте, куда?- вниз по Финли-Крик."

"Почему это не показано на карте?"

"Его там больше нет, по крайней мере официально. Оно открылось в 1976 году, и в течение месяца эти парни исчезли. Они закрыли тропу - похоже, это хорошо - и они никогда не беспокоились о том, чтобы снова открыть ее. Теперь Парковая служба говорит, что в этом нет особой необходимости, и у них нет средств на его содержание, и так далее, и тому подобное. Итак, его нет на карте, и все указатели сбиты, и все это заросло, и никто не знает, что оно там. Если хотите знать мое мнение, мистер детектив-скелет, то именно там находятся ваши индейцы ".

"Но что насчет выступа, который мы нашли? Это было на Пиритес-Крик, более чем в десяти милях отсюда. Таким же было и тело Клэр Хорник. И именно там Прингл нашел две свои точки зрения. Ты же не собираешься сказать, что там две группы, не так ли?"

Эйб отмахнулся от комментариев Гидеона. "Используй свою лапшу. Подумай о том, что ты знаешь о Яхи..."

"Какое отношение к этому имеют Йахи?"

"Я просто привожу вам пример", - сказал Эйб. "Не снимай рубашку. Когда яхи скрывались в Калифорнии все эти годы, у них было две деревни. Летом они жили на горе Лассен, где было приятно и ветрено. В зимнее время они спускались вниз и жили в долинах. Намного теплее. Почему бы этим индейцам не сделать то же самое?"

"Ты думаешь, уступ на Пиритес-Крик - это их летний дом, а когда становится холодно, они переезжают в Финли-Крик?"

"Почему бы и нет? И если вы проведете небольшую проверку, что я и сделал, вы увидите, что двое туристов на тропе Матени были убиты зимой, когда индейцы должны были быть там, недалеко от этого ручья Финли. Но девчонка Хорник, по твоим словам, мертва уже две недели, верно? Конец лета. Индейцы все еще были бы там. " Он указал на Пиритес Крик. "Но теперь, когда погода такая холодная и паршивая, ты можешь поспорить на свою жизнь, что они спустились ниже, где не так холодно. Здесь." Палец стукнул по ручью Финли.

Это могло бы объяснить, почему уступ был безлюден. Должно быть, судаки появились на нем сразу после ухода индейцев. Очевидно, в тот же день, если бы они почувствовали запах дыма. Зандерам повезло.

"Почему ты выглядишь таким мрачным?" Сказал Эйб. "Не унывай. Теперь у меня действительно есть кое-что, что выбьет тебя из колеи. Приди."

Гидеон последовал за Эйбом обратно в кабинет. Эйб беззвучно насвистывал себе под нос, верный признак того, что он получал удовольствие. Старик чопорно уселся в одно из кресел с подлокотниками перед стеной с фотографиями и потянулся за книгой, лежавшей рядом с ним. "Подойди и посмотри".

Гидеон пододвинул другой стул. Книга представляла собой двуязычный словарь: одна колонка была английской, другая - на незнакомом языке, определенно не индоевропейском.

"Леди из ток-шоу", - сказал Эйб. "Ты помнишь, что, по ее словам, сказал старик?"

"’Муна Камеми?’"

"Кукнама римми". Теперь посмотри сюда."

Гидеон проследил за узловатым указательным пальцем вниз по странице до последней строки, где он завис. "Ку'наамари'ми", - с интересом прочитал Гидеон. "Достаточно близко".

"И что, по его словам, это означает?" Указательный палец слегка сдвинулся.

Гидеон прочитал это вслух. "Старая женщина’. Сукин сын. Что это за словарь такой? Что это за язык?"

Эйб закрыл книгу, чтобы Гидеон мог видеть простую серую бумажную обложку: Словарь Яхи. Составлено Эдвардом Р. Чепменом. Публикации Калифорнийского университета по лингвистике американских индейцев, том 13, 1914. "Очаровательно, да?"

"Йахи!" Сказал Гидеон, его кровь всколыхнулась. "Но это…Яхи больше нет ..." Его рука потянулась к карману рубашки и нашла там маленькую записную книжку. Он быстро пролистал его, ища записи из своего разговора с Прингл. "Посмотри на это, Эйб: кара и син-ях. Посмотрим, сможем ли мы их найти ".

Через десять минут они схватили их обоих. На языке Яхи кара означало "пожалуйста", а чиния - "нет".

"Так, так, так", - тихо сказал Эйб.

"Эйб... Они говорят на яхи. Йахи! "У него пересохло во рту. "Как... кто они?"

"Не стоит так волноваться", - сказал Эйб, сам раскрасневшийся и возбужденный. "Не торопись с выводами. Слушай, минуту назад в том блокноте, когда ты листал, я увидел картинку. Покажи мне еще раз".

Гидеон вернулся к рисунку корзин Прингл, который он сделал. "Это?"

"Пойдем в библиотеку", - внезапно сказал Эйб.

Эйб вырубил стену между гостиной и хозяйской спальней - они с Бертой спали в спальнях поменьше - и создал огромную комнату, которую он заполнил подержанными металлическими библиотечными полками, стоящими отдельно рядами, а также вдоль стен, и закрывающими окна, так что все это приятно напоминало затхлый уголок стеллажей в какой-нибудь аспирантской библиотеке по антропологии.

Книги, их было около пятнадцати тысяч, как однажды подсчитал Гидеон, были расставлены на полках в поразительном беспорядке, в котором только Эйб мог разобраться: книги за книгами, книги стопками по бокам, книги, вывалившиеся на пол трехфутовыми стопками. Гидеон сильно подозревал о существовании точной, но загадочной системы каталогизации, специально изобретенной для того, чтобы сбивать с толку посетителей. Если таковое и существовало, оно успешно сбило его с толку.

Он почтительно стоял в дверном проеме, пока Эйб сновал по лабиринту. Каждые несколько мгновений раздавалось "фе!" или "фу!", и Эйб с кислым видом убегал за угол стеллажей, чтобы исчезнуть в другом захламленном переулке. Через некоторое время "бинго" стало больше, чем "у Фуи", и Эйб регулярно появлялся, чтобы вложить Гидеону в руки старый, темный, серьезный на вид том. Через десять минут у него была целая охапка.

Эйб вышел с последней толстой книгой, хмуро водрузил ее на вершину стопки, которую держал Гидеон, и посмотрел на него так, как будто был поражен, увидев его. "Зачем ты стоишь там, как шмегегге ? Положи их на стол, чтобы мы могли видеть ".

Разложив книги на обеденном столе, Эйб положил перед ними открытую тетрадь Гидеона и постучал по ней указательным пальцем. "Этот рисунок корзины я видел раньше".

"Но это нам ничего не скажет. Прингл сказал, что студент сказал ему, что это калифорнийский дизайн. Они, должно быть, обменялись на это ".

"Конечно, это калифорнийский дизайн. Любой придурок мог бы увидеть, что это калифорнийский дизайн. Вот почему мы получили здесь монографии о Калифорнии. Так что начинай искать".

Верно, подумал Гидеон. Любая дурь. Он открыл ближайший к нему том "Материальная культура аборигенов Калифорнии" и обратился к указателю. "Плетение корзин, - прочитал он, - 36-41, 122-23, 174-83..."

Эйб не утруждал себя индексами. Он начинал с начала каждой книги и переворачивал страницы с поразительной быстротой, используя всего лишь щелчок пальца. После каждых пятнадцати или двадцати щелчков, едва останавливаясь, он смачивал палец языком. Он был в середине своей третьей книги, когда Гидеон закончил свою первую.

"Бинго", - сказал Эйб. Он повернул открытую книгу так, чтобы она была обращена к Гидеону. "Это оно или не это?"

Это определенно было оно: те же двойные ступенчатые колонки из темных прямоугольников на светлом фоне.

Лицо Эйба светилось. Он закрыл книгу, чтобы Гидеон мог видеть обложку: Плетение корзин у индейцев Северной Центральной Калифорнии, том VI. Яхи.

"Яхи", - пробормотал Гидеон, осознавая медленный, мощный стук своего сердца. "Но возможно ли это, Эйб? Иши был последним. Никто никогда не упоминал об отколовшейся группе ".

Голос Эйба был мечтательным. "Они, должно быть, прошли пятьсот миль, всегда прячась. За горами. Через Колумбийское ущелье. Из земли Ханаанской, теплых, изобильных долин Калифорнии, пятьсот миль до самого влажного, темного места в Америке ".

"И одно из самых изолированных мест в Америке. Помните, поселенцы охотились на них в девятнадцатом веке, убивали их." И двадцатый, по словам Прингл.

"Хах", - тихо сказал Эйб, и Гидеон мог видеть, как сильно ему хотелось верить в невероятную возможность. Гидеон тоже так думал. "Хах", - снова сказал Эйб, затем покачал головой. "Нет. Нет, это слишком причудливо, слишком романтично. Нет."

"Я не припоминаю", - сказал Гидеон, "чтобы такие банальные соображения когда-либо раньше вызывали у тебя беспокойство".

Эйб хлопнул ладонью по столу. "Ты прав. Ты абсолютно прав. Я думаю, у нас здесь что-то есть ".

Он внезапно указал на другую книгу. "Передай мне это, ладно?"

Когда Гидеон сделал это, он увидел, что это был Yahi Archery Сакстона Поупа.

Эйб быстро отскочил в сторону. На полпути он остановился и уставился. "Это все решает".

На странице 119 аккуратными, экономными линиями была нарисована точка Яхи. Это была стрела, а не копье, и она выглядела как каменная, а не костяная, но форма и техника изготовления были безошибочно такими же, как те, что были в коллекции Прингла, которые нашли Зандеры, и те, что были в седьмом грудном позвонке Норриса Экерта.

"Это решает дело", - согласился Гидеон. Он глубоко вздохнул. "Тот самый Яхи". Какое-то время они оба молчали, погрузившись в свои мысли. Затем Гидеон заговорил. "Эйб, что-то не так. Яхи никогда не были порочным народом, и все, кто писал об Иши, были поражены тем, каким мягким, добрым человеком он был. И история Прингла предполагает, что те, кого он видел, были не совсем свирепыми. Но те, кто сейчас там - они убили по меньшей мере трех человек, возможно, больше - все безобидные туристы. Одной из них была молодая девушка -"

"Послушай, Гидеон, в 1850-х годах они были не совсем ангелами. Поверьте мне, - сказал он, как будто сам был там, - все зверства были совершены не с одной стороны. Кроме того, кто знает, на что похожи их умы? Сто лет изоляции, страха, ненависти. Кто может сказать, что происходит у них в головах?"

"Эйб", - внезапно сказал Гидеон, - "Я хотел бы позаимствовать эти книги, по крайней мере те, в которых говорится о Яхи, если ты не возражаешь".

"Ты имеешь в виду сегодняшнюю ночь? К чему такая спешка? У тебя есть время до следующей весны".

"Нет. ФБР захочет найти их задолго до этого. Я думаю, что лучше всего было бы для меня рассказать Джону Лау то, что мы знаем, а затем пойти с ними, или, может быть, немного раньше, чтобы как-то сгладить ситуацию, открытое общение, такого рода вещи ... " Он неуверенно махнул рукой.

"Конечно, что-то в этом роде", - сказал Эйб, имитируя неопределенный жест. "Ты уверен, что знаешь, что хочешь делать?"

"Нет".

Эйб прикусил внутреннюю сторону своей щеки. Он указал на свой стакан с чаем. "Я не хочу больше ничего из этого. Я хочу немного дикой индейки. Двойник. Ты тоже. Ты знаешь, где это?"

Когда Гидеон вернулся с бурбонами, они чокнулись бокалами в молчаливом тосте.

"Что за штука", - сказал Эйб.

"Что за штука", - сказал Гидеон.

"Хорошо", - сказал Эйб деловым тоном. "Давай подумаем о том, что произойдет после того, как ты их найдешь. Ты и ФБР."

"Я тут подумал. Я не могу поверить, что правительство хотело бы посадить их в тюрьму. И они не могут просто позволить им оставаться в тропическом лесу, очевидно. Во-первых, они опасны, а во-вторых, было бы негуманно оставлять их в таком климате. Я думаю, было бы хорошо, если бы вы начали разговаривать с некоторыми из ваших контактов в Бюро по делам индейцев. Может быть, есть возможность выделить им какой-нибудь маленький клочок их собственной земли, подальше от дикой местности ".

"Резервация? Гидеон, ты забираешь первобытных людей с их собственной земли, неважно, насколько жарко, или холодно, или влажно, или сухо, и помещаешь их куда-то еще, даже со всеми современными удобствами, и они чахнут. Ты это знаешь."

"Да, я знаю это, но они уже увядают. И какая альтернатива? Запереть их в каком-нибудь большом бетонном здании? Они бы наверняка умерли. Таким образом, мы могли бы спасти их. Не только люди, но и то, что осталось от культуры ".

"Может быть", - с сомнением сказал Эйб. "Хорошо, я поговорю с BIA, но я не знаю. Возможно, для создания резервации требуется акт Конгресса. И это было бы довольно забавной оговоркой. Ты не мог позволить им покинуть его ".

"Это довольно забавная ситуация". Гидеон посмотрел на свои часы. "Одиннадцатьтридцать. Это был насыщенный день, Эйб. Я собираюсь преуспевать ".

"Допивай свой бурбон. Ты не можешь упустить Дикую индейку ".

Они еще раз коснулись бокалов. "Выпьем за Иши", - сказал Эйб.

"И Йахи".

Они осушили свои бокалы.

Была полночь, когда Гидеон вернулся в коттедж, но его разум был слишком активен для сна. Он включил маленький электрический настенный обогреватель, спасаясь от сырого холода, который нарастал в течение последних нескольких дней, натянул старый шерстяной свитер и сел за маленький пластиковый столик, разложив перед собой книги Эйба. Через несколько секунд он снова был на ногах, ища чайник. Он был из тех детей, которые сначала съедают овощи и картошку, так что мяса можно было ждать с нетерпением на протяжении всего ужина. Он был таким же взрослым человеком, и, чтобы подольше отложить удовольствие от исследований, он заварил чай "Эрл Грей" - он взял немного для себя, когда покупал "Принглс", - и порылся в холодильнике, наконец достав яблоко. Затем, напевая, наслаждаясь ощущением грубого теплого свитера в прохладной комнате, он снова сел и начал.

Он начал со скучной статьи о технологии Yahi, перешел к научной и интересной статье о социальных нормах, а затем провел три кропотливых часа с невероятно сложным языком Yahi. К 4:00 утра, хотя он и был доволен достигнутым лингвистическим прогрессом, он слишком устал для более серьезного изучения. Он бросил ручку, потер глаза и потянулся. Его кровать была аккуратно застелена и начинала выглядеть привлекательно, но он знал, что все еще недостаточно расслаблен, чтобы заснуть. Что ему нужно, решил он, так это горячая ванна. Горячая ванна и легкое чтение, что-нибудь, что можно просмотреть. Он открыл кран и, зевая, потянулся за одним из томов, которые до сих пор игнорировал, "Дни индейцев в старой Калифорнии", сборником популярных наблюдений и воспоминаний 1920 года, несомненно, одним из многих, вдохновленных поразительным появлением Иши несколькими годами ранее.

Оказавшись в восхитительно горячей воде, он открыл книгу, предварительно вытирая руки, чтобы не намочить старую бумагу. Первая часть состояла из произведений, написанных в 1860-х годах. Одним из них был газетный отчет о кровавом убийстве и скальпировании семьи Яхи, которая украла овцу. Следующие два были в большей степени такими же, а четвертым было научное одобрение судебного дела 1861 года, в котором было решено, что юридический принцип "оправданного завоевания" применим к присвоению индейской земли белыми поселенцами. Неудивительно, что Яхи решили исчезнуть примерно в это время. Другие старые статьи в жутких деталях подтвердили заявление Эйба о том, что далеко не все убийства и увечья в Старой Калифорнии были увековечены белыми.

Гидеон уже почти решил, что выбрал не ту книгу для отдыха, когда наткнулся на статью 1919 года под названием "Мой индийский друг Денга", в которой женщина из Сент-Луиса вспоминала свое детство в Ред Блафф более пятидесяти лет назад. Ее отец и мать управляли универсальным магазином в маленьком городке на севере Калифорнии, и она познакомилась с каким-то "городским" Яхи, который иногда выполнял случайную работу для магазина, получая зарплату мукой и чаем. Она подружилась, в некотором роде, с одним из индийских детей и даже выучила немного йахи, что произвело значительное впечатление на Гидеона.

Трогательный, бессвязный рассказ приятно контрастировал с газетными статьями, но содержал мало полезной информации до последних двух страниц:

Я помню, когда в последний раз видел Денгу. Он пришел во двор за магазином со своим дядей, старым Одноухим. Мне показалось странным, что Одноухий не оставил его там, чтобы поиграть со мной, и не пошел внутрь, чтобы помочь моему отцу, но они вдвоем просто стояли там. Глаза Денги были полны слез, а Одноухий был очень серьезен. "Денга больше не может играть", - сказал Одноухий. Я был удивлен, потому что это был первый раз, когда он действительно что-то мне сказал. Обычно он просто ухмылялся и переминался с ноги на ногу. Я думаю, он наконец понял, что я могу понять Яхи.

"Он болен?" Я спросил.

Одноухий выглядел смущенным, и я подумал, что, возможно, я не использовал правильные слова. "Я не болен", - наконец сказал он. "Мы должны уйти".

При этих словах Денга начал плакать. "Я должен пойти в Темное место", - сказал он.

Одноухий вроде как потряс мальчика за плечо, чтобы тот перестал рыдать, и как раз в этот момент отец подошел к задней двери и позвал Одноухого, чтобы тот ему кое с чем помог. Старый индеец направился к двери, таща Денгу за руку, но Отец разнял их и завел Одноухого внутрь. Денга просто стоял у двери, дрожащий и несчастный. Я подбежал прямо к нему и спросил, ради всего святого, что все это значит.

Это снова заставило его заплакать. "Мы никогда сюда не вернемся. Мы должны уйти навсегда ".

"Но где же это Темное место?" Я спросил его, думая, может быть, он имел в виду, что они умрут. "Это Рай?"

Он искоса посмотрел на землю. Вот так они сказали "нет". Затем он сказал: "Это далеко, по другую сторону горы Лассен. Здесь нет людей, и папоротники такие же большие, как деревья, а деревья такие же высокие, как горы, такие высокие, что вы никогда не сможете увидеть солнце, и день такой же, как ночь. И воздух сделан из воды, и дождь идет весь день напролет".

Это звучало ужасно. "Но почему ты должен идти туда?" Я спросил его.

"Значит, салту не могут нас найти".

Салту было их словом, обозначающим белых людей, и это был первый раз, когда я услышал, что у яхи были какие-то причины бояться нас.

Конечно, позже я узнал, что у них была масса причин.

Затем Одноухий вышел и уставился на Денгу; он знал, что тот рассказывал небылицы. Он пристально посмотрел на меня, со странным выражением на лице, как будто хотел что-то спросить, но затем он просто взял Денгу за руку и потащил его прочь. Естественно, в то время я не поверил в историю о Темном месте, но тогда Денга так и не вернулся, как и остальные. Отец, должно быть, думал, что я что-то знаю об этом, потому что он продолжал спрашивать меня, куда они ушли, но я вспомнил тот последний умоляющий взгляд Одноухого и придержал язык. До сих пор, пятьдесят два года спустя, я хранил эту историю взаперти в своем сердце. Темное место больше не кажется мне ужасным. Похоже, это хорошее место для отдыха, прохладное, тусклое и спокойное. Мне нравится думать о моем маленьком друге Денге и уродливом старом Одноухом, которые там, за земным или небесным горным хребтом, наслаждаются спокойными, безмятежными днями, в которых им отказано на родине их предков.

Со странным комком в горле Гидеон закрыл книгу и положил ее на край ванны. Он вышел из остывающей воды, накинул теплый велюровый халат и пошел на кухню, чтобы приготовить еще один чайник чая, но передумал. Подняв воротник халата, он открыл дверь коттеджа и шагнул в ночь. Ветра не было, но в воздухе витал холодный, бархатистый туман, пахнущий океаном. Ночь была самой черной и тихой, так что тихое шипение прилива о гальку пляжа в сорока футах внизу казалось намного ближе, как будто старые листья шуршали в нескольких дюймах от его уха. Вдали дважды прокричала ночная птица, сова, печально и глухо. Гораздо ближе, в воде, внезапно раздался небольшой всплеск, а затем скребущий звук. Затем медленное хлопанье больших крыльев. Еще один ночной охотник, на этот раз нашедший свою добычу.

Его волосы были мокрыми от тумана, а на веках собрались капли. Он стоял, глядя вниз на черную воду, которую не мог видеть. Темное место. Название эхом отдавалось в его голове, обреченное и зловещее, меланхоличное и странно красивое. Он снова задрожал, на этот раз не от холода.

Спокойные, безмятежные дни. Он мрачно улыбнулся про себя. Более ста лет добровольной изоляции, более века страха, одиночества и лишений. Он попытался представить себе ужасающее значение новой тропы для них. До каких ужасающих размеров, должно быть, разрослись истории салту за четыре поколения пересказов? Что, должно быть, происходило в их головах, когда фыркающие бульдозеры и визжащие пилы пришли и прорезали полосу вдоль Финли-Крик, возможно, в пределах видимости деревни, которая была их домом вне памяти многих из них или памяти их отцов?

Машины бы ушли через некоторое время, но тогда начали бы приходить ходячие, не с пугающими монстрами, которые со стоном вырывали деревья из земли, а одинокие и уязвимые. И Яхи убивал в отчаянии и убивал снова. Ходячие перестали приходить. Затем девушка каким-то образом наткнулась на их маленькую территорию, и они снова убили. И теперь, спустя более ста лет, салту снова преследовали их.

На этот раз, однако, не будет кровопролития и увечий. Нет, если они с Джоном доберутся туда раньше искателей награды и охотников на снежных людей. И они это сделают, потому что Гидеон знал, где они были.

Он вернулся в коттедж, но остановился у открытой двери, чтобы еще раз вдохнуть туманный, насыщенный солью воздух, прежде чем, наконец, устало улечься. Он быстро заснул и проспал весь серый рассвет и долгое моросящее утро.

Глава 14

Проснувшись в десять, он набрал номер Джона в Сиэтле, но агента ФБР не было на месте, поэтому Гидеон оставил сообщение с просьбой перезвонить. Шел дождь - не сильный, но устойчивый, как будто он собирался продолжаться долгое время. Он немного постоял у окна, потягивая горячий кофе из кружки и размышляя, на что было бы похоже сгрудиться над примитивной дрелью, пытаясь разжечь огонь в такую погоду.

Он приготовил омлет из трех яиц, поджарил бекон и поджарил несколько ломтиков хлеба в духовке. Затем он сел за стол, стараясь не чувствовать себя виноватым, и положил перед собой словарь Яхи.

"Я'а хушол", - сказал он, набивая рот яичницей с беконом. "Привет". Он покачал головой и попробовал еще раз. Как ты должен был произносить апострофы? Словарь был подготовлен до изобретения международного фонетического алфавита, и объяснение - "апострофы могут представлять любое количество одновременных глоттализаций" - не сильно помогло. "Ай'низа ма'а вагай", - сказал он, пытаясь одновременно глотать. "Мой друг". Глаголы, падежи и прочие несущественные слова, без которых он мог бы обойтись.

Зазвонил телефон, и Джон уже говорил, когда Гидеон поднес трубку к его уху. "Что случилось, док?"

Гидеон запил кусочек тоста глотком кофе. "Я'а хушол", - сказал он.

"Якахушле и тебе тоже. Это был хороший отчет о Хорнике. Спасибо. По какому поводу ты хотел, чтобы я тебе позвонил?"

"Когда ты приедешь в Куино, ты планируешь отправиться за этими индейцами, не так ли?"

"Конечно. Первое, что я собираюсь сделать, это проверить тот выступ. "

"Я хочу пойти с тобой". Но они не на том выступе, чуть было не добавил он, но передумал. Было бы лучше сначала посмотреть, где стоял Джон.

"Док, я не могу этого сделать. Ты это знаешь."

"Я могу говорить на их языке", - сказал Гидеон, чувствуя, что определенное преувеличение было простительно в данных обстоятельствах. "И я кое-что знаю об их обычаях".

"Нет, док, ни за что. Эти парни - убийцы. Я не возьму тебя с собой. В любом случае, какой в этом был бы смысл?"

"Я мог бы поговорить с ними, вроде как облегчить путь, убедиться, что не будет никакой стрельбы ..."

"Кто говорит о стрельбе? Это не ковбои и не индейцы. Мы просто собираемся привести их сюда. Если мы их найдем."

"А если они не захотят приходить? Если они начнут метать копья? Это люди из каменного века. Они не поймут, кто ты, или что ты такое, или что ты хочешь с ними сделать, или почему ты хочешь это сделать. Тебе понадобится кто-то ..."

"Ради всего святого, док!" Джон был раздражен. "Я должен указывать тебе, как делать твою работу?"

"Каждый чертов шанс, который у тебя есть".

"Черт возьми...!" Затем, как Гидеон и предполагал, Джон разразился своим легким, детским смехом, мелодичным и заразительным. И, как всегда, Гидеон сам не мог удержаться от улыбки.

"Ладно, - сказал Джон, - может быть, я немного понимаю. Но это совсем другое. Я, Минор и остальные, мы - команда. Мы все можем предсказать, что будут делать другие, понимаешь, о чем я? Если бы мы привлекли кого-то необученного, кто не знает, как мы работаем, это было бы опасно для всех. Включая индейцев".

Когда Гидеон не ответил, Джон сказал: "Хорошо, о чем ты думаешь?"

"Ничего. Я просто дуюсь ".

"Нет, ты не такой. Ты что-то вынашиваешь. Что ты хочешь сделать, найти их сам?"

"Я думал об этом, да".

"Ну, и для чего, черт возьми?"

"Что ты имеешь в виду, какого черта? Я хочу поговорить с ними, убедить их, что мы не желаем им зла ".

Гидеону это показалось неубедительным, когда он это сказал, и к тому же слабоумным. То же самое произошло и с Джоном; по телефону было слышно фырканье отвращения и приглушенное "Иисус Христос". Гидеон мог представить, как его глаза поднимаются к люминесцентному потолку офиса в Сиэтле.

"Послушайте, док, они уже убили трех человек. Вы думаете, что собираетесь подойти к ним и сказать: ‘Как. Мой друг: "и они собираются наброситься на тебя с радостью?" Они насадят тебя на одно из этих копий, как большую курицу-гриль ".

"Теперь послушай, Джон ..." - сердито сказал Гидеон, уязвленный кратким, но неприятно убедительным отклонением того, что было, в конце концов, его единственным на данный момент планом.

"Док, ты не пойдешь со мной. Вот и все, что в этом есть ".

Рот Гидеона сжался. Если это так, как он этого хотел, то так оно и будет. "Ладно, - сказал он, - ты победил".

Это было слишком просто, и Джон сразу же заподозрил неладное. "Что это должно означать? Их там нет, не так ли? В Пиритес-Крик? Док, если ты знаешь, где они, скажи мне. Что ты будешь чувствовать, если они убьют кого-то еще? Ты что-то знаешь, и ты не говоришь мне ".

"Теперь, Джон, ты время от времени нанимаешь меня для проведения скелетных анализов, а не для того, чтобы я, как ты свободно и часто указываешь, проводил за тебя твое обнаружение. Конечно, если бы ты согласился взять меня с собой..."

"Ни за что, но если ты знаешь..."

"Я ничего не знаю и ничего не говорю".

Джон вздохнул. "С тобой чертовски трудно иметь дело. Слушай, давай оставим все как есть: я все равно не смогу приехать туда до пятницы, так что иди и делай любую глупость, которую собираешься совершить. Но в пятницу я собираюсь ожидать, что ты расскажешь мне все, что знаешь об этом. Я серьезно, док."

Гидеон мгновение колебался, и Джон раздраженно сказал: "Давай, чувак, я даю тебе три дня. Вопреки моему здравому смыслу. Не заставляй меня обращаться с тобой по всем правилам. Давай останемся друзьями".

"Ладно, Джон, достаточно справедливо".

"Ладно. И сделай мне одолжение, а? Если ты найдешь этих парней, будь осторожен, ладно? Они не совсем благородные дикари."

"Не волнуйся. Поверь мне, я точно знаю, что делаю ". Черт возьми, что он натворил, подумал Гидеон.

"Черт возьми, что ты делаешь", - сказал Джон.

Кофе был еще теплым, а яичница с беконом не совсем остыли, поэтому Гидеон положил карту на стол и принялся жевать, изучая ее. Финли-Крик находился не более чем в миле от дороги вдоль северного берега озера Квино, но это была целая миля нетронутого тропического леса. Невозможно попасть таким образом. Он заблудился бы за пять минут, даже с компасом. Вместо этого ему пришлось бы ехать на станцию рейнджеров Норт-Форк на семь или восемь миль дальше и возвращаться пешком по заброшенной тропе Матени. Конечно, это все еще было бы сносно; оно не могло зарасти за шесть лет. В целом, включая трехчасовую поездку и учитывая неровную тропу, ему потребовалось бы восемь или девять часов, чтобы добраться от места, где он сидел, до Финли-Крик. Если бы он уехал сейчас, он прибыл бы на территорию Яхи около наступления темноты. Не самая очаровательная идея в мире. Было бы лучше потратить остаток дня на то, чтобы выучить еще несколько Йахи, и уйти рано в среду. У него мелькнула мысль позвонить Джули и провести ночь на озере Квино, но она выпытала бы у него, что он там делает, а затем либо попыталась бы отговорить его, либо настояла бы на том, чтобы поехать с ним. Нет, было бы лучше работать прямо там, где он был весь день, лечь спать пораньше и отправиться в путь на следующий день в 4:00 утра или около того. Это привело бы его на Финли-Крик с запасом дневного света. Намного лучше. Он сложил карту, откусил еще кусочек от холодного тоста и достал словарь Яхи.

К концу дня его голова была так забита странными морфемами, что он боялся, что если он попытается втиснуть еще один слог, произойдет взрыв, и слова хоори'ма'а'ниги и зицин'мауяа отскочат рикошетом от стен. Он устало закрыл книгу, потянулся и сделал себе бутерброд с ветчиной и сыром, который съел, стоя у раковины, запив стаканом молока, пребывая в благословенно-пустом уме.

Затем он накинул на голову пончо, бросился под дождем к своему "Рэббиту" и поехал по мокрой и тускло блестящей дороге в Секим, в десяти милях отсюда. Ему нужно было сделать кое-какие покупки для своей экспедиции.

Боги дождевых теней были за работой. Прямо над Секвимом была большая, ярко-синяя, неровно круглая дыра в плотных облаках, через которую видимыми лучами струился солнечный свет, заливая улицы желтовато-коричневым светом. Эффект был как от фрески Тьеполо. Все, что для этого было нужно, - это пастушка с розовыми сосками, выглядывающая из дыры, и пара маслянистых херувимов на верхушке фонарного столба на углу Восточного Вашингтона и Секвим-авеню.

Сначала он зашел в универмаг Southwood, чтобы купить за пять долларов легкую пластиковую палатку, которая, как кто-то сказал ему, была полезной вещью в дождь, бутылку жидкости, предназначенной для непромокаемой обуви, и рюкзак на день. С пакетом в руке он направлялся к выходу, когда его внимание привлекла уцененная коробка ожерелий, сделанных, по-видимому, из шарикоподшипников. Безделушки. Как ты мог отправиться на поиски потерянного племени без безделушек? Он купил четыре из них по доллару за штуку, затем вернулся в отдел косметики. Зеркала тоже были в порядке вещей, и он купил два таких же, размером с кошелек.

Несколько ярдов ткани завершили бы набор обязательных вещей, но в магазине Southwood этого не было, поэтому вместо этого он купил комплект кухонных штор, желтых с красными лилиями. Под влиянием момента он зашел в отдел игрушек и купил за 1,09 доллара резиновую черепаху по имени Скуки, которая, как и следовало ожидать, весело пищала, когда ее сжимали. Честная выборка чудес цивилизации за 10,88 долларов.

"Это оно?" - спросила похожая на бабушку продавщица, ударяя кулаком по кассовому аппарату. "Несколько вкусностей для папиных маленьких любимцев?"

"Да", - сказал Гидеон, улыбаясь. "И я тоже буду есть что-нибудь из этого". Он купил одноразовую пластиковую зажигалку для сигарет за 0,69 доллара. Если это не убедило их, что цивилизация чего-то добивается, он не знал, что могло бы.

Он положил свои покупки в машину и прошел пешком квартал до супермаркета "Марк и Пак". Голубая дыра все еще была прямо над головой, и он наслаждался солнечным светом. Он купил небольшую буханку пшеничного хлеба, фунт или около того винограда и десять банок сардин (в томатном соусе, горчичном соусе и оливковом масле для разнообразия). Не самое привлекательное меню, которое можно себе представить, но питательное и богатое белками. У него не было походной печки, он не хотел ее покупать и не хотел тащить ее на спине десять миль в одну сторону. Или носите с собой кастрюли и посуду. Его не убило бы, если бы он пару дней ел холодную пищу.

Вечером он был в беззаботном настроении. Он только что закончил записку Джону, в которой описывал, что он планировал сделать. Он отвезет это в офис Джона в Куино завтра утром, и если все пройдет хорошо, он вернется до того, как Джон увидит это. А если нет, перспектива того, что Джон погонится за ним с грохотом, обнадеживала. Он вложил записку в конверт из плотной бумаги, вложил карту лесной службы со своим маршрутом, отмеченным флуоресцентными чернилами, и запечатал ее. Затем он наполнил свой рюкзак, нанес жидкость на ботинки (казалось, это сработало), счастливо провозился до 9:00 вечера и отправился спать.

Когда зазвонил будильник, это была совсем другая история. Никто не герой в 4:00 утра, сказал мудрый человек, и Гидеон нашел это правдой. Он пролежал под одеялом пятнадцать минут, не желая покидать свою теплую постель, а затем, еще более не желая смотреть в лицо черному, косому дождю, он ухитрился потратить почти час на приготовление и потребление кофейника кофе с тостами.

Теперь, три часа спустя, заехав в Куино, чтобы прикрепить записку к двери Джона, он замедлил ход и остановился в пустынном кемпинге Норт-Форк. Если он не испытывал особого нежелания, то и не испытывал особого желания уходить в темный и мокрый лес.

Кемпинг был закрыт на зиму, и все кемпинги были пусты. Неудивительно. Кто бы вышел на улицу в такую погоду? Было едва светло. Единственными звуками были стук дождя по капюшону его пончо, и капли дождя, стекающие с ветвей деревьев, и струйки дождя, стекающие по ручейкам по краям гравийных дорожек. Для человека, который всегда любил дождь, Гидеон нашел эту сцену удручающе мрачной и заброшенной. Он уже пожалел о своем решении не брать с собой плиту. Чашка горячего кофе сделала бы многое, чтобы оживить обстановку.

Поиск начала пути занял больше времени, чем он ожидал. Только после часового блуждания по бесплодному лагерю, когда он начал бояться, что не найдет его - или надеяться, что не найдет; он не был так уверен, что именно, - он наткнулся на это, не в самом кемпинге, а в сотне футов назад по дороге. Это была ничем не отмеченная, прогнившая тропа, изъеденная шестью сезонами дождей высотой в сто сорок пять дюймов, местами размытая мощными зарослями папоротника, рубиновых бусин и похожего на клевер щавеля. Тем не менее, это выглядело сносно и достаточно легко следовать. Высокие зеленые стены из поросших мхом кедров и елей, которые окружали это место, затрудняли бы заблудиться даже там, где оно было заросшим мелкими растениями.

Он нанес удар, полный решимости избавиться от слегка неприятных чувств, с которыми он проснулся, и, со своей обычной стойкостью, вскоре сделал это. Несмотря на выбоины и мешающую растительность, он быстро перешел на легкий шаг и обнаружил, что напевает и с удовольствием думает о встрече с индейцами, разговоре с ними, дружбе с ними. Прогулка согрела его, а прохладный дождь, стекающий по его лицу, был свежим и сладким на вкус, когда попадал в рот. За исключением лица и рук, он был сухим, как поджаренный хлеб.

Через пару миль тропа начала плавно подниматься. Должно быть, огибает южный склон пика Финли, мудро подумал Гидеон, ориентируясь в тропах и разбираясь в контурных картах и тропических лесах. Посмотрев на неровную тропинку, он заметил, что воздух утратил свой зеленый подводный оттенок, и, подняв глаза, увидел, что деревья поредели. Он действительно был на склоне горы, с ясным, потрясающим видом слева от него.

Он нашел относительно сухое место под замшелым выступом скалы и сел, чтобы посмотреть на открывшуюся перед ним сцену. Это было похоже на фотографию, сделанную с маленького самолета, на первый снимок статьи в "Нэшнл Джиогрэфик", возможно, озаглавленной "Четыре месяца на Матто-Гросу".

Под ним лежала долина Куинолт, бесконечный, влажный, вздымающийся сине-зеленый ковер, местами бугристый и выпуклый, похожий на огромный комковатый матрас, небрежно брошенный между горными хребтами. Тут и там река Квинолт тускло поблескивала сквозь зелень. На западе виднелся плоский участок озера Квино в форме полумесяца, отражающий серое небо, но с розоватым оттенком и светящийся, как диск из раковины морского ушка.

Гидеон внезапно понял, что проголодался; все, что он съел, был ломтик тоста перед рассветом. Он открыл банку сардин в оливковом масле, они показались ему восхитительными, и съел еще одну, запив несколькими ломтиками хлеба и водой из ручья, который сбегал по скале в нескольких футах от него.

Когда он закончил, он достал карту и сравнил ее с местностью, самодовольно кивая самому себе. Тропы, конечно, не было на карте, но он примерно знал, где она должна быть, и он думал, что точно знает, где находится. Горы прямо через долину должны были быть полковником Бобом и горой О'Нил. Впереди, в пяти или шести милях, юго-восточное плечо пика Финли изящно переходило в тропический лес, как и было указано на контурных линиях. По другую сторону от него, согласно карте, в маленьком каньоне между ним и хребтом Матени протекал ручей Финли, и там должен был находиться Яхи . Добраться до него, казалось, было несложно. С горами в качестве ориентиров по обе стороны, он смог бы легко найти его, даже если бы тропа обрывалась, чего она не подавала никаких признаков.

Оживленный, довольный и чувствующий себя настоящим туристом-городским человеком, действительно!- он снова уверенно двинулся в путь.

Двадцать минут спустя он был так потерян, как никогда в жизни. Проблема заключалась в том, что тропа сразу же спускалась обратно в тропический лес, и там она обрывалась или, по крайней мере, настолько зарастала ежевикой, хвощом, папоротниками и даже несколькими молодыми деревьями, что это требовало более сосредоточенного внимания, чем он уделял этому, будучи занят повторением словаря Яхи.

Когда он, наконец, понял, что он больше не на тропе, он посмотрел вверх, чтобы найти свои горные ориентиры. Все, что он мог видеть, были деревья: массивные стволы ситкинской ели, похожие на чудовищные слоновьи ноги; тонкий, парящий болиголов; пихта с грубой корой. Ни гор, ни ориентиров, ни даже неба.

Первой реакцией Гидеона было легкое веселье, отстраненное и терпимое, что-то вроде "Ого, похоже, Великий Белый Охотник вовсе не тот лесник, каким он себя считал". Затем он очень медленно повернулся по полному кругу, ища что-нибудь, что могло бы помочь ему найти след. Там ничего не было. Еще более тревожным было то, что он не был уверен, когда именно полностью развернулся; он больше не был уверен, в какую сторону направлялся, и он не знал, каким путем пришел.

Это немного потрясло его, и он почувствовал укол беспокойства. Дождь теперь лил сильнее, и огромные складки клубнистого мха, свисающие с ветвей, были не полупрозрачными арками, а толстыми, промокшими драпировками, скользкими и похожими на шпинат. Зеленый, болотистый туман, заметно сгущаясь, клубился над землей, театральный и зловещий. Это было хорошее описание всего этого проклятого тропического леса, подумал он: зловещий и нереальный. Нет, сказал он себе, это было неподходящее настроение, чтобы впадать в него. Позитивное мышление было в порядке вещей.

Ладно. Думайте позитивно. Он не мог сойти с тропы больше, чем на несколько минут, значит, это было поблизости. Он шел по расширяющейся спирали, держа большой кедр с поникшей веткой в качестве центральной точки.

К его удивлению, как только он отвел взгляд от кедра, он потерял его. Оно исчезло, стало точно таким же, как сотни других. И когда он инстинктивно развернулся, чтобы поискать это, он снова потерял чувство направления; он не мог сказать, в какой стороне это находилось.

Неприятное покалывание превратилось в колющее беспокойство. Это была не его стихия; он был незваным гостем, иностранцем, который не знал правил. Он вытер капли дождя со своего мокрого лица. "Воздух сделан из воды", - сказал маленький мальчик Денга. Казалось, что это так, все в порядке. Трудно видеть насквозь, трудно дышать, сковывает, сковывает, ограничиваю…

Позитивное мышление. Если спирали не сработают, он попробует другой подход. Он снова брал за точку отсчета большое дерево - и узнавал, как оно выглядело на этот раз. Он выбрал ель, фиксируя мысленным взором конфигурацию переплетенных ветвей высоко на стволе и большой неровный разрыв в клубах мха, который свисал с них. Хорошо. Теперь он выбирал в качестве ориентира другое большое дерево в ста пятидесяти футах от него, абсолютный предел его видимости примерно в семидесяти пяти футах над землей. (На уровне земли подлесок делал его намного меньше.) Он шел к дерево так прямо, как только мог, постоянно оглядываясь через плечо на свою домашнюю ель. Если он не находил тропу к тому времени, как добирался до дерева, он возвращался к ели, выбирал другое дерево-ориентир, расположенное вдоль линии под прямым углом к первому, и так далее. После четырех таких исследований он был бы обязан пересечь тропу, если бы она находилась в пределах девяноста тысяч квадратных футов ... если, конечно, тропа не изгибалась, о чем он пока не думал. Если бы все это не сработало, он мог бы расширить территорию, используя знаковые деревья в качестве новых фокусных точек.

Чего он не ожидал, так это количества следов - возможно, следов лося, или оленя, или, может быть, Яхи, насколько он знал. Некоторые казались естественными, извилистыми каналами через подлесок. Он шел по пяти ложным следам, по одному из них на протяжении четверти мили, прежде чем наткнулся на тот, который искал, всего в пятнадцати футах от того места, откуда начал. Это заняло у него полтора часа.

Смирившись и став гораздо более наблюдательным, он снова пошел, осторожно следуя по следу. Через час оно снова начало подниматься. К нему начала возвращаться часть его уверенности, когда он был остановлен открывшимся широким видом на долину в направлении горы О'Нил и полковника Боба - тем же видом, который он видел раньше. Точно. Сначала не было заметно ничего, кроме недоумения. Возможно ли, что он шел по петляющей тропе? Что он ходил по кругу? Должно быть; там был скалистый выступ, под которым он ел сардины.

Когда правда дошла до него, он был близок к тому, чтобы сесть под дождем и заплакать. Он, конечно, просто и глупо шел в неправильном направлении с тех пор, как вновь обнаружил тропу. Он вернулся тем же путем, каким пришел, и даже не подозревал об этом! Поразмыслив, он все-таки сел, прислонившись спиной к каменной стене. Он посидел там некоторое время, ссутулившись, мокрый и несчастный. Ветер усилился настолько, что навес был слабой защитой. Температура тоже падала. Его руки были красными и ободранными, и, судя по ощущениям, его лицо тоже.

Теперь не было никаких шансов, что он доберется до Финли-Крик вовремя, чтобы найти Яхи и поговорить с ним сегодня. Ему пришлось бы разбить лагерь в этих холодных и мрачных джунглях - и он не собирался получать много уюта от своей пятидолларовой пластиковой палатки или тепла от своей бутановой зажигалки. Конечно, он не собирался быть в состоянии поджечь что-либо из вездесущего, но заболоченного сухостоя на лесной подстилке. Возможно, имело бы больше смысла вернуться к его машине прямо сейчас - до нее было меньше двух часов езды, несмотря на те пять часов, что он неуклюже пробирался через тропический лес, - и уехать, чтобы где-нибудь прилично поужинать, затем найти где-нибудь теплую постель, и вернуться утром, свежим и -

Он оборвал эту мысль, покачав головой, и заставил себя подняться на ноги. Он очень хорошо знал, куда вел его разум: хороший ужин где-нибудь означал Лодж на озере Квино, а теплая постель где-нибудь была у Джули. Нет, он был более решительным, чем это, или более упрямым. Он не собирался таять под дождем, черт возьми, и оставалось достаточно дневного света, чтобы добиться большего прогресса. Он поправил неудобный рюкзак и решительно зашагал обратно вниз по склону. Он еще не был готов признать, что с ним покончено, ни при каких обстоятельствах.

Три часа спустя, подавленный и усталый, он был готов признать это. Порывистый, неустойчивый ветер швырял капли дождя, похожие на иглы, ему в лицо, обжигая щеки и глаза, а иногда даже попадая в ноздри, заставляя его кашлять и отплевываться. Его брюки, плохо защищенные хлопающим пончо, промокли, а гидроизоляция, казалось, стерлась с его ботинок. Неровная тропа вверх-вниз давным-давно замедлила его шаг, превратив его в волочащуюся, бессмысленную брешь.

Когда он оказался под небольшим открытым небом, он остановился и с благодарностью посмотрел на него. Оно было зловещим и желтовато-серым, но все было лучше, чем эта колышущаяся, опускающаяся крыша сплошного зеленого цвета. Даже дождь здесь не казался таким уж страшным, он падал более мягко, крупными, мягкими каплями. Он был где-то вдоль Биг-Крик, все еще, вероятно, в добрых четырех милях от Финли-Крик, и, тупо подумал он, это показалось ему хорошим местом для остановки на день. Он нашел плоское, открытое пространство в десяти или пятнадцати футах от тропинки, все еще с видом на небо, но окруженное густым кустарником и деревьями, которые блокировали ветер и предлагали небольшую защиту, скорее психологическую, чем реальную, от дождя.

Несколько минут он просто стоял там с закрытыми глазами, переводя дыхание, его тошнило от тропического леса и бесконечного дождя; тошнило даже от Яхи, хотя он еще не встречался с ними. Ему, если уж на то пошло, еще предстояло подтвердить их существование. Как, смутно размышлял он, он оказался здесь? Какая невероятная цепь событий привела тихого, любящего комфорт профессора стоять одного в серо-зеленом тумане, промокшего и дрожащего, глубоко в единственных проклятых джунглях в Северном полушарии?

Слегка покачиваясь, под струями дождя, стекающими по его векам и барабанящими по его пончо, Гидеон ждал разумных ответов, которых не последовало. К черту все это, флегматично подумал он, я здесь и доведу дело до конца. Не то чтобы у него был выбор; у него не было сил проделать долгий путь обратно к машине.

Пожав плечами и повернувшись, он прижал рюкзак к груди, пряча рюкзак под пончо, чтобы защитить его от дождя, и сумел откопать смехотворно невзрачную на вид палатку-тюбик, упакованную в квадрат размером не намного больше носового платка. Как сказал ему продавец, принцип был прост: положите синий пластиковый цилиндр на землю, привяжите веревки к люверсам на каждом конце, другие концы веревок привяжите к опорам - и вуаля, мгновенная палатка.

Он забыл захватить тряпку для грунтования, но губчатая лесная подстилка хорошо дренировала почву и не давала ей становиться грязной. Благодарю Бога за маленькие милости. Он разложил палатку, продел веревки в люверсы и нашел низкую, короткую ветку дерева, которая послужила одним из якорей. Оно было массивным и крепким на вид, но когда он осторожно потянул за него, оно смялось, как папье-маше, просачиваясь между его пальцами и падая мясистыми фрагментами на темную лесную подстилку.

Это беспокоило Гидеона больше, чем должно было. Весь тропический лес внезапно показался мне более лживым, более ненадежным. Он огляделся вокруг, впервые заметив, что решил провести ночь в районе, где большинство деревьев давным-давно выросли из того, что Джули назвала "бревнами медсестры". Это были большие поваленные стволы, на которых были приобретены саженцы, постепенно обрастающие корнями, спускающимися к земле. В конце концов, первоначальные стволы сгнили, не оставив корням ничего, кроме воздуха. Эффект был гротескным. Гидеону казалось, что его окружают могучие руки великанов, их растопыренные, узловатые пальцы вцепляются в землю, их мощные предплечья-стволы поднимаются к крыше леса.

Теперь он становился глупее, и он, конечно, не собирался позволять себе пугаться деревьев. Он обвязал два конца веревки вокруг пары молодых кленовых стволов, сначала проверив их на прочность. Палатка теперь выглядела примерно как палатка, даже если от нее пахло новеньким пляжным мячом. Вонь от пластика станет невыносимой, как только он свяжет концы от дождя.

Чего он не мог сделать, он понял с сердцем, которое сжималось все сильнее с каждой проходящей, пропитанной дождем минутой. Он не взял с собой никакой дополнительной веревки. Он безжалостно проклял продавца за то, что тот не напомнил ему. Он положил свой спальный мешок, который даже под пончо каким-то образом отсырел, внутрь палатки и использовал ветки, чтобы скрепить три втулки с каждого конца, но он видел, что это не сработает. Спальный мешок был бы мокрым. На пластиковом полу палатки уже образовывались маленькие лужицы.

Какая это будет ночь, но он слишком устал и проголодался, чтобы много думать об этом; он что-нибудь съест, а потом попытается уснуть, даже если ему придется делать это, сидя в своем пончо, прислонившись к дереву.

Когда он достал свой пластиковый пакет с едой, он обнаружил, что хлеб был полностью размокшим, больше похожим на мокрую кашицу, чем на хлеб вообще, и что винограда там не было; очевидно, он оставил его, когда остановился перекусить тем утром.

Это не сильно повлияло на меню ужина: мсье хотел бы сардины в соусе мутарде? Нет? Может быть, тогда сардины в томатном соусе? Он открыл банку с горчицей и без энтузиазма уставился на содержимое. Это были очень большие сардины, всего по три штуки в банке, и они больше походили на холодную, дохлую рыбу, чем сардины имели на это право.

Скрючившись над банкой в дождливой, сгущающейся темноте, Гидеон не мог вспомнить время, когда он чувствовал себя таким экстравагантно мрачным. Он неубедительно улыбнулся; это, без сомнения, было бы забавнее всего рассказать за ужином со стейком в теплом, сухом ресторане. Но сейчас это не казалось смешным, подумал он, глядя на растекающуюся воду в его спальном мешке и на свои ободранные, мокрые руки. И та жирная рыба.

Он не смог найти пластиковую вилку, которую принес с собой, но ему удалось найти заостренную, довольно прочную деревянную щепку, которая могла бы служить ножом. Он собрался с духом, чтобы проткнуть одно из мягких, похожих на ворсинки тел в банке. Ах, что ж…

Он напрягся, внезапно насторожившись, по задней части шеи пробежало покалывание. Там был звук, слышимый за неизменным, резким стуком дождя. Гнилая ветка, ломающаяся под тяжестью скопившейся воды? Большая птица, вспугнутая в полете ... но чем?

Это повторилось; шаркающий звук, а затем еще раз; кто-то или что-то движется, задевая листву. Он вскочил на ноги и сдернул капюшон своего пончо, чтобы прислушаться. Звук исходил со стороны тропинки; он был в этом совершенно уверен. Он стоял и смотрел, ослепленный толстыми серыми нитями дождя. Он слышал, как бешено колотится его сердце. "Я'а хушол!" - крикнул он. "Айниза ма'а вагай!"

Звуки резко прекратились, затем продолжились более уверенно, кто-то двигался к нему. Теперь он мог слышать хлюпанье шагов. Его дыхание стало быстрым и тяжелым.

Между огромными листьями папоротника высотой с голову он мельком увидел темную закутанную фигуру, целеустремленно пробиравшуюся сквозь подлесок - он был уверен, что к нему. Фигура исчезла за листвой, а Гидеон стоял, уставившись на то место, где она была, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь пелену воды, стекавшей по его лицу. Он задержал дыхание, тверже подобрал под себя ноги, напряг мощные мышцы рук и плеч.

Мгновение спустя листья женского папоротника были резко отброшены в сторону. Резким рывком Гидеон развернулся в сторону движения, пригнувшись и напрягшись, сжимая в руке заостренную деревянную щепку.

Закутанная в объемную парку и нагруженная огромным рюкзаком, Джули вышла на поляну.

"Доктор Оливер, я полагаю", - сказала она, улыбаясь.

Глава 15

Ей потребовалось пять минут, чтобы установить удивительно просторную палатку с А-образным каркасом, которая была у нее в рюкзаке, и еще пять, чтобы установить над ней дождевик. Пятнадцать минут спустя на крошечной плите Optimus булькала кастрюля с тушеной говядиной. Гидеон сидел в теплом углу палатки возле печки, глупо ухмыляясь, довольный тем, что укрылся от дождя, снял свое заплесневелое пончо и наблюдал, как Джули со знанием дела суетится вокруг.

"Что это ты там пищал, когда я подошла?" - спросила она через плечо, помешивая рагу.

"Я не пищал, я говорил на яхи".

"Яхи? Почему Яхи? Откуда ты знаешь Яхи?"

Он объяснил, пока она задумчиво помешивала. "Ну, ты меня напугал", - сказала она. "Я подумал, может быть, это был не ты. Я не знал, что ты пищал."

Гидеон рассмеялся. "Думаю, я, возможно, был немного нервным".

"Да, может быть, совсем немного. Я не знал, собираешься ли ты проткнуть меня этой веткой или ударить той ужасной рыбой ".

Гидеон снова рассмеялся, начиная оттаивать. "Я думал, тебе не полагалось разжигать печь в палатке".

"Ты не такой, но тебе это может сойти с рук, если ты будешь осторожен".

"И если ты главный рейнджер".

"И это тоже". Джули разлила ложкой дымящееся рагу в пару пластиковых мисок и протянула одну Гидеону. Она была так же голодна, как и он, и несколько минут они молча сидели, скрестив ноги, на полу палатки, энергично запихивая в рот горячие овощи и говядину.

Когда тепло начало проходить через него, Гидеон с наслаждением вздохнул и замедлил шаг, отрывая взгляд от своей миски, чтобы посмотреть, как Джули ест. Она была удивительно здоровой и счастливой, ее кожа была золотистой и розовой, глаза сияли. Она заметила, что он смотрит на нее с набитым ртом, и радостно помахала ему большой ложкой. Она смеялась, пока жевала, не разжимая губ. В мешковатом бесформенном свитере, с набитыми, как у бурундука, щеками и влажными волосами, прилипшими ко лбу, она выглядела такой душераздирающе красивой, что он едва мог сглотнуть.

"Я люблю тебя, Джули", - сказал он.

Наконец-то.

Ее рот был слишком набит, чтобы она могла говорить. Она нахмурилась, прожевала сильнее и проглотила с огромным аппетитом, затем запила еду горячим чаем.

"Я услышала тебя в первый раз", - сказала она, улыбаясь.

"В первый раз?"

"В спальном мешке. В то время ты обращался к моему затылку, но я предполагаю, что ты имел в виду и все остальное во мне тоже ".

"Ты слышал меня? Я думал, ты спишь."

"Я был, но есть определенные вещи, по которым ты не скучаешь даже во сне".

"Но почему ты ничего не сказал?"

"Ну, это было не совсем то, что могло сбить меня с толку. ‘Я люблю тебя, я думаю’. Она засмеялась и покачала головой.

Гидеон тоже засмеялся и отправил в рот ложкой кусок картофеля. "Ему действительно не хватает лирического выражения, не так ли? Но, - сказал он более трезво, - на этот раз нет никаких оговорок."

"Ты уверен? Это не просто моя тушеная говядина и моя палатка? Ты не просто рад, что у тебя есть теплая женщина, которая позаботится о тебе холодной, сырой ночью?"

Он покачал головой. "Никаких оговорок. Я люблю тебя, Джули Тендлер. И это то, что я говорю не очень часто, поверь мне ". Ни разу вслух за три года.

"Я люблю тебя, Джули Тендлер"?" она сказала. "Почему ты говоришь именно это?"

"Тише, ты". Он наклонился, чтобы нежно поцеловать ее. Они отодвинулись и посмотрели друг на друга, затем снова поцеловались, на этот раз дольше, но не менее нежно. Ее пальцы легли на его щеку, от которой пошли дрожащие завитки; его рука обхватила теплый, пушистый затылок ее шеи. Когда они наконец остановились, чтобы перевести дух, он коснулся губами кончика ее носа. "Итак, - сказал он, - что там было насчет того, чтобы позаботиться обо мне холодной ночью?"

"Мужчины", - сказала она. "Это одно за другим. Высушите их, и они захотят есть. Накормите их, и они захотят ... ну, чего-нибудь еще ".

"Точно", - сказал Гидеон. "Концепция Маслоу о человеческих потребностях как иерархии преимуществ. Очень лаконично выражено".

"Это то, что я сказал?"

"Ага".

"Что это значит?"

"Это значит, что давай ляжем спать".

Она рассмеялась. "Не подавляй меня. Я могу выдержать не так много лирических высказываний за одну ночь. Давай сначала уберем все, что осталось после ужина."

Они сделали это быстро, выскребли кастрюли и тарелки и вынесли их на улицу, чтобы сполоснуть под дождем.

"Я думаю," сказала она, глядя в почти сгущающуюся темноту, " что нам лучше занести твой спальный мешок внутрь".

"Оно уже влажное. Не имеет значения. Десять лет назад это было специальное предложение за 12,95 долларов. Сделано из настоящих, восстановленных бумажных салфеток ".

Она закрыла полог палатки и отползла назад на коленях. "Какой-то антрополог. Спальный мешок El cheapo, палатка за пять с копейками, сардины на завтрак, обед и ужин. Тебе когда-нибудь везло, что я оказался рядом и нашел тебя!"

Он улыбнулся. Затем его брови нахмурились. "Джули, какого черта ты здесь делаешь?"

Она начала развязывать завязки на спальном мешке. "Иду за тобой. У меня были видения, как ты сидишь мокрый, холодный и голодный в темноте ... Каким бы абсурдным это ни казалось. Мои воспитательные инстинкты пробудились. Я даже подумал, что ты можешь заблудиться. Это трудный путь. Ты заблудился? Ты не очень далеко продвинулся."

"Конечно, нет", - сказал он презрительно. "Все, что тебе нужно делать, это следовать по пути. Ты заблудился?"

"Э-э-э", - сказала она с прозрачной честностью, разворачивая пакет.

"И поэтому ты тащил все это на спине, проделал весь этот путь пешком..."

"Для тебя", - просто сказала она с мягкой, спокойной улыбкой. "Я тоже тебя люблю, ты знаешь".

Мышцы на горле Гидеона напряглись. И снова из-за нее его слезы были близки к тому, чтобы пролиться. "Но как, - сказал он хрипло, - ты узнала, где я был?"

"Я видел конверт на двери Джона. Я узнала твой почерк и открыла его ".

"Ты вскрыл мое письмо Джону?"

"Не смотри так шокировано. Я знал, что ты собираешься сделать что-то подобное, и я думал, что именно об этом было письмо. Поэтому, конечно, я открыла его. Разве ты не сделал бы то же самое, если бы думал, что я здесь один?"

"Тебе лучше поверить в это, - сказал он, - но я думал, что приближаться к Яхи было последним, что ты хотел сделать".

"Я передумал. Привилегия женщины". Она похлопала по сумке, ставя ее на место, и откинулась на спинку стула. Выражение ее лица стало серьезным. "Ты…ты думаешь, они где-то рядом?"

Гидеон улыбнулся ей. Он любил ее, когда она была эффективным, способным смотрителем парка, и он любил ее - может быть, даже немного больше, - когда она казалась испуганной маленькой девочкой с большими черными глазами. "Нет, я думаю, они за много миль отсюда, и я не представляю, чтобы они бродили где-то в такую ночь, как эта".

"Но как насчет завтрашнего дня?"

"Завтра, Джули, ты возвращаешься в Кино".

"Черт возьми, я такой! Если ты думаешь, что я проделал весь этот путь сюда напрасно ..."

"Ничего? Ты дал мне поддержку, физическую и духовную, ты..."

"Будь ты проклят, Гидеон, не говори со мной как с ребенком!" Ее щеки вспыхнули тусклым румянцем, и он мог видеть, что она пожалела, что сказала это, но она промолчала.

"Джули, завтра..."

"Давай поговорим о завтрашнем дне завтра", - сказала она.

"Прекрасно", - сказал Гидеон. Теперь они оба были раздражены. "Я устал. Давай закруглимся на этом".

В палатке было недостаточно места, чтобы стоять, а со спальным мешком и снаряжением в углу места на полу почти не оставалось. Они сели спина к спине на спальный мешок и разделись сами.

"Сначала ты залезай в сумку", - сказала Джули, не оборачиваясь.

Гидеон забрался внутрь и протиснулся, оставляя ей достаточно места. Он лежал на боку, глядя на ее гладкую обнаженную спину, ожидая, когда она сделает предложение мира.

"Закрой глаза, пока я сажусь", - решительно сказала она.

"Почему?"

"Я не знаю. Потому что я чувствую себя застенчивой ".

"Почему ты должен чувствовать себя застенчивым?" Бессмысленное замечание, но хороший вопрос. Почему он чувствовал себя застенчивым?

"Просто закройте их, пожалуйста".

Он пожал плечами, хотя она не могла его видеть. "Прекрасно", - сказал он, недовольный крошечным, глупым напряжением. По тому, как уныло она двигалась, он мог видеть, что она тоже сожалеет.

Он наблюдал за ней, конечно, сквозь ресницы, когда она присела на колени, чтобы расстегнуть верхний клапан спального мешка. Было не совсем темно, и ее гладкие бедра были темными и поблескивали. Она наклонилась вперед, чтобы откинуть покрывало, и ее маленькие, совершенные груди мягко покачивались, заостренные и изысканные, всего в нескольких дюймах от его лица.

"Ты подглядываешь, не так ли?" сказала она, пристально глядя на него. Он мог сказать, что она искала способ снова завести друзей, как и он.

"Я ничего не могу с этим поделать", - честно сказал он. "Ты выглядишь…Я не могу передать тебе, как прекрасно ты выглядишь, вот так наклоняясь, твои груди подвешены ..."

"Pendant? Pendant? Что ты имеешь в виду, кулон?"

"Не сердись. Я пытаюсь сказать что-нибудь приятное ".

"Надеюсь, я никогда не услышу, как ты говоришь что-то отвратительное. Pendant!" Она ткнула его в ребра костяшками пальцев. Ссора, если это то, что это было, закончилась, и он схватил ее, обхватив руками за спину и приблизив ее груди к своему лицу. Она поколотила его еще немного, а затем остановилась, поглаживая его волосы и наблюдая за ним жадными глазами, пока он медленно двигал головой взад-вперед, проводя ее грудью по своему лбу и щекам и по своим векам. Он нежно поцеловал каждый сосок, чувствуя, как она дрожит, и посмотрел на ее лицо с улыбкой и вздохом.

"Когда я сказал "подвешивать", - сказал он, - я имел в виду это не в смысле ‘опускаться’, я имел в виду это в смысле ‘зависеть от".

"Так-то лучше", - сказала она. "Мне нравится, когда ты говоришь, как словарь".

Они оба рассмеялись, и она скользнула в сумку рядом с ним. Гидеон опустил руки вниз по ее бокам и обхватил округлые ягодицы каждой ладонью, прижимая ее ближе к себе. Она поцеловала его в шею и потерлась щекой о волосы на его груди.

"Джули, Джули..." - пробормотал он.

"О-о, кажется, я слышу приближающийся лирический полет".

"Ты прав. Позвольте мне перефразировать это." Он притворился, что думает. "Ладно. У тебя большая, красивая задница, которую я люблю сжимать. И мне действительно нравится, когда твоя грудь вот так опускается на мою руку. Как тебе это?"

Он сказал это, чтобы рассмешить ее, но она лежала на боку и смотрела на него влажными, чернильно-черными глазами. "Я так сильно тебя люблю", - натянуто сказала она и снова прижалась головой к его груди. К его удивлению, и к ее тоже, он был уверен, они так и уснули.

Утром они занимались любовью в тот момент, когда проснулись, или, возможно, даже раньше. Когда они задремали после, и Гидеон лежал, растянувшись на спине, с головой Джули на своем плече, он внезапно дернулся.

"Что это?" - спросил он.

Ее ресницы коснулись его плеча, когда она открыла глаза. "Я ничего не слышу".

"Нет ... Может быть, мне приснилось..." Он внезапно понял, что это было. "Дождя больше нет".

Единственным звуком было шелестение легкого ветерка в высоких ветвях. Они оделись в холодном сером свете внутри палатки, расстегнули клапан и вышли. С его первым вздохом антипатия Гидеона к Олимпийскому дождевому лесу исчезла. Воздух пах влажными зелеными листьями и сосновой корой, а легкий бриз нес в себе привкус далекого океана. Небо, которое они могли видеть, было ярко-голубого цвета, как яйцо малиновки, но было рано, еще не было семи, и утренний туман висел над лесом вертикальными жемчужными полосами, одна за другой, с просветами между ними.

Это было так красиво, что казалось надуманным, шедевр сфумато эпохи Возрождения, со всем рассеянным и приглушенным, но при этом удивительно четким. Каждая поверхность была свежей и чистой и покрыта капельками росы, похожими на прозрачные стеклянные бусины. Ничто не казалось промокшим. Драпировки из клубничного мха и виноградного клена снова стали полупрозрачными и папоротниковидными, а листья и сосновые иголки светились тысячей разных оттенков зелени - изумрудным, бирюзовым, ирландским, оливковым, аквамариновым.

"Разве я не слышу, как льется вода?" - Спросил Гидеон.

Она кивнула. "Большой ручей. Я думаю, это всего в нескольких сотнях футов отсюда, за тем холмом."

Ее рука потянулась к его руке, и он взял ее, и они оба стояли, наслаждаясь свежестью. Через некоторое время какие-то птицы начали петь. Звук был настолько совершенен, что они посмотрели друг на друга и рассмеялись. "Зимний крапивник", - сказала Джули.

В десяти или двенадцати футах от них на бревне появилась крошечная белка с набитыми щеками и села на задние лапы, выглядя удивленной, увидев их. Услышав взрыв смеха Гидеона, оно убежало в кусты к ручью.

"Я ничего не мог с этим поделать", - сказал он Джули, все еще смеясь, "Я чувствую себя так, словно нахожусь в середине мультфильма Уолта Диснея, когда встает солнце и все лесные существа начинают шевелиться. Честно говоря, я думал, что белка вот-вот протрет глаза, зевнет и, возможно, начнет петь ".

Он повернулся к ней, улыбающийся и серьезный одновременно. "Джули, ты не пойдешь дальше. Я иду один."

"Нет", - твердо сказала она. "Если это не опасно, тогда я хочу пойти. Если это опасно, тогда я не хочу идти, и я тоже не хочу, чтобы ты уходил ".

"Это не опасно, и я пойду один". Он говорил самым глубоким, самым звучным тоном, и он подкрепил это серьезным хмурым взглядом. "И это не подлежит обсуждению".

"Чушь собачья", - радостно сказала она. "Мы поговорим об этом за завтраком". Она взяла горшок и запустила им в него. "Пойди и принеси немного воды для кофе. Я приготовлю яичницу-болтунью".

"Теперь, послушай меня, Джули..."

Она выпрямилась во весь рост и вздернула подбородок. "Это не подлежит обсуждению", прорычала она, "открыто для обсуждения. А теперь, мерзавец!"

Белка, щечные мешочки которой были набиты крошечными еловыми шишками, пронеслась по неровной земле, ее серый хвост плавно изгибался позади, описывая изящный змеевидный изгиб. Почти дома, всего в сотне футов от своего гнезда на старом кедре, он внезапно остановился, испуганный, и поднялся на задние лапы. Оно стояло, дрожа, нервно дергая головой из стороны в сторону. Затем, успокоившись, оно опустилось на все четвереньки и снова побежало к дереву, только чтобы снова остановиться через несколько футов. Он снова стоял прямо и дрожал, его передние лапы были прижаты к бледной, покрытой мехом груди, нос подергивался.

Блестящие, похожие на пуговицы глаза сфокусировались на неподвижной коричневой куче перед ней, почти невидимой среди ежевики и папоротников, и тело белки застыло, как будто внезапно превратилось в камень. Так он оставался долгое время в тихом, залитом солнцем подлеске, уставившись на незнакомую, неподвижную кучу. Наконец нос дернулся, усы дернулись раз, другой, и белка, выбрав лучшую часть доблести, обошла странную кучу стороной и помчалась домой кружным путем.

Когда оно ушло, куча собралась воедино, встала на колени и стала человеком. Мужчина присел за густым кустарником, коричневый и с грубой кожей, как часть самого древнего леса, с влажными кусочками коры и опавшими листьями, прилипшими к жиру, которым он был покрыт.

Сквозь завесу спутанных волос глубоко посаженные глаза наблюдали, как салту карабкается вниз по склону к галечной отмели, а затем идет к воде. Почти обнаженный смуглый мужчина медленно раскачивался взад-вперед с высоким, певучим бормотанием. Мышцы его плеча прыгали и подергивались, а на руке, которая держала каменный топор, сухожилия выделялись, как веревки.

Большой ручей был не очень большим, но он тек быстро и приятно шумел. Стаи маленьких коричневых рыбок, невидимых на фоне коричневой гальки на дне, на мгновение блеснули серебром, когда они резко повернули в унисон, а затем снова исчезли. На поверхности коричневые листья вздымались и медленно вращались на крошечных волнах, уносимых в сторону озера Квино.

На берегу ручья Гидеон погрузил горшок в воду. Несколько мгновений он оставался на одном колене, убаюканный плеском воды и теплыми лучами утреннего солнца на затылке. Когда он поднялся, он почувствовал небольшое движение позади себя. Джули, наверное, пришла в -

Сильное сотрясение сотрясло его череп, и его голова наполнилась ярким белым светом, который быстро распался на крошечные желтые точки на бесконечном поле бархатно-черного цвета. Он парил, медленно кувыркаясь в темноте, и раздался странный, далекий шум, необъяснимый скребущий звук. Он терял связь со своим разумом и боролся, чтобы удержаться против всепоглощающего очарования точек, которые превратились в плавно вращающиеся колеса со спицами. Звук, как он хитро сообразил, был стуком горшка о гравий. Как абсурдно, как безвкусно, подумал он, что из-за этого должен подниматься такой приземленный и заурядный шум в такое время, в такой предвещающий момент, в такой знаменательный момент, так, так…

Он начал вращаться быстрее, в противоположном от колес направлении, слишком быстро, чтобы продолжать свои интересные размышления. Колеса постепенно снова сжались до размеров булавочных точек и медленно, по одному за раз, погасли.

Глава 16

Он лежал на боку, подложив левое плечо под голову. Дул легкий ветерок, и воздух был сладким и свежим. Острый гравий неприятно давил на его бок. Он понятия не имел, как долго был без сознания. У него болела голова.

Он открыл глаза и посмотрел в застенчивое, коричневое лицо старика, присевшего на корточки в десяти футах от него, с опаской вглядываясь в него, как будто Гидеон был выброшенной на берег акулой, которая могла быть, а могла и не быть мертвой. Когда Гидеон посмотрел на него, старик конвульсивно отпрянул назад. Седые брови взлетели вверх, а беззубый, запавший рот опустился вниз в почти карикатурном ужасе.

Гидеон искал в своем ошеломленном и затуманенном сознании слова Яхи. "Я'а хушол", - сказал он, каждый слог стучал в его голове, как молот. "Айниза ма'а вагай".

Старик издал потрясенный звук, нечто среднее между вздохом и хныканьем, и начал быстро отступать, размахивая не очень большим каменным топором в жалкой имитации свирепости.

Каменный топор! Несмотря на его кружащийся, хаотичный разум, что-то в Гидеоне ликовало, какой-то крошечный гомункул-антрополог, спрятанный в уголке его мозга: Они существовали. Он нашел их.

Гидеон увидел, что мужчина был калекой, с ужасно атрофированной левой ногой и ступней, которая была не более чем узловатой шишкой, так что он двигался боком, дергая ногой за собой при каждом шаге. Он был почти голый, одетый только в набедренную повязку с маленьким передником из оленьей кожи спереди, и несколько рваных кроличьих шкурок, привязанных к его плечам. Аутентичная зимняя одежда, с удовлетворением отметил внутренний антрополог.

Гидеон сел, морщась от боли в голове. При этом движении старик остановился, окаменев, отчаянно жуя деснами и закатив глаза, а затем, спасая свою жизнь, пополз к деревьям.

"Подожди!" Гидеон глупо позвал по-английски, но старик на удивление проворно вскочил на густую лесную подстилку и мгновенно исчез в похожих на кустарники ивах на ее краю.

Гидеон с трудом поднялся на ноги и поднес руку к голове. Пальцы были липкими от крови, но череп был цел.

"Йаа хушол!" - крикнул он лесу, пытаясь придать своему голосу дружелюбие, но как, черт возьми, у тебя получилось звучать дружелюбно на яхи?

"Вот", - сказала Джули, прижимая клейкую полоску к месту прохладными пальцами. "Оно будет держаться не очень хорошо из-за твоих волос, но сойдет. Ты будешь жить".

Гидеон рассеянно кивнул. Он сидел на стволе дерева перед палаткой. Во время промывания и перевязки раны он был послушным и мечтательным.

"Гидеон, с тобой все в порядке, не так ли?"

"Все в порядке? Джули, я замечательный! Люди палеолита! Это мог быть кроманьонец, смотрящий на меня, или даже мустьерский мужчина ... за исключением расы, конечно, - исправил он должным образом, - которая не была бы монголоидной. Но, Боже мой, каменный топор, набедренная повязка из оленьей кожи, тело, смазанное жиром от холода...

Она рассмеялась. "Кто-то подкрадывается к тебе сзади и бьет тебя по голове, и ты не можешь быть более довольным". Она захлопнула аптечку первой помощи, оседлала бревно и села рядом с ним. "Гидеон," сказала она серьезно, "какой смысл было бы бить тебя по голове?"

"Должно быть, я подошел слишком близко к их деревне. Может быть, они подумали, что я их видел ".

"Но тогда почему бы не убить тебя? Что хорошего было бы в том, чтобы просто ударить тебя, а затем оставить тебя рассказывать историю? Все, что им нужно было сделать, это снова ударить тебя, пока ты был без сознания ". Она проиллюстрировала это движением запястья. "Боп".

"Мне кажется", - сказал он, осторожно трогая бинт, "ты довольно бесцеремонно относишься к моей голове. Действительно, Боп. В любом случае, они, вероятно, думали, что я уже мертв ".

"Я сомневаюсь в этом. При всем моем уважении к твоей голове, это не такая уж серьезная рана, и у тебя не было большого кровотечения. Я не думаю, что ты мог бы выглядеть очень мертвым. Ты думаешь, это был старик, который ударил тебя ..."

"Джули, - проворчал он, - я бы хотел, чтобы ты перестала повторять ‘боп’. Это принижает значение очень болезненного..."

Она наклонилась вперед и поцеловала его в губы. "Ты забавный. Как насчет ‘clobber’?"

Он поцеловал ее в ответ и рассудительно кивнул. "Избиение’ приемлемо".

"Хорошо, ты думаешь, это был старик, который ударил тебя? Ты думаешь, он подкрадывался к тебе, чтобы закончить работу, когда ты проснулся?"

"Нет, я так не думаю. Он был напуган до смерти. Я думаю, что кто-то другой, должно быть, ударил меня раньше. Потом пришел старик и увидел, что я лежу там, и просто очень осторожно осмотрел меня, когда я напугал его, проснувшись. Как долго меня вообще не было?"

"Не прошло и десяти минут, как я услышал, как ты выкрикиваешь эти смешные слова Яхи. Значит, ты не мог быть без сознания очень долго."

"Хм", - сказал Гидеон. "Это казалось длиннее".

"Ну, - сказала Джули после паузы, - что нам теперь делать?"

"Я пойду найду их..."

"Найти их? После того, как они тебя поколотят..."

"Просто удар. Если бы я мог поговорить с ними ..."

"Ты поговорил со стариком, и это ни к чему тебя не привело".

"Он был слишком напуган. Но он понял меня; я мог видеть это в его глазах".

"Хорошо", - сказала она, - "итак, мы идем и находим их..."

"Я иду и нахожу их. Ты возвращаешься пешком в Норт-Форк, садишься в свою машину и едешь к озеру Куинолт ".

"Ты бы отправил меня гулять в полном одиночестве, беззащитного и уязвимого, по лесу, полному голых мужчин с топорами и копьями?"

"Хм. В этом есть смысл".

Были и другие моменты: она знала тропический лес бесконечно лучше, чем он, знала, как его читать и использовать; две головы лучше, чем одна; и она была достаточно опытным следопытом. К последнему пункту он отнесся вежливо-скептически, но остальные имели смысл.

В конце концов, они согласились искать Яхи вместе. Они оставляли палатку и кухонные принадлежности там, где были, и брали с собой свое личное снаряжение. Если они не встретят индейцев через несколько часов, они повернут назад, чтобы добраться до Норт-Форка до наступления темноты. Джон мог бы продолжить задание на следующий день. Они взяли с собой спальный мешок Джули на случай, если заблудятся и им придется провести здесь ночь.

Они начали с поиска следов старика там, где Гидеон видел его в последний раз. Джули быстро обнаружила несколько неясных углублений в почвенном покрове и объявила, что это следы человека, оставленные в течение последних двух часов, возможно, человеком с одной искалеченной ногой.

"И", - сказала она, указывая вниз по течению сквозь густые деревья, - "они ведут в ту сторону. Пойдем".

Гидеон последовал за ней, впечатленный ее уверенностью, но все еще не убежденный в ее компетентности. Однако его сомнения рассеялись полчаса спустя. Они с трудом прошли по едва заметным углублениям около сотни футов, когда вышли к большому гранитному пространству, покрытому лишь коркой мха, на которой скопились влажные листья. Без почвы не было видно ничего, даже отдаленно напоминающего отпечаток ноги.

"Ладно, эксперт, - сказал он, - что теперь?"

Джули встала на одно колено, затем легла во весь рост на землю и приподнялась на локтях, чтобы изучить местность под разными углами. Через несколько минут она издала самодовольное "ага", встала и отряхнула с себя листья. "Он ушел туда", - сказала она.

Гидеон изучал землю. Он ничего не мог видеть. "Итак, как ты можешь это определить?"

"Листья. Сначала желтеют нижние стороны опавших листьев, а лист, на который наступили, имеет тенденцию скручиваться. Если вы опуститесь рядом с землей и посмотрите на них под углом, иногда выделяются желтые края скрученных листьев. Количество изгибов дает вам некоторое представление о том, сколько лет треку ".

"Я впечатлен", - честно сказал Гидеон. "Ты действительно знаешь, о чем говоришь".

"Ну, конечно, я знаю. Разве я не так говорил?" Он мог видеть, что она была в восторге.

В следующие несколько часов, превратившись во внимательного и уважительного ученика, он узнал, что ветки, на которые наступают люди, обычно расщепляются, в то время как те, что сломаны острыми копытами лося или оленя, обычно ломаются чисто; что сломанный конец ветки при первом переломе становится светлым, но со временем темнеет; что примятой траве требуется от одного до шести часов, чтобы снова выпрямиться; что на плетение паутины уходит от шести до восьми часов, в зависимости от вида паука.

Тропа много раз петляла, иногда возвращаясь сама по себе. Дважды им пришлось ползти на брюхе под зарослями меченосного папоротника высотой всего в два фута. Старик двигался как Яхи, все верно. И довольно гибкий, учитывая его возраст и состояние.

Незадолго до часа дня они нашли то, что искали. Они шли по следам вдоль подножия утеса, и когда они пробрались между двумя большими валунами, там было это. Огромная масса камня отвалилась от стены утеса у его основания, оставив вогнутость около восьмидесяти футов в длину и тридцати футов в высоту - неглубокую пещеру с плоским дном и крышей. В известняковой стране Дордони это назвали бы абри, и руки любого антрополога, который увидел бы это, зачесались бы схватить лопату и поискать останки кроманьонца.

Однако ни один антрополог не увидел бы этого, за исключением самой счастливой случайности. Отколовшаяся скала, колоссальный полукруглый монолит, лежала перед созданной ею пещерой, полностью загораживая ее от посторонних глаз и позволяя войти только в одном месте - там, где гигантский валун раскололся настолько, что в него мог попасть человек.

Это было идеальное место для деревни Яхи, и там находилась крошечная деревушка. В дальнем конце прохода, окруженные с трех сторон каменными стенами, стояли две куполообразные хижины, похожие на те, что на Пиритес-Крик, но это были зимние жилища, покрытые шкурами вместо хвороста. Перед ними была яма для костра, прикрытая кедровой корой, а вокруг костра сидели четверо индейцев, спокойно поглощенных домашними и простыми делами. Одним из них был мужчина, которого Гидеон напугал - и наоборот - в баре "гравий".

Сцена была удивительно домашней. Это было похоже на музейную диораму: повседневная жизнь в древнем каменном веке. Гидеон сразу узнал, что делает каждый человек, хотя ранее он видел выполнение заданий только в старых этнографических фильмах. Старик, которого он видел раньше, привязывал два зубца рыболовного гарпуна к его древку куском сухожилия. Другой мужчина, еще старше, нагревал деревянные стержни о раскаленный камень от костра и придавливал неровности большими пальцами. Третий что-то помешивал в большом горшке или корзине, а ладонью другой руки сплетал травы в веревку, потирая их о бедро; в древности у яхи это была женская работа. Четвертый мужчина склонился над камнем, который держал в руке, откалывая его куском оленьего рога.

"Гидеон", - прошептала Джули, - "они такие старые".

Они были; самому молодому из них на вид было за шестьдесят.

"Они не похожи на убийц", - сказала Джули. "Они выглядят такими... миролюбивыми. Должны же быть другие, не так ли? Те, кто помоложе?"

"Может быть, но не многие. Здесь всего две хижины."

На вопрос был дан более определенный ответ по движению слева и над ними. Пятый индеец медленно поднимался из положения сидя в расщелине в большой скале, которая выходила из пещеры, и смотрел на них сверху вниз с выражением, которое было далеко не мирным. Гидеон мог чувствовать исходящую от него враждебность.

Как и старики, он носил набедренную повязку, но его плечи были обнажены, не прикрытые рваной накидкой. Как и они, он блестел от жира, и его короткие волосы слиплись от него. На этом сходство заканчивалось. Это был гибкий, стройный мужчина лет тридцати или меньше, который, возможно, был высечен из темного мрамора. Он стоял, на самом деле, удивительно похожий на Давида-варвара, уверенный и высокомерно расслабленный, его узкие бедра были наклонены, одна жилистая рука свободно свисала вдоль тела. Другая рука была у него на плече, но там, куда Микеланджело решил положить пращу, почти небрежно покоилось длинное копье с костяным наконечником.

Глава 17

Индеец что-то сказал резким, гнусавым голосом, и старики быстро, хотя и пошатываясь, встали, увидели двух незнакомцев и уставились на них, открыв рты.

Пальцы Джули, холодные как лед, скользнули в руку Гидеона. "Будь мужественным сердцем", - сказал он достаточно спокойно, чтобы удивить самого себя. "Это то, за чем мы пришли. Не похоже, что он направляет эту штуку на нас ".

Джули тоже удивила его. "По крайней мере, у него нет атлатла", - сказала она легко, но ее голос был едва слышен.

"Ты останешься здесь". Он сжал ее пальцы, отпустил ее руку и шагнул вперед.

"Я'а хушол", - громко сказал он, чувствуя себя театрально и смущенно.

"Я'а хушол", - ответил индеец на скале - первое реальное доказательство того, что Гидеон мог общаться с ними. Но голос, казалось, был полон насмешки.

Гидеон осторожно подошел к нему. "Айниза ма'а вагаи", - сказал он. "Я друг". Он впервые заметил, что за поясом индейца торчит каменный топор. То, которое чуть не размозжило ему голову? Инстинктивно его пальцы потянулись к повязке на голове.

Индеец без всякого выражения наблюдал за его приближением. Если уж на то пошло, в умных черных глазах мелькнуло легкое презрение. Когда Гидеон был в десяти футах от нее, обнаженные плечи слегка напряглись, а ноги приняли более квадратную стойку. Копье было схвачено более крепко.

Гидеон остановился и растянул губы в улыбке. "Я пришел с миром", - сказал он на яхи.

В ответ он получил легкое скривление верхней губы индейца. Мужчина был выше, чем думал Гидеон, с массивной мускулатурой, стройный только в бедрах и ногах. Его лицо больше подошло бы величественному майя, чем скромному Яхи. Гидеон видел похожие, вырезанные на разрушенных стенах Тикаля и Паленке: нос с высокой переносицей, щедро изогнутый, изящно очерченные миндалевидные глаза, чувственные, изысканно очерченные губы. Все они были установлены на овальном плоском лице с пустыми плоскостями и углами, так что общий эффект был странно тревожащим, как если бы соблазнительный и гибкий юноша заглядывал сквозь прорези для глаз в каменной, жестоко мужской маске.

"Я пришел с миром", - снова сказал Гидеон.

Сибаритские глаза за щелочками продолжали свой неторопливый осмотр. Красивая верхняя губа скривилась еще раз. В мире Гидеона это было бы насмешкой.

Гидеон почувствовал, как в нем начинает закипать активная неприязнь. Он знал, что так не пойдет. Он не думал как антрополог. Что, в конце концов, он знал о нюансах позы и тона Яхи? Ничего. Насмешка, высокомерная поза были артефактами собственной этноцентрической точки зрения Гидеона. Как он мог сказать, что они означали в культуре яхи?

"Чушь собачья", - пробормотал он себе под нос - мужчина, подверженное ошибкам человеческое существо, обращаясь к ученому-школяру. "Я знаю, когда я кому-то не доверяю".

Индеец на скале внезапно стал разговорчивым. Гидеон не мог разобрать всего, что он говорил, но, похоже, это было что-то вроде приветственной речи. Он слышал "friends" и "peace" не один раз. Закончив, индеец легко спрыгнул вниз со значительной высоты скалы и присоединился к древним. Он двигался, как Гидеон и предполагал, с непринужденной, уверенной грацией. Как индеец из фильма, Гидеон не мог не думать. Остальные не были похожи на киношных индейцев. Они сбились в скорбный комок, плечо к сгорбленному плечу и локоть к локтю, дрожа от ужаса.

Молодой что-то крикнул и сделал жест своим копьем, очевидно, призывая Гидеона и Джули выйти вперед.

Когда они заколебались, его полные губы скривились - это, несомненно, была насмешка; Гидеон мог бы поспорить на это. Копье демонстративно было брошено на землю, и им были продемонстрированы открытые, пустые руки индейца. Топор на его поясе остался там, где был.

Гидеону было далеко не легко, но он пришел, чтобы встретиться с ними, и он встретится с ними.

Он повернулся к Джули. "Ты останешься здесь", - сказал он. "Посмотри, как это у меня получается".

"Ни за что", - сказала она и вышла из-за камней, чтобы встать рядом с ним.

"Теперь, ты послушай ..."

"Гидеон, мы же не хотим устраивать сцену перед ними, не так ли?" Она снова потянулась к его руке. Ее пальцы были не такими холодными, как раньше.

"Хорошо", - сказал он, улыбаясь. "Я думаю, все будет хорошо".

"Конечно, так и будет. Но не спускай глаз с главного сыра ".

"Не волнуйся, я сделаю. Пойдем". Еще одно пожатие ее руки, и они осторожно пошли вперед. Гидеон воспользовался возможностью, чтобы изучить четырех пожилых Яхи. Тот, кто выпрямлял древки, был самым старым из них, с ястребиным лицом патриарха со свирепыми глазами, но позвоночник был настолько искривлен болезнью или травмой, что его торс походил на искривленный ствол старого дерева, бугристый и асимметричный, и скрученный почти в узел.

У человека, который колол камень, было большое, доброе лицо, сильно изрытое, как казалось, шрамами от оспы, и раздавленный, извилистый нос, который сидел на его лице, как печеная картофелина. Его глаза были очень большими и очень нежными. Ему было около шестидесяти пяти, он был самым молодым из них и самым крупным, с широкой, мясистой грудью, которая когда-то, должно быть, была очень мускулистой.

Третьим человеком, запоздало осознал Гидеон, была пожилая женщина, с редкими волосами, подстриженными так же коротко, как у мужчин, и плоскими грудями, похожими на смятые пустые бумажные пакеты. Ее одежда была почти такой же, как у остальных: она носила юбку немного длиннее, чем маленькие фартуки, которые прикрывали набедренные повязки мужчин, и ее накидка была из перьев, а не из шкур. В руке она держала бечевку, над которой работала, и внутренний антрополог Гидеона с одобрением отметил, что среди яхи женскую работу по-прежнему выполняют женщины. Ее голова была настороженно наклонена, как будто к чему-то прислушиваясь, и она пристально смотрела в сторону. Гидеон понял, что она была слепа.

Другой старик, казалось, был напуган не меньше, чем в баре "гравий". Если тогда он делал жалкие угрожающие движения топором, то теперь он слабо и прерывисто жестикулировал гарпуном с деревянным наконечником, который он привязывал.

С каждым шагом двух незваных гостей четверо стариков становились все ближе друг к другу, черпая силу в близости друг друга. Когда Джули и Гидеон, двигаясь очень медленно, были в десяти футах от него, самый пожилой мужчина больше не мог этого выносить и нервно заговорил с молодым индейцем. Остальные быстро присоединились, так что все четверо одновременно переговаривались взволнованным шепотом. Молодой рявкнул несколько коротких слов, и они немедленно остановились, выглядя, как показалось Гидеону, немного застенчиво.

Он усвоил достаточно слов и языка тела, чтобы понять обмен репликами. Старики были напуганы и хотели убежать прямо тогда; молодой человек, к удивлению, сказал им, что это было бы немыслимо грубо, куу Яхи - не по-яхи. К гостям следовало относиться с уважением. Гидеон поймал себя на том, что задается вопросом, относились ли к Эккерту и другим с уважением, но выбросил эту мысль из головы. Он решил, что настало время для его пьесы о сопротивлении, единственной полной и формально правильной речи, которую ему удалось выучить на яхи.

"Я приношу дары в твою честь", - сказал он. "Я прошу прощения за то, что они бедны и никчемны, и их нельзя сравнить с вашими собственными вещами, но я умоляю вас принять их".

Он произнес свою небольшую речь с, как он надеялся, подобающими экспансивными жестами, но, тем не менее, он испытал легкое замирание, когда говорил. Резиновая черепаха в их честь?

Четверо индейцев постарше, которые все еще жались друг к другу, впервые показали, что могут понять его. Они обменялись быстрыми взглядами, и мужчина с крупным, нежным, рябым лицом на мгновение застенчиво посмотрел ему в глаза, прежде чем перевести взгляд вниз.

Даже молодой индеец, казалось, был немного озадачен. Изгиб покинул его губы, и он тоже посмотрел Гидеону в глаза, на этот раз без дерзости. "Нет", - сказал он. "Сначала мы поедим. Затем подарки". Он был очень корректен - снова в стиле Яхи - и он говорил очень медленно и просто, очевидно, чтобы Гидеон мог понять.

"Что происходит?" Сказала Джули. "У нас проблемы?"

"Только если еда плохая. Нас только что пригласили на ужин ".

Еда, по крайней мере, для начала, была далеко не плохой. Женщина, с некоторой помощью стариков, открыла печь-яму в земле, выложенную камнями и прикрытую влажными ветками, выпустив облако ароматного пара. Из лунки она достала четырех маленьких рыбок с помощью зеленой палочки, которая была скручена петлей и завязана на одном конце. Рыбу положили к ногам Гидеона и Джули в часто используемую корзинку в форме тарелки. Не было ни церемонии, ни речи. Еду просто поставили перед ними, как это мог бы сделать усталый продавец в ночной закусочной.

Молодой индеец внезапно бросился на землю и, приподнявшись на одном локте, наблюдал за ними. Гидеон отметил, что он был в пределах легкой досягаемости своего копья. Остальные последовали его примеру и присели на корточки, обхватив костлявые колени тощими руками. Их лица были бесстрастны.

Гидеон и Джули сели на землю. Гидеон потянулся за рыбой.

"Гидеон!" Сказала Джули. "Ты же не собираешься это есть, не так ли? Они угостили нас своим собственным ужином".

"Конечно, я рад", - сказал он, взяв рыбу, пальцами снимая кожицу и впиваясь зубами в нежную белую мякоть спинки. "Доедай, Джули. Если ты этого не сделаешь, это будет означать, что это недостаточно хорошо для тебя, или что у них недостаточно для себя и нас обоих ".

"Ну, они этого не делают".

"Но было бы невежливо предлагать это. Они ведут себя очень воспитанно, и мы должны быть такими же. Насколько нам известно, три человека уже были убиты, потому что они вели себя недостаточно пристойно. А теперь заткнись и ешь".

Индейцы молча наблюдали за ними. Когда Джули и Гидеон заговорили друг с другом, это не вызвало ни проблеска интереса. Яхи, казалось, ничего не заметил. Это было так, как если бы они были парой собак, бормочущих друг другу.

Гидеон поднял свою рыбу и улыбнулся индейцам. "Хорошо!" - сказал он на яхи, улыбаясь и жуя. Ответа не последовало.

"Гидеон", - сказала Джули, нерешительно потянувшись за рыбой, - "ты действительно думаешь, что эти люди - убийцы? Они боятся нас больше, чем мы их. Кроме него." Она кивнула головой в сторону откинувшегося Большого Сыра, которому, казалось, было скучно и нетерпеливо наблюдать, как ест сальту. "Вы практически можете видеть, как из него сочится ненависть".

Гидеон кивнул. "Да, остальные не выглядят особо кровожадными. Я думаю, что пока мы не наедине с Большой Шишкой, мы в безопасности ".

Джули оторвала крошечный кусочек мяса, отправила его в рот и облизала пальцы. "Даже если бы мы были с ним наедине, я бы не слишком беспокоился. Я не думаю, что у тебя были бы с ним большие проблемы. Только не оставляй меня с ним наедине ".

Сидя там, переживая один из антропологических саммитов века, выдающийся профессор светился так же сильно, и точно по той же причине, как и тогда, когда ему было тринадцать лет и Рути Неттл сказала, что она готова поспорить, что он может взбить мясо по-Баумхофски. Он взял еще одну форель, надкусил и помахал ею прямо перед Биг Чизом. "Хорошая рыба!"

"Ты не можешь поговорить с ними?" С беспокойством спросила Джули. "Ужасно неудобно сидеть здесь, когда они просто пялятся на нас".

"Я не думаю, что ты понимаешь, как мало Яхи я знаю. Это исключительно я-Одинокий рейнджер-Ты-Тонто ".

"Ну, и что насчет этого? Не было бы вежливо спросить их имена? Рассказать им о нашем?"

"Нет, это было бы грубо. И они никогда не скажут. Ни один белый человек никогда не узнавал имени Яхи ".

"А как насчет Иши?"

"Это не было его именем", - сказал Гидеон. "Иши" - это прозвище. Именно так Кребер окрестил его. На яхи это означает ‘человек’." Он облизал последние кусочки мяса с рыбных ребрышек, стараясь шумно выразить свое восхищение, и взял еще один. Индейцы невозмутимо наблюдали. "Для них цель имени не в том, чтобы навесить на кого-то ярлык, это умиротворение умершего предка, магический источник силы ..."

Удивительно, но Джули расхохоталась. "Здесь мы находимся в центре этой сцены прямо из "Копей царя Соломона ", и вы читаете прекрасную, скучную лекцию из " Введения в примитивные системы родства ".

Чтобы показать ей, что он вовсе не зануда, он предложил присвоить прозвища Яхи и предложил Шай Буффало для мягкого мужчины с большим телом и нежными глазами, а Испуганную Мышь - для маленького, дрожащего человека, которого он видел в баре gravel. Молодой, конечно, был Большим сыром. Джули скинулась с Серым воробьем за старую женщину и Зорким Орлом за патриархального старика.

Когда они покончили с рыбой, Серая Воробьиха нащупала корзинку, над которой она работала ранее, - хорошо сплетенную, водонепроницаемую кулинарную корзинку с рисунком "Яхи", нанесенным на нее, и снова начала помешивать.

"Думаю, следующее блюдо", - сказал Гидеон. "Ты когда-нибудь пробовал желудевую кашу?"

"Нет. Собираюсь ли я это сделать?"

"Да", - сказал он, скорчив гримасу. "Редкое угощение".

Каждые несколько мгновений Серый Воробей двумя палочками ловко поднимал с огня нагретый круглый камень, быстро опускал его в маленький горшочек с водой, чтобы смыть золу, и бросал в корзину. Одна из палочек использовалась для того, чтобы камни перекатывались, чтобы корзиночка не подгорела, и через несколько минут бледная кашица закипела. Камни были убраны, и большая корзина была поставлена перед Гидеоном и Джули.

Этот курс должен был быть общим. Первый Большой сыр небрежно наклонился и сел рядом с корзиной. Не дожидаясь остальных, он окунул в него два пальца и с наслаждением проглотил желтовато-белую кашу. Затем, посредством резкого жеста той же рукой, он сказал Гидеону и Джули сделать то же самое, что они и сделали, Джули лишь с секундным колебанием. Поворот его головы через плечо и несколько отрывистых слов привлекли индейцев постарше к корзине, как семейство пугливых оленей, готовых броситься наутек при первом движении сальту.

Безвкусная маслянистая каша из желудей была съедена практически в тишине, Гидеон и Джули ели мало. Гидеон несколько раз делал дружеские попытки, но Яхи даже не смотрел ему в глаза, не говоря уже о том, чтобы отвечать.

Когда все было готово, из духовки достали еще одно блюдо с рыбой и корнеплодами. Это было вежливо, хотя и безразлично предложено Джули и Гидеону, которые отказались.

"Слишком много", - сказал Гидеон на яхи, похлопывая себя по животу и улыбаясь. "Хорошо".

Индейцы ели, запихивая еду в рот, но не сводя глаз с незнакомцев.

"Чувствуешь себя лучше?" - Спросил Гидеон. "Похоже, у них их предостаточно".

"Намного лучше", - сказала Джули.

После этого старые индейцы снова отползли в сторону и смотрели на них издалека, но теперь на их лицах было выражение ожидания, наивного и даже очаровательного. Они не забыли о подарках. Гидеон открыл свой рюкзак и просмотрел то, что он принес. Если бы они никогда раньше не видели зеркала, это был бы первоклассный способ начать.

"Ну вот и все", - сказал он Джули. "Если я не ошибаюсь в своих предположениях, Большой сырок из тех парней, которые считают собственное лицо самой очаровательной вещью в мире".

С улыбкой он протянул ему одно из карманных зеркальцев, наклонив его так, чтобы индеец видел свое отражение, когда посмотрит в него. Но он не хотел смотреть на это. Он отвернул голову с закрытыми глазами, как привилегированный ребенок мог бы показать свое презрение к предложенной ложке горохового пюре. Когда Гидеон настаивал, обнаженная рука взметнулась в нетерпеливом ударе тыльной стороной ладони, отправляя зеркальце на землю, где оно ударилось о камень и раскололось надвое. Старые индейцы наблюдали с пустыми лицами и сдержанно.

Гидеон сделал глубокий вдох. "Не совсем оглушительный успех", - сказал он Джули. "Будем надеяться, что некоторые другие вещи понравятся им больше".

Он достал из рюкзака четыре ожерелья с шарикоподшипниками и позволил им свисать с его руки. Большой Сырок презрительно наблюдал, но остальные вытягивали шеи, чтобы посмотреть, тем не менее сохраняя благоразумную дистанцию. Обходя Большого Сыра стороной, Гидеон начал медленно приближаться к ним, протягивая ожерелья и бормоча, как он надеялся, успокаивающие звуки.

Индейцы, очевидно, разрывались между любопытством и желанием убежать, но они стояли на своем, и, наконец, Шай Буффало протянул робкую руку. Гидеон, однако, быстро надел ожерелье через голову, так что оно лежало как ошейник, отполированное и гладкое, на темной, грубой коже его мантии. Наступила потрясенная тишина, и Гидеон на мгновение задумался, не нарушил ли он какую-нибудь священную норму Яхи. Но затем крупное лицо Шай Буффало расплылось в медленной усмешке, и его пальцы прошлись по гладким, тяжелым стальным шарикам.

Гидеон протянул ожерелья остальным, как будто он уговаривал голубей хлебными крошками, и они прилетели. Он дал по одному каждому из трех оставшихся, и они надели их себе на шею, бормоча друг другу в легком удивлении весом шарикоподшипников. Они определенно начинали оттаивать - за исключением Большого Сыра, который оставался в стороне, мрачный и необщительный.

"Как ты узнал, что нужно взять с собой четверых?" Спросила Джули.

"Глупая удача. Будем надеяться, что так и будет продолжаться ".

Наибольший успех принесли шторы, но не так, как ожидалось. Когда Гидеон разорвал упаковку, послышался шепот изумления, и четыре пары рук потянулись не к яркой ткани, а к прозрачной пластиковой обертке. Они подносили его к глазам, прикладывали к лицам, сминали и разглаживали. Сами занавески были вежливо потроганы и проигнорированы.

Почти за два часа никто из старых Яхи не поговорил напрямую с салту, но похмельное выражение лица Гидеона, когда он стоял, держась за ненужные занавески, наконец преодолело коммуникационный барьер. Без всяких предисловий, Зоркий Орел внезапно обратился к Гидеону. Взволнованный тем, что наконец-то установился словесный контакт, Гидеон отчаянно хотел понять, но не было слышно ни единого вразумительного слова.

"Я не понимаю", - сказал он несчастным голосом. "Улиси".

Острый Орел указал на полотенце и повторил то, что он сказал, на этот раз прокричав прямо в ухо Гидеону.

"Я не понимаю", - повторил Гидеон с беспомощным жестом.

Индейцы уставились друг на друга и недоверчиво зашептались. Их смысл был ясен: действительно ли возможно, что человеческое существо может не понимать наш язык? Поразительно!

Серый Воробей также пытался кричать в ухо Гидеону, но Шай Буффало решил проблему, плюнув на занавеску, взяв Гидеона за руку, потерев ею мокрое пятно и выразительно жестикулируя: что хорошего в материале, который намокает?

В тропическом лесу это было убедительным доводом. "Ах, я понимаю", - сказал Гидеон на яхи.

"Ах, я понимаю", - восхищенно повторяли они друг другу, подражая диковинному акценту Гидеона, но без злобы. Раздался довольно добродушный смех, к которому присоединился Гидеон, с чувством, что лед наконец-то сломан.

Когда он залез в рюкзак и выудил оттуда черепашку Скуки, раздался новый смех, который усилился, когда он сжал ее, чтобы издать тихое блеяние.

Сбоку от него произошло грубое, резкое движение, и мускулистая рука опустилась, чтобы сбить игрушку на землю. Гидеон был значительно поражен и отскочил назад; он почти забыл о Большом Сыре. Молодой индеец уставился на него, свирепый и воинственный, его рука сжимала рукоять топора на поясе. Во внезапной тишине старший Яхи отступил.

Гидеон протянул руку за спину и мягко оттолкнул Джули. Он не знал, что разозлило Большого Сыра, но если его рука хотя бы начнет вытаскивать топор из-за пояса, он прыгнет. Он тянулся за топором левой рукой и рубил Яхи горло правым предплечьем. Его глаза сфокусировались на выступающем адамовом яблоке на мускулистом горле, и его тело изогнулось. Вряд ли это было ортодоксальным поведением для антрополога, но однажды этот топор чуть не убил его, и он не собирался давать ему другого шанса.

Большой Сыр, казалось, прочитал его намерения. Он небрежно убрал руку с топора, Старый боевик с Запада, чей блеф был раскрыт. Его затуманенные глаза, всегда враждебные, заметно изменили свое выражение с воинственного на простое презрение. Полные губы, которые были жесткими и бледными, превратились в насмешливый изгиб.

Резкое напряжение в воздухе ослабло. Гидеон снова начал дышать и услышал, как Джули глубоко вздохнула позади него. Четверо пожилых Яхи, снова сбившихся в свой тесный маленький клубок, слегка расступились. Гидеон знал, что он что-то выиграл, хотя и не был уверен, что именно, и это казалось подходящим временем, чтобы закрепить свои достижения. Бросив решительный взгляд на Большого Сыра, который наблюдал за ним, не двигаясь, он наклонился, чтобы поднять резиновую игрушку, и быстро направился к кучке индейцев. Он видел, как лицо Серого Воробья просветлело, когда он сжал черепаху, и он сжал ее снова, затем вложил ей в руку, сомкнув ее пальцы на ней так, что она издала свой небольшой звук.

"Пищалка", - сказал Гидеон и снова накрыл ее руку своей. Она попробовала это сама, и изможденное, слепое старое лицо засияло от удовольствия. "Квикки!" - воскликнула она. "Квикки!" Она сжала его еще немного, поднося к уху и издавая громкие раскаты смеха, которые обнажали ряд серых десен, обнаженных, если не считать по одному коричневому коренному зубу с каждой стороны. Гидеон смеялся вместе с ней, и вскоре остальные тоже смеялись. Поразительно, но Эвен Большой Сыр слегка улыбнулся, и на мгновение его кошачьи глаза, казалось, засветились чем-то вроде тепла.

Довольный их успехами, Гидеон подарил зажигалку. Как и ожидалось, у него перехватило дыхание, когда он использовал его, чтобы поджечь несколько веток на краю костра. Однако только двух Яхи удалось уговорить попробовать это, и ни Зоркий орел, ни Застенчивый Буйвол не смогли заставить это сработать. Их пальцы были неуклюжи на незнакомом предмете, и они держали его вверх ногами, или обеими руками, или вообще уронили, несмотря на терпеливое руководство Гидеона. Через несколько минут оба расстроились и надулись, и Гидеон подумал, что лучше всего положить зажигалку в карман своей куртки.

Это вызвало сенсацию. Карманы, как оказалось, были такими же интригующими, как прозрачная пластиковая упаковка. Гидеона заставляли доставать зажигалку из кармана и вставлять ее обратно дюжину раз, и вскоре Зоркий Орел, Застенчивый Буйвол и Серый Воробей попробовали это. Испуганный Мышонок, как обычно, пугливо отпрянул назад, а Большой Сыр, который после истории с черепахой не угрожал ни действием, ни словом, был высокомерен, на много миль выше этой болтовни сальту.

В целом, подарки имели успех. Большинство Яхи теперь толпились вокруг Гидеона и даже прикасались к нему без видимого страха. Гидеон подумал, что, возможно, пришло время попытаться сделать то, зачем он пришел.

"Шеф", - сказал он, используя почетное обращение Яхи к Большому Сыру, - "теперь мы поговорим".

Большой Сыр указал подбородком на Застенчивого Буйвола. "Он вождь", - неожиданно сказал он.

Застенчивый буйвол неуверенно улыбнулся. "Да, я вождь". Его манера говорить была прерывистой и медленной, и Гидеон мог уловить смысл этого, чего он не мог сказать о хриплой, быстрой речи другого старшего Йахи. Прежде чем они смогли заговорить, Шай Буйвол сказал, что у сальту тоже должны быть дары. Он жестом пригласил их следовать за собой, повернулся и медленно пошел к большей из двух хижин.

Внутри хижина была около двенадцати футов в диаметре, больше, чем те, что на Пиритес-Крик, и достаточно высока, чтобы в ней можно было стоять, но в остальном походила на них. Изогнутые стены, сделанные из тростника, привязанного к каркасу из более прочных ивовых жердей, почернели от дыма и засалились от пожаров многих зим. Сладкий и острый запах дыма, человеческих существ и не слишком хорошо законсервированного мяса был сильным, но в целом не был неприятным. Возле низкого входа была груда корзин, некоторые готовые, некоторые незаконченные, некоторые со ступенчатым рисунком Яхи, некоторые простые. Там были корзины для приготовления пищи, корзины для просеивания и корзины для переноски открытого плетения; без сомнения, все это дело рук Серого Воробья.

Вдоль стены было больше корзин: корзины для хранения с крышками. Некоторые были открыты, демонстрируя обильные запасы сушеного, почти черного мяса, нарезанного полосками, вяленой рыбы целиком, а также семян и кореньев, которые Гидеон не узнал.

"Я могу перестать беспокоиться о том, что они останутся голодными", - сказала Джули. "Прямо здесь их хватит на три месяца".

Вокруг покрытого пеплом очага в центре лежали три мятых, удобных на вид одеяла из сшитых вместе коричневых кроличьих шкурок. По полу были разбросаны другие предметы: очаг для разведения огня, в отверстии которого торчало сверло, голова неряшливого оленя, набитая травой - вероятно, охотничья приманка, - два каменных молотка, несколько копий и гарпунов, прислоненных к стене, каменные ножи, ручные тесла, несколько незаконченных деревянных черенков с зазубринами. И атлатл.

"Не совсем в форме корабля", - сказала Джули. "Держу пари, Серый Воробей здесь не живет. Похоже на жилище холостяков".

"Возможно, ты прав", - сказал Гидеон, "но это действительно не так уж плохо; вроде как обжито. Было бы уютно в дождливый день, если бы горел камин. Я мог бы придумать худший способ провести холодный, унылый день, чем лежать на одном из этих ковриков из кроличьих шкурок и жевать сушеную рыбу у огня ".

С помощью жестов и слов Шай Буффало сказал им, что они могут воспользоваться всем, чем владеет Яхи.

"Я полагаю, нам следует принять что-нибудь из вежливости?" С надеждой спросила Джули.

"Абсолютно", - сказал Гидеон, улыбаясь. "Мы бы не хотели их обидеть".

Она выбрала красиво сплетенную, богато украшенную маленькую корзинку из тех, что антропологи называют корзинками для безделушек. Гидеон попросил один из каменных топоров, что очень обрадовало Шай Буффало, который с неуверенной гордостью сказал, что он его сделал.

Джули была не так уж довольна. "Ты думаешь," сказала она, нахмурившись, " это может пригодиться, прежде чем мы выберемся из всего этого?"

"Правда?" - рассеянно спросил он. Был ли он?

Снаружи Серая Воробьиха, все еще прижимая к себе Пищалку, улыбнулась, когда Шай Буффало рассказала ей, что выбрала Джули, но вошла в хижину и через мгновение вышла с большой, измазанной смолой корзиной, без украшений и уродливой. Она сунула это Джули и забрала то, что поменьше, не переставая болтать. Джули, с большой корзиной в руках, смущенно посмотрела на Гидеона.

"Я думаю, - сказал он, - что она говорит тебе, что тот, кого ты выбрал, ни на что не годился. Слишком маленький, в нем невозможно готовить, он не подходит для хранения воды. Другой вариант гораздо разумнее ".

Гидеон заступился за своего младшего Яхи, и Джули оставила свою корзинку с безделушками. Серый Воробей добродушно ворчал на глупость этого.

Теперь, наконец, когда с ужином было покончено и мы обменялись подарками, наконец-то пришло время поговорить. Приближался вечер, и становилось прохладно; они разговаривали в большой хижине. Среди яхи столетней давности серьезный разговор означал бы мужской разговор, и, судя по неловким выражениям на лицах мужчин, когда Джули вошла с Гидеоном, это все еще имело значение.

Застенчивый Баффало начал объяснять в своей неуверенной, почтительной манере, что она не может остаться, но Большой Сырок резко оборвал его, обращаясь непосредственно к Гидеону. "Мужчины разговаривают с мужчинами", - сказал он, снова используя своего рода речь простака. "Женщины идут в дом женщины".

Джули посмотрела на Гидеона, ожидая перевода.

"Никаких дам", - сказал он.

"Что я должен делать?"

"Я думаю, вы с Серой Воробьихой должны мило посплетничать в ее доме, пока мы, мальчики, разбираемся во всем. Джули, - сказал он, внезапно посерьезнев, - будь осторожна.

"Серого воробья?"

"От всего. Люди были убиты, не забывай. Насколько мы знаем, они все замешаны ".

Его слова, казалось, поразили ее. "Знаешь, я думаю, что я действительно забыл? Ты тоже будь осторожен. Не позволяй большому сыру встать у тебя за спиной. Он всегда слоняется где-то в стороне, как будто ждет своего шанса ".

"Поверь мне, я не буду. Кроме того, теперь у меня есть моя верная боевая дубинка." На самом деле, Гидеону тоже приходилось постоянно напоминать себе, что существует опасность. Йахи не были убедительными убийцами. Даже Большой Сыр, при всей его угрюмости, вряд ли собирался нападать на него со своим топором. Могло ли предыдущее нападение быть недоразумением? Ошибка? Гидеон дотронулся до своей все еще болящей головы. Какое-то недоразумение.

Внутри хижины, с ворчанием и хриплыми вздохами, трое старых Йахи сели лицом к нему по ту сторону костра: Зоркий Орел, прислонивший свой мешок с репой к связке копий, Испуганный Мышонок с подвернутой под себя поврежденной ногой и Застенчивый Буйвол, исполненный достоинства и учтивости. Большой сыр, как обычно, валялся где-то в стороне. Гидеон переместился, чтобы держать его в поле зрения.

Веселье от обмена подарками прошло, и старики с нервным, но осмотрительным выражением лица ждали, когда он заговорит. Гидеон внезапно и сильно вспомнил трех пожилых и немощных макак-резусов, серьезных, покрытых шрамами и жестоко использованных временем, терпеливо ожидающих, какие бы новые унижения и оскорбления ни ожидали его впереди.

"Благородный Яхи", - сказал он вежливо, используя старую, исполненную достоинства форму обращения. "Благородные люди". Вот и все для правильного Яхи. "Я пришел, чтобы помочь тебе", - продолжил он в своей собственной искаженной версии. "Сальту - твои друзья, а не враги".

Глава 18

"Нет, я не шучу", - сказал Гидеон. "Они подумали, что это звучит как величайшая вещь со времен консервированных персиков".

"Тюрьма?" Сказала Джули. "Как это могло быть?"

Как, в самом деле. Он перевернулся на спину, подложив руки под голову, глядя на полоску облачного, залитого лунным светом неба за изогнутым краем скалистого выступа, и подумал о замечательном разговоре в хижине. Они лежали полностью одетые в спальном мешке у подножия гигантского валуна, который прикрывал деревню - к ужасу яхи, которые были ошеломлены, когда они отказались от гостеприимства своих согретых огнем хижин, предпочитая спать снаружи.

"Это путь сальту", - загадочно объяснил Гидеон, и они серьезно сказали: "Ааа".

"На самом деле, - сказал Гидеон, - я вообще не хотел говорить с ними о тюрьме. Чем больше я думал об этом, тем более безумной казалась идея. Какой возможной цели это могло бы служить?"

Она лежала на боку, положив щеку на сцепленные руки. "Я не могу не согласиться с тобой больше".

"Итак, я начал говорить им, что мы могли бы найти для них резервацию: их собственную землю, ручьи для ловли рыбы, животных для охоты, место, где они могли бы построить свою деревню, жить своей жизнью в мире и так далее".

"Ты смог сказать все это на яхи?"

"В значительной степени. На уровне детского сада".

"И что?" - спросил я.

"И они не знали, о чем я говорил. Они сказали, что все это у них уже есть прямо сейчас. Так или иначе, я разговорился с ними о тюрьме. Думаю, я пытался объяснить, насколько лучше было бы жить в резервации, чем в тюрьме. И" - он расхохотался - "ну, я сказал им, что тюрьма - это большая хижина, сделанная из камня… Умно, что ли? И они спросили, защищает ли это от дождя, и я сказал, что да, защищает. Они спросили, тепло ли там, и я сказал "да". Они спросили, было ли светло ночью - я думаю, они издалека видели здания вокруг озера Квинолт - и, естественно, я сказал, что там были огни. Я видел, как они смотрели друг на друга, особенно Застенчивый Баффало и Зоркий Орел, поэтому я сказал им, что это плохо; им придется все время оставаться внутри и никогда не выходить ".

"И это не заставило их передумать?"

"Да, это произошло. Зоркий Орел спросил, как они могут добыть еду, если они никуда не выходят, и я сказал им ...

"...кто-нибудь приносил бы им еду".

"Примерно такого размера это и есть. Им не терпится уйти".

"Это завораживает", - сказала Джули. "Все, что я сделала, это научилась делать корзиночки Яхи. И я сказал Серому Воробью свое имя, даже если оно нелепое. Ей это нравилось; это заставляло ее смеяться. Она называет меня ‘Дули’."

"Дули", - сказал Гидеон. "Мне это тоже нравится. Она не рассказала тебе о своем, не так ли?"

"Нет, она уснула через час, держа на руках эту глупую черепаху. Она действительно милая, Гидеон: застенчивая, и счастливая, и готовая дружить. Я рад, что у меня появился шанс встретиться с ней. Хотел бы я поговорить с ней ".

Она перевернулась на спину. Ночь была мягкой, и боковые стенки сумки были расстегнуты, давая им достаточно места. "Как насчет большого сыра?" - спросила она через некоторое время. "Ему так хотелось попасть в тюрьму?"

"Я не знаю. Он не сказал ни слова за все время. Просто наблюдал, с этим надменным выражением на лице. Зоркий орел и Застенчивый буйвол вели все разговоры. Не то чтобы там было много разговоров, кроме меня."

Гидеон сел и обхватил руками колени. "Знаешь, когда я рассказывал им, как мы нашли Клэр Хорник в Пиритес-Крик, а Экерта и Хартмана на кладбище, у меня сложилось отчетливое впечатление, что Зоркий Орел и Застенчивый Буйвол думали, что все это история, придуманная для их развлечения. Они посмеивались каждый раз, когда я упоминал что-то знакомое - деревни, кладбище, ручей, - так смеется ребенок, когда ты рассказываешь ему захватывающую историю и помещаешь в нее его самого, его дом и его улицу. Но Большой Сырок не смеялся: я бы не сказал, что он выглядел точно обеспокоенным, но довольно близко к тому; ему определенно это не нравилось ".

Джули села и прислонилась спиной к плечу Гидеона, глядя в ночь. "Значит, мы были правы, как ты думаешь? Большой Сырок совершал убийства в одиночку, а другие даже не знают об этом?"

"За исключением испуганной Мыши. Я думаю, он знает. Большую часть времени он проводил, разглядывая Большой сыр с забавным выражением на лице. Знаешь, я почти уверен, что обязан ему своей жизнью. Большой Сыр, должно быть, сбил меня с ног на гравийной дорожке, а испуганный Мыш, должно быть, подошел и спугнул его, прежде чем он ...

" Испугался большой шишки? Испуганная мышь?"

"Не физически напуган, конечно. Но он может быть его дедушкой, насколько нам известно, или двоюродным дедушкой, и это дало бы ему большой авторитет в культуре яхи. Просто быть старейшиной было бы, если уж на то пошло."

Гидеон вытащил ноги из мешка и начал натягивать ботинки. "Давайте перенесем спальный мешок", - сказал он.

"Переместить это? Почему?"

"Большой сырок точно знает, где мы находимся. Если он что-то планирует для нас сегодня вечером, я бы хотел, чтобы ему было трудно нас найти ".

"Но другие не позволили бы ему ничего сделать, не так ли?"

"Кто знает? Помните, возможно, мы неправильно это читаем. Может быть, они все вовлечены в это. Может быть, это их стандартный способ действия: накормить сальту, убаюкать их мирным ночным сном, а затем, в темноте ночи, выскользнуть из их хижин с этими ужасными копьями ...

"Все в порядке. Я убежден. Брр."

Они нашли то, что казалось подходящим местом на вершине самого огромного валуна: трещину в скале, которая образовывала грубую, но почти горизонтальную полку примерно в десяти футах над землей. Луна давала достаточно света сквозь сгущающийся покров рваных облаков, чтобы позволить им незаметно пробраться вверх по скале, и они быстро освоились. У них было широкое поле зрения, так что любого, кто подкрадывался к ним, было легко заметить. Гидеон оставил куртку Джули и свое пончо внизу, разложив их так, чтобы они напоминали спальный мешок.

"Так-то лучше", - сказал он, кладя каменный топор в футе от того места, где должна была находиться его голова. "Будем надеяться, что дождя не будет. Мы выбрались из-под навеса."

"Гидеон", - сказала Джули, - "что нам теперь делать? Я имею в виду завтра."

"Ничего, на самом деле. Я думаю, мы сделали все, что могли. Джон получит мою записку утром и сразу же отправится в путь. Я думаю, мы просто должны продолжать разговаривать с ними, пока он не приедет. Тогда, по крайней мере, они будут под стражей - мирно - и убийства прекратятся ".

"И что тогда с ними произойдет?"

"Предполагая, что убийство совершил Большой Шиш - я не знаю, что с ним будет. Ты не мог просто позволить ему разгуливать на свободе. Что касается остальных, Эйб работает над приобретением земли; где-нибудь в отдалении. Очень жаль, что они не могут остаться здесь. Или они могли?"

"Я так не думаю. Тропа Матени все еще находится в нашем плане развития. Они снова начнут работать над этим в следующем году. Кроме того, как у тебя могла быть резервация посреди национального парка?"

"Ты знаешь", - сказал Гидеон, вытаскивая из своей памяти туманный предмет, "во Флориде был случай, когда индеец - семинол, я думаю - убил белого человека. Защита основывалась на том факте, что Соединенные Штаты никогда не подписывали мирный договор с семинолами, и поэтому убийство было актом войны, а не убийством. Интересно, может ли что-то подобное быть применимо и здесь ".

"Как обернулось дело?"

"Я не помню".

"Очень поучительно, профессор". Джули закончила расшнуровывать ботинки и забралась под верхний клапан спального мешка. "Может быть, нам лучше немного поспать и побеспокоиться об этом завтра. Я думаю, нам следует бодрствовать по очереди, не так ли?"

"Верно", - сказал Гидеон, садясь рядом с ней. Он был снаружи уступа, по направлению к хижинам. "Я заступлю на вахту первым". Он потянулся за топором, чтобы убедиться, что знает, где он. "Не то чтобы я действительно ожидал, что что-то произойдет".

"Хорошо", - сказала Джули, уже зевая и прижимаясь к его спине. "Обещаешь разбудить меня через два часа?"

"Обещаю. Я разбужу тебя в одиннадцать. А теперь немного поспи. Я люблю тебя".

"Я тоже тебя люблю. ‘Ночь".

Ее рука дважды похлопала его по бедру, а затем осталась там, когда она быстро заснула, ощущая теплое дыхание на его шее. Гидеон улыбнулся про себя. Как быстро они привыкли к этому милому знакомству в старой обуви. Спать с ней рядом с ним уже было самой естественной вещью в мире. Как он обходился без нее все эти годы? Он нежно погладил тыльную сторону руки, которая так легко и собственнически лежала на его бедре, и перестроился, чтобы лучше видеть сцену внизу. Облака сгустились, и в воздухе пахло дождем, но ночь все еще была ясной и мягкой. Полностью проснувшись, он лежал, положив руку на топор, и ждал. Не то чтобы он действительно ожидал, что что-то произойдет.

Ничего не произошло. Через два часа Джули проснулась сама и настояла на том, чтобы заступить на вахту. Гидеон немного задремал, и ему было трудно не заснуть во время своей второй смены на вахте, больше от скуки, чем от усталости. В двух хижинах было совершенно тихо, как и в лесу. Не было слышно ни птичьих криков, ни звуков насекомых, ни шума ветра. Когда наступило 3:00 ночи, он был счастлив передать часы Джули. Он свернулся калачиком на боку, лицом к ней, его правая рука покоилась на ее талии, левая - под мягкой линией ее подбородка. Он мог чувствовать биение ее пульса напротив своего мизинца. С долгим вздохом он позволил себе погрузиться в сон. До рассвета оставалось всего несколько часов. Если бы у Большого Сыра было что-то на уме, он бы уже попробовал это.

Он почувствовал настойчивую хватку на своем плече и мгновенно проснулся. "Что?" - спросил я.

"Большая хижина", - прошептала она. "Кто-то движется".

Он осторожно повернулся на другой бок, лицом к хижинам. Теперь было труднее что-либо разглядеть. Туманный дождь снова начал накрапывать, и воздух был пропитан им. Сквозь облака пробивался неясный, рассеянный лунный свет, но это не помогало, затуманивая зрение, как фары в тумане. Его волосы были мокрыми от дождя, спальный мешок отяжелел от влаги.

Он уставился на хижину, моргая, чтобы прогнать туман, который собрался на его ресницах, и напряженно прислушался. Не было слышно ни звука. Ничто не двигалось.

"Ты уверен? Мог ли кто-то просто перевернуться во сне?"

"Я так не думаю". Ее шепот был свистящим, задыхающимся. Он снова мог чувствовать ее дыхание на своей шее, но теперь это было неглубокое дыхание. "Вот так!"

Послышался слабый шорох. Столбы у входа в хижину слегка сдвинулись, и кто-то пролез внутрь. Рука Гидеона нащупала рукоять топора. Фигура поднялась, а затем встала, неподвижная и пригнувшаяся. Нет, не скорчившийся, а искалеченный. Это была испуганная мышь.

"Фух", - сказал Гидеон, осознав, что он сам едва дышал.

"Но почему он там?" Сказала Джули ему в шею.

"Ш-ш-ш".

На старике не было его мантии, и дождь блестел на его тощих плечах. Казалось, он смотрел прямо на них, но Гидеон сомневался, что он мог видеть их под дождем. Через несколько мгновений он повернулся налево и быстро захромал к другому концу похожего на пещеру уступа.

Гидеон улыбнулся. "Зов природы", - сказал он. Примерно в семидесяти пяти футах от нас была туалетная яма, просто вне поля зрения.

"Мальчик", - сказала Джули, обнимая его сзади. "Это действительно напугало меня. Он смотрел на нас?"

Прежде чем он смог ответить, вторая фигура, ее движения были взволнованными и свирепыми, вышла из хижины. Это был Большой Сыр, устрашающий и гигантский на фоне хрупких хижин, мускулистый, как плита, сказочный великан, странно не в фокусе в липком тумане. Он быстро побежал туда, где Гидеон и Джули лежали ранее, сразу под полкой. Он был явно поражен, когда увидел пончо и парку вместо спального мешка, и он яростно пнул одежду. Очевидно, он был в ярости, дрожал от ярости, и он представлял собой устрашающее зрелище. Огромные мышцы обнаженной спины заметно подергивались и сворачивались, четкие, как иллюстрации в учебнике анатомии, и блестящие от жира и дождя. Голова дикаря яростно крутилась из стороны в сторону, пока он искал их.

Гидеон смотрел прямо на него сверху вниз с пугающе маленького расстояния, не более четырех футов, достаточно близко, чтобы слышать тяжелое, неистовое дыхание. Яхи внезапно подставил лицо дождю и, закрыв глаза и растянув губы своего сладострастника на зубах, по-настоящему взвыл: низкий, волчий стон, от которого волосы на затылке Гидеона встали дыбом. Услышав этот звук, Джули уткнулась лицом в плечи Гидеона и обхватила его бока. Он мог чувствовать ее конвульсивную дрожь. Его сердце бешено колотилось. Его язык, шершавый и сухой, казалось, заполнил его горло. Он с отстраненным раздраженным неодобрением осознал, что очень сильно напуган. Прислонившись к скалистому выступу так хорошо, как только мог, он схватил топор и приготовился ко всему, что должно было произойти.

Стон Яхи затих, и залитое слезами лицо было опущено, а щелевидные глаза закрыты. А затем он исчез, бесшумно пробравшись сквозь туман и исчезнув за выступом валуна.

Лоб Джули все еще был плотно прижат к его спине, ее руки сжимали ткань его рубашки. Сквозь стук собственного сердца он мог чувствовать, как ее сердце бьется рядом с ним.

"Шшш", - прошептал он, поглаживая ее руку. "Все в порядке. Он ушел ".

То, что произошло, казалось ясным. Большой Сырок видел, как старик встал, чтобы сходить в туалет - возможно, это происходило каждую ночь, и молодой индеец ждал своего шанса. Как только Испуганный Мышонок скрылся из виду, Большой Сыр побежал туда, где, как он думал, спали сальту. Если бы они были там, подумал Гидеон, их головы были бы сейчас разбиты, а Большой Сыр вернулся бы в хижину, завернувшись в свою шкуру и храпя, когда старик вернулся. Утром Большой Сыр был бы так же удивлен, как и все остальные, смертью незнакомцев. Испуганный Мышонок мог что-то заподозрить, но он не мог знать наверняка, что произошло.

"Чт... куда он пошел?" Спросила Джули, не двигаясь.

"Я не знаю. Охотится за нами, я полагаю. Он не будет смотреть сюда ".

Неуверенно Джули спросила: "Почему нет?"

"Потому что", - прошептал Гидеон, стараясь говорить непринужденно, "я выбрал это место с проницательностью, которой я так хорошо известен. Иши сказал Креберу, что никто не спит под открытым ночным небом. Там скрываются всевозможные духи и болезни. Ни одному йахи не придет в голову, что мы были достаточно невменяемы, чтобы выйти из-под навеса ".

Джули собралась с духом. "Они правы", - сказала она. "Мы промокли насквозь". Он почувствовал, как она немного расслабилась, и это его успокоило.

Он тихо откинул верхний клапан сумки и начал подниматься.

"Куда ты идешь?" резко спросила она. "Не надо..."

"Шшш, я никуда не собираюсь. Я просто хочу встать и посмотреть. Я не вижу, куда он побежал ". Он осторожно выглянул из-за вершины валуна и смог увидеть весь путь до конца окруженного скалами ограждения, до узкой расщелины, через которую они с Джули вошли в него.

"Ты видишь его?"

"Там ничего нет. Хотя небо в этом направлении становится размытым. Скоро станет светло".

"Слава богу".

Весь маленький поселок лежал перед ним, пропитанный серой, предрассветной тишиной. Он вытер влагу с глаз. Странно насыщающий туман уже проник под его рубашку и ледяной струйкой стекал по пояснице. Если только это не был холодный пот, что было вполне возможно. Где был Большой сыр? Что стало с испуганной мышью? Гидеон опустил глаза на землю у своих ног. Где был топор?

Два крика, настойчивые и полные ужаса, взорвались в его ушах один за другим.

"Чинияа!" - крикнул кто-то у него за спиной. "Нет!"

Позади него... по другую сторону большого валуна, подальше от пещеры! Большой Сыр, должно быть, выбежал через узкий вход, повернул назад и подошел к нему сзади…

Гидеон резко развернулся как раз в тот момент, когда Джули закричала: " Гидеон! О, Боже...!"

Сияющая обнаженная фигура, скорчившаяся на вершине скалы, раздулась и возвышалась над ним, серая и светящаяся в тусклом свете, ужасный каменный топор поднят в зенит своей дуги и уже опускается.

Не задумываясь, Гидеон прыгнул вперед, чтобы встретить его. Его вытянутая рука поймала стремительно падающее запястье, перехватила его и резко остановила. Дикие черные глаза безумно уставились на него, в нескольких дюймах от его собственных, в то время как топор покачнулся, а затем упал, тяжело ударив Гидеона по плечу и скользнув вниз по его спине. Задолго до того, как оно упало на землю, он сжал правый кулак, чтобы впечатать его в блестящий темный живот. Мышцы его плеча уже напряглись, чтобы нанести удар, когда красная, бессмысленная дымка внезапного насилия внезапно рассеялась. Он увидел, кто стоял перед ним.

Испуганная мышь.

Содрогнувшись от жалости и отвращения, он отпустил извивающееся скользкое запястье - такое же хрупкое и костлявое, как у Эйба. Старик тоже встряхнулся, словно испытывая отвращение к прикосновению сальту, и выкрикнул то, что могло быть проклятием Яхи или просто бессловесным воплем отвращения. Он пробежал несколько футов по вершине валуна, подобно пауку, волоча за собой изуродованную ногу, туда, где в неровном углублении лежала груда каменных обломков, и попытался поднять один. Это было слишком тяжело, и старик застонал от разочарования. Он схватил меньший двумя руками и рывком поднял его над головой, морщась от усилия.

Снова раздался крик на яхи с другой стороны валуна. "Чинияаа!" Большой Сыр стоял внизу, его гладкое лицо под серым дождем было обращено к старику. Пораженный Мыш оглянулся через плечо на крик, и Гидеон увидел, как его здоровая нога поскользнулась на мокром камне на несколько дюймов. Потеряв равновесие под весом камня, он начал переваливаться назад через край валуна.

"Камень!" Гидеон закричал. "Брось это вниз!"

Гидеон бросился к нему, и Джули выскочила из спального мешка, вытянув руки. Внизу Большой Сыр сделал шаг вперед, его руки были подняты, чтобы поймать старого Яхи. Гидеон знал, что никто из них не доберется до него вовремя, и знал, что они тоже это знают.

Испуганный Мышонок тоже это знал. Камень удерживался в воздухе на жестко вытянутых руках. Осунувшееся старое лицо было вызывающим, вялый, нервный рот на этот раз был плотно сжат. Подобно причудливой статуе, сваливающейся со своего основания - наклоняющийся, жалкий Моисей, разбрасывающий скрижали, - старик медленно наклонился назад и невероятно повис в пустом воздухе. Гидеон все-таки почти добрался до него, когда камень, наконец, отвалился, и Испуганный Маус упал головой вперед вслед за ним.

К счастью, грохот камня заглушил звук хрупкой кости с тонкой подкладкой, ударившейся о каменистую землю в десяти футах внизу. Гидеон быстро спустился по склону валуна, но Большой Сыр был там перед ним, на коленях.

Старик был мертв. Он приземлился на затылок, и хрупкий череп треснул, так что мозги и кровь уже смешались с дождем. Его лицо не было повреждено, но рот снова отвис, а глаза были устрашающе перекошены, один почти закрыт, другой открыт и расфокусирован.

Гидеон услышал, как Джули подошла к нему сзади. "О!" - тихо сказала она. Инстинктивно Гидеон опустился на колени и осторожно закрыл старые глаза двумя пальцами. Он поднял глаза и увидел Большого Сыра, по его лицу струился дождь, он странно смотрел на него. Наступил долгий, очень долгий момент тишины. Индеец присел на корточки. Чувственные ноздри раздулись, когда он сделал долгий вдох.

"Вы знаете, - сказал он на безупречном английском, - у него была законная жалоба".

Глава 19

"Да, - сказал Большой сырок, - я Деннис Блэкпат". Бывший аспирант наклонился вперед, чтобы подуть на сухие кусочки мха и коры, которые достал из мешочка из оленьей кожи, висевшего у него на шее, и ползущая искра замерцала, зашипела и превратилась в пламя. В руках молодого индейца пожарная дрель была до смешного проста в использовании. Теперь он добавил кусочки дерева, постепенно увеличивая их размер. Когда огонь разгорелся хорошо, они втроем, сидя на земле, наклонились поближе к нему. Джули и Гидеон дрожали в своей мокрой одежде. Блэкпат, с капельками влаги на его смазанной жиром коже, не казался холодным.

"Ты жил с ними все это время?" Спросила Джули, не потрудившись скрыть свое удивление. "С 1975 года?"

"Это верно", - сказал Блэкпат, добавляя еще дров. "Никто не верил, что там были индейцы, но я нашел их. И как только я нашел их, я остался. С меня было достаточно прогнившего мира белого человека. Я ушел, чтобы жить так, как жили мои предки, в гармонии с природой. В спокойствии."

Это было своего рода косноязычие, которое Гидеон обычно находил банальным и утомительным. Но Черная Тропа была другим делом. Он посвятил этому семь лет своей жизни; ему действительно удалось осуществить это. За исключением спокойствия.

"Я полагаю," мрачно сказал Блэкпат, разминая длинную, тонкую палку, как фехтовальщик, испытывающий шпагу, "ты хочешь каких-то объяснений".

"Это было бы неплохо", - согласился Гидеон.

"Об убийствах". Опустив голову, Блэкпат заговорил с палкой так же угрюмо по-английски, как на яхи.

"Кажется, это хорошее место для начала", - мягко сказал Гидеон, но его шерсть встала дыбом. Если у кого-то и была причина быть обиженным, то это, безусловно, был он, с двумя покушениями на его жизнь и болезненной вмятиной в голове, а не этот избалованный студент - конченый индеец. Что-то в его тоне, должно быть, выдало его чувства, потому что Блэкпат внезапно посмотрел на него и переломил палку надвое.

Вмешалась Джули. "Ты сказал, что испугался…Как его звали? Я не хочу продолжать называть его так ".

"Их имена засекречены", - коротко сказал Блэкпат. "Испуганная мышь достаточно хороша". Для таких, как ты.

Джули не ответила тем же. "Ты сказал, что у него была законная жалоба", - тихо сказала она.

Блэкпат бросил обломки палки в огонь. "Ты видел его ногу?"

"Да", - сказала Джули.

"Это было снято, давным-давно ..."

"В 1913 году, когда он был маленьким мальчиком", - медленно произнес Гидеон, вспоминая. "И его мать была убита, когда они разграбили хижину на Кэноу Крик. Они украли два яйца вкрутую".

"Ты разговаривал с Прингл", - сказал Блэкпат.

"Это ужасная вещь", - сказала Джули, - "но..."

"Но что?" - спросил я. Он отвечал Джули, но его взгляд бросал вызов Гидеону. "Это не оправдание для убийства людей семьдесят лет спустя?"

Гидеон молча посмотрел на него. Что-то оборвалось внутри Блэкпэта. Его взгляд упал на огонь. "Ах, черт, - сказал он, - забавно говорить по-английски после стольких лет". Он сделал паузу. "Ты прав, ты прав. Это не оправдание ". Казалось, он подыскивал точные слова, которые хотел, затем сдался, слегка пожав плечами. Наступил рассвет; Гидеон мог видеть его более отчетливо и был заново поражен странной красотой лица, похожего на маску.

"Я действительно любил старика. Действительно любила его ". Слова были едва слышны. "Он был первым из них, кто принял меня. Он назвал меня внуком. Я называл его дедушкой ". Он прочистил горло. "Но, Боже, как он ненавидел сальту. Я думаю, он всегда был немного сумасшедшим ". Гидеон подумал, что он был искренне близок к слезам.

"Я думаю, что он убил несколько человек, когда был молод", - продолжил Блэкпат, - "но когда я нашел их, он не представлял никакой угрозы. Затем они построили эту чертову дорогу прямо здесь -"

"Тропа Мэтени", - сказала Джули.

"Так вот как это называется?" спросил он без интереса. "Ну, он сошел с ума. Убил первого попавшегося туриста."

- Но он такой хрупкий, - сказала Джули, - такой маленький ...

"Это было шесть лет назад, не забывай. Он был сильнее. Кроме того, он использовал атлатл. Метатель копья." Блэкпат подбирал влажную землю, крошил ее в ладони и позволял ей стекать из сложенной чашечкой ладони. "Я говорил с ним снова и снова, пытался объяснить, что убийство не могло привести ни к чему хорошему. Я думал, что убедил его. А потом он ударил дубинкой кого-то еще."

"Хартман", - сказал Гидеон.

"Кто быэтонибыл. Я нашел беднягу на тропе с проломленной головой. Беспорядок..." Он остановился. Гидеон знал, что он думает о Испуганном Мышке, который лежал там, где упал, прикрытый пончо Гидеона, на дальней стороне валуна. Черный Путь закрыл глаза. "Я отвез его обратно в деревню. Вернемся сюда. Острый Орел - это хорошее имя для него - вспомнил, как делать трепанацию, и я подумал, что на какое-то время парень может выжить. Но он умер ".

Черная Тропа уставился в огонь. "Я думал, это был конец всему. Но затем, несколько недель назад, после всех этих лет, он, должно быть, наткнулся на эту девушку возле летней деревни. Ты знаешь об этом?"

Гидеон кивнул.

"Это был плохой поступок. И теперь он пытался убить тебя. Дважды." Он вздохнул. "Я думаю, так будет лучше".

"А как насчет остальных?" - Спросил Гидеон. "Они не были вовлечены? Они не знали?"

Блэкпат снова пожал плечами. "Они знали, и они не знали. Как будто ты не знал о японских лагерях для интернированных. Как будто немцы не знали о Дахау. Смотри, они похоронили двух парней, не так ли? Но нет, они не были замешаны в убийствах, если ты это имеешь в виду. Они хорошие люди, безвредные ".

"А как насчет тебя?" Внезапно спросила Джули. "Ты здесь уже семь лет. Ты нашел то, за чем пришел?"

"Конечно", - горячо сказал Блэкпат. "Неужели это кажется таким невозможным? От чего я отказался, что было таким замечательным? Тот мир снаружи - это мусор! Это достаточно плохо для белого человека, не говоря уже об индейце ". Его голос смягчился. "Они помогли мне стать индийцем, настоящим индийцем. И я помог им".

"Ты помог им?" Сказал Гидеон.

Черная Тропа уставился на огонь, казалось, размышляя вслух. "Когда я пришел, они жили как собаки, питаясь грязью, рыская по лагерным свалкам в поисках еды и старой одежды. Они забыли, как ловить рыбу, как делать рыболовные крючки, как покрывать свои хижины. Они не делали инструмент десятилетиями. Старая женщина не плела корзинку с тех пор, как была маленькой девочкой. Они сражались с орлами за тухлого лосося. Они забыли, как консервировать мясо, как шить одежду ".

"И ты," сказал Гидеон, глядя на него с возрастающим уважением, "научил их старым способам".

Черная Тропа ощетинился. "Да, я научил их старым способам. Что в этом плохого?"

"Послушай", - сказал Гидеон, "ты можешь прояснить, что я на твоей стороне? Мы пришли сюда, чтобы помочь ".

"Хорошо", - сказал Блэкпат. "Мне жаль. Я знаю, что ты сделал. Ладно, я научил их старым способам. Столько, сколько я знал. Ты знаешь, когда я нашел их, они все спали в одной большой хижине? Женщина со всеми мужчинами?" Он казался искренне шокированным. "Теперь посмотри на то, как они живут. Их собственные инструменты, их собственная еда, их собственные дома. Я снова сделал их индейцами ".

Не только индеец, подумал Гидеон, но и, несомненно, яхи. Деннис Блэкпат совершил феноменальный подвиг.

"Но ты не Яхи", - сказал Гидеон. "Откуда ты узнал о старых обычаях?"

Он пожал плечами. "Книги".

"Ты сделал здесь замечательную вещь", - сказал Гидеон.

Блэкпату было неловко от похвалы. "И что происходит сейчас?" сердито спросил он. "Не думай, что мы снова будем жить в каком-нибудь музее вроде Иши".

"Существует хорошая вероятность, - сказал Гидеон, - резервации ..."

"Иисус Христос, ты видишь это? Эти люди имеют дело с BIA? Антропологи повсюду с анкетами: ‘И какова природа неформальных отношений между братом матери и параллельными двоюродными братьями по отцовской линии?’ Если..."

Гидеон поднял руку, улыбаясь. "Я согласен с тобой. Хорошо, что бы ты хотел, чтобы произошло?"

"Что касается тебя, то ничего. Просто оставь нас в покое. Забудь о нас. Нам не нужна никакая помощь. Нам не нужны больше пищащие черепахи ".

Гидеон покраснел, затем снова улыбнулся. "Но пожилая женщина действительно получила от этого удовольствие, не так ли?"

Блэкпат тоже улыбнулся. "Да, она это сделала, не так ли? Послушайте, вы двое - единственные, кто знает о нас. Разве мы не можем оставить все так, как есть? Разве мы не можем просто остаться здесь?"

Джули покачала головой. "Тропа будет вновь открыта. Нет никакого способа остановить это ".

"Боже, - сказал Блэкпат, - тебе действительно нужна еще одна тропа, проходящая здесь?" Еще пивные банки…Я имею в виду, сколько еще смогут прожить эти люди? Ты не можешь подождать несколько лет?.."

Она снова покачала головой. "Нет, это не сработало бы".

"Иисус Христос", - сказал Блэкпат, - "Я не знаю, что делать. Мы не можем вернуться в нашу летнюю деревню. Пара чертовых детей наткнулись на это на прошлой неделе и почти нашли нас. Они, должно быть, рассказали людям, потому что на следующий день еще двое рыскали вокруг... - Он внезапно поднял глаза. "Это был ты, не так ли?"

"Это были мы", - согласился Гидеон, - "и то забавное чувство в затылке у нас было от тебя ".

"Подожди минутку", - медленно произнесла Джули, - "есть место, примерно в двадцати пяти милях к северо-востоку отсюда, недалеко от перевала Хейс". Она говорила мечтательно, ее память работала. "Здесь выпадает только около половины осадков. Это было предложено для трейла два года назад, но было отклонено. Слишком дорого, слишком трудно добраться. Вряд ли кто-нибудь знает, что оно там. Я сам видел это только однажды. Пологая, поросшая травой долина длиной в пять миль, по которой бежит прекрасная река. В верхней части есть большой синий висячий ледник. Когда я был там, в нем было полно лосей и оленей..."

"Звучит как рай", - сказал Блэкпат.

"Так и есть. Это прекрасно. И в радиусе пяти миль нет ни одной тропы. О, это было бы идеально!" - взволнованно сказала она. "Почему я не подумал об этом раньше? Я могу показать тебе, где это находится на карте ". Она нахмурилась. "Крысы. Карта вернулась в наш лагерь. Это в двух часах езды отсюда, по крайней мере."

"Осталось двадцать минут. Ты шел по следам старика, и он был осторожен. Это единственное, о чем они не забыли. Пойдем".

"А как насчет остальных?" - Спросил Гидеон. "Они будут просыпаться. Это свет".

Блэкпат посмотрел на серое небо, с которого капала вода. "Не раньше, чем через час".

"Ты хочешь сказать, что они не встают на рассвете?" Простодушно спросила Джули.

"Если бы ты жил в хижине, - сказал Блэкпат, - и два утра из трех были такими, как это, что бы ты сделал?"

Им потребовалось ровно двадцать минут, чтобы вернуться в свой лагерь. Джули расстелила карту на полу палатки, чтобы укрыться от дождя, и Блэкпат склонился над ней, пока Джули рисовала ручкой наилучший способ добраться до перевала Хейс. Он наконец кивнул и поднял взгляд, глядя в ее глаза так долго, что она, наконец, опустила свои. Затем он пристально посмотрел на Гидеона.

Вопрос был незадан, но Гидеон ответил на него. "Вы можете доверять нам", - сказал он.

"Я думаю, я должен". Затуманенные глаза изучали Гидеона еще дольше. "Я действительно доверяю тебе", - сказал он более твердо. "Мы пойдем туда. Сейчас. Как только мы закапываем чистую воду. Так его звали. Чистая вода. Не испуганная мышь." Это было подношением, подарком для них.

Они были напуганы глухим гулом и, выглянув через полог палатки, увидели вертолет, который, как кузнечик, приближался к ним сквозь серый дождь со стороны озера Квино.

"Это Джон", - сказала Джули. Она увидела удивление Гидеона. "А ты думал, они собирались отправиться в поход?"

Это было именно то, о чем он думал. Он забыл, что на дворе двадцатый век, и рассчитывал, что у него будет еще пять или шесть часов, прежде чем Джон доберется туда. "Они не смогут увидеть пещеру, но они сразу заметят эту палатку", - сказал он. "Они будут здесь через пять минут".

Он схватил внезапно ставшего недоверчивым Блэкпата за локоть и вытолкнул его из палатки, через небольшую поляну, в густой зеленый лес. Джули побежала за ними.

"У нас не так много времени", - сказал Гидеон Блэкпату. "Послушай, было бы лучше, если бы ты оставил Испуганного-Чистую воду - там, где он сейчас. У нас было бы тело, которое можно было бы показать ФБР, и они могли бы закрыть дело и забыть обо всех вас ".

"Мы не можем!" Это был первый раз, когда Гидеон видел его расстроенным. "Его нужно похоронить. Его следует кремировать. Его дух не успокоится, пока его не похоронят. Я имею в виду, - быстро добавил он, - это то, во что они верят". Он взволнованно посмотрел вверх, на быстро нарастающий грохот, но вертолет не был виден сквозь лесной покров.

"Я позабочусь о том, чтобы его похоронили!" Гидеон прокричал сквозь шум. "И кремировали! Я обещаю!"

Блэкпат был в нерешительности. У Гидеона было ощущение, что это редкое состояние для него. Блэкпат снова посмотрел в сторону звука. Вертолет завис. Палатку видели. Он быстро кивнул и засунул карту за пояс.

"Спасибо тебе!" - крикнул он. Очевидно, это далось нелегко.

Он начал отворачиваться. Невидимый вертолет снижался, по-видимому, на близлежащую гравийную отмель. Джули коснулась обнаженной руки и наклонилась вперед, чтобы что-то сказать ему на ухо. Гидеон прочитал по ее губам. "Попрощайся с Серым Воробьем".

Он кивнул. "Спасибо тебе!" - крикнул он снова, но слова были потеряны. Он повернулся и метнулся в кусты.

Гидеон задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем он снова заговорит по-английски, или заговорит ли вообще когда-нибудь. Он плавно скользил среди деревьев, капли дождя блестели на его обнаженной спине, и растворился в мокром зеленом лесу. Казалось, он уже сбросил личину Денниса Блэкпэта и оставил ее у их ног, снова став частью тропического леса; Яхи, Иши наоборот.

"Что он будет делать, когда они все умрут?" Спросила Джули.

Гидеон покачал головой. "Выбивает из меня дух. Я надеюсь, что он сможет найти другое потерянное племя. Пойдем поприветствуем Джона".

Джулиан Майнор чопорно суетился вокруг тела вместе с другим агентом, большеносым, серьезным молодым человеком по имени Симкинс. В нескольких ярдах от них стоял Джон, тихо разговаривая с Джули и Гидеоном. Взгляд Гидеона скользнул поверх плеча Джона к расщелине, где раньше был спальный мешок. Его там больше не было, но он лежал мокрый и скомканный на земле. Черный Путь, должно быть, сбросил его, понимая, что любой, кто поднялся бы туда, где он был, увидел бы хижины по другую сторону большого валуна. Подарков - топора и корзины - там тоже не было. Когда-нибудь им с Джули придется вернуться, чтобы посмотреть, были ли они в пещере. Когда-нибудь. Не в течение долгого времени.

"Док, - тихо говорил Джон, склонив голову набок, - в вашей истории чертовски мало смысла". Он имел в виду значительно сокращенное описание Гидеоном событий ночи, из которого были исключены упоминания о ком угодно, кроме Чистой Воды. Он опирался одной рукой на огромный монолит, по другую сторону которого - не более чем в двадцати футах, если знать, как до него добраться, - находились заброшенные хижины яхи.

"Я знаю, Джон. Послушай, ты поверишь мне - и просто забудешь об этом, - если я скажу тебе, что этот маленький парень действительно убийца? И могу ли я гарантировать, что больше не будет убийств?"

"Я не знаю. Это правда? Больше никто не был вовлечен?"

"Это правда", - сказал Гидеон. В зависимости от того, что вы имели в виду под вовлеченностью.

Он сказал это немного слишком нерешительно. "Но это еще не все", - категорично сказал Джон.

"Да, это еще не все, но это не имеет отношения к делу".

"Это не так, Джон", - сказала Джули. "Действительно".

Джон покачал головой. Он был без шляпы, как и все они, и несколько дождевых ручейков стекали по его широкому лбу. "Я не знаю", - сказал он. Гидеон мог видеть, что он был оскорблен тем, что его исключили. И это справедливо. У них с Гидеоном было много общих секретов.

"Джон, я был бы рад рассказать тебе остальное как другу. На самом деле, я хотел бы рассказать тебе. Но проблема в том, что ты также специальный агент ФБР ".

Джон кивнул. "И с моей хорошо известной, истинно голубой честностью, ты знаешь, что я доложу обо всем, что ты мне сказал, и тогда все, что ты не хотел раскрывать, выйдет наружу".

"Вот и все. Но я все равно расскажу тебе, если хочешь."

Джон рассмеялся и расслабился. "Не-а", - сказал он. "Если ты скажешь мне, что убийства закончились, и мы поймали парня, который их совершил, это ведь главное, верно? Не говори мне больше ничего. Я и так достаточно напрягаю свою целостность. Остальное ты можешь рассказать мне после того, как я уйду на пенсию ".

"Я сделаю", - сказал Гидеон.

"Прекрасно. Я возвращаюсь к вертолету через несколько минут. Нужно лететь обратно и вызвать судмедэксперта. Мы вас, ребята, подвезем".

"Отлично", - сказала Джули.

"Нет, спасибо", - сказал Гидеон. "Мы вернемся пешком".

Брови Джона поползли вверх. Он махнул рукой на мокрый лес. "В этом?"

"У нас есть вещи, о которых нам нужно поговорить", - сказал Гидеон. "Приятная долгая прогулка даст нам шанс".

Джон вытер с лица скопившуюся влагу и стряхнул ее на землю. Он обратился к Джули. "Ты действительно собираешься вернуться пешком?"

"Я думаю, да. Он очень властный, ты знаешь ".

"Поступай как знаешь", - сказал Джон. Он покачал головой, глядя на Джули. "Ты становишься таким же сумасшедшим, как и он". Он хлопнул Гидеона по спине и сжал его плечо. "Давайте все соберемся на ужин в The lodge - если ты вернешься к вечеру". Он снова покачал головой и вернулся к остальным.

Взявшись за руки, они молча прошли под моросящим дождем несколько сотен футов. "Гидеон", - наконец сказала Джули, - "о чем нам нужно поговорить, что займет шесть часов?"

"Для начала, как насчет следующих сорока лет?"

"Хорошо", - снова сказала она, ее голос был таким же туманным, как шум дождя. "Этого хватит. Для начала."

Старые счеты

Аарон Элкинс

Глава 1

"Я угощаю", - сказал Тони, потянувшись через мою протянутую руку, чтобы забрать чек. "Это на моей совести".

О-о, я подумал. Берегись сейчас.

Это не означает, что Тони Уайтхед - коварный тип, или тот, в ком каждое великодушное действие подразумевает какой-то скрытый мотив. Просто Тони обычно ничего не делает без причины. Иногда это в твоих интересах, иногда нет. И по моему опыту, когда он оплачивает счет - это не так.

Тони - мой босс, директор Художественного музея Сиэтла (или СЭМ, как мы, инсайдеры, называем его). Я Крис Норгрен, куратор искусства эпохи Возрождения и барокко. Мы обедали в нескольких кварталах от музея в стильном, отделанном темным деревом элегантном новом ресторане Palomino. Наш столик находился у перил с видом на впечатляющий атриум из стекла и гранита здания Pacific First Centre четырьмя этажами ниже. Как и подобает ресторану, который называет себя "евро-сиэтлским бистро", Palomino был полностью неоэклектичным. Мебель отдаленно напоминала арт-деко, гобелены на стенах и открытые кирпичные печи отдаленно напоминали французский кантри, массивные круглые колонны и лиловые стены отдаленно напоминали эгейское море.

Все это было очень красиво и привлекательно, и, безусловно, в данный момент, но это был не тот выбор, которого я ожидал от Тони, который гордился тем, что выискивал маленькие "находки" под автострадой Аляски. Он удивил меня, предложив это. И заставил меня задуматься, в чем дело.

Не то чтобы я ему не доверял, ты понимаешь. На самом деле, я действительно доверяю ему. И он мне очень нравится. Он усердно работает и предъявляет высокие стандарты к себе и своим сотрудникам. Он опытный администратор и выдающийся знаток Треченто, и я не раз видел, как он заступался за своих людей, когда дела шли плохо. Он был особенно добр ко мне в критический момент моей жизни.

Тем не менее, в его натуре время от времени чувствовался привкус змеиного жира, и у него была история втягивания меня в то, о чем я должен был знать лучше, чем ввязываться. Всегда на благо Художественного музея Сиэтла, конечно, или в интересах самого искусства. Но не всегда в интересах моего личного комфорта.

"Как прошел ужин?" дружелюбно сказал он.

"Восхитительно", - сказал я. Что было правдой. Я заказала пиццу с курицей, запеченной на вертеле, воспользовавшись в одном блюде как миланским жирарросто, в котором запекалась птица, так и римской печью для пиццы, обжигаемой в ольхе. Знаменитая яблочно-дровяная печь внесла свой вклад в виде брускетты - деликатно обжаренных ломтиков итальянского хлеба, смазанных оливковым маслом, чесноком и кусочками вяленых помидоров. Я так и не придумал, как попробовать гриль из твердых пород дерева, но все, что я ел, было превосходным.

"Как насчет десерта?"

"Нет, спасибо".

"Почему бы нам не съесть немного салата? Знаешь, средство для очищения неба".

Я согласился. Мы заказали зеленые салаты. Официантка в черной рубашке и черных брюках поинтересовалась, хотели ли мы свежую горгонзолу с грецкими орехами. Мы этого не сделали. Не хотели бы мы еще по бокалу вина?

"Давай, Крис", - экспансивно сказал Тони. "Не спеши возвращаться. У нас есть все время в мире ".

"Нет, спасибо, Тони. Боже, интересно, почему у меня такое чувство, что мне понадобится ясная голова ".

"Ха-ха, - сказал он успокаивающе, - не совсем. Хотя, знаешь, есть кое-что, о чем я хотел тебе рассказать. Не смотри так нервно, Крис. Я думаю, вам это покажется интересным ".

Я не сомневался в этом.

Он потянулся за брускеттой и оторвал кусочек. "Так случилось, что есть коллекционер, который хочет подарить нам одну из своих картин", - сказал он небрежно. "Это попадет в вашу компетенцию, если мы возьмемся за это".

"Какая картина?" Осторожно спросил я.

"О, это всего лишь портрет. Как там его зовут, ты знаешь, Рембрандт."

Ну, вот в двух словах, почему никто никогда не обвинял Тони в том, что он не знал, как привлечь чье-то внимание.

"Как-там-его-зовут -Рембрандт", - сказала я хрипло, как только мой голос снова зазвучал. "Тони, это..." Я нахмурился. "Что вы имеете в виду, если мы возьмем это?" Ты издеваешься надо мной?"

"Ну, у нас действительно есть небольшая проблема. Человек, о котором мы говорим, - Рене Вашиэ."

"Рене...?" Я уставился на него. "И он просто ... просто взял и предложил нам этого старого Рембрандта, который у него случайно завалялся?"

Тони продолжил свое безмятежное пережевывание. "Примерно так. Один из его адвокатов позвонил мне сегодня утром, чтобы рассказать об этом ".

"Вот так просто? Ни с того ни с сего?"

"Вот так просто".

Я откинулся на спинку стула, не совсем уверенный в своих чувствах. "Смешанный" было бы таким же хорошим способом, как и любой другой, чтобы описать их, я думаю. Портрет Рембрандта. Любой краснорожий куратор искусства барокко, который говорит, что у него не потекли бы слюнки при виде этого невидимого, солгал бы сквозь зубы. Я имею в виду, в конце концов, Рембрандт - это ... ну, Рембрандт. Тот факт, что СЭМУ не принадлежала ни одна из его картин, я расценивал почти как личное оскорбление, но я давно отказался от идеи приобрести одну из них в ближайшее время. И теперь, внезапно, вот она, перед моим мысленным взором, позолоченная рама семнадцатого века и все остальное, висит в галерее позднего Ренессанса и барокко на четвертом этаже, на почетном месте на западной стене. Я был ослеплен.

В то же время упоминание имени донора вызвало у меня крайнюю настороженность. Я никогда не встречал пожилого Рене Ваши, но я знал, кто он такой. Успешный французский арт-дилер, а также коллекционер, он был одним из самых эксцентричных персонажей в мире искусства (и поверьте мне на слово, это о чем-то говорит), непредсказуемым, противоречивым, печально известным. Для некоторых - беспринципный и своекорыстный негодяй; но для многих других - желанный овод в поле, переполненном самодовольством и эксцентричностью. Я мог видеть обе точки зрения.

Самая эффектная из его выходок произошла примерно десять лет назад, когда утренняя смена в музее Барийо в Дижоне вошла и, к своему ужасу, обнаружила, что шесть самых ценных экспонатов музея исчезли ночью, вместе с рамами и всем прочим. Среди них были картины Тинторетто, Мурильо и Гойи.

Последовала обычная суматоха. Была вызвана полиция, которая приступила к допросу сотрудников музея и других подозрительных личностей. Фотографии и описания украденных работ были переданы в Интерпол. Директору музея были брошены обвинения в недостаточной безопасности, который в ответ заламывал руки и сетовал на печальное состояние, до которого опустилась французская мораль. Он также уволил своего начальника службы безопасности.

Затем, ровно четыре недели спустя, Рене вашиоткрыл публичную выставку работ из своей собственной превосходной коллекции, размещенную в его собственной галерее, в трех кварталах от музея. Это было то, что он делал время от времени, но на этот раз было отличие. Шесть фотографий, отсутствовавших в Barillot, были представлены с гордостью и на видном месте, в оригинальных рамах.

Еще больше шума. Ваши, один из самых известных граждан Дижона, позволил арестовать себя и предъявить обвинение в том, что было почти публичной церемонией. После этого он провел пресс-конференцию, на которой присутствовали представители парижской прессы (которых он позаботился пригласить). Да, сказал он, он забрал фотографии из музея, или, скорее, заставил их быть забранными; ответственность полностью лежала на нем. Но украли их? Нет, он их не крал. Украсть, указал он, означало присвоить собственность другого, не так ли? Но чьей собственностью были эти картины? Принадлежали ли они музею Барийо? Он думал, что нет, и он думал, что сможет доказать, что он был прав.

Теперь я должен отметить, что мы здесь говорим не о вневременных произведениях искусства, несмотря на известные имена. Художники такие же, как и все остальные; у них бывают выходные. Обычно они сами уничтожают или закрашивают свои менее успешные усилия, но достаточно часто эти работы выживают. И есть несколько небольших европейских музеев, а также несколько американских, которые извлекли выгоду из этого, приобретая их относительно дешево и собирая коллекции, богатые великими именами, но лишенные великих работ. Это не мой любимый подход к развитию музея, основанный на убеждении, что средний посетитель музея слишком туп, чтобы понимать или заботиться о том, на что он или она смотрит, пока на этикетке написано "Пикассо" или "Матисс". Хуже того, это именно тот тип посетителя музея, которого это помогает создать. ("О, смотрите, настоящий Пикассо! Разве это не прекрасно?")

В любом случае, музей Барийо, должен сказать, был именно таким музеем. Справедливости ради, вряд ли она могла позволить себе первоклассную коллекцию картин. Скромная коллекция, завещанная городу богатым врачом по имени (сюрприз) Барилло на рубеже веков, с тех пор не получала особой поддержки, кроме той, что требовалась для технического обслуживания. Фактически, с конца 1940-х годов она почти не совершала приобретений. То, как ему удалось заполучить фотографии, о которых идет речь, было чем-то, что было похоронено в далеком прошлом. Они висели там столько, сколько кто-либо мог помнить, вот и все.

И именно с этого момента началось умное мышление Вэчи. Он провел некоторое исследование, прослеживая их появление в стране примерно в 1800 году в качестве наполеоновской добычи из Италии, Германии и Испании. Вместе с тысячами других разграбленных произведений искусства они предназначались для Лувра, но были среди тех, кого эксперты сочли недостойными греться в ла глоар де Франс, и они нашли свой путь на французский арт-рынок. В конце концов, по одному или по два за раз, музей в Дижоне подобрал их в первые годы двадцатого века. Они сделали это законно, заплатив соответствующую цену, и у них были документы, подтверждающие это (хотя им потребовалось некоторое время, чтобы найти их в пыльных хранилищах банка в Боне).

Вейчи отмахнулся от этого. Как можно было легально приобрести картины или что-либо еще у продавцов, которые изначально не имели на них прав? Но французское законодательство так не считало, и последовало широко разрекламированное судебное разбирательство, в ходе которого Вашиэ бодро усомнился в полномочиях французской правовой системы выносить решения по делам, связанным с нефранцузской собственностью.

Да, с радостью. В целом это был сенсационный трюк. Никогда не было вопроса о том, что это может быть чем-то другим. Конечно, эти второсортные произведения первоклассных художников не имели финансовой или эстетической привлекательности для Vachey. Его собственная коллекция была бесконечно более ценной, чем музейная. Он просто решил привлечь внимание, несколько опережая свое время, к огромному и запутанному вопросу о том, кому принадлежит искусство? - и, возможно, попутно поднять шумиху и взъерошить несколько перьев в трезвом, высокомерном французском художественном истеблишменте.

Это он делал блестяще в течение трех недель, получивших широкую огласку, пока суд не начал издавать угрожающие звуки. В конце концов, картины вернулись в музей, как всегда утверждал Вейчи - и я ему верил - таково было его намерение. Он также оплатил юридические расходы музея и добровольно пожертвовал из своей собственной коллекции, в качестве жеста доброй воли, прекрасный этюд Гойи углем, который стоил больше, чем все шесть "украденных" картин вместе взятых.

С начала и до конца он явно считал все это дело огромной забавой. Придете ли вы к выводу, что его основные мотивы были альтруистическими или корыстными, зависит от того, с кем вы поговорите. Было мало сомнений в том, что он добился чего-то полезного, сосредоточив внимание на важном вопросе. С другой стороны, он также стал на некоторое время самым знаменитым арт-дилером в мире, что не могло плохо сказаться на бизнесе. Но как бы вы к этому ни относились, факт оставался фактом: он сделал это, ограбив музей, и всякий раз, когда вы загружаете картины в грузовики и из них, вы подвергаете их пугающему риску, особенно когда вы делаете это через окна - в спешке и потихоньку. Я уже говорил, что они не входили в число величайших шедевров западного мира, но Тинторетто есть Тинторетто, и что касается людей искусства, то с ними не стоит связываться, чтобы доказать свою точку зрения.

Он также выставил художественный музей и, соответственно, художественные музеи в целом в дурацком виде, и это было тем, что беспокоило нас с Тони прямо сейчас.

Так вот кто был тем человеком, который хотел подарить нам Рембрандта. Кто знал, что он задумал на этот раз? Единственное, в чем я был уверен, так это в том, что любому дареному коню от Рене Вачи требовалось долго и пристально смотреть в зубы.

"Эта фотография, - сказал я Тони, - на что она похожа?"

Подали салаты. Тони начал со своего. "Я говорил тебе", - сказал он. "Это портрет. Холст, масло."

Это поразило меня как довольно лаконичное описание от человека, который может увлечься старыми картинами так же сильно, как и я.

"Но что это за портрет? С кем? Групповой или отдельный предмет? В каком он состоянии? Сколько было восстановлено?"

Тони ссутулил плечи и принялся жевать, подразумевая, что его рот был слишком набит рукколой и фенхелем, чтобы ответить в данный момент.

Я наклонился вперед, глаза сузились. "Ты ведь на самом деле этого не видел, не так ли?"

"Ну, не совсем..."

"А у тебя есть?"

"Ну, нет, ни у кого не было".

"Даже фотографий нет?"

"Ну, н-"

"Так что мы на самом деле не знаем наверняка, что это то, о чем он говорит".

Тони проглотил и отложил вилку. "Черт возьми, мы не знаем наверняка, что он существует. Это может быть какой-то розыгрыш, какая-то игра, в которую он играет. Вероятно, так оно и есть ".

Я откинулся назад и посмотрел на него, полностью опустошенный. "Так почему мы вообще говорим об этом? Почему мы беспокоимся?"

"Потому что, - сказал Тони, - он просто может быть на уровне. Что ты хочешь, чтобы я сделал, сказал ему, что мы не заинтересованы? Сказать ему, чтобы он пошел искать какой-нибудь другой музей для своего паршивого Рембрандта? Сказать ему, чтобы он пошел дальше и передал это в Метрополитен?"

"Нет, я думаю, что нет".

"Конечно, нет. Что бы ты почувствовал, если бы в следующий раз, когда ты зашел в Метрополитен, твой Рембрандт висел у них на стене?"

Я рассмеялся. "Нехорошо".

"Ну, я бы тоже не стал, так что давай не будем делать поспешных выводов".

"Согласен. Но что-то здесь явно не так, Тони. Слушай, зачем Вэчи что-то нам жертвовать? Почему не в каком-нибудь другом музее? Почему не Met? Это дало бы ему большую общественную арену, если это то, чего он добивается. Или почему не во французском музее, где он, по крайней мере, получил бы некоторые налоговые льготы?"

"Заставляет задуматься, не так ли", - согласился Тони.

"У нас никогда не было с ним никаких отношений, не так ли?"

"Ну, в некотором смысле, да. Ты знаешь, кем был Фердинанд Оскар де Куинси?"

Это было не то имя, которое вы, вероятно, забыли бы, как только услышали его. "Конечно, у него была твоя работа еще в пятидесятых".

"Это верно. Ну, до этого, в сороковых годах, он работал в MFA & A. Ты помнишь, что это такое, не так ли?"

Я кивнул. Министерство и; А - Памятники, изобразительное искусство и архивы - было подразделением армии США, которое при значительной британской помощи разыскало огромную часть немецкого искусства, награбленного во время Второй мировой войны, и вернуло его музеям и частным лицам, у которых оно было отобрано. Это было самое крупное и наиболее успешное возвращение украденных произведений искусства в истории, заслуженное перо в фуражке вооруженных сил США. Впоследствии большинство экспертов MFA & A, таких как Роример из Met и де Куинси из SAM, вернулись в музейный мир, из которого они были завербованы.

"В любом случае, - сказал Тони, - по словам Вэйчи, де Куинси был лично ответственен за то, чтобы вернуть ему дюжину его картин, и он поклялся тогда, что когда-нибудь отплатит ему, подарив музею де Куинси что-нибудь стоящее". Он пожал плечами. "Это мы".

"Почему он так долго? Прошло почти пятьдесят лет. Де Куинси нет уже сорок."

"У тебя есть я. По словам его адвоката, Вейчи с годами становится сентиментальным. Хочет привести в порядок свои аккаунты, прежде чем уйти. Он улаживает старые обязательства, расплачивается с долгами, переделывает свое завещание и все такое прочее ".

Я рассеянно ковырялся в салате. То, что я слышал до сих пор, было не слишком убедительным. Из того, что я знал о Вэйчи, я не думал, что он был сентиментальным типом, или, по крайней мере, недостаточно сентиментальным, чтобы отдать что-то стоимостью в миллионы только для того, чтобы выполнить обязательство полувековой давности. Здесь, несомненно, происходило что-то необычное, о чем нам не сказали.

"Тони, давай предположим, что картина действительно существует. Давайте предположим, что это действительно Рембрандт. Насколько мы уверены, что у него есть законное право собственности? Как он к этому пришел? На что похоже происхождение?"

Сейчас происхождение - сложная штука. Происхождение - это родословная картины, запись о ее владельце с того момента, как она покинула руки художника. Поскольку картины часто переходят из рук в руки, такие старые работы, как те, о которых мы говорили, как правило, имеют давнее происхождение. Часто в них есть пробелы; по той или иной причине картинки на некоторое время исчезают, а затем появляются снова, часто пятьдесят или сто лет спустя. Когда это происходит, всегда возникают вопросы. Как, в конце концов, люди могут быть абсолютно уверены, что давно потерянный Тициан, обнаруженный в гостиной таунхауса в Атланте, является той самой картиной, которую последний раз видели или слышали о ней в 1908 году, когда она исчезла со стены церкви в Пизе? (Ответ: они не могут, не совсем.)

Даже когда нет пробелов, часто возникают вопросы о подлинности или праве собственности. Но для начала необходимо иметь достаточно солидный на вид источник, который можно хотя бы частично подтвердить. Без этого ни один музейный куратор в здравом уме не прикоснулся бы к так называемому Старому мастеру.

"Их вообще нет", - сказал Тони.

Моя вилка остановилась на полпути ко рту. "Никакого происхождения?"

"Не говоря уже о том, нет. Он говорит, что купил это в, ну, в лавке старьевщика в Париже. Он был грязным, почти черным. Естественно, продавец понятия не имел, что это было."

"Ну, откуда он знает, что это такое?"

"Он говорит, что понял это в ту минуту, когда увидел это. Он купил его, почистил, внимательно осмотрел и убедился, что был прав ".

"Что вы имеете в виду, "удовлетворил себя"? Вы хотите сказать, что он сам удостоверил это?"

"Вот и все".

Я рассмеялся. "Да ладно, Тони, это шутка. Арт-дилер, удостоверяющий подлинность собственной картины? Что это за аутентификация такая? Особенно Рене Ваши, ради Бога ".

Он пожал плечами. "Что ты хочешь, чтобы я сказал?"

"Ну, что скажут по этому поводу французские эксперты?"

"Я же говорил тебе, никто этого не видел. Он готовит большое шоу в своей галерее, и это будет центральным элементом. Приглашены критики, пресса, все желающие. Я слышал, что это уже вызывает огромный резонанс там. Он практически бросает вызов экспертам, требуя доказать, что его атрибуция неверна, и люди начинают выбирать сторону еще до того, как видят эту чертову штуку. У Вэчи много врагов, и, как обычно, он в самой гуще событий. В Le Monde он назвал Эдмонда Фрогера дилетантом-невеждой ".

"О, замечательно".

Тони пожал плечами. "Ну, этот парень - лошадиная задница".

Это начинало приобретать зловеще знакомый оттенок. За несколько лет до дела Барийо Ваши'собрал около пятидесяти своих собственных картин, чтобы создать широко разрекламированную выставку под названием "Бурный век: 1860-1960". Она месяц демонстрировалась в галерее, которой он владел в Лондоне, и должна была отправиться в Швейцарию, Бельгию, Голландию и обратно во Францию. Во всех этих местах нетерпеливые музеи ссорились друг с другом за привилегию получить это. Это было настоящее шоу, включавшее работы Гогена, Сера, Брака и Пикассо.

За исключением того, что это не так, по мнению некоторых авторитетных критиков и рецензентов, которые объявили большую часть коллекции сомнительной или откровенно поддельной. Другие, не менее выдающиеся, поддержали заявления Ваши о подлинности. Были очерчены линии фронта. Последовал еще один поворот, с эпитетами намного более красочными, чем "дилетант-невежда", которые швырялись туда-сюда. На этот раз Ваши остался в Дижоне, вдали от центральной сцены, наслаждаясь фейерверком, пока эксперты сражались друг с другом. В конце концов, музеи юркнули в укрытие и вышли оттуда с большим пыхтением. Не однако, прежде чем они - и, следовательно, художественные музеи в целом, и, в дальнейшем, эксперты по искусству в целом - стали посмешищем. Было много людей, которые думали, что это, возможно, и было целью иконоборца Вэчи в первую очередь.

И прямо сейчас я начал задаваться вопросом, не пришло ли нам время подумать о том, чтобы самим искать укрытие.

"Он же не может ожидать, что мы примем предложение, не увидев его, не так ли?" Я спросил. "Потому что, если так ..."

"Нет, ты сам получил приглашение на открытие. Вы можете изучать это сколько душе угодно. Понятно?"

Я задумался. Шансы были примерно сто к одному против того, что поездка чего-нибудь добьется. Неизвестный "Рембрандт", обнаруженный в лавке старьевщика человеком с необычным чувством юмора и, мягко говоря, причудливой историей. Нет происхождения, нет надежной аутентификации. Не очень хорошая ставка. С другой стороны, за шанс сто к одному получить именно эту награду, да, я был готов съездить в Дижон. Могу добавить, что это очень милый маленький городок.

"Хорошо", - сердечно сказал Тони, - "значит, все улажено. Я бы лучше отправил Кэлвина вместе с тобой. В любом случае, он на конференции по возвращению культурных ценностей в Гааге, так что он может спокойно заскочить во Францию. Он может позаботиться о деталях оформления документов, проверить мелкий шрифт и тому подобное - его французский даже лучше вашего. Это позволит тебе сосредоточиться на картине ".

"Отлично". Затем, через секунду: "Что значит, тебе лучше?"

Кэлвин Бойер был сотрудником музея по связям с общественностью, ранее известным как директор по маркетингу. Мне нравилось его общество - ну, большую часть времени - и он казался довольно хорошим в том, что он делал, что бы это ни было, но я не видел, чтобы он сильно помогал в этом.

"Ну, ты знаешь", - сказал Тони, немного уклончиво, "ты абсолютно лучший в том, что делаешь, и ты знаешь, что я полностью доверяю тебе справиться со всем, что возникает ..."

"Верно. Но?"

"Но, знаешь, иногда ты, ну, ты не слишком быстр, когда дело касается людей. И Вашиэто очень хитрый клиент ".

"О, я легковерный, не так ли?"

Это была старая жалоба Тони, который часто задавался вопросом вслух, как такая наивная душа, как я, выжила так хорошо, как я выжил среди акул мира искусства.

"Я просто говорю, что ты, возможно, слишком доверяешь людям", - сказал он. "Ты недостаточно подозрителен, у тебя нет изворотливого ума. Ты принимаешь людей за чистую монету, ты не всегда заглядываешь под поверхность вещей. Это не критика, Крис."

Для меня это определенно звучало как один, и я начал взбираться на свою высокую лошадь, но вовремя спохватился. Как разведенный мужчина, чей самый первый намек на то, что его брак был не таким, каким мог бы быть, пришел, когда его жена переехала к другому мужчине - это было после того, как она встречалась с ним целый год, а я ничего не замечал, - я решил, что не в том положении, чтобы рассказывать Тони о том, как остро я вижу под поверхностью вещей.

Кроме того, у меня есть друг по имени Луи, который время от времени говорит мне примерно то же самое, что только что сказал Тони. Луис говорит, что я склонен прибегать к вторичному вытеснению угрожающих эго восприятий из-за страха вывести на поверхность первичную враждебность и функции ид, которые я давным-давно отрицал посредством первичного или инфантильного вытеснения.

По крайней мере, я думаю, что это почти то же самое, что сказал Тони. Луи по профессии фрейдистско-маркузианский психотерапевт, и не всегда такой здравомыслящий, как Тони.

"Кэлвин - магистр искусств, Крис", - пояснил далее Тони. "Ты историк искусства".

"Хорошо", - сказал я, не совсем понимая его логику, но пропустив это мимо ушей. "На самом деле, я буду рад, что он будет с нами. И он может помочь разработать логистику для анализа картины. Мы хотели бы, чтобы Топен из Парижа прогнал это через инфракрасные и рентгеновские лучи, вы так не думаете? И в Лионе есть такая организация - как она называется?-это может сделать лазерный микроанализ. У меня это где-то есть ".

"Мм", - сказал Тони и отодвинул тарелку с салатом. Он доел свой салат. Я едва взглянул на свои. "Давай, давай вернемся".

Мы спустились на эскалаторе в вестибюль, пройдя под каменной аркой в стиле "барокко", которая досталась нам от театра 1920-х годов, который когда-то стоял на этом месте. Оказавшись на Пятой авеню теплым октябрьским днем, мы пробирались сквозь покупателей, ошеломленных туристов и других поздних посетителей, возвращающихся на работу. Пока мы шли, Тони рассказал мне больше.

Рембрандт, казалось, был не единственным центральным экспонатом выставки Вэйчи. Ваши, не придирчивый, когда дело касалось Галла, на самом деле утверждал, что придумал вторую "недавно открытую" картину; на этот раз француза Фернана Леже, который был, наряду с Пикассо и Браком, одним из выдающихся сторонников кубизма в первые годы двадцатого века. Леже, как предполагалось, отправится во французский музей, пока безымянный.

"Это правда?" Я сказал. "Где он нашел это, на гаражной распродаже в Тулузе?"

"Вообще-то, Страсбург", - сказал Тони. "Блошиный рынок", - и затем он не смог удержаться от смеха. "Не спеши с выводами, Крис. Что бы еще вы ни могли сказать о Вэйчи, у него отличный послужной список по натыканию на шедевры, о существовании которых никто даже не подозревал ". Он начал считать их на пальцах. "Есть тот констебль, который сейчас в Сан-Франциско, помнишь? И этот Франческо Гварди, который оказался в, где это было, Будапеште, и не забудь Лебрен ...

"Ну, да, я знаю, но..."

"Все эти аутентификации были проверены позже - вне всякого сомнения, Крис. Конечно, он сделал несколько ошибок, которые не оправдались, но это ты должен признать ".

"Полагаю, да", - сказал я. "Ну, в любом случае, есть одна вещь, за которую стоит быть благодарным".

"Что это?"

"Я просто подумал: он мог бы отдать Рембрандта во французский музей и оставить нам Леже". Я кладу руку на свое сердце. "Фух, это слишком ужасно, чтобы размышлять".

Я говорю такие вещи в первую очередь для того, чтобы позлить Тони, которому не нравится, что я слишком увлечен своей специальностью. Он думает, что мне нужно быть более эклектичным. Он говорит, что я возношу старых мастеров на пьедестал (он прав), и что я свысока смотрю на все, что после восемнадцатого века (он ошибается, но не так уж сильно ошибаюсь).

Но на этот раз он не клюнул. Он просто бросил на меня один из своих превосходящих, жалостливых взглядов и продолжил свой рассказ. Согласно условиям, обе картины должны были демонстрироваться в течение двух недель в Le Galerie Vachey, после чего они должны были перейти к их соответствующим новым владельцам. Вэйчи взял бы на себя все транспортные расходы и страховку. Он даже предоставил бы постоянный фонд для покрытия будущих расходов на сохранение и страховку.

"Так что ты думаешь, Крис? Слишком хорошо, чтобы быть правдой?"

"Наполовину", - сказал я.

В Сиэтле невозможно далеко уйти, не пройдя мимо эспрессо-бара, а большинство из нас пристрастились к этому напитку. Мы с Тони, проявив нашу железную волю, проигнорировали два из них, но в конце концов уступили третьему, заполненному растениями, похожему на оранжерею Starbucks на Четвертой, рядом с Юнион. Мы встали в конец очереди из пяти или шести человек у стойки.

"Э-э-э, нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой", - пробормотала я, пока бариста готовила свою горячую процедуру у кофеварки эспрессо. "Где-то здесь есть подвох".

"Хм, тут есть своего рода подвох", - сказал Тони.

Я пристально посмотрел на него. Мне не понравилось, как это прозвучало, эм. "Какой улов?"

"Можно сказать, два улова".

"Какие уловы?"

"Ну, помнишь, что ты говорил о том, чтобы сделать рентген и микроскопический анализ?"

"Да, о, Бюссьер, это название лаборатории в Лионе. У меня есть номер в ..."

"Без костей", - сказал Тони.

"Что?"

"Никаких анализов. Ни рентгена, ни ультрафиолета, ни поперечного анализа, ничего, кроме невооруженного глаза. Вы можете смотреть на это сколько угодно, но никаких научных материалов ".

"Почему бы и нет, ради бога?"

"Именно так он этого и хочет, Крис".

"Но почему? Тони, брось, он знает, что это подделка, это единственная возможная причина ".

"Не обязательно. Он говорит, что они хрупкие. Он беспокоится о том, чтобы не повредить им ".

"С рентгеновскими снимками? Это нелепо, ты это знаешь ".

"Очевидно, он этого не делает".

Я покачал головой. "Я на это не куплюсь. Ты знаешь, что это такое? У него хорошая подделка, вот и все, и он отдает ее нам, потому что думает, что Сиэтл, вероятно, расположен к западу от Догпэтча, а что мы можем знать об искусстве? Он думает, что сможет заполучить это от нас, и после того, как он это сделает, он собирается объявить, что это на самом деле подделка, и поэтому он еще раз выставит нас всех такими жадными, невежественными идиотами, какими мы являемся - не спрашивайте меня, к чему он клонит на этот раз ".

Тони слушал эту речь, явно и несколько самодовольно забавляясь. "А мог бы он?"

"Мог ли он что?"

"Понял это ты?"

"Мной?" Как ни странно, вопрос застал меня врасплох. "Я так не думаю", - честно сказал я через мгновение.

"Значит, проблем нет".

"Ну, да, есть. Прежде всего, возникает вопрос, почему он не разрешает проводить тесты - он чертовски хорошо знает, что они не повредят картине, и он также хорошо знает, что музеи всегда проверяют их перед тем, как что-то купить ".

"Верно, но мы ничего не покупаем, не так ли? Он отдает это нам ".

"В чем разница? Почему бы не позволить им? И есть вторая проблема. Конечно, если это не реально, я думаю, я мог бы это определить, но многие другие так называемые эксперты думали то же самое и в итоге совершили большие ошибки. Что, если я допустил ошибку?" Я покачал головой. "Мне не нравится видеть, как мы добавляем что-либо в нашу коллекцию без надлежащего тестирования".

"Но ты не "так называемый" эксперт, Крис", - просто сказал Тони. "Если вы скажете мне, что это подделка, мы не будем к этому прикасаться. Если ты скажешь, что это реально, для меня этого будет достаточно. Мы разберемся с этим в мгновение ока ".

Я был польщен, даже тронут. Я прочистил горло. "Спасибо тебе, Тони. Я ценю это".

"Кроме того, мы сможем протестировать это до чертиков после того, как доставим это сюда".

"Верно", - сказал я, смеясь. Тони тоже не был сентиментальным типом.

Тони улыбнулся в ответ; как мне показалось, несколько слабо. "Ну, на самом деле, даже это неправда, Крис. Видите ли, это ограниченный подарок ".

"Ограниченный подарок? Ты имеешь в виду, что нам не разрешат продать это позже? Даже если мы решим, что нам это не нравится?"

Выражение его лица выражало бездонную снисходительность. "Крис".

"Тони?"

"Музеи не занимаются продажей произведений искусства", - мягко сказал он. "Ты это знаешь".

"Ох. Верно. Извините. Я не знаю, о чем я думал. Я имел в виду, что нам не разрешено аннулировать это?"

Полагаю, я мстил ему за то, что он втянул меня в это - потому что, несмотря на все мои сомнения, я прекрасно знал, что был в этом по уши.

"Так-то лучше", - сказал он, немного смягчившись. "Но мы не только не можем лишить ее права присоединения, мы должны согласиться оставить ее на постоянной экспозиции - ну, по крайней мере, на пять лет - с надлежащим обозначением "Рембрандт" и демонстрироваться в манере, приличествующей Рембрандту".

Он выдохнул, долго и серьезно. "Итак, мой друг, если мы решим взять это, нам лучше заранее быть чертовски уверенными, что это Рембрандт".

Сами по себе подобные ограничения не являются чем-то экстраординарным. Дарители всегда прикрепляют к своим завещаниям маленькие таблички, в которых говорится, в какой витрине что-то должно быть выставлено, или когда, или где это должно быть размещено, или что должно быть рядом с этим, или как это должно быть освещено. Это, насколько можно судить, обычно не вызывает возражений. В конце концов, эти вещи - подарки, и люди, которые их дарят, обычно любят их ничуть не меньше, чем мы. Почему их не должно волновать, что с ними будет после того, как они попадут в музей?

Но на этот раз все было по-другому. Запрет на тестирование сделал его другим; отсутствие происхождения сделало его другим; прежде всего, присутствие непредсказуемого Рене Ваши'а, дергающего за ниточки, сделало его другим.

"Ты упомянул о двух уловах", - сказал я. "Это был второй?"

"На самом деле, нет; это все еще было частью первого".

"Что, - спросил я, стиснув зубы, - это второй?" "Хм, это выдержит. Я расскажу тебе об этом, когда мы вернемся ".

Хм, еще раз. "Скажи мне сейчас".

"Терпение. Давай сначала выпьем кофе". "Тони..."

"Послушай, Крис", - великодушно сказал Тони, когда мы подошли к кассе, "позволь мне оплатить счет. Это на моей совести".

Глава 2

Я знал, что что бы еще ни случилось, это будет плохо, потому что Тони пригласил меня в свой кабинет, когда мы вернулись в музей, а затем предложил выйти на его частную террасу. Среди персонала хорошо известно, что эта маленькая терраса, по какой-то причине, является местом, выбранным Тони для общения с непокорными кураторами. Может быть, он думает, что невысказанная угроза оказаться раздавленным на тротуаре Второй авеню пятью этажами ниже помогает нам смягчиться.

"Потрясающий вид, не правда ли?" сказал он, опершись локтями о перила. "Отсюда вы действительно можете почувствовать пульс города".

"В чем еще один подвох, Тони?"

Он вздохнул. "Боюсь, что время выступления Вейчи немного неудачное. И он настаивает на том, чтобы ты был там ".

"Если только это не на следующей неделе", - сказал я, улыбаясь, затем резко остановился. "Тони... это не..."

Но его взгляд сказал мне, что так оно и было.

Я схватил его за руку и уставился на него. "Не в воскресенье. Скажи мне, что сегодня не воскресенье ".

"Если бы я мог", - печально сказал он.

"О, Боже. Тони-"

"На самом деле, сегодня не воскресенье, а пять часов вечера понедельника, но вы не сможете добраться отсюда до Дижона к пяти часам того же дня, учитывая разницу во времени, так что вам придется уехать в воскресенье. Субботний вечер, на всякий случай. Я знаю, что это досадно ..."

"Досада! Тони, я отпросился на это время три месяца назад. Ты знаешь как - подожди минутку, почему я не мог пойти посмотреть на картину раньше? Я мог бы быть в Дижоне завтра. Я мог бы вернуться к выходным. Я мог бы..."

Но Тони качал головой. "Никто не увидит фотографии до показа. Таков уговор ".

"Хорошо, что насчет после? Я мог бы поехать через пару недель, тогда и посмотрел бы на них ".

Снова покачивание головой. "Нет. Во-первых, он хочет, чтобы ты был на открытии в понедельник. Во-вторых, мы должны принять решение к концу следующего дня. У вас есть двадцать четыре часа, чтобы изучить это и прийти к решению. В противном случае все отменяется, и он отправляется с этим куда-нибудь еще ".

"Ты сказал, что я могу изучать это сколько душе угодно", - сказал я с горечью.

"Сколько душе угодно, пока это в пределах одного дня".

Образ Тони, лежащего раздавленным на тротуаре Второй авеню, пятью этажами ниже, на мгновение промелькнул в моем сознании. "Тони, это абсолютное безумие. Слишком много условий."

Он удивил меня, с готовностью согласившись. "Слишком много. Ваши играет в какую-то игру; это очевидно. И, послушайте, если вы попадаете туда, и у вас возникают сомнения по поводу фотографии, или его мотивов, или чего-то еще, что говорит вам, что мы должны держаться от этого подальше, тогда все. Дело закрыто".

"Сомнения? Ты шутишь? Конечно, у меня есть сомнения. Даже если это окажется настоящим, откуда нам знать, что это не украдено? Кто знает, где он это взял? Или как? Я имею в виду, да ладно, лавка старьевщика? Парень, должно быть, думает, что мы законченные деревенщины ".

Тони позволил мне разглагольствовать еще некоторое время, но он так же хорошо, как и я, знал, о чем я действительно жалуюсь. Когда я наконец успокоился, он сочувственно положил руку мне на плечо.

"Это определенно портит твою личную жизнь, не так ли?"

"Парень, ты сказал "полный рот", - сказал я с сожалением.

***

Правда заключалась в том, что моя личная жизнь с самого начала была не в слишком хорошей форме. Я был влюблен, да. С яркой и красивой женщиной по имени Энн Грин. И она была влюблена в меня; у меня не было сомнений на этот счет. Все, что мы делали вместе, было сплошным удовольствием. Мы могли часами серьезно разговаривать, переполненные интересом и оживлением, а потом смеяться, потому что не могли вспомнить, о чем мы говорили. На прогулках, в поездках, на велосипедных дорожках, на концертах, на художественных выставках, в постели - пока это было с ней, все было полно тепла, смеха и покоя. Я не встречался с другими женщинами, а она не встречалась с другими мужчинами. Не потому, что у нас было четкое понимание, а потому, что нам это нравилось. Каждый из нас нашел нужного человека. Зачем продолжать поиски?

Так в чем проблема, вы говорите? Твоя личная жизнь должна быть настолько хороша, ты думаешь?

На самом деле была только одна трудность, одно маленькое препятствие: так получилось, что мы жили в 6200 милях друг от друга, плюс-минус несколько сотен в ту или иную сторону. Я был в Сиэтле, а Энн - в Кайзерслаутерне, Германия. Верно, в таких условиях можно получить замечательный опыт. Но невозможно часто получать чудесные переживания. Или часто что-нибудь.

С другой стороны, возможно, не все так плохо. Мой друг Луис (психотерапевт) недавно за бокалом Орвието поинтересовался, не загнал ли я себя в столь причудливую ситуацию намеренно, чтобы избежать повторяющегося, контрпродуктивного конфликта между эротической энергией и общественной пользой; то есть (я думаю), между любовью и работой. Это называется репрессивной десублимацией, и, по-видимому, это та смазка, которая заставляет вращаться колеса промышленности и коммерции.

Но при всем моем уважении к Луи, я на это не купился; я никогда особо не задумывался о колесах промышленности и коммерции - и я безумно скучал по Энн.

Энн была капитаном Военно-воздушных сил США. Она была кем-то, кого называли офицером по связям с общественностью, но недавно, в связи с сокращением европейских вооруженных сил, была назначена офицером по образованию, ответственной за разработку программ, помогающих военнослужащим вернуться к трудовой деятельности в Соединенных Штатах.

Я познакомился с ней пару лет назад, когда был в Европе, помогая организовать выставку картин. В то время моя личная жизнь была разорвана в клочья. Я переживал мучительный развод; угрюмый, обиженный и совершенно не уважающий женский пол в целом. Энн появилась как раз тогда, когда я в ней нуждался, и помогла мне снова взглянуть на вещи трезво. За те шесть недель, что я был в Европе, мы сблизились, и стали еще ближе, когда я уехал.

С тех пор мы потратили целое состояние на телефонные счета и виделись, наверное, раз восемь. Хорошо, ровно восемь раз. К счастью, у меня такая работа, которая позволяет мне ездить в Европу два или три раза в год, на неделю или две за раз, и Энн провела со мной два долгих, чудесных отпуска в Соединенных Штатах. Восемь раз за два года - это в среднем раз в три месяца. Примерно подходит для того, чтобы встречаться со своим шурином; немного скудно для отношений с вашим значимым другом.

Проблема была в том, что Энн была так же предана своей карьере, как я - своей. И будучи полностью признанным мужчиной конца двадцатого века - чувствительным, поддерживающим и просвещенным - собирался ли я предложить ей бросить свою работу и переехать жить ко мне в Сиэтл? Не со мной. Несмотря на то, что я зарабатывал значительно больше денег, чем она. Хотя ее карьеру в ВВС вряд ли можно было назвать "карьерой", если они могли переключить ее с общественных связей на образовательные услуги в одночасье, не потрудившись спросить ее мнения по этому поводу. Хотя она могла бы легко найти интересную работу в Сиэтле, но что , черт возьми, я должен был делать в Кайзерслаутерне? Нет, каким бы разумным такое решение ни казалось вам - любому здравомыслящему человеку - я бы и не подумал поднимать этот вопрос.

Ни на минуту.

И так мы жили по нашему расписанию, которое проводилось раз в три месяца, беспокоясь, но не чрезмерно, о том, как все это в конечном итоге сработает. На данный момент это было лучшее, что мы могли сделать, и мы были благодарны за то время, которое провели вместе. Это не значит, что иногда не было проблем - таких, как та, в которую я только что вляпался добровольно (или я был добровольцем? С Тони никогда нельзя быть уверенным.), чтобы оказаться на борту самолета во Францию в следующее воскресенье.

Видите ли, воскресенье было днем, когда Энн ожидала найти меня ожидающим в международном аэропорту Сан-Франциско в 13:00 пополудни. Тогда она должна была прилететь военным чартерным рейсом из Франкфурта, убедив свое начальство, что ее присутствие необходимо на конференции по возвращению на работу, которая должна была состояться на военно-воздушной базе Маккорд, недалеко от Такомы, в следующую среду. Это дало нам - дало бы нам - три свежих, великолепных ноябрьских дня, чтобы медленно проехать по побережьям северной Калифорнии и Орегона к Пьюджет-Саунд. Мы останавливались - останавливались бы - в известных мне гостиницах с дровяными каминами и огромными окнами, выходящими на скалистые мысы и грохочущий прибой.

Теперь мне повезло бы вернуться из Франции к вечеру среды, что оставило бы нам всего три дня, чтобы побыть вместе, прежде чем ей пришлось бы улететь обратно в Германию.

Чувствуя себя не в своей тарелке из-за этого, я позвонил ей из своего офиса в 14:00, по немецкому времени - в 11:00. Телефон зазвонил дважды, прежде чем она подняла трубку.

"Алло?"

По бархатистому тембру ее голоса я понял, что ее разбудил телефон. Я представил, как она приподнимается на подушке, короткие каштановые волосы взъерошены и теплые после сна. Я почувствовал, как мой собственный голос смягчился.

"Энн, это Крис. Прости, что я тебя разбудил ".

"Ты этого не сделал, не совсем. Я надеялся, что это ты, когда услышал звонок." Она казалась взволнованной и счастливой. Мое сердце упало еще немного. "Крис, угадай что, для меня было место на более раннем рейсе. Я буду в Сан-Франциско в семь часов утра. Это даст нам целый день вместе, ты понимаешь это?. Мы могли бы..."

Я вздохнул и достал это. "Энн, я не смогу прийти в воскресенье".

"Ты не можешь - что-то не так? С тобой все в порядке, не так ли?"

"Да, со мной все в порядке. Просто что-то случилось на работе. Меня не будет до позднего вечера среды..." Я объяснил; боюсь, не очень связно. "Энн, это не так, как если бы..." - я запнулся. Не как будто что? Не похоже, что меня больше интересовала охота за Рембрандтом, чем встреча с ней? Ну, я не был; это было просто, что… Я не знал, что сказать, поэтому позволил предложению повисеть в воздухе.

"У нас все еще будет три дня вместе", - сказал я ей. Я надеялся, что звучал более жизнерадостно, чем чувствовал. "Все, чего нам будет не хватать, - это первых четырех".

Верно. Только длинные, петляющие, одинокие изгибы 101-го шоссе США, с окруженным скалами морем слева от нас и этими широкими, поросшими лесом утесами справа. Только мрачные прибрежные монолиты Бэндона и Кэннон-Бич, окутанные серо-голубым осенним туманом. Только маяки в Якине и Хесете возвышаются на своих унылых, изрытых волнами мысах. Просто невероятное удовольствие от того, что впереди у нас целая, бесконечная неделя в компании друг друга.

То, что всего три дня убили все это. У тебя не может быть бесконечных трех дней. С самого начала вы можете слышать тиканье часов.

"Я знаю", - сказала она.

"В следующий раз поедем по побережью", - сказал я. "Это все еще будет там. То же самое будет с постоялыми дворами по пути."

"Вы сделали предварительный заказ?"

"Да. Я аннулирую их, - мрачно сказал я.

"Нет, не отменяй их. Я думаю, что хотел бы совершить поездку сам. Я возьму напрокат машину".

"Это больше тысячи миль".

"Все в порядке. Будет приятно посмотреть на море. И я могу потратить немного времени на себя. Я хочу немного подумать ".

Это прозвучало не совсем зловеще, но и не наполнило меня радостью.

"Мы поговорим, когда ты вернешься в Сиэтл", - сказала она.

Это звучало зловеще.

"Энн, это просто одна из тех логистических проблем, ничего серьезного. Они случаются, вот и все. Помнишь, когда ты не смог приехать в Антверпен в прошлом году?"

"Конечно, я помню. Я знаю, что это не твоя вина ".

"Так о чем тут говорить?"

"Я не знаю. Во мне нет смысла. Я все еще в полусне. Мне жаль, что я не увижу тебя до среды ".

"Я тоже. У тебя все еще есть ключ от моего дома?"

"Ага".

"Я оставлю для тебя кое-что в холодильнике".

"Спасибо тебе".

"Энн?" Я колебался. "Между нами все в порядке, не так ли?"

"Конечно, это так", - сказала она, звуча удивленно. "Не волнуйся, мы все уладим. Крис?"

Я ждал. Я понял, что задняя часть моей шеи была напряжена.

"Я люблю тебя. Очень много." В ее голос вернулась мягкость. Я почувствовал, как большая часть напряжения исчезла из моей шеи.

"Я люблю тебя", - сказал я искренне. "Увидимся в среду".

Я повесил трубку, успокоенный, но не полностью.

С чем там нужно было разобраться?

***

Несколько минут спустя я позвонил помощнику Тони по административным вопросам. "Ллойд, мне нужны билеты на самолет". Я посвятил его в детали.

"Сойдет", - сказал он. "Pronto mucho."

"О, и я бы хотел поехать первым классом, пожалуйста. Или бизнес-классом, если ты не можешь этого достать ".

Это было табу, как я очень хорошо знал. Места в первом классе были стандартными, если вы перевозили, скажем, Ван Гога или Караваджо - одно место для вас, одно для картины, - но обычные люди, путешествующие по музейным делам, летели классом К . Вообще говоря, у меня не было возражений против политики; это был первый раз, когда я попросил об исключении.

Последовала пауза, прежде чем Ллойд ответил. "Мне придется обсудить это с Тони".

"Отлично", - сказал я. "Он у меня в долгу".

Глава 3

"Хочешь мое лучшее предположение?" - Спросил Кэлвин, отрывая взгляд от копии каталога подарков для руководителей, который я достала для него из кармана кресла в самолете. Кэлвин Бойер - единственный человек, которого я знаю, кто действительно заказывает вещи по этим каталогам. Я могу лично подтвердить, что на его рабочем столе стоят цифровые часы размером с ладонь, электронный хронометр, который может отсчитывать время до трех функций одновременно, что его Porsche оснащен специальной ручкой переключения передач из орехового дерева ручной работы и блестящей латуни с выгравированным на ней CWB, и что он обычно путешествуйте с удобным карманным калькулятором, способным подсказать: "Где туалет?" на семи языках (то, что ему не понадобилось в этой поездке, поскольку он жил во Франции до одиннадцати лет). Даже сейчас я мог видеть темный блеск многофункциональных навигационных наручных часов с "безелем с предохранительной защелкой" на его запястье.

Несмотря на эти и множество других странностей личности, Кэлвин - симпатичный парень, живой и оптимистичный, и даже яркий в некотором туповатом смысле.

Я отвернулся от окна. "Конечно", - сказал я. "Каково твое лучшее предположение?"

Мы сидели бок о бок в удобных плюшевых креслах FrenchRail TGV, этого гладкого, бесшумного поезда со скоростью 180 миль в час, который обычно является самым быстрым и всегда наиболее комфортным способом добраться из Парижа в любой другой важный французский город. Я приземлился в аэропорту имени Шарля де Голля пару часов назад после довольно приятного тринадцатичасового перелета из Сиэтла - место в первом классе никому не повредило - и отправился прямо на Лионский вокзал, чтобы встретиться с Кэлвином, чтобы успеть на 5:19 в Дижон.

"Я думаю, что эти его картины - подделки", - сказал Кэлвин. "Они оба. Рембрандт и другой парень тоже."

"Леджер", - сказал я. "Я согласен с тобой".

"Я думаю, он в очередном из своих крестовых походов. Он хочет показать миру, что эксперты по искусству в основе своей полны дерьма. Я тебе говорю."

"Может быть", - сказал я, затем улыбнулся. "Вы бы не подумали, что ему пришлось бы приложить столько усилий, чтобы подчеркнуть именно это".

"Он считает, что снимки настолько хороши, - продолжил Кэлвин, - что он может получить их с помощью вас и большинства других профессионалов - при условии, что никто не начнет анализировать пигменты или что там еще делают в лабораториях. И как только некоторые из вас, ребята, возьмут на себя обязательства и скажут, что они подлинные, тогда он сам проведет их научную проверку, и результаты покажут, что они, в конце концов, подделки, и что он обманул вас и половину мира искусства.

"Тем самым демонстрируя, что эксперты по искусству в основе своей полны дерьма", - заключил он с большей живостью, чем было строго необходимо.

"Я услышал тебя в первый раз, Кэлвин".

"Эй, ничего личного, приятель. Мой вам совет - не связывать себя тем или иным образом ".

"Я должен. Мы должны либо принять это, либо отказаться до конца вторника. Послезавтра."

"Эй, это действительно сложно", - сказал он, его интерес вернулся к странице. "Ого, а как насчет этого? "Двусторонняя папка для настольных калькуляторов и часов. Переверни его вверх, и он покажет время, переверни его вниз ...' "

Гипотеза Кэлвина была в значительной степени той, к которой я пришел на прошлой неделе в разговоре с Тони. С тех пор я немного усовершенствовал его. Я предположил, что дерзкий и более чем слегка чокнутый Вэйчи задумал очередную из своих медиа-феерий. По словам Тони, французские искусствоведы и критики уже спорили по поводу подлинности "недавно найденных" картин, и никто их еще даже не видел. После публичного представления на завтрашнем эксклюзивном, но широко разрекламированном приеме они, скорее всего, вцепились бы друг другу в глотки, и сам Вэйчи снова оказался бы в центре внимания . Я предположил, что он задумал какую-то грандиозную отделку, и предположение Кэлвина о том, что он сам в конечном итоге отправит картины на научную экспертизу, а затем раструбит о результатах, было лучшим из всего, что я мог придумать.

Я даже придумал причину, по которой он передал картины в дар паре музеев вместо того, чтобы просто объявлять и демонстрировать свои "находки" и позволить критикам реагировать самостоятельно. Я подумал, что он умно рассудил, что музейные чиновники, хищные существа, которыми мы были - или которыми он думал, что мы были, - будут настолько ослеплены нашей алчностью, что мы вполне можем оказаться гораздо менее скептичными и более внушаемыми, чем профессиональные, предположительно более объективные (ха!) искусствоведы.

Я задумчиво повернулся обратно к темнеющему окну. Мы ехали около двадцати минут, только что вырвавшись из кажущихся бесконечными окраин Парижа. Мили грязных железнодорожных депо сменились кварталами серых и некрасивых многоквартирных домов, за которыми, в свою очередь, последовали безымянные фабрики, склады и площадки для утилизации автомобилей, а затем огромные, зловещие участки заросшей сорняками, изрытой бульдозерами земли, испещренной маслянистыми лужами. В сгущающихся сумерках все это казалось еще более унылым, чем было на самом деле, но теперь мы наконец оказались на открытой местности: вспаханные поля, древние укрепленные фермерские дома и пологие, поросшие лесом холмы. Через час мы были бы в Дижоне.

Я вздохнул, задаваясь вопросом, во что мы ввязываемся.

Кэлвин поднял глаза еще раз. "С другой стороны, - услужливо предложил он, - может быть, они настоящие, и это вовсе не подстроено".

"Верно. Вот почему в этот самый момент мы несемся над французской сельской местностью. Но если они настоящие, почему он так против научных тестов?"

"Да", - сказал Кэлвин.

"Знаешь, Кэлвин, есть еще одна возможность; вариация на тему "сделать экспертов похожими на придурков". Что, если этот Рембрандт - настоящая вещь, а Вэйчи выдвигает все эти условия, чтобы заставить нас думать, что это ненастоящее? Не допускающие никаких тестов… даю нам только один день, чтобы принять наше решение… Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, пришел бы к выводу, что Ваши пытается переиграть нас, верно? Итак, допустим, мы поступаем консервативно и отказываемся от картины, потому что сомневаемся в ее подлинности. Затем Ваши идет дальше и доказывает, что это подлинно - "

"И в итоге мы выглядим как придурки". Он взглянул на меня с восхищением. "Боже, Крис, у тебя изворотливый ум".

Я рассмеялся. "Расскажи это Тони, ладно?"

***

Когда мы добрались до Дижона, Кэлвин инстинктивно направился в La Cloche, самый элегантный отель города, в то время как я отправился в недорогой отель du Nord в нескольких кварталах от отеля - не потому, что я сожалел о месте в первом классе до Парижа (я не сожалел), и пытался сэкономить деньги Тони (я не сожалел), а потому, что в отеле du Nord я остановился, когда впервые увидел Дижон, когда это было лучшее, что я мог себе позволить. Мне понравилась простая атмосфера, понравились люди, которые там заправляли, и с тех пор я возвращаюсь. На самом деле, Тони тоже пытался уговорить меня забронировать номер в La Cloche, его философия заключалась в том, что скупость на отели плохо отражается на музее. Но я не экономил, я просто заново переживал свою молодость.

Как только я принял душ, я присоединился к Кэлвину за легким ужином в кафе в паре кварталов отсюда, но я был не очень расположен к компании. Я был выбит из колеи долгой поездкой, тосковал по Энн и страдал от легкого приступа хандры первой ночи в чужом городе. И согласно моим биологическим часам (демонстративно подтвержденным шикарными наручными часами Кэлвина), был полдень по сиэтлскому времени, и я не спал всю ночь.

Но Кэлвин этого не сделал. Он проехал всего несколько сотен миль с конференции в Гааге и был полон своего обычного приподнятого настроения. Несмотря на то, что я сказал ему, что, если бы ничего не изменилось, ночной жизни в Дижоне не существовало бы, он отправился посмотреть сам. Если бы можно было что-то найти, я не сомневался, что он бы это нашел. Несмотря на невпечатляюще вызывающее телосложение, дерзкие манеры и, как мне показалось, поразительное сходство лица с Багз Банни, Кэлвин чрезвычайно преуспевал в барах для одиночек, на дискотеках и тому подобном. Это было потому, что он был хорошим костюмером, как он утверждал.

Что касается меня, то меня не интересовали бары для одиноких или дискотеки. Я поднялся в свою комнату на верхнем этаже отеля du Nord, уныло думая об Энн, едущей на север из Сан-Франциско, одинокой и задумчивой. Она бы уже была на прекрасных мысах Мендосино или, может быть, добралась бы до страны гигантских секвой, если бы поторопилась и поехала по шоссе 101. Но зачем ей торопиться?

Я вздохнул и некоторое время стоял, облокотившись на высокий подоконник створчатого окна, бездумно вглядываясь в ночь, поверх шиферных крыш средневекового университета через дорогу и суровых готических башен собора Сен-Бенинь в нескольких кварталах за ним. Когда я понял, что засыпаю на ногах, я стянул с себя одежду, сделал несколько набросков зубной щеткой и тяжело рухнул в кровать. Завтра был важный день, кульминацией которого стало открытие выставки в галерее Вейчи.

Но сначала, в 11:00 утра, у меня было мое личное интервью с Рене Вашиэ, организованное с большим трудом перед моим отъездом из Сиэтла. Я намеревался встретиться с ним лицом к лицу по поводу его отказа разрешить тестирование. И если я не мог заставить его передумать, что ж, я, черт возьми, собирался узнать причину, почему.

Глава 4

Когда-то власть герцогов Бургундских равнялась власти любого правителя в христианском мире, включая короля Франции. Те времена давно прошли, но великолепный герцогский дворец все еще стоит (сейчас это мэрия Дижона), а улицы вокруг него - старинный город Дижона - заполнены элегантными двух- и трехэтажными таунхаусами, построенными где угодно с шестнадцатого по восемнадцатый века и тщательно ухоженными. Пройди шесть или семь кварталов в любом направлении, и ты, возможно, окажешься в любом процветающем французском городе; современном, шумном, анонимном. Но побывать в ancienne ville - значит погрузиться - по крайней мере, в архитектурном плане - в ушедшую эпоху утонченности, богатства и тихого очарования.

Таунхаус Вачи располагался здесь, в самом сердце Старого города, в трех кварталах от Дворца сборов, на улице Префектуры, 39. Как и у большинства домов на этих улицах, на его фасаде была табличка исторического общества "MAISON DE GERLAND" на французском языке, ПОСТРОЕННАЯ В 1682-1686 ГОДАХ ДЛЯ АНТУАНА ДЕ ЖЕРЛАНДА, СОВЕТНИКА СЧЕТНОЙ ПАЛАТЫ И ДЕПУТАТА парламента. Это была единственная вывеска на здании, если не считать крошечной латунной таблички, размером не больше таблички с названием жилого дома, рядом с входной аркой. "ГАЛЕРЕЯ ВАШ", - говорилось в нем просто, почти претенциозно из-за отсутствия показухи.

Когда я прошел через открытую арку, на самом деле бывшую входную дверь для карет, я оказался в закрытом мощеном дворе, открытом небу, в котором карета, запряженная четверкой, выглядела бы как дома, но вместо этого в одном углу были припаркованы два глянцевых, сизо-серых "Рено", припаркованных под углом. В задней части двора находился фасад собственно дома, высотой в два этажа, классический и хорошо сбалансированный, с рядами высоких французских окон, выглядывающих из хорошо подстриженной сети ползучих растений плюща, которые только начинают сбрасывать свои листья.

Вход в здание был через изящно изогнутый пролет каменных ступеней, на вершине которого появился суровый, язвительный мужчина лет пятидесяти, недоверчиво вглядывающийся в меня через открытый дверной проем.

"Доктор Норгрен?" - резко осведомился он. Я заверил его, что был.

"Enchante", - пробормотал он, что на французском не имеет такого веса, как на английском. Это был Мариус Пепин, секретарь Рене Вачи, сказал он мне на гнусавом, сбивчивом французском. Он протянул руку, но позволил ей упасть, едва коснувшись, как будто на полпути его мысли переключились на другие вещи. Я не обиделся, потому что он казался человеком, у которого много забот, но все же это было не то, что я бы назвал бурным приемом.

Я заставил мистера Вейчи ждать некоторое время, мне строго сказали - предположительно, это было причиной беспокойства месье Пепина - и не буду ли я любезен поторопиться, пожалуйста, поскольку у мистера Вейчи был в разгаре чрезвычайно напряженный день и ему не нравилось, когда его заставляли ждать.

Я извинился (я опоздал всего на три минуты, повернув не в ту сторону на углу) и последовал за ним в дом и вверх по широкой лестнице. Жилые помещения Вэйчи, сказал мне Пепин, торопясь вперед, находились на нижнем этаже, а галерея располагалась выше. Мистер Вэйчи ждал меня в своем кабинете, примыкающем к галерее. Я должен был извинить путаницу и беспорядок, возникшие в результате продолжающейся подготовки к шоу и приему в тот вечер.

Тот спазм надежды, который дал мне возможность мельком увидеть Рембрандта по пути сюда, быстро развеялся. Большая часть галерейной части этажа была перегорожена рядом складных, обтянутых льняной тканью перегородок в задней части лестничного колодца, так что я ничего не мог видеть за пределами площадки, на которой я стоял. Здесь, в своего рода отсеке, было несколько хорошо выставленных картин французских художников кубистического направления: Дерена, Дюшана, Вийона, Делоне и других, в которых я не был уверен. Там также был набор стеклянных дверей. Пепин направился прямо к ним, толкнул одну из них, пробормотал несколько подобострастно-уважительных слов кому-то внутри, затем отступил в сторону и жестом пригласил меня войти.

Пройдя мимо него, я оказался в одном из самых фантастических залов, в которых я когда-либо был; большом, великолепном и устрашающе богато украшенном, таком месте, которое большинство людей может увидеть только в музее, и притом только в первоклассном музее. Я почти ожидал наткнуться на вежливый маленький бархатный шнурок, натянутый поперек входного фойе. Но, конечно, шнура не было, и я вошел, прошел мимо Пепина, ступив прямо на обюссонский ковер девятнадцатого века (при этом я демонстративно поморщился), который был постелен на потертом паркетном полу. Стены были обшиты панелями венецианского ренессанса, богатыми городскими сценами пятнадцатого века, выполненными с изумительной детализацией маркетри. Я никогда раньше не видел столько в одном месте. На одной из панелей был номер 1489, инкрустированный пожелтевшей слоновой костью.

У одной стены стоял комод "Буль", датируемый примерно 1700 годом; блестящее, сложное произведение искусства, инкрустированное извивающимися арабесками из меди, слоновой кости, черепахового панциря и черт знает чего еще. Здесь был массивный старый камин с потертым гербом, вырезанным в камне низким рельефом, пухлые стулья в стиле Людовика XVI, повсюду бронзовые и мраморные скульптуры, настольные лампы, сделанные из севрских ваз восемнадцатого века, красивые старинные книги в кожаных переплетах с золотым тиснением. Доминирующим в комнате был огромный старый стол, за который, вероятно, убивали людей; сделанный из вишневого дерева и полированной латуни, и увенчанный толстой розоватой мраморной плитой, на которой с невообразимым терпением была вырезана тонкая филигрань по краям.

За этим внушительным предметом, устроившись в странном красном кресле с каркасом, который, казалось, был полностью сделан из устрашающего вида лосиных рогов - входить и выходить из него, не будучи проткнутым, должно быть, требовало практики, - сидел солнечный, улыбающийся мужчина, который, казалось, нисколько не расстроился из-за того, что его заставили ждать три минуты. Он также не выглядел печально известным, чокнутым или кем-то еще, кого я называл Ваши. На самом деле он был положительно дружелюбным мужчиной лет семидесяти пяти, с немного жилистой шеей, но сильно загорелым и здоровым на вид, с коротко подстриженной бородкой цвета перца с солью и проницательными, дружелюбными, умными глазами. Он был одет в белую рубашку и галстук в цветочек, поверх которых был накинут старый кардиган. На его ногах, которые я мог видеть через отверстие для колен в столе, были поношенные кожаные тапочки. На его шее висело увеличительное стекло на шнурке. Когда я вошел, он закрыл толстую, потрепанную книгу с отрывным листом и с явным удовольствием наблюдал, как я таращусь на комнату.

"Итак, что вы думаете о моем исследовании?" спросил он по-французски.

"Это великолепно".

"Да, да, я полагаю, что так". Он склонил голову набок так и этак, как курица, оценивающая обстановку. "Но, Боже мой, я могу сказать вам, это ад для пыли". За этим последовал взрыв веселого и совершенно искреннего смеха. Он мне сразу понравился, что не входило в мои планы.

"Как поживаете, месье Вашиэ? Я Кристофер Норгрен. Прошу прощения за опоздание ".

Он отмахнулся от этого, встал и пожал руку с формальным легким поклоном, и указал мне на стул.

Я сел, сначала проверив, нет ли рогов.

"Хочешь кофе?" Сказал Вашей. "Аперитив?"

"Нет, спасибо".

По улице Префектуры медленно прогрохотал шумный грузовик. Звук легко проникал через французские окна рядом со столом Вейчи. Как и запах выхлопных газов. Удивленный, я поднял глаза и увидел, что окна были приоткрыты.

"Да?" Сказал Вашей. "Тебя что-то беспокоит?"

"Ну, я..." Я указал на вековые панели, старые книги, мебель. "Разве тебя не беспокоит их состояние? Я бы подумал..."

"Что здесь будет установлена современная система климат-контроля? Самокорректирующиеся датчики температуры и влажности; закрытые, блокирующие ультрафиолет окна?" Он улыбнулся. "Там, в галерее, за картинами, есть такие чудеса. Но здесь, в этой комнате, это не музей, здесь я работаю, месье. Все здесь было создано для того, чтобы им пользовались и наслаждались. Здесь все стареет так, как задумал Бог, и я больше всего ".

Он откинулся на спинку своего собственного угрожающего кресла. "Итак, что именно я могу для вас сделать?" - любезно спросил он.

Я прочистил горло и произнес хорошо отрепетированную вступительную речь с благодарностью за его пожертвование музею.

Среди американских путешественников во Францию существует стойкая и трогательная вера в то, что способ завоевать сердце галлии - это приложить честные усилия, какими бы скромными или неадекватными они ни были, чтобы обратиться к местным жителям на их родном языке. На мой взгляд, это не так. В Германии, да. В Италии или Испании, да. Но во Франции они, скорее всего, будут смотреть на вас обиженным, недоверчивым взглядом - примерно такое выражение вы могли бы ожидать от коровы, которую только что несправедливо ударили между глаз, - в то время как вы невинно калечите их любимый и прекрасный язык, как неизбежно должен делать любой, кто не является носителем языка.

Похоже, мне нелегко усвоить этот урок, и, как обычно, я начал не с той ноги, на плавном, но искаженном французском, хотя я знал, что Ваши, прожив несколько лет в Лондоне, свободно говорит по-английски. Моя презентация была воспринята в значительной степени в манере ошеломленной коровы, описанной выше, оживленной случайным вздрагиванием, когда я доходил до некоторых более сложных дифтонгов. Тем не менее, он терпеливо слушал, хотя время от времени взмахивал рукой в дружеском жесте "займись этим".

Как ни неловко, я справился с этим. "Как бы мы ни ценили этот благородный и щедрый жест ..."

Взмахнул рукой, сопровождаемый снисходительным смешком.

"- мы сталкиваемся с несколькими вопросами, имеющими некоторое отношение к любому окончательному решению -"

Хлоп, хлоп. Я не мог винить его. Язык творит со мной такие вещи. Я люблю слушать, как я говорю на нем. Кажется, хуже всего, когда я нервничаю, а я нервничал.

"Интересно, как ты думаешь, не попробовать ли нам английский?" - мягко предложил он. "Тебе не кажется, что мы бы закончили раньше?"

К этому времени я был рад услужить и сразу перешел к делу. "Мистер Вэйчи, я хотел бы поговорить с вами о вашем запрете на научные испытания ..."

"О, но, боюсь, это не подлежит обсуждению. Не может быть никакого научного анализа любого рода". Это было сказано ни в малейшей степени не резко.

"Но ты должен понимать, что это вызывает вопросы..."

"Нет, нет, я в это не верю".

"Но..."

"Мистер Норгрен, настоящий ценитель не полагается на химию и микроскопы, чтобы определить, что является искусством, а что нет. Ты, конечно, согласен?"

Я так и сделал, на самом деле. "Ну, да, но дело не в том, чтобы полагаться, а в том, чтобы использовать все доступные средства ..."

"Нет, прости", - сказал он извиняющимся тоном. Но твердо. "Мне жаль, но так и должно быть".

"Но вы, конечно, знаете, что если мы примем фотографию, мы в любом случае проанализируем ее позже".

"Конечно. Когда это будет твоим, делай все, что пожелаешь, - безмятежно сказал он.

Я разочарованно покачал головой. "Но тогда почему..."

Он пошевелил пальцем. "Нет", - любезно сказал он и улыбнулся; очаровательная, дерзкая усмешка. "Нет, мистер Норгрен".

И, похоже, на этом все. Ваши сидел, улыбаясь мне, сложив руки и положив их на рабочий стол. Несмотря на то, что я был недоволен тем, как обстоят дела, я не хотел давить сильнее. Всегда существовала вероятность того, что удивительно мягкий, но известный своей непредсказуемостью М. Ваши скажет мне забыть обо всем этом. И я не хотел, чтобы это произошло.

"Скажи мне, - сказал он с интересом, - почему ты придаешь такое значение тестам?"

"Почему я...?"

"Что наука может сказать вам такого, чего не могут сказать ваши собственные глаза?"

Я поглубже устроился в своем кресле. В конце концов, мы вели переговоры? "Ну, как, я уверен, вы знаете, ни один уважаемый музей не пополнит свою коллекцию крупной работой, не предприняв всех возможных шагов для обеспечения точности ее атрибуции".

"Ах. Вы хотите быть уверены в его подлинности, не так ли? Вы опасаетесь, что я мог приписать это неправильно, что это мог быть вовсе не Рембрандт, а может быть, даже подделка?"

Я колебался. Ваши улыбался мне, но я действительно не знал, насколько он обидчивый. "Да", - сказал я нейтрально.

Он принял это с довольным смешком. "И ты не доверяешь своим собственным знаниям, своему собственному опыту, которые говорят тебе?"

"Я доверяю им, но..." Я решил рискнуть и быть с ним откровенным. "Откровенно говоря, мистер Ваши, что давит на мой разум - на наши умы - так это ваш прямой отказ допустить какой-либо научный анализ. Никто из нас не может придумать веской причины для этого ".

Он улыбнулся. "Ты не веришь мне, когда я говорю, что убежден, что это вредит картинам?"

Я перевел дыхание. "Нет, сэр".

Он откинул голову назад и рассмеялся; искренне, насколько я мог судить. Затем он ткнул увеличительным стеклом в мою сторону. "Хорошо, скажите мне кое-что, мистер Норгрен: что плохого в подделке?"

Я уставился на него.

Он оглянулся на меня, его глаза были проницательными и настороженными, и очень веселыми. Он хорошо проводил время. "Это простой вопрос. Что ... не так… с помощью подделки?"

Но, конечно, это был не простой вопрос. Приветливый Ваши пытался куда-то меня повести, а я не знал куда, и я не знал зачем. "Подделка - это обман", - сказал я осторожно. "Это притворяется тем, чем не является".

"А", - сказал он счастливо. "Что-то лучше, чем есть?"

"Да, конечно".

"Нет, не конечно. Позволь мне спросить тебя вот о чем: что, если подделка была сделана так хорошо, что ее невозможно было отличить от оригинала - что тогда, а?"

Он внимательно наклонился вперед, его маленькие, подвижные руки все еще лежали на красивой мраморной столешнице. Очевидно, что это была тема, которую он находил интересной, но мне она совсем не понравилась. Почему он говорил о необнаружимых подделках? Было ли это просто тем, о чем ему нравилось говорить, или это имело какое-то отношение к Рембрандту?

"Это все равно было бы подделкой", - сказал я с беспокойством.

"И никакой уважаемый" - здесь дразнящий акцент - "музей не имел бы к этому никакого отношения. Верно?"

"Правильно".

"Но почему бы и нет? Если то, что мы ценим в произведении искусства, - это его художественное, эстетическое качество, то почему копия, которую невозможно отличить от оригинала - разве что в какой-нибудь химической лаборатории, - менее достойна нашего уважения?"

Это был старый вопрос. Любой студент, прослушавший курс философии искусства, вероятно, потратил на это некоторое время. Авторитетные мыслители написали об этом целые книги, но каждый раз, когда какая-нибудь давно почитаемая подделка раскрывается такой, какая она есть, тема шумно всплывает снова. Каждый крупный музей прошел через печальный опыт, когда ему приходилось объявлять, что одно или несколько его знаменитых сокровищ на самом деле являются подделкой. Воздаяние, как мы называем это на музейном языке, и не так давно сам великий музей искусств Метрополитен вернул более трехсот своих предметов искусства, все которые бесславно исчезли в его подвалах, чтобы их никогда больше не увидели при свете дня. Это случилось даже с СЭМОМ.

И рассмотрим одну из моих любимых картин, "прекрасного, сияющего человека в золотом шлеме" Рембрандта, занимающую почетное место в истории западного искусства. Это было оценено экспертами и полюбилось миллионам. До тех пор, пока несколько лет назад не появилась отвратительная новая техника под названием нейтронная фотография, которая самодовольно доказывала, что картина была написана вовсе не Рембрандтом, а каким-то неизвестным современником. При этих новостях мир искусства быстро впал в один из своих периодических приступов паники. Я сам воспринял это не слишком хорошо. Я был раздражен в течение нескольких дней после этого.

Почему, собственно? Красивый объект перестал существовать? Нет, это все еще было прямо там, на что можно было посмотреть. Сделала ли дискредитация этого менее красивой, чем это было раньше? Конечно, нет; это была та же самая картина. Доказывало ли это, что она была менее мастерски нарисована? Вовсе нет. Заставило ли это меня любить саму картину меньше, чем раньше?

Тебе лучше поверить в это.

Ну, почему? Это был вопрос, который задавал Вейчи, и я не знал ни одного полностью удовлетворительного ответа. "Я думаю, - медленно сказал я, - что помимо связанной с этим нечестности ..."

Он радостно ухватился за это и отмахнулся. "Нечестность? Это другой вопрос, не так ли? Это не влияет на эстетические свойства объекта. Само по себе это не делает его более или менее красивым ".

Достаточно верно. "Но в этом есть нечто большее, чем эстетика", - сказал я. "Когда Ван Гог или..." Нет, в данный конкретный момент я просто не мог заставить себя сказать "Рембрандт". "- Тициан оказывается совсем не таким, это означает, что он больше не является связующим звеном с художником. Его связь с ним - с его временем - ложна, или, скорее, несуществующая. Это ничего не говорит тебе о нем, ничего не говорит от него тебе ".

Выражение его лица было одновременно презрительным и веселым. "Ах, так это теряет свою ценность как священная реликвия? Ты это хочешь сказать? Так, так, значит, мы говорим о религии, мистер Норгрен? Культизм?" Его глаза, поразительного дымчато-серого цвета с ореховыми вкраплениями, искрились удовольствием.

"Мистер Вэчи, - сказал я с замиранием сердца, - почему мы вообще об этом говорим?"

Он относился ко мне со спокойным добродушием. "Но у нас просто интересная философская дискуссия. Я утверждаю, что различие между произведением искусства и идеально выполненной имитацией не имеет ничего общего с эстетической ценностью работы. Это в сознании зрителя. Провокационный момент, безусловно, но чисто гипотетический ".

Я почти поверил ему. Ваши обладал удивительной способностью заставлять вас поверить, что разговор с вами - вообще о чем угодно - было самым восхитительным, что он мог себе представить. Может быть, так оно и было. Но были и трудноописуемые обертоны, которые создавали у вас ощущение, что он мягко над вами издевается, что он наслаждается своей личной маленькой шуткой - не совсем за ваш счет, но, так сказать, поверх вашей головы. В любом случае, я не мог заставить себя поверить, что у нас была дружеская дискуссия ни о чем конкретном.

"Мистер Вэчи..."

Зазвонил один из двух телефонов на столе. Он взял ее, послушал мгновение и сказал: "Да, спасибо. Пять минут." Он положил трубку. "Мне так жаль. Еще одна встреча. Есть что-нибудь еще?"

"Да, несколько вещей. К чему именно такая спешка? Я не понимаю, почему ты так непреклонен в том, чтобы дать нам только один день на принятие решения ".

"Честно говоря, я думал, что это улучшит, скажем так, театр".

Я не мог удержаться от смеха.

"Ты действительно был бы счастлив, если бы у тебя было больше времени?" он спросил.

"Конечно, я бы так и сделал". "Хорошо, возьми это".

"Взять это?" Сказал я, ошеломленный.

"Я даю тебе целую неделю. До пятницы. Через несколько минут я встречаюсь со своим адвокатом; я изменю соответствующий пункт ".

"Это прекрасно", - сказал я.

Не то чтобы это имело большое практическое значение. Если бы я собирался ограничиться визуальным осмотром, то не было ничего, чему я мог бы научиться за три дня, чего я не мог бы выучить за три часа. К тому времени, когда наступит пятница, я надеялся надолго вернуться в Сиэтл. Тем не менее, его уступка была интересной.

"Что-нибудь еще?" он спросил.

Воодушевленный, я продолжил. "Ну, да, есть. Я не думаю, что у меня есть хоть какой-то шанс увидеть картину до сегодняшней премьеры ".

"Правильно, их нет". Он одарил меня своей счастливой, выжидающей улыбкой.

Я так не думал. Я сделал паузу. Тони думает, что в деликатных ситуациях у меня есть способ настаивать на ясности, когда все могло бы быть лучше с небольшой размытостью, небольшим пространством для маневра. Полагаю, в его словах есть смысл, потому что сейчас я решил рискнуть. Кто знает, может быть, я даже выиграю еще одну концессию.

"Сэр, - сказал я, - я хотел бы быть откровенным. Я думаю, у тебя что-то припасено в рукаве. Я чувствую, что в наших интересах было бы изучить эту картину до того, как она будет публично представлена. Если ты не хочешь этого делать, тогда нам просто придется ... Ну, нам придется ...

"Оп-оп-оп". Указательный палец снова поднялся вверх. "А теперь, мистер Норгрен, не говорите ничего такого, о чем мы оба будем сожалеть". Он наклонился вперед с добрым выражением в глазах. Я думаю, это было любезно. "До сих пор ты был очень терпим со стариком, и я ценю это. Потерпи еще немного мою глупость. Ты не пожалеешь об этом, я обещаю тебе. Если оставить в стороне Рембрандта, я ожидаю, что вечер принесет некоторое ... ну, скажем так, развлечение; желанную легкую дрожь, что-нибудь, что разгорячит кровь скучным октябрьским вечером. Конечно, ты бы не хотел проделать весь этот путь, а потом даже не...?" Он улыбнулся. Его брови изогнулись в дружеском ободрении. Он был обаятельным, этот Рене Вашиэ.

И он был прав. Да, я был недоверчив, даже более недоверчив, чем когда вошел, но я тоже был очарован. Что именно он собирался попытаться провернуть?

"Что ж, я бы хотел, чтобы ты понял одну вещь", - сказал я ему, еще раз доказывая правоту Тони. "Если вы ожидаете от меня каких-либо публичных комментариев сегодня вечером, или завтра, если уж на то пошло, или послезавтра ..."

Он нахмурился. "Общественное обсуждение? Какого рода?"

"Из тех, что ставят меня в затруднительное положение, называя вашу картину Рембрандтом. Или как не Рембрандт. Насколько я понимаю, атрибуция не определена, пока не будут проведены соответствующие тесты. Это то, что я должен буду сказать прессе или любому другому, кто спросит ".

На этот раз, как я думал, я пошел и приложил к этому руку. Прощай, Рембрандт. Если бы существовал Рембрандт.

Но Вэйчи ответил еще большим своим добродушным смехом. "Мистер Норгрен, говорите все, что хотите, кому пожелаете. Я бы не допустил этого иначе. Итак: ваш разум спокоен?"

От меня мягко отмахнулись. "Конечно", - сказал я, вставая.

Я думал, что это маловероятно. Я и близко не подошел к тому, чтобы заставить Вейчи изменить свое мнение о тестировании. И я чертовски уверен, что не знал причины, почему. Но я бы солгал, если бы сказал, что меня это не зацепило. Держу пари, я хотел знать, чем все это обернется.

Когда я вернулся в отель du Nord, я проверил frisson в моем карманном англо-французском словаре, просто ради интереса. Содрогнись, остынь, говорилось в нем. Приятное ощущение ужаса или уныния. Отлично.

Я лег спать и провел вторую половину дня, отсыпаясь из-за смены часовых поясов. В любом случае, было ясно одно: мне понадобится моя сообразительность.

Глава 5

"Хорошо, у меня к тебе вопрос", - сказал Кэлвин с дивана у дальней стены.

"Мм?" Я щурился в зеркало над комодом, пытаясь вставить, зацепить и подтянуть последние из различных заклепок, ремешков и застежек, необходимых для того, чтобы облачиться в костюм с черным галстуком. Причина, по которой я щурился, заключалась в том, что отель Du Nord, несмотря на его многочисленные достоинства, отличался типичным для французского отеля пренебрежением к освещению. Там был один 25-ваттный торшер (в противоположном конце комнаты от зеркала) и две миниатюрные прикроватные лампы для чтения, освещенные маленькими лампочками в форме свечей с толстым слоем матового покрытия примерно такой же мощности. Вот и все. Этот чердачный полумрак придавал комнате определенный сумеречный шарм, но от этого не становилось легче смотреть на себя в зеркало.

Было 17:25 вечера, В 6:00 мы должны были присутствовать на изысканном ужине перед открытием в знаменитых старинных кухнях герцогского дворца Дижона, арендованном Vachey по этому случаю. После этого привилегированные гости были приглашены на прием и частную выставку картин в галерее Вачи. Кэлвин заехал за мной в мой номер, так как мой отель был на два квартала ближе к галерее, чем его.

"Давайте послушаем это", - сказал я. "В чем вопрос?"

"Хорошо, что ты собираешься делать, если пойдешь посмотреть на это сегодня вечером, а потом потратишь на это всю неделю, и ты все еще не знаешь наверняка, подделка это или нет? Ты собираешься рекомендовать нам забыть об этом и бросить все это дело?"

"О, я не думаю, что это подделка, Кэлвин. Я думаю, что Ваши слишком остер для этого ".

"Что? Вы не согласились со мной вчера, что это были подделки?"

"Я согласился, что они могут быть подделками. Есть разница между фальшивкой и подделкой."

Кэлвин посмотрел на меня, желая позабавиться. "Хорошо, я клюну. В чем разница между фальшивкой и подделкой?"

"Нет, я серьезно. Подделка - это то, что кто-то делает намеренно - рисует фальшивого Рембрандта, подправляет его, чтобы он выглядел старым, а затем выдает за настоящую вещь ".

"И это не подделка?"

"Ну, конечно, это один вид подделки, но есть и другие виды подделок, которые вовсе не являются подделками, и это самые жесткие из них. Послушайте, у Рембрандта были сотни учеников, и в те дни частью обучения было изготовление копий с картин мастера. Чем труднее было отличить их от оригинала, тем больше похлопываний по спине они получали от Рембрандта. Итак, тысячи копий - совершенно законных копий Рембрандта - все еще витают в воздухе. Им также приходилось копировать его приемы в своих собственных картинах. Так что вокруг также много фотографий, которые на самом деле не являются копиями того, что он когда-либо делал, но которые в его стиле. Все эти вещи подходящего возраста для Рембрандта, они выполнены на правильном холсте или панели, в них используются правильные пигменты и связующие, они даже используют его мазки ".

"Боже", - сказал Кэлвин.

"Это еще не все. Рембрандт стоял там, прямо у них за плечами, и вносил исправления, многие из них, прямо в их работу, так что довольно много из этих картин действительно на пять или десять процентов подлинные Рембрандтовские. Ну, вроде того."

"Возможно, но на них нет его подписи".

"Но они это делают. В те дни на любом приличном произведении, вышедшем из мастерской, могла быть подпись мастера. Итак, мы говорим о множестве картин, которые были проданы как рембрандтовские не три столетия спустя, а прямо из студии, когда они были еще влажными. Их происхождение насчитывает 350 лет".

"Боже", - сказал Кэлвин.

"Боже, ты прав". Я наконец-то правильно закрепил галстук-бабочку и заправил в пиджак. "Поехали. Мы не хотим ничего пропустить ".

На Рю де ла Либерте, главной торговой улице Старого города, был мягкий вечер, и тротуары были заполнены покупателями и прогулочными колясками. Улица Свободы была улицей в стиле Тони Уайтхеда, эклектичной на вид. Грубые фахверковые здания пятнадцатого века соседствовали с элегантными таунхаусами девятнадцатого века с мансардными крышами. Даже магазины на уровне улицы имели несколько странных сочетаний. На углу улицы Шапо, например, находился Мутард Майль, усердный поставщик горчицы, в том самом помещении, где месье Грей и Пупон впервые собрались вместе для бизнеса в 1777 году. Через два дома от нас был не менее процветающий Mcdonald's, где раздавали беньеты д'оаньон и картофель фри, а иногда и гамбургер.

Прогуливаясь, не привлекая внимания к нашим смокингам и лакированным кожаным туфлям, я продолжал сообщать Кэлвину плохие новости о поддельных Рембрандтах.

"И потом, конечно, вы не можете забыть о мошенниках, которые появились столетия спустя и подделали его подпись на некоторых старых студенческих картинах, которые он не подписывал. Это все, что им пришлось подделать, это подпись. Это намного проще, чем написать целую картину. И их намного сложнее обнаружить, поскольку остальная часть изображения технически соответствует действительности ".

"Нет, нет, что-то здесь не так", - сказал Кэлвин. "Ладно, может быть, они проверяют материалы и прочее, но это всего лишь студенты-искусствоведы, верно? И мы говорим здесь о Рембрандте, верно? Я имею в виду Рембрандта. Ты хочешь сказать, что так трудно заметить разницу?"

Я рассмеялся. "У Рембрандта было несколько довольно хороших учеников: Фабрициус, Эрт де Гелдер, Хогстратен, Доу, Бол, Маес..."

Кэлвин посмотрел на меня с сомнением, что было понятно. Вряд ли это был Кто есть кто из великих художников мира для большинства людей. Но для образованного человека (вас или меня, например) они были художниками первого ранга.

"Поверь мне на слово, Кэлвин, мы говорим о художниках мирового класса. И они не обязательно останавливались, когда выходили сами по себе. Де Гелдер все еще выпускал картины в стиле Рембрандта через пятьдесят лет после смерти Рембрандта. Я бы не хотел ставить свою жизнь, да и вашу тоже, на то, была ли какая-то конкретная картина Рембрандта или де Гельдера в стиле Рембрандта. Не только от взгляда на это ".

Кэлвин все это немного обдумал. "Что ж, тогда, - весело сказал он, - я бы сказал, что у тебя есть проблема".

Он не знал и половины всего. Вероятно, вокруг больше сомнительных Рембрандтов, чем картин кого-либо другого, за исключением, может быть, Коро. По данным Департамента таможенных записей, только с 1910 по 1950 год в США было ввезено 9428 работ Рембрандта. Это работает лучше, чем каждый второй день. Четыре раза в неделю, пятьдесят две недели в году, более сорока лет. Пусть будет достаточно сказать, что цифры несколько превышают фактические темпы производства Рембрандта. Никогда не бывает так, чтобы трое или четверо из них не были в центре споров. И это не считая числа, по крайней мере равного, в Европе. Или данные таможенной службы США с 1950 года, которых я не знал и не хотел знать.

И даже это было не самое худшее. Проще говоря, это были не слишком благоприятные времена для слишком положительного отношения к Рембрандтам. Человек в Золотом Шлеме был не единственным, кто в последнее время попал в беду. Известная молодая женщина в полуоткрытой двери Чикагского художественного института недавно была перенесена с Рембрандта на Хогстратен.

Рембрандты, по правде говоря, были в мире искусства эквивалентом африканского слона и горной гориллы. "Находящийся под угрозой исчезновения" - это мягко сказано. Благодаря высокотехнологичным исследованиям современной науки, ранее бесспорные Рембрандты падали направо и налево. В 1921 году их было 711; в 1968 году - 420. И к тому времени, когда международный, устрашающе научный исследовательский проект Рембрандта (называемый мрачными кураторами за закрытыми дверями "Полиция Рембрандта") завершит свою долгую и безжалостную задачу по искоренению, ожидается, что их будет всего 300 или около того.

И совсем недавно пришли тревожные новости о том, что даже красивый, вызывающий воспоминания польский райдер, гордость коллекции Frick, по-видимому, не тот, кем казался. Это не счастливый период для тех из нас, кто раньше был так уверен, что знал наших Рембрандтов.

"Я бы сказал, что у меня тоже была проблема", - сказал я.

"Ладно, вернемся к началу", - сказал Кэлвин. "Что ты будешь делать, если будешь пялиться на эту штуку с сегодняшнего дня до пятницы и все еще не сможешь принять решение?"

Я покачал головой. "Кэлвин, - сказал я, - у тебя есть я".

Мы прибыли с опозданием на несколько минут ко входу на улицу Рамо во внутренний двор дворца посреди водоворота темных дорогих автомобилей, высаживающих элегантные пары у обочины, как светил на голливудской премьере. Несколько туристов слонялись по тротуару, не уверенные, что они смотрят. Через дорогу, более удобно расположившись за столиками уличного кафе на площади Освобождения, местные жители наблюдали за происходящим за графинами бургундского или шабли. Была даже команда французского телевидения, которая уговорила некоторых из прибывающих гостей (это не потребовало особых уговоров) сказать несколько слов на камеру.

Помпезность и церемония не стали неожиданностью. Кэлвин провел некоторое время в тот день с мадам Гийо, менеджером галереи Vachey, и узнал, что мы будем ужинать с действительно прославленной публикой. Среди ста приглашенных были самые влиятельные искусствоведы Франции, редакторы и рецензенты, а также некоторые высокопоставленные правительственные чиновники, включая самого министра культуры.

Шоу, как сказал мне Кэлвин, было гораздо более масштабным, чем мы думали. В дополнение к Рембрандту и Леже, на выставке были представлены еще тридцать четыре голландские и французские картины; сливки коллекции Ваши'а. Многие были мне знакомы. Некоторые были справедливо знамениты. Насколько я знал, ни с одним из них не было связано никаких разногласий. И все тридцать четыре будут подарены Лувру на семьдесят пятый день рождения Вачи, в следующем году - его способ выразить благодарность прекрасной стране, которая позволила ему, сыну неграмотного литовского иммигранта, добиться успеха, намного превосходящего самые фантастические мечты, которые его отец питал к нему.

Мы с Кэлвином, не вызвав интереса ни у зрителей, ни у телевизионщиков, беспрепятственно прошли через внутренний двор в крыло дворца, где находились старые кухни. Там наши приглашения были приняты, и лакей в ливрее, словно сошедший с рисунка Томаса Роулендсона, с поклоном пропустил нас через массивную дубовую дверь - бриджи до колен, кружевные манжеты и все такое прочее.

"Это, - сказал Кэлвин с одобрением, - будет необычно".

***

Возможно, вам кажется странным, что изысканный ужин, устроенный таким культурным и ярким человеком, как Ваши, для такой экзальтированной публики, как эта, должен проводиться на кухне, даже дворцовой. Если это так, то это потому, что вы не знакомы с кухнями Le Palais des Dues et des Etats de Bourgogne.

Вероятно, это были величайшие кухни, которые когда-либо знал западный мир, превосходящие даже кухни Людовика XIV в Версале, потому что Король-солнце, какими бы ни были другие его атрибуты, не приближался к герцогам Бургундским, когда дело касалось вкусной еды. Именно здесь, на этих кухнях, великие кулинарные традиции Бургундии - на самом деле Франции - зародились в пятнадцатом веке, с легендарных банкетов Филиппа Смелого.

В те дни, конечно, не ели на кухнях, но старых герцогских столовых сейчас нет, или, скорее, они, вместе с остальной частью дворца, были преобразованы в личные кабинеты мэра Дижона, что хорошо для мэра, но плохо для остальных из нас. К счастью, с должным уважением французов к гастрономической истории, кухни были сохранены и до сих пор используются в качестве приемной и столовой для государственных дел и высшего общества.

Они были более чем достаточно велики для сотни гостей Вэчи, состоящих из огромного зала с выщербленными каменными колоннами, мрачными готическими арками и полом из истертых каменных плит, которые выглядели так, как будто их установили с тех пор, как Филипп уложил их в 1433 году, и, вероятно, так и было. В те времена они могли жарить не одного, а целых шесть бычков одновременно (и часто так и делали), но шесть гигантских сводчатых очагов вдоль закопченных стен, каждый со своим огромным дымоходом, с тех пор снесли, чтобы освободить еще больше места.

Внутри люди рассаживались за столиками на четыре или шесть персон, подтянутые и элегантные в своих платьях и смокингах. Глаза сияли, заливистый смех, голоса были звонкими и возбужденными - многие из них вступали в оживленный спор. Я слышал, как с одной стороны вас горячо хвалили, с другой- страстно проклинали. Было невозможно не почувствовать витавшее в воздухе предвкушение и привилегированность. Это был элитный корпус французского художественного истеблишмента; они знали это очень хорошо, и они также знали, что их пригласили, почти по праву, на мероприятие, которое будет освещаться в мировой прессе на следующий день, и, возможно, учитывая репутацию Ваши'а как драматурга, в течение некоторого времени.

Почти сразу, как мы вошли внутрь и остановились, чтобы сориентироваться, я заметила характерную блестящую выпуклость в глазах-бусинках Кэлвина. Проследив за его взглядом, я увидел столик, за которым сидели сурового вида мужчина и женщина средних лет и эффектная женщина помоложе с блуждающим взглядом - тип Кэлвина, все верно, - которая выглядела так, словно могла быть их дочерью. Четвертый стул был свободен.

"Продолжай, Кэлвин", - сказал я.

Он не потрудился притвориться, что не понимает, о чем я говорю. "Ну, нет, здесь только один стул, Крис, и я бы не хотел оставлять тебя ..."

"Кэлвин, не мог бы ты, пожалуйста, уйти? Здесь наверняка будут и другие люди, которых я знаю. Я могу возобновить старые знакомства. Кроме того, я ненавижу, когда ты пускаешь слюни ".

"Что ж, если ты действительно так думаешь..."

И он ушел. Я не думал, что он далеко продвинется прямо под злобными взглядами мамы и папы, но с Кэлвином никогда нельзя было сказать наверняка. Я направлялся на встречу с профессором французского искусства, которого я немного знал, когда сквозь общий гвалт до моего слуха донесся обрывок разговора, вероятно, потому, что он был на английском, а не на французском, причем на английском с сильным итальянским акцентом.

"Но разве сами различия не являются просто старыми, изношенными объективистскими овеществлениями?" певучий, высокий голос спрашивал. "Конечно, вы согласны, ах-ха-ха, что такие термины, как "реальный" и "ложный", "подлинный" и "недостоверный", являются устаревшими конструктами, чья достоверность в лучшем случае никогда не была более чем случайной? Конечно, мы можем сразу отвергнуть идею о том, что любая область существования обладает "реальностью" за пределами своей собственной системы отсчета?"

Возможно, в мире было несколько человек, способных произнести подобное заявление, но лично я знал только одного: многогранного Лоренцо Бользано, коллекционера-сына коллекционера-отца, адъюнкт-профессора философии искусствоведения в Римском университете и европейского редактора ошеломляюще заумного журнала Subjectivistic Art Commentary (на который я до сих пор не встретил ни одного подписчика). Ученый Лоренцо, несомненно, был самым чокнутым ученым, которого я знал, с взглядами, варьирующимися от слегка смехотворных до ошеломляюще непостижимых. Услышать его голос не было полной неожиданностью. Лоренцо, как и его отец до него, был давним и, без сомнения, высоко ценимым клиентом галереи Вэйчи, и я подумала, что он может быть в списке приглашенных на сегодняшнее эксклюзивное мероприятие.

И вот он был верхом, если я не ошибаюсь, на одном из своих любимых метафизических коньков, сводящем с ума представлении о том, что нет достоверной разницы между оригинальным произведением искусства и подделкой. Если вы думаете, ну и что, что это было просто то же самое, что Вэйчи говорил мне тем утром, тогда вы упустили суть речи Лоренцо. (Не вини себя.) Ваши исследовал элементы восприятия, которые влияют на наше отношение к искусству и подделкам. Тревожная тема, учитывая ситуацию, но не необоснованная сама по себе. Лоренцо сделал гигантский шаг вперед, утверждая, что просто нет разницы - буквально никакой разницы - между подлинным искусством и подделкой, и что любое различие, которое мы пытались навязать, было чисто искусственным, без эстетического, эмпирического или иного основания.

Он действительно верил в это? Насколько я мог судить: да. Это и множество других не менее бестолковых идей. Или, может быть, он не совсем в них верил, но он был так влюблен в эти слова и в сумасшедшие, запутанные философские лабиринты, через которые они вели, что это было почти то же самое, что поверить в них.

Но если он и был сумасшедшим, то дружелюбным сумасшедшим, с которым было весело спорить, не фанатичным, одержимым не столько своими дурацкими теориями, сколько удовольствиями от спора. Он мог даже оставаться ясным и приземленным в течение длительных периодов - иногда по минутам за раз - и, более того, был одним из самых мягких, с самым приятным характером людей, которых я знал, с которыми всегда было приятно сталкиваться. И вот он был там, жестикулируя над своей тарелкой, неуклюжий и со впалой грудью, лысый и с крючковатым носом, его пуговичные глаза блестели от возбуждения во время беседы.

Он был за столиком с двумя другими мужчинами, обоих я встречал раньше. Одним из них был толстый и самодовольный Эдмонд Фрогер, директор Музея Барийо и по совместительству искусствовед в журнале Revue Critique d'Art. Барильо, как вы, возможно, помните, был небольшим музеем в Дижоне, из которого Ваши временно украл - простите, по его вине забрали - шесть картин, примерно десять лет назад. Этот инцидент, хотя и показался многим забавным, никогда не задевал остроумия Фрогера, и его сохраняющаяся антипатия к Вэйчи не была секретом. Что он там делал в качестве гостя Вэчи, можно было только догадываться.

Другим человеком был Жан-Люк Шарпантье, член Палаты экспертов по предметам искусства, одного из нескольких влиятельных французских обществ независимых сертифицированных экспертов по искусству, которые оценивали предметы искусства и выдавали сертификаты подлинности дилерам и аукционным домам. Палата экспертов была одной из наиболее известных палат, специализирующихся на европейском искусстве девятнадцатого и двадцатого веков, причем специальностью Шарпантье было последнее.

Решительный человек с хрустящей корочкой и острым языком, он в этот момент сосредоточил свое внимание на паштете де кампань, который был заранее разложен на столах, ворча вполголоса про себя или, может быть, про паштет, намазывая его на ломтик хлеба. Слишком долгое слушание Лоренцо по-разному влияло на разных людей, и разговор с the chopped liver на самом деле не казался таким уж необычным.

Как всегда, небольшая невнимательность не беспокоила Лоренцо. "Если, с другой стороны, - беспечно продолжал он, - мы возьмем за отправную точку постэкзистенциальную, то есть субъективистскую и, следовательно, многомерную перспективу, тогда мы увидим, ах-ха-ха, что "реальность" - это не более чем удобная метафора для многослойного… Кристофер! Ха, я слышал, что ты будешь здесь!"

Он прокричал это с нескрываемой радостью, от которой у меня на сердце потеплело, и вскочил, раскинув долговязые руки. После неуклюжих средиземноморских объятий (у Лоренцо это получалось ничуть не лучше, чем у меня), он усадил меня на единственный свободный стул. "Проходи, садись, присоединяйся к нам!"

Фрогер что-то проворчал мне и протянул руку, когда я сел. Шарпантье только хмыкнул.

Я с сожалением наблюдал, как официанты убрали паштет, прежде чем я успел его попробовать, но приободрился, когда за ним сразу же последовали сытные, но нежные фрикадельки из лосося в беарнском соусе с искусно оформленной каймой из румяных креветок в виде завитков. Была налита порция Кло Блан де Вужо - Ваши определенно не срезал ни одного углового - и мы упали. В Бургундии, как ожидается, нужно обращать внимание на еду.

Но Лоренцо был одним из тех людей, которые предпочитали разговор еде, независимо от того, где он находился, и через минуту или две он вернулся к этому, жестикулируя вилкой, как будто торопил проглотить сочные клецки.

"Ну, тогда, Кристофер, - сказал он, - ты как раз вовремя, чтобы уладить за нас спор".

Я рассмеялся, не прочь немного подстричь волосы в стиле Лоренци. "О чем спор?" До сих пор я не слышал никаких возражений. Просто Лоренцо.

"Проблема в том, - сказал он, - полагаемся ли мы на ложный объективистский контекстуализм ..."

"Объективистский контекстуализм", - услышал я, как Шарпантье пробормотал, опустив голову. Теперь он разговаривал со своими фрикадельками.

"- контекстуализм, который упорствует в смешении своей собственной ничтожной, искусственной системы отсчета с универсальным динамизмом..."

"Нет, проблема не в этом", - сказал Эдмонд Фрогер со вспышкой нетерпения. Он наклонился вперед через стол, мускулистый и агрессивный, заметно беря разговор в свои руки. "Проблема в том, что задумал наш друг Вэчи?"

Лоренцо, которого на самом деле было довольно легко подколоть, как только находишь подходящее место для этого, моргнул и замолчал.

"Подумай", - сказал Фрогер. "Это великий день для Франции, да? Все знают, что сегодня вечером он объявит о передаче величайших картин из своей коллекции в дар Лувру. Все бесспорные шедевры; я признаю это свободно. Великолепный жест, достойный безоговорочного восхищения, если бы это было все, что в нем было. Но что он делает? Он решает использовать то, что должно быть бесспорной демонстрацией щедрости, чтобы "раскрыть" - это его слово, джентльмены - два ранее неизвестных "шедевра", которые ни в коем случае не являются бесспорными. Это он держал в ревниво охраняемом секрете до сегодняшнего вечера. Почему он держал их в секрете?"

Он сделал паузу, чтобы оглядеть нас всех, одного за другим. Никто не предложил ответа. Мы поняли, что это риторический вопрос, когда услышали его.

"И он отказывается разрешить какое-либо ... научное... тестирование их вообще. Неважно. Я спрашиваю тебя. Почему?"

Он поднес бокал с вином ко рту, выпил, пока жевал. Маленькие глазки наблюдали за нами поверх края стакана.

"Я скажу тебе почему", - сказал он, поскольку я не сомневался, что он это сделает. "Они недостоверны, вот почему. Подделки. Я говорил так с самого начала, говорю так и сейчас, и я не сомневаюсь, что скажу так после того, как они "раскроются". Я не коварный человек; я сказал это открыто, не так ли, Жан-Люк?"

"Не втягивай меня в это, Эдмон", - раздраженно сказал Шарпантье. "Я не такой опытный, как ты. Я по-прежнему считаю необходимым увидеть произведения искусства, прежде чем судить о них ".

Лицо Шарпантье соответствовало его манерам: дикие, нависшие, дьявольские брови, из-за которых казалось, что он хмурится, даже когда это было не так; желтоватые губы, которые всегда, казалось, балансировали на грани насмешки или презрения; и большой, свирепый, красноватый нос-мешок, часто используемый для презрительного фырканья. Несмотря на все это, я должен признать, что всегда находил его хорошей компанией. С Шарпантье редко что-то долго оставалось скучным.

Фрогер на мгновение задержал на нем взгляд. "Тьфу", - сказал он. "Проблема со мной в том, что я говорю то, что думаю, я не хожу вокруг да около только потому, что кто-то может обидеться. Вачи очень хорошо знает, что я думаю. Это достояние общественности ".

Вероятно, так оно и было. Фрогер не упускал много возможностей разоблачить Вейчи в ежемесячных колонках, которые он писал для the Revue. Я не могу сказать, что винил его, учитывая обстоятельства.

"И чего же он добивается, наш человек Ваши?" Фрогер продолжил. "Позволь мне сказать тебе, что у него на уме". Он доел свои фрикадельки, отхлебнул вина и издал несколько откашливающих горло звуков, подобающих понтифику, пока приводил в порядок свои мысли, чтобы рассказать нам, что было на уме у Вэйчи.

О, чуть не забыл упомянуть: это был, конечно же, тот самый лягушатник, которого Тони на днях назвал лошадиной задницей. Одна из его наиболее острых оценок, на мой взгляд.

"Начнем с того, что он необразованный человек, наш Вачи", - инструктировал нас Фрогер. "Богатый, конечно, очень богатый, и, по общему признанию, в определенной степени самоучка, но глубоко завидующий тем, кто, как и мы, обладает более глубоким пониманием искусства, более натренированным и более дисциплинированным взглядом. Это естественная зависть человека, сделавшего все своими руками, к тем, чьи вкусы развивались и утончались на протяжении поколений. Кем был его отец?" Он рассмеялся. "Закройщик на фабрике ремней. Литовский резак для ремня!"

Лоренцо, который не видел противоречия в том, чтобы быть одним из богатейших людей Флоренции и в то же время сторонником равноправия, возразил в свойственной ему мягкой манере. "О, ну, я не знаю, что я бы сказал ..."

Дальше тек Фрогер, напыщенный и пророческий. "И вот он строит свои планы, он облизывается, он расставляет силки. Он покажет миру, кто умнее. Джентльмены..." Он сделал драматическую паузу. "... не дайте себя одурачить. Не попадайся в его ловушку. Именно к вам я обращаюсь в особенности, мистер Норгрен".

"Прошу прощения?" Мое внимание немного рассеялось. Как и Шарпантье, я все еще был сосредоточен на фрикадельках. (Однако я с ними еще не общался.)

"Этот так называемый Рембрандт", - сказал он. "Я надеюсь, ты не всерьез думаешь о том, чтобы принять это".

"Я мог бы", - сказал я. "Я приму решение после того, как у меня будет возможность изучить это завтра".

Он покачал головой, списывая меня со счетов как безнадежное дело. "А его так называемый Леджер, кому он жертвует этот драгоценный шедевр? Он рассказал тебе?"

"Рассказал мне? Нет."

"Ты не знаешь?"

"Нет".

"Я так понимаю, он намерен подарить это музею здесь, во Франции", - вставил Лоренцо.

"Нет, если мне есть что сказать по этому поводу", - мрачно сказал Фрогер. "Я сделаю все, что в моих силах, чтобы предотвратить это. То, чем занимается Художественный музей Сиэтла в Америке, меня не касается. Я забочусь о Франции, Франции, которая всегда была хранительницей факела цивилизации ". Его голос дрожал от эмоций. "Я не буду стоять сложа руки и смотреть, как над музеями Франции издеваются. Я не буду стоять в стороне и смотреть, как блеск нашей нации в очередной раз запятнан этим шутом Вачи ". Его тяжелый кулак стукнул по столу. Посуда задребезжала. Отголоски "Марсельезы" пульсировали в теплом воздухе.

Это было слишком для Шарпантье. "Боже на небесах", - пробормотал он. "Факел цивилизации"… "блеск нашей нации". Он вытер губы салфеткой. Он вытер пальцы. Он швырнул салфетку на скатерть.

Фрогер холодно посмотрел на него. "Вы находите эти фразы неприемлемыми?"

"Мой дорогой Эдмон. Кто именно передал факел цивилизации на попечение Франции? Где был "блеск" Франции в 1940 году, когда...

"Это," сказал Фрогер, краснея еще больше, или, скорее, багровея, "не подобает говорить в присутствии… Я изменяю." Он кивнул в сторону Лоренцо и меня, на случай, если кто-то не был уверен, кто такие "чужаки" за столом.

Шарпантье снисходительно рассмеялся. "Мистер Норгрен, каков ваш символ?"

"Мой символ?"

"Символ вашей страны, ваша национальная эмблема, живое существо, представляющее Америку". "Оу. Белоголовый орел."

"Орел. А ваши, мистер Бользано?"

"Ах, ну, это не так-то легко сказать, ах-ха-ха. Название "Италия" происходит, по всей вероятности, от древнеримского термина, обозначавшего "страну быков"...

"Да, хорошо. Орлы, зоркие и свирепые. Волы, могучие и решительные. Конечно. Естественно. А наши?" Шарпантье спросил Фрогера? "Что принадлежит Франции?"

Фрогер злобно посмотрел на него, его рот был плотно сжат, но Шарпантье ждал, когда он закончит.

"Le coq", - наконец пробормотал Фрогер сквозь сжатые губы.

"Совершенно верно", - сухо сказал Шарпантье. "Le coq." Он снова взял салфетку, встряхнул ее и положил обратно на колени. "Что я хотел бы знать", - сказал он, опустив подбородок так, что он посмотрел на нас из-под своих спутанных бровей, сварливый и забавный одновременно, - "это как мы можем ожидать, что мир серьезно воспримет страну, которая выбирает курицу в качестве своего национального символа?"

Нам с Лоренцо удалось (едва-едва) не рассмеяться, но разговор все равно пошел на спад. Фрогер был обижен и остался обиженным. Шарпантье хотел внести еще один вклад, сообщив нам между прочим, что термин "шовинизм" произошел от имени некоего Николаса Шовена, патриотичного француза девятнадцатого века. После этого он тоже отошел от дел, чтобы продолжить общение за едой, и даже бесконечно искрометный Лоренцо, казалось, не мог понять, как снова наладить отношения.

Основное блюдо ничуть не помогло. Подается с потрясающим, бархатистым бургундским со священных виноградников Романе-Конти, расположенных чуть дальше по дороге, это самый известный бургундский подарок для изысканной кухни, нежный и ароматный с тимьяном, луком-шалотом и красным вином, в котором он томился.

Кока с вином, что еще?

Глава 6

После этого подали традиционный французский салат из листьев салата-латука с винегретной заправкой (горгонзола и грецкие орехи не входили в меню), а затем несколько местных сыров, которые, как здесь говорят, "завершают" вино, и это очень приятная практика. Затем шоколадное суфле, которое я была слишком сыта, чтобы есть, хотя мне было больно смотреть на то, что оно стоит передо мной; и, наконец, маленькие, долгожданные чашечки крепкого черного кофе.

Шарпантье и Фрожер как раз насыпали огромное количество сахара в свой кофе - это был один из немногих серьезных недостатков французского вкуса, - когда кто-то за главным столом, который находился в одном конце зала под четырьмя окнами со средниками, застекленными старинным стеклом в "яблочко", призвал к вниманию.

Мгновение спустя в центре стола возникла худощавая, энергичная фигура Вэйчи. Подтянутый и аккуратный, хотя и немного архаичный в старомодном белом смокинге, он ждал, пока стулья закончат скрести по каменному полу, когда люди повернутся к нему лицом. Его глаза, скользящие по аудитории, сияли не менее, чем в то утро в его кабинете, а может, и сильнее. На мгновение его взгляд тепло остановился на мне, и его брови приподнялись в быстром приветствии, прежде чем он обратился к своей аудитории.

"Мои дорогие друзья, - сказал он по-французски, его голос был живым и отчетливым, - спасибо, что присоединились ко мне по этому счастливому случаю. Я знаю, что вам не терпится впервые увидеть публично собранные в одном месте самые прекрасные из произведений искусства, которые мне выпала честь охранять ..."

Уважаемый, мне это понравилось. Не "владеть" или "приобретать", как сказали бы многие коллекционеры, а "охранять". Я знал, что Шарпантье согласился, потому что увидел, как его голова склонилась в легком одобрительном кивке.

"... и, конечно, замечательные, недавно обнаруженные шедевры Рембрандта и Леже, так случайно спасенные из пыльной и опасной неизвестности".

"Шедевры", - Фрогер фыркнул себе под нос.

Некоторые люди аплодировали Вачи. Остальные уставились на него в молчании с каменными глазами. Казалось, что собрание состояло из ненавистников Вачи и любителей Вачи примерно в равной степени, или, возможно, с небольшим перевесом между ненавистниками. С течением времени я становился все менее уверенным, к какому лагерю я принадлежу.

Затем Ваши попросил министра культуры, улыбающуюся, но явно настороженную женщину по имени Ирен Лебретон, встать. Когда она была рядом, он публично пообещал передать Лувру, начиная с его семидесятипятилетия, все картины, которые были выставлены в тот вечер, "за исключением, конечно, Рембрандта и Леже". Пока щелкали и жужжали вспышки фотоаппаратов - фотографы и телевизионщики заняли место на расчищенном участке перед столом - мадам Лебретон пожала ему руку и вежливо, но сдержанно приняла приглашение от имени нации. Благодаря подаркам от Vachey люди знали, что им нужно быть в тонусе.

Раздались новые аплодисменты, немного более восторженные, чем раньше, когда министр вернулась к своему креслу, остановившись сначала, чтобы наклониться, пожать руку и сказать несколько слов ухмыляющемуся полному молодому человеку, который сидел по другую сторону от Вэйчи.

Это, как сказал мне Лоренцо, был сын Вэйчи, Кристиан, который в настоящее время не был зеницей ока своего отца. Недавно он растратил почти все, что осталось от состояния, которое он унаследовал от своей матери, покойной жены Вэйчи, в сомнительном предприятии по добыче бокситов в Венесуэле. До этого это был танзанийский цементный завод, а до этого завод по переработке морских водорослей в Новой Каледонии. В прошлом его судили за уклонение от уплаты налогов, и ходили обоснованные слухи о связях с мафией как во Франции, так и в Соединенных Штатах. Последние десять лет он проводил половину каждого года в Майами, но шесть месяцев назад он отказался от своего тамошнего дома - по словам Лоренцо, на два шага опережая закон - и вернулся, поджав хвост, в Дижон, где с тех пор жил на попечение своего отца.

Выражение лица Лоренцо, когда он все это объяснял, сказало мне, что Кристиан не был одним из его любимых людей. Я тоже не могу сказать, что он показался мне особенно симпатичным, но я не сделал никаких выводов. Кто знает, может быть, я и сам не выглядел бы так привлекательно, если бы мне просто пришлось сидеть и смотреть, как мой отец раздает несколько сотен миллионов долларов из того, что в противном случае могло бы стать моим собственным наследством. Я предположил, что у него было право выглядеть немного кислым.

Ваши поднял руку, чтобы утихомирить аплодисменты. "Что касается картин Леже и Рембрандта..."

"Если это работы Леже и Рембрандта", - сказал Фрогер, якобы обращаясь к тем из нас, кто сидел за его столом, но его мощный бас разнесся по залу. "Что касается меня самого - позволь мне усомниться".

Вейчи рассмеялся, казалось, его это искренне позабавило. "Это одна из точек зрения, Эдмон. Я подозреваю, что другие разделяют это, но я надеюсь, что вы измените свое мнение после того, как ознакомитесь с ними ".

Фрогер угрюмо наблюдал за ним, сложив руки на внушительном животе, растопырив толстые пальцы. "Посмотрим".

Ваши поклонился в его сторону. "Тем не менее, вы, безусловно, правы, напоминая нам, что, кроме меня, они еще не были аутентифицированы. Я уверен, это скоро изменится. Как многие из вас знают, доктор Кристофер Норгрен из Художественного музея Сиэтла -"

Я напрягся. Я ясно дал ему понять, что не собираюсь связывать себя обязательствами, и я намеревался придерживаться этого. Я не собирался позволять ему вкладывать в мои уста какие-либо слова.

" - один из ведущих мировых авторитетов в области Рембрандта..." Лоренцо бросил на меня кривой взгляд. "Поздравляю, Кристофер".

Я пожал плечами и промолчал. Нельзя было ожидать, что я буду придираться к каждому слову, сказанному Вейчи.

" - приехал в Дижон в связи с моим предложением отдать Рембрандта этому прекрасному музею. Как и вы, он увидит это сегодня вечером впервые. Он подробно рассмотрит это завтра, и тогда я с нетерпением жду его оценки ... "

"Месье Ваши, - сказал я, - я ожидаю, что к концу завтрашнего дня, как эмиссар Художественного музея Сиэтла, я смогу предоставить вам наш ответ на сделанное вами щедрое предложение, но я могу с уверенностью сказать, что я не смогу прийти к заключению относительно подлинности картины; то есть, можно ли безоговорочно приписать ее Рембрандту ван Рейну. Этого, как вы знаете, невозможно достичь без помощи аналитических методов, которые запрещены условиями вашего завещания ".

Извини за это. Я говорил по-французски, помните. И я нервничал.

Мои замечания вызвали шумиху, которая, я не думаю, была вызвана исключительно изумлением от моего владения их языком. Но сам Вашей принял их приветливо. "Конечно, прости меня. Итак. Что касается Леджера ..."

"Так называемый Леже", - с усмешкой сказал Фрогер, делая вид, что обращается к Шарпантье, но его раскатистый голос звучал так, как будто доносился со дна колодца. Если он и не получал удовольствия, то хорошо подражал тому, кто получал.

Без малейших признаков злобы Вэйчи присоединился к мягкому смеху, который последовал за этим. Он тоже неплохо проводил время. Его настроение было жизнерадостным и игривым; он практически мурлыкал.

"Месье Фрогер, не окажете ли вы мне честь подняться сюда вместе со мной?"

Вот и начинается "дрожь", - подумал я.

"Что?" Фрогер был застигнут врасплох. Он подозрительно посмотрел на Вэйчи и прочистил горло. "Я останусь здесь, спасибо".

На его месте я бы тоже волновался. Что бы ни замышлял Вэйчи, и я думал, что знаю, не казалось вероятным, что Фрогеру это понравится.

"Как пожелаешь. Дамы и господа, вызывает сожаление тот факт, что отношения между месье Фроже и мной не всегда были сердечными. За это я беру на себя ответственность. Один мой поступок несколько лет назад, - его голос был серьезен, но он не смог скрыть искорки в глазах, - стал непреднамеренной причиной огорчений для нашего прекрасного музея Барийо и его превосходного директора, месье Эдмона Фрожера. Теперь я хочу загладить свою вину. Я делаю это в духе искупления и надежды на будущую дружбу ".

Фрогер выглядел так, как будто сомневался в этом. Я тоже в этом сомневался.

"Я рад объявить, - сказал Вашиэ, - что великая картина, которую вы увидите сегодня вечером, "Виолончель и Крюше" Фернана Леже, настоящим предлагается музею Барийо в Дижоне в качестве неограниченного подарка. Я надеюсь, что они окажут мне честь, приняв это ".

Он спокойно улыбнулся Фрогеру.

Поговорим о рогах и дилеммах. Не прошло и пяти минут с тех пор, как Фрогер ясно и публично дал понять, что, по его мнению, картина была подделкой, а Вейчи - шарлатаном, так что что он мог сделать сейчас, кроме как отказаться от нее? Но что, если Вэйчи обвел его вокруг пальца, что внезапно стало выглядеть весьма вероятным? Что, если бы это оказалось подлинным? Отказавшись от этого, Фрогер потерял бы репутацию обманщика и, кроме того, выглядел бы как похлебка. Приняв это, он получил бы картину, но он все равно был бы похож на похлебку, к тому же жабоед . Предполагая, что целью Вейчи было поставить своего старого противника в безвыходную ситуацию, в чем я ни на минуту не сомневался, это был мастерский удар.

Фрогер начал заикаться. "Это не ... я не могу... То есть, это не мое решение принимать. Мой совет директоров, то есть..."

Он замолчал и просто сидел там, становясь все краснее и злее, раздуваясь у нас на глазах. Черты его лица, в любом случае изящные для его габаритов, казались затерянными в пышной плоти головы, словно слишком маленькое личико, нарисованное на воздушном шаре.

"Что касается вашей похвальной заботы о его подлинности, Эдмон, - спокойно продолжил Вашиэ, - нам повезло, что с нами работает один из выдающихся экспертов Франции по творчеству этого выдающегося французского мастера двадцатого века. Месье Шарпантье, я уверен, что мы все с нетерпением ждем вашего мнения о Леже - пардон, предполагаемом Леже - с затаенным нетерпением."

Шарпантье, насыпавший вторую чашечку кофе с сахаром, поднял лукавый взгляд. "Ого. Я понимаю. Для этого меня пригласили? Я должен выступить к своему ужину?"

"Тебя пригласили, потому что я не мог представить презентацию крупного Леджера без твоего присутствия, Жан-Люк, вот и все. Но само собой разумеется, что ваше мнение было бы приветствовано ".

"Это очень отрадно, - сказал Шарпантье, - но мои мнения - это мои средства к существованию, такие, какие они есть; к сожалению, я не могу позволить себе ими делиться". Через секунду он добавил: "Я когда-нибудь просил тебя о бесплатной картине?"

Ваши рассмеялся. "Нет, и ты, скорее всего, тоже этого не получишь. Хорошо, тогда ваше профессиональное мнение."

Шарпантье, который зажег сигарету, затянулся и медленно выпустил дым из уголков рта, все это время задумчиво хмурясь на Вэйчи. "Вы спрашиваете мое профессиональное мнение?"

"Конечно. За твою обычную непомерную плату ".

"Минутку", - нервно сказал Фрогер. "Я не знаю, уполномочен ли я санкционировать выделение средств на ..."

"Которые я с удовольствием оплачу", - сказал Вейчи. "Естественно".

Фрогер замолчал, прикусив губу.

"Должен сказать, - сказал Шарпантье Вашиу, - я удивлен, что меня об этом спросили".

"Ах, ты превыше всего, Жан-Люк. С тобой, по крайней мере, никто не может предположить, что ты предвзят в мою пользу ".

Между ними была какая-то история, потому что несколько человек засмеялись. Сам Шарпантье, возможно, смягченный мыслью о своем неожиданном гонораре, позволил себе улыбнуться. "В любом случае, это достаточно верно. Очень хорошо, тогда почему бы нам не взглянуть?"

"Действительно". Ваши благодарно кивнул. "На самом деле, дамы и господа, почему бы нам всем не взглянуть? Моя галерея в вашем распоряжении до полуночи. Есть коньяк, шампанское и кофе". Он улыбнулся. "И, если хотите, несколько фотографий, чтобы скоротать время".

***

Большинство гостей предпочли пройти пешком три квартала от дворца до галереи Вачи. Это была странная прогулка после приема пищи: беспорядочная элегантная процессия, состоящая из групп по три-четыре человека, медленно двигалась через залитую луной площадь герцогов с ее задумчивой, невзрачной статуей Филиппа Доброго, затем поворачивала налево по красивой средневековой улице Шуетт и прямо на улицу Префектуры. Мы двигались неторопливо, расслабленно, в облаке сигарного дыма и винного перегара, но беседа была какой угодно, только не непринужденной. На данный момент люди энергично анализировали события вечера, размышляя о том, что еще должно было произойти, или иным образом рассуждали со знанием дела.

В нескольких ярдах впереди меня, например, Кэлвин приступил к уверенному изложению трудностей аутентификации искусства.

"Теперь возьмем, к примеру, Рембрандта, Надя", - говорил он своей восхищенной новой подруге и ее не слишком восхищенным родителям. "Ты хоть представляешь, сколько блестящих учеников было у Рембрандта? Там были, дай-ка вспомнить, Хоогстратен, Доу, эр, Бол..."

И в моей собственной группе, пока мы с Шарпантье шли молча, Лоренцо пытался успокоить пыхтящего, раздраженного Фрогера, высокомерно говоря ему отбросить гордыню и принять картину, если Шарпантье подтвердит ее - или даже если он этого не сделает, если сам Фрогер найдет ее прекрасной. Почему его должно волновать, было ли это обременено такими искусственными, вводящими в заблуждение ярлыками, как "реальный" или "ложный", которые вообще ничего не меняли, будучи, поскольку они были просто конструкциями восприятия, преходящими и двусмысленными? Все, что нужно было сделать, это взглянуть на вещи постсуществующе, вот и все.

По какой-то причине Фрогер, казалось, не успокоился.

Я тоже не чувствовал особого успокоения. Всего через несколько минут я, наконец, должен был увидеть картину, и я готовил себя к худшему; худшим было то, что она окажется колоссальным хламом, не более чем одним из тех "рембрандтов", которые появляются на арт-рынке каждые несколько лет с почти утомительной регулярностью. Если их не проглатывает какой-нибудь нетерпеливый, наивный коллекционер, они вскоре подвергаются осуждению, а затем поспешно изымаются рассыпающимися в извинениях дилерами или аукционными домами, которые выставили их на продажу, - только для того, чтобы снова появиться через год или два, обычно через других дилеров, иногда в других странах.

Удивлен? Вы думали, что, как только будет доказано, что картина подделка, все будет кончено? Что должно быть какое-то юридическое требование, чтобы это было уничтожено, или должным образом маркировано, или что-то еще, чтобы защитить неосторожных будущих покупателей?

Извините, но такого не бывает. Подделки не являются незаконными. Вы можете скопировать все работы Рембрандта, какие захотите. Вы можете подписать их его именем, вы можете потрескать и затемнить их, чтобы они выглядели старыми, вы можете наклеить поддельные марки семнадцатого века и надписи на оборотах. Все совершенно законно, пока все это доставляет удовольствие. Ты даже можешь ходить и говорить людям, что они настоящие. Чего вы не можете сделать, так это пытаться продавать их как таковые. Вот почему предусмотрительные фальсификаторы никогда не продают свои работы напрямую широкой публике; слишком легко доказать мошеннические намерения. Но дилеры - это другое дело. В конце концов, их можно обмануть, как любого другого, и вряд ли их можно регулярно обвинять в намерении ввести в заблуждение, если некоторые из их предложений окажутся поддельными. Если Метрополитен может совершать ошибки, почему не они?

Как ты думаешь, куда деваются все эти разоблаченные подделки, о которых ты всегда читаешь, когда вся шумиха утихает? Вернуться в оборот - вот где. Через подходящее время, конечно. И, в конце концов, многие из них становятся гордой собственностью богатых, доверчивых частных коллекционеров по всему миру. Не то чтобы я думал о Вэйчи как о легковерном; ни в коем случае. Если его новый Рембрандт был фальшивкой, и если происходил какой-то обман, то Рене Вашиэ был самым обманным.

Угадай, кого это обмануло.

На Рю де ла Префектура, 39, пара приспешников Вачи стояли у дверей дома под суетливым, стремительным присмотром Пепина, чтобы изучить наши приглашения и направить нас в галерею, или, скорее, убедиться, что мы не забрели в личные апартаменты Вачи на первом этаже. Наверху откидные перегородки, обтянутые льняной тканью, были отодвинуты, открыв просторную зону для приема гостей, в которой они толпились, потягивая бренди или кофе.

Естественно, единственное, о чем я мог думать, это о том, чтобы впервые взглянуть на Рембрандта, но вход в основную часть выставки оставался заблокированным столом, придвинутым к перегородкам. Открыта была только секция на лестничной площадке, рядом с кабинетом Вэйчи: Вийон, Дюшан и другие кубисты. И у меня не было особого интереса к ним. У стола Ваши энергично совещался со своим секретарем Мариусом Пепином и с круглой, пышноволосой, взволнованной женщиной лет шестидесяти, которую, как сказал мне Кэлвин, звали Клотильда Гайо, менеджер галереи Ваши's. Очевидно, выставка была не совсем готова к открытию.

Беспокойный и горящий желанием покончить с этим, я взял у проходящего официанта бокал коньяка, сам нашел уголок и стал ждать. Я уже морально подготовил себя к встрече лицом к лицу с Рембрандтом - предполагаемым Рембрандтом - и я не хотел ни с кем разговаривать, прежде чем я это сделаю. По правде говоря, я был слишком взвинчен для разумного разговора, но это не беспокоило Кэлвина, который нашел меня и радостно тараторил, как мне показалось, полчаса. Я думаю, он щедро описывал мне достоинства молодой женщины, с которой ужинал, или, может быть, некоторых других женщин там, но я не мог бы поклясться в этом в любом случае. Я глотнул бренди и стал ждать.

Наконец-то раздался деловой стук спереди. Стол, загораживающий вход, был сдвинут в сторону. Мадам Гийо подняла свои большие, пухлые белые руки, призывая к тишине, и повернула к нам свое солнечное розовое лицо.

"Леди и джентльмены", - объявила она, затаив дыхание, - "для меня большая честь приветствовать вас сегодня вечером в Галерее Вашейи и поблагодарить всех вас за то, что пришли, и позвольте мне пригласить вас посмотреть картины, и - подождите, пожалуйста - будьте добры, не приносите свои напитки на выставку". Это было произнесено на дрожащем французском языке, в котором отсутствовали заметные паузы (неудивительно, что она запыхалась), после чего она поспешно отступила с дороги за стол, как раз вовремя, чтобы не быть затоптанной стадом.

Нам с Кэлвином, застигнутым у входа, когда не за чем было спрятаться, повезло меньше. Нас беспомощно привели в галерею, где больше перегородок, что требовало немедленного выбора; либо идти направо, во французское крыло, где был Леже, либо налево, в голландское крыло, где был альков Рембрандта. Кэлвина снесло вправо вместе с большей частью толпы, он покачивался в потоке, как пластиковый стаканчик в прибое, но мне удалось пробиться влево, где я оказался в похожем на коридор пространстве размером примерно десять футов на тридцать, с низким потолком и вдоль обеих стен выстроилась стройная процессия картин семнадцатого века голландских мастеров.

Я мельком видел Honthorst, Bloemaert, Cuyp, все они превосходны и более чем достаточны, чтобы привлечь мое внимание при обычных обстоятельствах, но в данный момент они не могли бы заинтересовать меня меньше. Как и большинство других, я целеустремленно направился к нише в конце коридора, где перегородки были задрапированы роскошным зеленым вельветом; очевидно, это было почетное место, хотя его основная стена находилась вне поля зрения, за углом коридора.

Но в последнюю секунду я струсил. Проскользнув в укромный уголок прямо перед нишей, я позволяю остальным пройти мимо. Теперь, когда дошло до этого, я обнаружил, что не хочу смотреть на это, пока нет. Момент истины был близок, а я был не совсем готов встретиться с ним лицом к лицу. Ибо, несмотря на оговорки, которые я высказывал Тони и Кэлвину, и несмотря на тревожные сомнения, высказываемые в настоящее время по поводу всего творчества Рембрандта, я знал, что на самом деле мне не понадобится целый день анализа или даже час. Все, что мне требовалось, чтобы узнать, настоящая ли картина на той стене, было одним хорошим, пристальным взглядом.

Я не говорю, что так было всегда - по большому счету, это не так, - но когда речь шла о художнике, которого я знал так же хорошо, как Рембрандта, и когда я только что проделал кое-какие серьезные работы, как, собственно, и было до отъезда из Сиэтла, тогда мне не понадобилось бы много времени - или лазерного микроанализа, или термолюминесцентной дискриминации, если уж на то пошло, - чтобы понять, что к чему.

Конечно, я хотел бы получить их для подтверждения, но если бы потребовалось больше трех минут, чтобы прийти к выводу, моему собственному выводу, для себя, я был бы крайне удивлен. Если бы в той нише был Рембрандт, я бы знал. Если бы их не было, я бы тоже это знал.

Я позволил гвалту в нише немного утихнуть, подождал, пока несколько человек выйдут, затем перевел дыхание и завернул за угол. Картина выпрыгнула на меня, в трех футах от моего лица, блестящая и живая после недавней чистки, красивый портрет пожилого мужчины. Я всмотрелся в нее, прищурив глаза, очистив разум от всего остального, сосредоточив каждую унцию концентрации, все, чему я научился за пятнадцать лет академического погружения в искусство барокко. Я выбросил жужжание вокруг себя из головы. Я тщательно изучил манеру письма, палитру, тысячи нюансов стиля и техники.

Через пару минут я выдохнул и отступил назад.

Я не знал, был ли это, черт возьми, Рембрандт или нет.

Глава 7

Ну, это было не так просто. Не то чтобы это было недостаточно похоже на Рембрандта; проблема была в том, что это было слишком похоже на Рембрандта - но это был неправильный Рембрандт. Я имею в виду не того человека, а неправильный стиль.

В семнадцатом веке была известная шутка о том, что краски Рембрандта были такими густыми, что его портреты можно было брать за нос. (Его сварливым ответом было то, что он художник, а не какой-то чертов красильщик.) С тех пор эти сгустки цвета стали отличительными чертами его творчества, наряду с удивительно свободными, невероятно уверенными мазками кисти, мрачной, рефлексивной атмосферой, задумчивыми сюжетами, выступающими из тусклых, расплывчатых полос тени в лужи золотого света.

Когда вы слышите слова "Портрет Рембрандта", это то, что приходит на ум, верно? Что ж, это то, чего я тоже ожидал. Достаточно разумно. Так выглядел каждый недавно обнаруженный портрет Рембрандта за последние пятьдесят лет, и каждый фальшивый тоже. Это был Рембрандт, на которого я потратил целых три дня, размышляя.

Но это было по-другому, это было в стиле юности художника, до того, как он стал Рембрандтом, которого большинство из нас знает, самым известным художником в мире. Никаких жирных капель краски, никаких зацикливаний, спонтанного мазка кистью. Это была голландская живопись начала семнадцатого века - по сути, голландская живопись до того, как зрелый Рембрандт изменил ее навсегда - в лучшем виде: чистые линии, великолепная отделка, четкая реалистичность. И это то, что сделало его таким невероятно удивительным.

Парадоксально, но, видите ли, чаще всего и успешнее всего подделывают позднего, более великого Рембрандта. Многие второсортные картины могут сойти за рембрандтовские, если охровые, коричневые и желтые были нанесены достаточно клеем, контуры достаточно размыты, и все это выполнено с капризным колоритом. Но чтобы воспроизвести точность раннего Рембрандта, требуется дисциплина, не говоря уже о хорошо отточенных навыках, а их всегда было меньше, чем таланта.

Итак, вся подготовка, которую я проводил, была связана со зрелым стилем Рембрандта. Мне просто никогда не приходило в голову, что я, возможно, имею дело с поддельным ранним Рембрандтом. Естественно, я был сбит с толку. Кто бы не был?

И ладно, хорошо, я признаю это. Возможно, я был -эм, эм -просто немного самоуверен, когда заходил.

Передо мной была фотография потрепанного, рассеянного вида мужчины лет шестидесяти с длинным носом и редкой седой бородкой. Он печально смотрел из-под просторной черной шляпы с огромным пером, удерживаемым блестящей золотой цепью, и горжета из матового металла поверх черной туники. Потрепанное, стоическое и немного хитроватое выражение его лица было таким, какое вы могли бы увидеть сегодня в бакалейной лавке в центре города в восемь утра, когда он берет грязную пригоршню десятицентовиков и четвертаков, чтобы убедиться, что их хватит на кварту коричневато-коричневого портвейна.

Когда-то считавшийся отцом Рембрандта, этот конкретный заброшенный старина фигурирует по меньшей мере на паре десятков картин маслом и офортов, выполненных около 1630 года не только Рембрандтом, но и многими лейденскими художниками, одетыми в поддельные наряды того или иного вида - тюрбаны и причудливые шлемы, кафтаны и псевдобиблейские доспехи. В этом, согласно белой титульной карточке рядом с фотографией, он должен был быть Un Officier - военным офицером.

Как всегда, он был серьезен, погружен в себя и слегка ошеломлен всей этой безделицей. Рембрандт изобразил его на стольких картинах, что я никогда не получал их всех как следует. И я забыл, какие из них с годами попали в категорию "сомнительных", а какие до сих пор считались работами Рембрандта. Они сильно различаются по качеству, от неуклюжих набросков до великолепно законченных произведений. И эта, которую я не помнил, чтобы видел в стандартном каталоге работ Рембрандта, показалась мне подходящей к лучшим из них.

Возможно ли было, что я действительно смотрел на Рембрандта, тогда? Неизвестный Рембрандт? Могло ли что-то подобное просуществовать неузнанным почти четыреста лет? Я с шоком осознал, что был наполовину убежден, может быть, даже больше. Если бы Вейчи не наложил свой запрет на тестирование, тогда, я думаю, я мог бы быть полностью убежден.

Нет, не совсем. Те ранние, тревожащие его "философские" замечания о подделках и искусстве продолжали мелькать у меня в голове, что никак не облегчало их. Как и то, что он ранее приставал к бедному Фрогеру, не то чтобы Фрогер этого не заслужил. Я не мог понять, чего добивались я или СЭМ, но кто мог сказать с таким изворотливым парнем, как Вэйчи?

Дело было в том, что только потому, что это было достаточно хорошо, чтобы быть Рембрандтом, это не делало это Рембрандтом. На самом пике своей формы некоторые из его лучших современников или лучших учеников, возможно, тоже сделали бы что-то столь же хорошее, как это. Скажем, Геррит Доу или собственный учитель Рембрандта Питер Ластман.

В поисках подписи я нашел простую монограмму возле верхнего правого поля, где тусклый, каменно-зеленый фон осветлился до маслянисто-желтого: RHL, без даты. Это означало бы "Рембрандт Харменсон Лейденсис", так он подписывал свои картины в начале 1630-х годов, когда работал в Лейдене. Только в 1633 году имя "Рембрандт" впервые появляется на его картинах элегантным, знакомым почерком художника.

Итак, использование юношеской монограммы попало точно в цель; в этом не было ничего, что заставило бы меня усомниться. С другой стороны, там тоже не было ничего, что заставило бы меня поверить.

Проблема заключалась в том, что первое, что делает мошенник, когда хочет выдать какую-нибудь красивую старую картину малоизвестного художника за красивую старую картину знаменитого старого мастера, - это избавляется от оригинальной подписи и ставит фальшивую. У всех таких подделок есть подписи. Без них у них почти нет шансов выиграть битву за то, чтобы их признали чем-то лучшим, чем "Школа Икс", и мошенники не идут на все эти неприятности, чтобы согласиться на это.

Не имеет значения, если художник, о котором идет речь, обычно не подписывался своим именем, или если фальсификатор понятия не имел, как выглядит подпись художника. Есть, например, картины в нескольких частных коллекциях, и даже одна, которая раньше находилась в музее, на которой стоит гордая подпись Эль Греко - несмотря на установленный факт, что художник неизменно подписывал свои картины своим настоящим именем, Доменикос Теотокопулос. На греческом.

Так что я не знал ничего такого, чего не знал раньше.

***

К этому времени шум, жара и толкотня толпы в нише начали действовать мне на нервы. Я вышел и вернулся в приемную, мои мысли метались повсюду. Эта картина нуждалась в дополнительной проработке, как с обратной, так и с лицевой стороны, и я не очень хорошо мог сделать это в той давке. Или даже если бы я мог, я не хотел. Завтра он будет в моем распоряжении, и у меня будет столько времени, сколько я захочу.

Я получил заслуженное возмездие там, и я больше не был уверен в том, что смогу выполнить задачу, ради которой пришел. Что бы я сделал, если бы, как Кэлвин так счастливо и неоднократно утверждал, я смотрел на это весь день и еще день после этого, и еще несколько, и все еще не знал, подлинное это или нет? Однако, увидев это, я, по крайней мере, понял, что нас не сбили с толку каким-то нелепым мошенничеством. Если это была подделка, то это был денди.

Что мне было нужно прямо сейчас, так это немного покоя, чтобы разобраться в своих мыслях, но в приемной было почти так же многолюдно, как и в галерее. Бар вдоль одной стены был открыт, и к этому времени люди уже достаточно выпили, так что уровень шума был примерно таким, какой бывает через пару часов после успешной коктейльной вечеринки. Я выглянул из-за перегородки, чтобы заглянуть в несколько изолированный отсек сразу за кабинетом Вэйчи, с картинами Дюшана, Вийона и др. К моему облегчению, там был только один человек, женщина лет шестидесяти, которая развалилась в одном из двух кресел в центре, спокойно потягивая коньяк и созерцая Дюшана. Рядом с ней, на столе дворецкого, официант поставил и забыл поднос с семью или восемью бокалами коньяка и несколькими пустыми.

К этому времени я решил, что сам не отказался бы от еще одного бокала, поэтому налил себе еще с подноса, небрежно улыбнувшись своей спутнице, когда она взглянула на меня. Я получил в ответ неискренний кивок, но все равно сел на другой стул. Если она не беспокоила меня, я не собирался беспокоить ее.

Бренди был несвежим и тяжелым на вкус. Тем не менее, я выпил большую часть этого. Мой разум тоже казался затхлым и тяжелым. Может быть, я не хотел думать; может быть, мне просто нужно было несколько минут пассивного созерцания в одиночестве. Дальняя стена отсека в основном состояла из стеклянных дверей, которые вели в антикварный кабинет Вэйчи, теперь мягко освещенный непрямым янтарным светом, как интерьер Рубенса. На какое-то время я позволяю своему взгляду остановиться на мебели в легком, бессмысленном, но почему-то вознаграждающем приступе алчности. Затем я повернулся к серебристо-голубому Дюшану на стене в нескольких футах от меня. Я мог прочесть название на плакате: "молодая женщина, которая любит". Поющая девушка.

"Ты думаешь, он такой замечательный, не так ли?" Женщина сказала по-французски, довольно громко.

"Прошу прощения?" Я подумал, что она, возможно, зовет кого-то в приемной.

"Я сказала, - ответила она, глядя на картину, а не на меня, - вы все думаете, что он такой замечательный, не так ли?"

"Э-э… Дюшан?"

"Нет, не Дюшан". Она дернула головой влево, в сторону кабинета Вэйчи. "Честный, добродетельный Рене Вашиэ. Вы все стоите в очереди, чтобы поцеловать его в задницу, не так ли? Великий благодетель общества. Да? Что ж, я отвечу на это дерьмом ".

Я начал понимать, почему бухта была в ее полном распоряжении.

Я также понял, что поднос с коньяком не был случайно оставлен рассеянным официантом. Это принадлежало только ей, и пока я не приехал, чтобы вмешаться, она в одиночку продвигалась по этому пути.

Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, пышнотелая женщина в ужасном медно-рыжем парике и с выкрашенными в медный цвет бровями, выщипанными в болезненно тонкие, скудные дуги, в которых была видна каждая отдельная прядь волос. На данный момент ее глаза были сухими, ее лицо было в пятнах и не в фокусе от слез, тушь размазалась, яркая помада расплылась и не по центру. В ее волосах, с левой стороны, был черный бархатный бант, сверкающий стразами, по-девичьи трогательный.

"Он тебе нравится?" - спросила она.

"Э-э... Ваши?"

"Не Ваши, Дюшан".

Разговор не налаживался.

"И что?" - подсказала она. "Скажи мне. Тебе нравится эта картина?"

"Да, все в порядке", - сказал я, ставя свой стакан и думая о том, чтобы уйти. Но уйти сейчас было бы слишком похоже на то, что я убегаю (что было бы правдой), и у меня не хватило духу нагрубить этой несчастной старой женщине. Без сомнения, Луи объяснил бы мне, что я беспокоился о себе, а не о ней - что я реагировал на чувство вины, вызванное детским подавлением агрессивных импульсов по отношению к моей матери и т.д. и т.п. - И, возможно, он был бы прав. В любом случае, я полагал, что смогу выдержать это еще немного.

Она слегка фыркнула. "Ему это прекрасно нравится".

Она встала, немного раскачиваясь, и слишком тяжеловата сверху; одна из тех коренастых, тонконогих женщин, которые прибавляют в весе выше талии, а не ниже. Успокоившись, она подошла к картине и встала рядом с ней, подняв обе руки, глядя вверх, ее пухлые красные губы приоткрылись с выражением, которое, я полагаю, она считала беззаботным. Когда она поняла, что все еще держит свой бокал, она сунула его мне в руку и приняла прежнюю позу, выражение лица и все такое.

"Ты видишь?" сказала она уголком рта. Я не видел.

Она медленно опустила руки. "Эта фотография была сделана в 1929 году", - сказала она с простым, невнятным достоинством. "Я маленькая девочка, модель". На короткое время она снова приняла позу. "Ты этого не видишь? Линия руки? Наклон головы? Выражение детской самоотверженности?"

Я не знаю, насколько вы знакомы с работами Марселя Дюшана. Обнаженный спускающийся по лестнице? Мы говорим здесь о первопроходце дадаизма, одном из оригинальных кубофутуристов, человеке, которого мы все должны благодарить за концептуальное искусство, и эта картина была прямо там: водоворот накладывающихся друг на друга форм с жесткими краями, похожих на стальные пластины, расположенные по сложной спирали. Вы могли бы найти линию руки или наклон головы, если бы были готовы непредвзято относиться к этому, но выражение? Из-за детской беспечности, не меньше? Чертовски маловероятно.

Когда я не мог придумать, что сказать, она раздраженно вздохнула. "Естественно, месье, со временем все меняется. Мне, э-э, шестьдесят восемь лет, так уж получилось."

Как ни странно, я поверил ей - не насчет шестьдесят восьмого, а насчет того, что она позировала для Дюшана. "Вы знали его тогда, мадам? Ты была моделью?"

"Нет, нет", - сказала она, удовлетворенная вопросом. "У меня был дядя, который какое-то время был партнером Дюшана по шахматам, и он порекомендовал меня художнику в качестве натурщика. Только один раз. Нет, моя жизнь была отдана музыке, а не искусству. Я был оперным певцом. Боюсь, несколько раньше твоего времени. Меня зовут... - Она выпрямилась. Одна из этих тонких бровей приподнялась, когда она взглянула на меня из-под опущенных век. "- Жизель Гремонд".

"Жизель Гремонд", - повторил я с удивлением. "Ну, конечно. Ты был знаменит тем, что... не так ли...

"Моя Джильда - да, это верно", - промурлыкала она. "И моя Виолетта".

"Конечно!" - Воскликнул я. Нет, конечно, я никогда о ней не слышал, но это казалось правильным поступком.

Мадам Гремонд на моих глазах превратилась в примадонну, забрала свой коньяк и снова уселась, как на сцене, царственно и с прямой спиной. Она допила свой бокал, взяла другой и грациозным жестом указала на поднос. "Пожалуйста, угощайтесь, месье".

Но это длилось недолго. Когда она пила из нового бокала, глядя поверх его ободка на Дюшана, ее глаза наполнились слезами. Слезы скатились по ее щекам, оставляя две маслянистые дорожки. Ее тушь, ее подбородки и ее тело в кресле одновременно обмякли. Она поставила стакан и потерла нос влажным, скомканным носовым платком, который все это время был у нее в руке.

"Ты хочешь знать правду?" - спросила она, смахивая слезы. "Хотели бы вы услышать всю грустную, убогую историю?"

Может, я и слабак, но я точно знал, что не хочу слышать всю эту жалкую историю. Я ставлю свой стакан на стол. "Мадам, я и так отнял у вас слишком много времени. Я наслаждался..."

"Эта картина была у Рене более сорока лет, ты знал об этом? Он купил его в 1951 году, чтобы доставить мне удовольствие. Она много лет висела в его парижской квартире. Мы привыкли смотреть на это со своих стульев за завтраком".

"За завтраком?" Я был пойман вопреки своему желанию. "Вы ... вы были с Вэчи...?"

"Мы не были женаты, нет. Конечно, Рене бросил бы свою жену по первому моему слову, это было общеизвестно, но мой оперный график не позволял этого, понимаете, а мое искусство всегда было на первом месте. Но мы были очень большими друзьями ". Ее рыхлый, алый рот дрогнул, затем сжался. "Что ж. Это было несколько лет назад. Я не держу зла. Страсть проходит своим чередом. Каждый переходит к новому".

Она положила тяжелую руку на мое предплечье. "Но эта картина всегда должна была быть моей, ты понимаешь? Он обещал это мне когда-нибудь, мне. И теперь я узнаю, что он удобно забыл. Я учусь..." Ее лицо покрылось пятнами гневного румянца. "Почему это должно быть у Лувра? Неужели добровольно данное обещание ничего не значит, когда любовь израсходована? Неужели Лувру так нужна еще одна картина?"

Она все еще держала меня. Я неуклюже похлопал ее по руке. "Мадам..."

"Итак, ты видишь, он не такой замечательный, как ты думаешь, не так ли? О, да, и я мог бы рассказать тебе еще кое-что ".

Она использовала мою руку, чтобы тяжело подняться. К счастью, я это предвидел, иначе мы оба могли бы оказаться на полу. Она тяжело прислонилась к стеклянной двери в кабинет Вейчи.

"Видишь ту книгу, синюю, на боку, в конце полки вон там? Толстяк? Разве тебе не хотелось бы знать, что в нем?"

"На самом деле, мадам, я думаю, мне лучше ..."

"Я скажу вам, месье. Личный отчет обо всех его "великих открытиях", не меньше. Ты следишь за мной?" Теперь ее глаза стали хитрыми и подлыми. "Все они. Откуда они на самом деле пришли, каковы они на самом деле. Да, это верно". Со злорадным хихиканьем пьяницы она показала ключ, который достала из своей расшитой блестками сумочки. "Ты видишь, что у меня есть?"

Ключ неуклюже царапнул по дверной пластинке и нашел щель. Стаканы повернулись. Дверь слегка приоткрылась. "Пойдем, я покажу тебе. Не бойся."

Грубо или нет, но давно пора было убираться оттуда. Я разыграл неловкое немое шоу, изображающее встречу с кем-то, кого я знал, возле бара, извинился и убежал.

***

Правда в том, что я был на волосок от того, чтобы взять ее… его "великие открытия"… откуда они на самом деле пришли, каковы они на самом деле. Если бы Жизель знала, о чем говорила, в чем вряд ли можно было быть уверенным, все, что мне нужно было знать, могло бы быть прямо там, в этой книге. Все, что мне нужно было сделать, это войти с ней в ту дверь и узнать. Но такого рода неэтичные авантюры не по моей части. Я не верю в то, что можно без приглашения совать нос в чужие кабинеты, какими бы добродетельными ни были цели, и, честно говоря, у меня не хватает духу для этого.

Я имею в виду, что, если бы меня поймали?

Как вы можете себе представить, разговор не сильно помог мне успокоиться. Я проскользнул обратно в галерею, чтобы еще раз взглянуть на Рембрандта. Чем дольше я смотрел, тем подозрительнее это становилось, но я приписал это эффекту мадам Гремонд и коньяку. Тем не менее, это заставило меня занервничать, и я снова решил оставить это на завтра, когда буду свежим и трезвым. На данный момент я хотел посмотреть, как Шарпантье справляется с Леже.

Violon et Cruch. Относительно простая картина, как говорят художники, примерно два фута на три, изображающая скрипку и кувшин на маленьком столике на безвкусном фоне с геометрическими узорами; квадраты, ромбы, круги, прямоугольники. Я понятия не имел, было ли это настоящим или фальшивым, хорошим или плохим. У меня сложилось впечатление - и это все, что было в данном случае; даже не предположение - что это была неплохая картина, при условии, конечно, что вам понравился Леджерс. Цвета были яркими, линии чистыми, перспектива привлекательно причудливой, а объекты забавно искаженными.

На самом деле, это показалось мне довольно веселой, даже комичной картиной, но вы никогда не смогли бы сказать этого по трезвой, выжидающей группе, стоящей перед ней и занимающей почти всю нишу, в которой она висела. Они, как я понял, надеялись поучаствовать в дальнейшем обмене мнениями между Ваши и Шарпантье.

Двое мужчин стояли на расчищенном пространстве перед картиной, Шарпантье изучал ее свысока, запрокинув голову, заложив руки за спину, сцепив ладони в локтях. Ваши стоял рядом с ним, излучая уверенность. Когда я вошел, он слегка улыбнулся мне.

Через минуту или две Шарпантье протяжно и шумно фыркнул через нос, вынул руки из-за спины и точно так же сложил их перед собой, положив каждую руку на противоположный локоть.

"Итак", - сказал он.

"И что?" - спросил Ваши.

Шарпантье посмотрел на него с удивлением. "Ты хочешь услышать сейчас? Здесь, на публике?"

"Почему бы и нет? Чего мне нужно бояться? Я уже знаю, что это такое ".

"Хорошо. Что ж, так случилось, что вы оказались правы. Я поздравляю вас. Без сомнения, это исходит от руки Фернана Леже ".

Никто ничего не сказал, но можно было почувствовать, как по комнате пронеслась искра. В углу я увидел Фрогера, выглядевшего так, будто он не знал, тявкать ему от радости или плакать.

Ваши улыбнулся Шарпантье, настолько уверенный в себе - или самоконтролирующий, - что ни малейшего проблеска облегчения, которое он, должно быть, испытывал, не было видно. Я был впечатлен. Никто не может быть настолько уверен в картине.

"Однако, не очень хороший", - сказал Шарпантье.

У Вэчи перехватило дыхание, как будто его ударили кулаком в грудь, затем он горячо ответил. "Не очень-не очень хороший - как ты можешь..."

"Ну, и что ты ожидаешь от меня услышать?" Шарпантье переиграл его. "Ты хочешь правды или нет? Композиция неуверенна, в обращении с маслами отсутствует его тончайшая чувствительность, все в целом условно и без выражения. Это эксперимент. Конечно, вы можете убедиться в этом сами. Я должен сказать, что это было сделано вскоре после войны, когда Леже, скажем так, нащупывал путь к более явно образной традиции своих последних лет. Я бы отнесла это примерно к 1918 году или, возможно, к концу 1920-го. Это может..."

"Без выражения!" - взорвался Вэйчи. "Предварительные? Я с трудом могу поверить, что ты серьезно… Просто посмотри на это… И ты называешь себя... - Он поперхнулся словами.

"Вы спросили мое мнение, месье, и оно у вас есть", - резко сказал Шарпантье. "Я не собираюсь спорить с тобой об этом".

Ваши злобно посмотрел на него, глаза его блестели, рот был плотно сжат.

"Теперь послушай, Рене", - сказал Шарпантье, немного разгибаясь, "то, что у нас здесь, ни при каком напряжении воображения нельзя считать крупной работой, но как дополнение к известному творчеству Леже, это не лишено интереса и ценности. Если тебе этого недостаточно, выслушай чье-нибудь мнение ".

Ваши выглядел так, как будто хотел подраться, но, видимо, передумал.

"Спасибо тебе, Жан-Люк", - натянуто сказал он. "Есть ли что-нибудь еще, что ты можешь мне сказать?"

"Конечно, но не сейчас. Мне понадобилось бы больше времени на это ".

Ваши кивнул с каменным лицом, но через мгновение улыбка вернулась на место, теперь немного кривоватая. "Что ж, репутация Жан-Люка Шарпантье остается нетронутой. Никто не может обвинить его в том, что он не решается высказать свое мнение ".

"У тебя тоже есть репутация", - парировал Шарпантье. "Не забудь о моем гонораре".

Ваши присоединился к тихому смеху, который последовал за этим. Он собирался сказать что-то еще, когда его остановила суматоха. Жизель Гремонд стояла у входа в альков, пошатываясь и неряшливо, ее парик съехал набок.

"Вы все думаете, что он такой замечательный, не так ли?" - сказала она.

"Итак, Жизель", - сказал Вэйчи.

"Великодушный Рене Вашиэ", - сказала она, повысив голос. "Добродетельный Рене Вашиэ".

Прежде чем она полностью пришла в себя, я выскользнул. Одного раза было достаточно.

Не думаю, что я сознательно намеревался вернуться в кабинет Вейчи, но именно там я и оказался; в изолированном отсеке напротив, перед стеклянными дверями. Металлический стержень, который вставлялся в дверную раму при повороте ключа, все еще был вынут. Двери все еще были не заперты.

В тридцати футах от меня лежала толстая синяя книга, соблазнительная и доступная. Я смотрел на это сквозь стекло, нерешительный и колеблющийся. Поверь мне, раньше я говорил правду. Прокрадываться без приглашения в чужой офис, чтобы совать нос в его личные дела, - это не то, что для меня естественно. Я слишком хорошо знал, что правильным ходом действий было уйти оттуда и поговорить с самим Вэчи по поводу картины. Но я, честно говоря, сомневался, что получу прямой ответ. И что бы он мне ни сказал, мог ли я ему верить?

Чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что у меня есть обязательство перед собой и СЭМОМ, и, возможно, даже перед самим искусством, посмотреть, есть ли в этой книге что-нибудь о Рембрандте. Или так казалось после двух коньяков и четырех (пяти?) бокалы вина, которые я выпил в тот вечер.

Я бросил быстрый взгляд через плечо, повернул ручку и вошел. Прокрался незаметно.

***

На этот раз я не беспокоился об Обюссоне. Я направился прямо к паре расписных книжных шкафов восемнадцатого века, которые стояли у стены за креслом Вейчи. Книга лежала на боку, рядом с замысловато оформленными томами, на второй полке шкафа справа, на расстоянии вытянутой руки от кресла. Это была синяя книга с отрывным листом, которую открыл Вэйчи, когда я пришел навестить его в тот день, и, как сказала мадам Гремонд, это, очевидно, был какой-то альбом для вырезок, с торчащими по краям страниц газетными вырезками, загнутыми и затвердевшими от клея.

В отличие от других книг в футляре, это не было причудливым произведением переплетного искусства. Обложка была простой, из прочной пряжи, потемневшей по углам от использования. Я снова украдкой оглянулся через плечо - должно быть, я выглядел таким же подлым, каким себя чувствовал, - схватил его и отнес в ту часть комнаты, где угол в стене образовывал углубление перед французскими окнами. Там меня нельзя было увидеть с другой стороны двери. Я поднял крышку.

В середине первой страницы, написанной крупным, аккуратным почерком, были рисунки Рене Вашего. Там была еще одна строка, но чернила были старыми, а две лампы с пергаментными абажурами, которые были включены в кабинете Вейчи, служили скорее для золотистой обстановки в рубенсовском стиле, чем для обзора. Я не осмелился включить верхний свет, но я тихонько открыл занавешенные французские окна, чтобы впустить немного света от уличных прожекторов, которые освещали внутренний двор. Если Вейчи не беспокоился о воздействии загрязнения городского воздуха на его пятисотлетнюю обшивку панелями, я не думал, что мне тоже нужно было беспокоиться.

Я встал поближе к окнам, чтобы свет падал прямо на страницу. От него повеяло неожиданным ароматом, но не старой заплесневелой бумаги, а чего-то свежего и цитрусового. Collection complete, a partir du 4 novembre, 1942.

Картины Рене Вашиэ. Полная коллекция, начиная с 4 ноября 1942 года. Ах, моя скрытность была оправдана; здесь что-то было. Если и была информация о Рембрандте, рассуждал я, то, вероятно, ближе к концу, поэтому я быстро пролистал-

Что-то сильно ударило меня между лопаток. Дыхание вырвалось из моих легких. Книга вылетела у меня из рук. Я вылетел головой вперед через открытые окна, дико кувыркаясь в ночи, и полетел вниз, к старому мощеному двору двумя этажами ниже.

Глава 8

Пару слов о французских окнах. Французские окна построены по принципу французских дверей; то есть они идут парами, открываясь на петлях по бокам. Однако, не являясь дверями, им нет необходимости доходить до самого пола, и в зданиях семнадцатого века они обычно заканчиваются немного ниже высоты колена, у широкого подоконника, который часто используется сегодня, чтобы скрыть желательные, но неприглядные современные усовершенствования, такие как радиаторы. Снаружи этот подоконник часто расширяется, образуя декоративный маленький балкон, слишком узкий, чтобы на нем можно было стоять, который окружен низкой каменной или кованой балюстрадой, также исключительно для косметических целей.

Теперь вот что произошло. Когда раздался неожиданный толчок, я поставил одну ногу на внутренний подоконник, положив книгу на колено. Это было плохо для меня, потому что я уже был на полпути к выходу. Не потребовалось бы много усилий, чтобы продвинуть меня до конца, и я вышел. Если вам все равно, я думаю, что не буду останавливаться на следующих полсекунде или около того, когда я обнаружил, что нахожусь в воздухе, и между моим носом, которым я в то время управлял, и грубыми булыжниками, покосившимися машинами и ржавыми железными решетками внизу не было ничего, кроме двадцати с лишним футов разреженного ночного воздуха. Достаточно сказать, что утверждение о том, что земля, кажется, уходит у вас из-под ног, обескураживающе точно.

Я не пытаюсь держать вас в напряжении, я просто пытаюсь объяснить, что произошло.

Моя голова исчезла в ночи, да, и верхняя часть тела вместе с ней. На самом деле, все, вплоть до моих лодыжек, где в игру вступила эта низкая балюстрада. Мои ноги, вы видите - подъемы, то есть - зацепились за железные перила, когда я перелетал через них. Итак, вместо того, чтобы продолжать двигаться по этой длинной и злополучной параболе, я резко развернулся вокруг перил, качаясь обратно к зданию, опустив голову, с ногами, все еще упертыми в перила надо мной. Каким-то образом я смог отразить надвигающуюся стену левой рукой, одновременно время протягивать другую руку, чтобы ухватиться за кованый изгиб балюстрады рядом с моей правой лодыжкой. Для того, кто обычно не является самым скоординированным человеком в мире, это был адский рефлекс на протяжении всего пути, уверяю вас. Когда до меня дошло, что я не был размазан ни по булыжникам, ни по стене, я потянулся вверх - то есть к своим ногам - дрожащей левой рукой и крепко ухватился за еще какую-то кованую филигрань рядом с моей левой лодыжкой. И там я повис, ошеломленный и с головокружением.

"Эй!" Я сказал.

Не спрашивай меня, что я имел в виду. Я вряд ли мог ожидать, что тот, кто выбросил меня из окна, вытащит меня обратно, но я должен был что-то сделать. Кровь стучала у меня в голове, давление на подъемы ног было мучительным, и я не думал, что смогу долго держаться за грубое, узкое железо.

Как и ожидалось, ответа от исследования не последовало, но, по крайней мере, парень не высунулся и не начал рубить мою хватку. Я немного переместил свой вес и застонал. Благодаря какому-то сложному повороту, который чуть не уронил меня прямо головой на камни, я смог переставлять по одной ноге за раз, чтобы снять с них наибольшее давление, но мои плечи начали гореть. Я попытался подтянуться обратно на балкон, но мое первое движение настолько вывело меня из равновесия, что я чуть не свалился совсем. Я взвизгнул, сглотнул, цеплялся за дорогую жизнь и решил не пробовать это снова. Я никогда не чувствовал себя более беспомощным. Я даже ничего не мог разглядеть; двойные прожекторы над окном слепили.

Я снова позвал на помощь, на этот раз громче, но позвольте мне сказать вам, что разум в состоянии стресса - это своеобразная вещь. Я боялся, что меня найдут почти так же сильно, как и того, что я отпустил. Я чувствовал себя полным идиотом. Я имею в виду, что я был там, в своем смокинге, подвешенный за руки и ноги за окном Вэйчи, как какой-то причудливый слепой древесный ленивец, кричащий "В помощь! Au secours!" Это должно было потребовать некоторых значительных объяснений.

Как бы то ни было, необходимости в этом не возникло. Никто не пришел. Я мог слышать продолжающийся гул на галерее, но они не могли слышать меня. Тогда я собирался упасть, и я не хотел делать это на голове. Пока в моих пальцах еще оставалась сила, я повернул еще немного и сумел оторвать обе ноги от балюстрады, мои руки дрожали от напряжения. Теперь я болтался за руки, ногами вниз. Я думал о том, чтобы попытаться взмыть вверх и перелезть через балюстраду, но я знал, что у меня не осталось сил. Все, что я мог сделать, это зависнуть там, и я не мог делать намного больше этого. Когда я отпускаю, это может означать пару сломанных ног, возможно, сломанный таз, но не разбитую голову. Улучшение, но не к чему стремиться.

Я попытался вспомнить все, что слышал о прыжках с высоты: расслабляйте мышцы, сгибайте колени, когда ударяетесь о землю

…

В кабинете послышались шаги, несколько пар шагов, и возбужденные голоса.

"Но здесь никого нет", - сказал кто-то по-французски. "Я думал..."

"Я здесь!" Я прохрипел. "I'm-"

"Это доносится снаружи", - сказал другой голос. "Внизу, во внутреннем дворе".

"Пошли", - сказал кто-то.

"Нет, подожди!" Я пытался позвать, но они уже бежали к лестнице, а я все равно не мог вдохнуть достаточно воздуха, чтобы сделать это. Я знал, что не продержусь долго, пока они не выйдут на улицу. Я не мог дышать, мои руки чувствовали, как будто их выворачивали из суставов, мышцы прыгали повсюду, и я совсем не чувствовал своих пальцев. Тем не менее, мне удалось продержаться еще несколько секунд, или, скорее, мои пальцы сделали это сами по себе, а затем, как только я услышал, как мои потенциальные спасители ворвались в дверной проем внизу, моя хватка ослабла, и я стремительно полетел вниз.

Нет, я ни в кого не попал, хотя, полагаю, я мог бы целиться в них, если бы они были в пределах досягаемости. Я не знаю, не забыл ли я оставаться расслабленным (между нами говоря, я в этом сильно сомневаюсь) или согнуть колени. Что я действительно помню, так это совершенно неожиданный удар, когда мои ноги коснулись земли, за которым последовал тяжелый, упругий отскок, похожий на то, что делает 747-й, когда он касается взлетно-посадочной полосы. Мои колени подогнулись - без каких-либо указаний с моей стороны, спасибо - мои ноги вылетели из-под меня, и я оказался, с другим, меньшим ударом, на заднице, чтобы постепенно остановиться.

На этом этапе мой разум был далеко не самым острым, но я был почти уверен, что, что бы еще ни случилось, когда вы падаете из окна второго этажа, вы не должны были отскакивать. Под моими бедрами я чувствовал гладкую, холодную поверхность - определенно не булыжники, но что? Я открыл глаза (когда я успел их закрыть?), и хотя все еще немного ослепленный светом прожекторов, я видел достаточно хорошо, чтобы понять, что произошло.

Эти машины. Эти два блестящих, серых, красивых "Рено", припаркованных в углу двора. Я действительно приземлился на капот одного из них - восхитительного, замечательного автомобиля с прекрасными, ухоженными амортизаторами. Ни сломанных ног, ни таза, ничего, кроме пары все еще дрожащих рук, которые на ощупь напоминали пудинг из тапиоки. Я начал смеяться, не без пронзительного оттенка истерического облегчения, но резко оборвал себя, когда вспомнил людей, которые прибежали во двор, чтобы спасти меня.

Я собрался с духом и повернулся, чтобы посмотреть на них. Они застыли, с полдюжины человек, расставленных вдоль ступеней, словно на живой картине, и все они безмолвно смотрели на меня. В ярком, приглушенном свете внутреннего двора их выражения было достаточно легко прочитать: Недоверие. Изумление. Ошеломление. Недоумение.

"Добрый вечер", - сказал я. Я осторожно соскользнул с капота и встал на ноги. Еще более странные, разве ты не знаешь.

Несколько человек моргнули. "Что, черт возьми, здесь происходит?" - грубо спросил один из них, но по большей части они продолжали смотреть на меня с недоумением.

И неудивительно. Они услышали крики о помощи со двора. Они бросились вниз и прибыли как раз вовремя, чтобы услышать пару оглушительных ударов и найти меня, сидящего на капоте машины, хихикающего себе под нос, в то время как машина, покачиваясь, медленно останавливалась.

Я не думал, что кто-то из них мог видеть само падение, потому что два боковых крыла дома Вейчи - его кабинет находился в правом крыле - были заглублены примерно в десяти футах за центральной частью, где был вход. Я был бы позади них, когда они вырвались, и им пришлось бы пройти несколько футов до крыльца или даже спуститься на одну или две ступеньки, прежде чем они смогли заглянуть за угол и в нишу.

"Мне показалось, я слышал, как кто-то звал на помощь", - сказал я им. "Я спустился вниз, но здесь никого не было".

Вы можете представить, насколько это было правдоподобно, но это было все, что я мог придумать.

К счастью, никто не спросил меня, почему я подпрыгивал на Renault. "Может быть, это был кто-то на улице?" с сомнением предположила женщина через мгновение. Кто-то подошел к сторожке, отпер широкую дверь и вышел на улицу Префектуры. Он вернулся, качая головой и странно глядя на меня. "Нет, ничего".

Они некоторое время слонялись вокруг, затем вернулись внутрь, что-то бормоча друг другу и поглядывая на меня краешками глаз. Кэлвин прибыл с последним из них и остался позади, подойдя ко мне, когда остальные ушли.

"Господи, что случилось, Крис?"

"Ты не нашел мое объяснение убедительным?"

Он потянулся к моему плечу и потянул за свободный ремешок подтяжки. Я посмотрел вниз. Обе застежки ослабли, и ремешки обвились вокруг моей шеи. У моего пиджака оторвались пуговицы, полы рубашки болтались свободно, а мои новые лакированные туфли выглядели так, будто по ним проехался трактор. Мой галстук-бабочка свисал с гвоздика на рубашке примерно до середины груди.

"Не очень убедительно, нет", - сказал Кэлвин. "Что, черт возьми, с тобой случилось?"

Я дал ему краткий отчет.

Его глаза, всегда немного навыкате, выпучились еще больше. "Кто толкнул тебя, Ваши?"

"Хотел бы я знать, Кэлвин".

Он посмотрел на балкон. "Из того окна?"

Я тоже поднял глаза и съежился.

"Боже, Крис, ты уверен, что с тобой все в порядке?"

"Я думаю, да. Вроде того."

Я осторожно опробовал свои движущиеся части. Все работало, даже мои пальцы, хотя на ощупь они больше походили на когти. Я был далек от совершенства; мои руки все еще дрожали и вяли, плечи болели и горели, подъемы ног ощущались так, словно с них содрали кожу, а на ладонях виднелись глубокие, болезненные, красные борозды. У меня во рту был привкус крови после того, как я укусил себя за щеку, когда врезался в "Рено". Все это было незначительно, учитывая, как все могло бы обернуться, но я чувствовал себя адски.

"Эта книга все еще могла быть там", - сказал я. "I'm-"

"Ты просто оставайся там", - властно сказал Кэлвин. "Я пойду".

Я не стал спорить. "Большой синий отрывной лист, похожий на альбом для вырезок", - крикнул я ему вслед. "Старые".

Пока его не было, я снова прислонился к капоту машины. На нем даже не было никаких вмятин. Я нежно похлопал по металлу. Отличные машины, Renaults. Надежный. Заслуживающий доверия.

Кэлвин вернулся через минуту, качая головой, когда спускался по лестнице.

"Не там?" Я сказал.

"Ничего. Что теперь?"

"Я думаю, первое, что нужно сделать, это поговорить с Вэйчи. Толкнул он меня или нет, он знает, что в книге ".

"Ну, он все еще на галерее".

Я покачал головой. "Не сегодня. Все, что я хочу сделать прямо сейчас, это заползти в постель. Завтра утром я первым делом займусь Вачи". Я осторожно повернул плечо, пытаясь сгладить изгибы. "Ой. При условии, что я смогу встать с кровати ".

"А как насчет копов?"

"Что насчет них?"

"Ну, кто-то только что пытался тебя убить. Я всегда думал, что ты должен был сообщить об этом полиции, когда это случилось ".

"Убить меня?" Как ни странно, я не думал об этом с такой точки зрения. Кто-то хотел либо не дать мне увидеть, что было в той папке, либо забрать ее себе. Чтобы сделать это, он - я не думала, что это была женщина; меня толкнули с большой силой - счел необходимым запихнуть меня в открытое окно. Это было все, что я мог себе представить.

"Ты прав", - сказал я через мгновение, - "но я не думаю, что буду".

"Никаких копов?" сказал он недоверчиво.

"Ну, не раньше, чем у меня будет возможность сначала поговорить с Вэйчи".

"Ты сумасшедший".

"Послушай, Кэлвин, как мне объяснить, что я делал в кабинете Вейчи? Поверят ли они мне вообще?" Я похлопал по своей футболке для керлинга. "Я выгляжу как шутливая версия lush, и, должно быть, пахну как винодельня. Можете ли вы представить, как я рассказываю им о том, как меня вытолкнул из окна кто-то, кого я не видел, и я свесился с балкона за ноги, а затем приземлился на машину?" "Ну, это действительно звучит немного ..."

"Знаете, что они сказали бы: "Хм, у вас есть, пожалуй, немного вина, чтобы выпить этим вечером, месье?", сопровождая это дружеским подмигиванием".

"Ты попал в точку. И подумайте, что бы с этим сделали газеты, если бы они заполучили это: "Сотрудник музея Сиэтла таинственным образом выброшен из окна во время обыска в офисе коллекционера произведений искусства ". Перспектива явно позабавила его.

"Я возвращаюсь в отель", - устало сказала я ему, отталкиваясь от машины.

"Я провожу тебя", - сказал Кэлвин. "Ты выглядишь немного неуверенно".

"Тебе не обязательно провожать меня. Я не дрогнул ".

Но я был. Мы прошли всего несколько ярдов по улице Префектуры, когда я понял, что семи кварталов для меня будет слишком много. К счастью, на первом углу была стоянка такси.

"Эй, я только что понял", - сказал Кэлвин, когда мы устроились на заднем сиденье. "Это был не Ваши,"

"Что ты имеешь в виду?"

"Вэйчи не выталкивал тебя ни из какого окна. Когда я спустился, он все еще стоял перед Леджером, пытаясь успокоить сумасшедшую леди ".

"Хорошо", - сказал я.

"Что значит "хорошо"?"

"Я не знаю, что я имею в виду. Думаю, я рад, что это был не он, вот и все ".

"Да, он приятный старикашка. Но в нем есть что-то такое... "

"Я знаю. Что ж, я все еще хочу начать с ним завтра. Я думаю, первое, что нужно сделать, это выяснить, что в этом альбоме для вырезок ".

"Я пойду с тобой".

"Кэлвин, ты не обязан идти со мной".

"Я знаю, но что еще я должен сделать? Во сколько, в восемь часов?"

Я содрогнулся. "Боже, нет. Я позвоню тебе, когда встану. Может быть, десять."

Такси остановилось перед отелем du Nord. Я выбрался несколько со скрипом; я начал напрягаться.

"Не забудь позвонить мне", - сказал Кэлвин.

Я прислонился к дверному косяку. "Послушай, Кэлвин, никто не собирается пытаться убить меня завтра утром, если это то, о чем ты беспокоишься. Для этого нет причин. И я думаю, что мне лучше поговорить с Вэйчи наедине ".

Кэлвин выслушал меня. "Просто позвони мне, хорошо? А еще лучше, я позвоню тебе. Десять часов."

"Ладно, все в порядке". Я выпрямился. "Скажи мне кое-что, хорошо? Тони просил тебя присматривать за мной или что-то вроде того? Чтобы убедиться, что я не наделал глупостей?"

Кэлвин склонил голову набок и одарил меня своей самой кроличьей ухмылкой. "Ты получил это", - сказал он.

***

Обычно я держался подальше от гостиничного лифта, шаткой птичьей клетки, обладающей высоким шармом, но низкой во всем остальном. Однако сегодня вечером я был благодарен за то, что с трудом поднялся в нем на четвертый этаж. Оказавшись в своей комнате, я принял пару таблеток аспирина, осмотрел себя на предмет порезов (никаких) и ссадин (немного) и залез в горячую ванну, в которой мечтательно отмокал три четверти часа, то погружаясь в дремоту, то выходя из нее.

Было после 1:00 ночи, когда я выбрался, успокоенный, но совершенно измотанный. Я оставил звонок для пробуждения на 9:30 и погрузился в подушки.

В 7:50 зазвонил телефон. Я приоткрыл один глаз и сердито уставился на него. На четвертом гудке я заставил свои мышцы работать и потянулся к нему, прорычав что-то в трубку.

"Привет, Крис". Это был Кэлвин. "Я тебя разбудил?"

"Еще нет десяти часов", - сказал я.

"Послушай, - сказал он, - в газете есть кое-что, что я хочу тебе показать".

"Покажи мне в десять".

"Я буду там через пятнадцать минут, хорошо?" Я сдался.

"Хорошо, но принеси немного..."

"Пока".

В телефоне щелкнуло. "...кофе", - неубедительно закончила я.

Я взял еще пару таблеток аспирина из пузырька на тумбочке, встал под горячий душ, чтобы размять свои скрипучие суставы, побрился и оделся. Физически я чувствовал себя лучше, чем ожидалось; помимо предсказуемой скованности, единственными частями моего тела, которые все еще по-настоящему болели, были подъемы, прямо перед лодыжками, где, прижатые и поцарапанные о кованую решетку, они приняли на себя большую часть моего веса. Ощущение было такое, как будто сами кости были в синяках, и неудивительно. Я сидел на диване, нянча их, сунув ноги в пару поношенных, но вместительных кроссовок для бега, когда вошел Кэлвин.

"Что ж, никому не составит труда сказать, что ты американец", - сказал он, разглядывая обувь. "Насколько я знаю, ремешки на липучках еще не появились на французской модной сцене".

"В любом случае, ни у кого нет проблем", - кисло сказал я. "Что случилось? Почему я не сплю в 8:15?"

"Вот", - радостно сказал Кэлвин. "Я подумал, что тебе нужно подкрепиться". Он протянул мне огромный картонный стакан кофе с молоком, размером с молочный коктейль. "Подобрал это по дороге". Он захватил для себя меньший.

Я сразу просветлел. "Кэлвин, я прошу прощения за то, что я думал о тебе".

"Без проблем", - сказал он и сел на единственный деревянный стул сбоку со своей чашкой, пока я снимала крышку со своей, вдыхала аромат и делала долгий, молочный, восстанавливающий глоток.

"Итак, - сказал я, вернувшись к своему обычному хорошему настроению, - что вы хотели, чтобы я увидел в газете?"

Он вручил мне экземпляр Echos Quotidiens - Ежедневной сплетни - одного из самых оживленных французских таблоидов. "Страница первая, внизу справа. Тебе это понравится ".

Судя по его тону, у меня возникли сомнения. Я обратился к статье.

"ПОСВЯЩЕНИЕ МОЕМУ ОТЦУ ВОЛЕЮ КОЛЛЕКЦИОНЕРА!" - кричал заголовок. Картину моего отца украл коллекционер! Внизу подзаголовок гласил: "Рене Вашиинструмент нацистов", - утверждает человек из Сен-Дени.

"Господи", - пробормотал я. "Что за чертовски неподходящее время для того, чтобы это произошло".

"Становится лучше", - заверил меня Кэлвин. "Можно сказать, более уместно".

Мои опасения усилились. Я читаю дальше.

В эксклюзивном интервью журналу "Эхо повседневности" г-н Жюльен Манн, работник парижского метро, выдвинул серию сенсационных обвинений против скандального дижонского арт-дилера и филантропа Рене Вашиэ. Главным из них является утверждение о том, что картина Рембрандта, недавно подаренная мистером Вейчи Художественному музею Сиэтла, на самом деле является картиной Говерта Флинка, которую мистер Вейчи присвоил у отца мистера Манна в условиях крайнего принуждения во время немецкой оккупации во время Второй мировой войны.

"Ааа", - сказал я.

Кэлвин пожал плечами. "Я же говорил тебе".

Со вздохом я откинулся на спинку дивана, сделал еще глоток кофе и продолжил.

По словам мистера Манна, мистер Вашиэ в то время был владельцем Королевской галереи, расположенной на площади Вогезов в Париже. Таким образом, он скупал коллекции еврейского искусства по вынужденным, сильно заниженным ценам, затем продавал их нацистским покупателям для вывоза в Германию с существенной прибылью для себя.

Я опустил газету. Медленная дрожь скользнула вниз между моими лопатками. Рене Ваши'нацистский коллаборационист, и притом особенно мерзкий? Я с трудом мог заставить себя думать об этом. Мошенник, конечно; аферист, в этом нет сомнений; обманщик, ну да, немного и этого тоже - но животное, которое будет жировать на ужасном положении евреев при нацистах? Всем сердцем я надеялся, что это не так. Я вернулся к статье.

Мистер Манн утверждает, что предполагаемая картина Рембрандта, находящаяся сейчас во владении Художественного музея Сиэтла, была приобретена таким образом у его отца в 1942 году за 20 000 оккупационных франков, что составляет менее одной сотой от ее реальной стоимости. Это резко контрастирует с утверждением мистера Вэчи о том, что он приобрел картину в парижском антикварном магазине в 1992 году.

"Это было то же самое, что украсть его", - с горечью сказал мистер Манн нашему репортеру. "Как и еврейские семьи по всей Франции, мы были в отчаянии и подвергались преследованиям, наши права были нарушены, наше имущество отнято. Какой у нас был выбор? Если бы мы не "продали" картину мистеру Ваши, нацисты забрали бы ее по своему усмотрению. Расставание с ним разбило сердце моего отца. Мой отец не был богатым человеком, не был коллекционером. Он был, как и я, государственным служащим. Картина была единственной ценной вещью, которой мы владели. Она была оставлена ему в 1936 году тетей в Нидерландах. Он висел в нашей гостиной. Я вырос с этим ".

Картина, по словам мистера Манна, которому в то время было семь лет, представляет собой портрет старого солдата, который, как известно, принадлежит кисти второстепенного художника XVII века Говерта Флинка. Когда его спросили, как получилось, что мистер Вейчи и Художественный музей Сиэтла теперь приписывают это Рембрандту ван Рейну, он ответил: "Вам нужно было бы спросить их об этом".

Мистер Манн говорит, что он верит, что картина по праву принадлежит его семье, и что он планирует выдвинуть обвинения против мистера Вейчи в уголовном суде и энергично добиваться возвращения его собственности. Он говорит, что с радостью вернет мистеру Ваши20 000 оккупационных франков. В сегодняшней валюте это составило бы 125 франков.

Наши следователи подтвердили, что это также правда, что мистер Вейчи управлял ныне несуществующей Королевской галереей во время немецкой оккупации. Слухи о его связях с нацистскими чиновниками доходили и раньше, но "Эхо повседневности" считает, что это первый случай, когда конкретные обвинения были выдвинуты потерпевшей стороной. Появятся ли доказательства, еще предстоит выяснить.

Доказательство. Я поднял голову. "Тот альбом для вырезок", - медленно произнес я. "Это покрыло бы приобретения, которые он сделал во время оккупации. Это бы покрыло это ".

"Может быть, а может и нет", - сказал Кэлвин. "Ты не узнаешь, пока не поговоришь с Вэйчи".

"Может быть, это то, что кто-то не хотел, чтобы я видел".

Кэлвин развел руками. Я снова поднял газету.

Мистер Ваши, который несколько лет назад был вовлечен в захватывающее судебное дело, связанное с признанной им кражей картин из Музея Барийо в Дижоне, отказался от комментариев нашим журналистам. Представители Художественного музея Сиэтла в Соединенных Штатах также были недоступны для комментариев.

"Эхо повседневности" считает, что продолжение расследования этого дела отвечает общественным интересам. Обвинения мистера Манна поднимают серьезные вопросы о недавнем подарке мистером Вэчи Лувру 34 картин, предположительно принадлежащих различным французским и голландским мастерам с семнадцатого по двадцатый века.

Мы останемся на работе!

Я отложил газету, подошел к высокому окну, оперся локтями на подоконник, а подбородком на предплечья и уставился на древние узкие башни Сен-Бениня, залитые ясным утренним солнцем.

"Кто, черт возьми, - сказал Кэлвин мне в затылок, - такой Говерт Флинк?"

Глава 9

Говерт Флинк (он же Говерт Флинк), род. в Клеве, 1615; ум. в Амстердаме, 1660.

Или, может быть, это был 1670 год. В любом случае, я сказал Кэлвину, что он был плохой новостью. Флинк был еще одним из учеников Рембрандта. Уже не такой знаменитый, какими стали некоторые другие, но хорошо известный в свое время, и - это была плохая новость - особенно талантливый в подражании стилю своего мастера, что может подтвердить любой, кто видел его портрет Рембрандта в Лондонской Национальной галерее. На самом деле, настолько одаренный, что еще долго после того, как он покинул мастерскую, он продавал свои собственные картины как рембрандтовские. И все сходит с рук.

Был ли он способен написать портрет, о котором идет речь, Кэлвин хотел знать.

Это был вопрос, все верно. Флинк был прекрасным художником, достаточно хорошим, чтобы отобрать заказы у Рембрандта - по его собственным заслугам - в 1640-х годах. Его картины были не только в Национальной галерее, но и в Метрополитен-музее, Лувре и Эрмитаже. Когда он был в форме, не слишком многие из его сверстников могли победить его.

"Что ж, мне нужно будет взглянуть на это еще раз, - сказал я, - но я бы сказал, что в своих лучших проявлениях - в своих абсолютных лучших проявлениях - вероятно, он мог бы".

И был ли я способен сказать, был ли он? Кэлвин упорствовал.

"Я не знаю. Может быть."

"Боже, - сказал Кэлвин, - эта штука не становится чище, не так ли?"

"Знаешь, Кэлвин, - сказал я, все еще глядя в окно, - этот вопрос о том, кто написал или не писал ту картину, больше не кажется таким важным. Сейчас у нас есть проблема посерьезнее, о которой стоит беспокоиться ".

Он поднял глаза, щурясь от солнечного света. "Ты имеешь в виду, кому это принадлежит. Может ли этот парень Манн доказать свою правоту?"

"Именно".

За пятьдесят лет, прошедших после Второй мировой войны, было сделано много заявлений, подобных этому. Некоторые были выиграны, но гораздо больше было потеряно. Во-первых, чем больше проходило времени, тем труднее было что-либо доказать в чем-либо, особенно когда это касалось Оккупации, эпохи, которую все хотели бы забыть. Во-вторых, не все, кто выдвигал подобные обвинения, были честны. Мошенники и позеры подключились к этому, как и ко всему остальному, где были замешаны большие деньги, и в результате правила доказывания стали очень строгими. Более того, французское законодательство чрезвычайно затрудняло принятие каких-либо мер в связи с преступлением, совершенным более тридцати лет назад. Если уж на то пошло, какое преступление совершил Ваши? Сам Манн сказал, что картина была куплена, а не украдена, но, с другой стороны…

"Нет", - сказал я, со вздохом отворачиваясь от окна, "кого я должен обманывать? Вопрос не в том, насколько хорошо он может аргументировать, вопрос в том, хотим ли мы - Тони, ты, я, совет директоров SAM - ввязываться в спор о праве собственности, особенно такой, как этот? "

"Я не вижу, что мы находимся в середине этого", - сказал Кэлвин. "Это касается этого парня и Вачи. При чем здесь мы?"

"Мы ввязываемся в это, потому что должны решить, брать картину или нет. Если мы это сделаем, то ему придется предъявить претензии к нам, чтобы вернуть это ".

"И что? Допустим, суд решит, что это по праву принадлежит ему. Вот и все, он это понимает. Нет никаких проблем. Никто в SAM не собирается драться с ним по этому поводу, Крис. Ты знаешь это".

"Конечно, но допустим, что он проиграет. Может быть, "технически" это не его. Возможно, его история не соответствует правилам доказывания. Что бы это изменило? Независимо от того, что решил суд, хотели бы мы этого, если бы думали, что в том, что он говорит, может быть хоть капля правды?" Я грубо покачал головой. "Я не знаю, все это стало таким ... таким уродливым - я начинаю думать, что мы не хотим иметь с этим ничего общего".

Кэлвин поставил свой кофе на крайний столик и подошел, чтобы встать со мной у окна. "Теперь послушай меня всего минуту", - твердо сказал он. "Ты делаешь поспешные выводы. Почему бы тебе просто не делать свою работу и не подождать и посмотреть, что произойдет? Даже если этот парень думает, что говорит правду, это не значит, что так оно и было, понимаешь. Ему было, сколько, семь в то время? Так что, скорее всего, он повторяет то, что слышал от своего отца, а не то, что на самом деле помнит сам ".

Это Кэлвин зарабатывал себе на жизнь, Кэлвин-реалист, твердолобый M.B.A., выводящий из ступора туповатого, сверхчувствительного историка искусства и возвращающий его в нужное русло. Или пытаюсь.

"Это не значит, что это неправда", - упрямо сказал я.

"Послушай, Крис, откуда он вообще мог знать, как выглядит фотография Вэчи? Ваши держал это в секрете от всех. Черт возьми, мы были теми, кому он давал это, и он даже не позволил нам увидеть это заранее. Если бы Манн не был одним из тех сотен людей, которые были там прошлой ночью, чего не было, у него не было бы никакой возможности узнать, была ли это картина его отца или нет. Говорю тебе, парень мог все это выдумать. Возможно, он просто еще один мошенник ". Он ухмыльнулся. "Думай позитивно".

Я допил свой кофе и улыбнулся в ответ, но думать позитивно было выше моих сил. Глубоко в груди возникло тошнотворное ощущение, как будто мой желудок переместился туда, где ему не место. Рембрандт-Флинк?-было достаточно подозрительно с самого начала, и то, что меня выкинули из окна, не улучшило моего отношения к этому. Но теперь это было запятнано чем-то действительно отвратительным. Как бы сильно я не хотел верить истории Манна, это звучало как правда. Я не хотел быть вовлеченным в это, и я не хотел, чтобы мой музей был вовлечен.

"Я собираюсь позвонить Тони и порекомендовать нам забыть об этом", - сказал я.

"Ну, ты же не собираешься звонить ему сейчас. В Сиэтле середина ночи. Слушай, мы все равно собирались встретиться с Вэйчи этим утром. Почему бы не применить к нему эти нацистские штучки и не посмотреть, что он скажет?"

"Кэлвин, не имеет никакого значения, что он говорит. Их слишком много. Я просто хочу уйти. У меня паршивое предчувствие по поводу всего этого..."

"Господи, дай парню шанс защитить себя, Крис. Чему это может повредить?"

Я пожал плечами. Я предположил, что он был прав. "Хорошо, ты..." Зазвонил телефон.

"Это месье Норгрен?" незнакомый голос спросил по-французски.

Я сказал, что это было.

"Из художественного музея в Сиэтле?" Я сказал, что это было.

"Очень хорошо. Я сержант Хуве из Национальной полиции. Было бы полезно, если бы вы смогли прийти в Галерею Вашейи на улице Префектуры в десять часов. Удобно ли это?"

Я нахмурился. "Это как-то связано с ... с тем, что произошло прошлой ночью?"

"Прошу прощения?"

"В чем дело, пожалуйста?"

"Это связано", - сказал сержант с деловой отстраненностью, " с делами, вытекающими из смерти месье Рене Ваши'а".

***

Сержант объяснил, что Вэчи был найден мертвым рано утром в Плейс Дарси, небольшом парке недалеко от центра города. Причиной смерти, по-видимому, стало огнестрельное ранение.

"Вы не имеете в виду ... вы имеете в виду, что он был убит?"

"Так могло бы показаться".

Это было все, что сказал мне сержант. "Вы будете там в десять часов, месье?"

Я сказал ему, что так и сделаю.

"Ваш партнер, месье Кальвин Бойе - он не отвечает на телефонные звонки. Возможно, вы знаете, где мы могли бы с ним связаться?"

"Я позабочусь о том, чтобы он был рядом с тобой", - тупо сказал я.

"Очень хорошо".

Я медленно сел на кровать, мои мысли путались.

"Кто убит?" - Спросил Кэлвин.

"Твой", - сказал я. Я рассказала ему то немногое, что знала, и сидела, уставившись на свои неуклюжие кроссовки для бега.

"Нам лучше поторопиться", - сказал Кэлвин, когда я закончил. "Уже девять пятнадцать.

Мы говорили об убийстве по дороге к дому Вэйчи, конечно. Не то чтобы я многое из этого помню. Казалось, я действовал в состоянии, близком к ступору; что-то вроде сумбурной задумчивости. Как он мог быть мертв, я продолжал думать. Разве я не видел его только прошлой ночью - сколько, девять, десять часов назад?-и разве он не искрился жизнью, негодяй и добродушный? Как он мог быть мертв этим утром? Я поймал себя на том, что невольно повторяю вопрос: как он мог быть мертв, как он мог быть мертв?

"Послушай, Крис", - сказал Кэлвин с некоторым раздражением, "вот как это работает. Парень жив, а потом он мертв ".

"Я знаю, но ... Да, я знаю".

Мы зашли в кафе на улице Мюзетт, чтобы выпить еще кофе с молоком и несколько круассанов, что помогло мне собраться с мыслями, но все равно оставило меня больной и опустошенной, я боялась говорить с полицией. Я полагаю, что отчасти мое нежелание было вызвано осознанием того, что мне придется рассказать им о моем непродуманном вторжении в кабинет Вэйчи; но в основном мне просто было неприятно думать о его смерти. Выстрел. Я не знал, где в него стреляли, или сколько раз, или что-либо еще об этом, и я не хотел знать. Я не подумал спросить, был ли произведен арест. Я просто не хотел это принимать.

Я закончил есть, прежде чем до меня кое-что с опозданием дошло. Не имело значения, что я рекомендовал Тони; дело с Рембрандтом было закончено. Ваши умер, не выполнив наших условий, так что подарок мог быть действительным. Фотография принадлежала тому, кто получил бы ее после смерти Вэчи, если бы он не решил отдать ее нам. То же самое относилось и к Леджеру. Если это означало его сына, Кристиана, а я предполагал, что так оно и было, то почему-то я не думал, что они когда-нибудь окажутся на стенах Barillot или SAM.

Кэлвин кивнул в знак согласия. "Я думаю, ты прав. Неприемлемое предложение умирает вместе с оферентом, вот как это работает. Будем надеяться, что у Лувра есть что-то на бумаге для своей доли ".

"Я надеюсь на это".

На самом деле, в тот момент мне было не так уж и наплевать. Я чувствовал себя отвратительно.

По моему наущению мы задержались - ну, прокрастинировали - за второй чашкой кофе и пришли в галерею с пятиминутным опозданием.

Глава 10

Мы предполагали, что пришли на допрос, но это было совсем не так. Это было групповое мероприятие, проходившее в большой, скудно обставленной комнате в задней части дневного подвала, под жилыми помещениями Вейчи. Частично складское помещение, частично офис Мариуса Пепина, секретаря Вачи, в комнате было несколько неправильной формы ниш, в которых находились предметы, начиная от матрасов на боку и сложенных карточных столов и заканчивая сломанными римскими скульптурами. В центральной части семь человек сидели на разномастных стульях, которые были расставлены неровным полукругом лицом к простому деревянному столу. Худощавый лысеющий мужчина, сидевший сбоку и немного позади остальных, повелительным щелчком пальцев указал нам на единственные свободные места - два складных металлических стула в дальнем правом ряду.

Я кивнул Клотильде Гайо, менеджеру галереи Vachey, которая сидела рядом со мной, сжимая скомканный носовой платок, ее круглое лицо покрылось пятнами от слез. Рядом с ней был Фрогер, не выказывающий никаких признаков слез по поводу кончины своего старого противника. Однако он выглядел немного болезненным; вероятно, потому, что он пришел к тому же выводу, что и мы, о судьбе двух картин, и оплакивал своего потерянного Леджера. За ним стоял сын Вэйчи, Кристиан, выглядевший как человек, страдающий похмельем. Он взял бутылку минеральной воды с бокового подноса и катал ее, нераспечатанную, по виску. Пепин был рядом с ним, нервный и рассеянный, а после него был человек, которого я не знал, но которого я видел за главным столом прошлым вечером.

Жизель Гремонд, без парика, без кричащего макияжа, замкнула полукруг. Она рассеянно переплетала пальцы, выглядя совершенно потрясенной. Конечно, она выпила достаточно коньяка, чтобы встряхнуть слона, не так много часов назад, но это выходило за рамки этого. Я с трудом узнал бывшую оперную звезду. Она сидела, как куча старого мяса, без костей и сморщенная. С ее жидкими седыми волосами и серым, осунувшимся лицом она выглядела на сто лет.

"Я думаю, мы можем начать прямо сейчас", - сказал лысеющий мужчина холодным гнусавым голосом, когда мы сели. "Все говорят по-французски? Хорошо. Я старший инспектор Лефевр из Управления судебной полиции. Я буду отвечать за проведение расследования смерти месье Рене Ваши, как большинство из вас уже знают ".

"Я хочу знать, почему меня вызвали сюда", - сказал Фрогер.

Лефевр проигнорировал его. "Когда я узнал, что месье Сюлли планировал встретиться с наследниками завещания месье Ваши'а, прежде чем некоторые из них - то есть некоторые из вас - сочтут необходимым покинуть этот район, я попросил разрешения присутствовать. Я приношу извинения за необходимость вторжения в это печальное время ".

Он скрестил ноги и откинулся на спинку стула. "Месье Сюлли, если вы не возражаете?"

Месье Сюлли сидел за письменным столом. Пухлый, с грудью, как у каплуна, и серебристыми волосами, он носил выражение, наводящее на мысль о сильно взъерошенных перьях.

"Это не совсем точно, инспектор", - сказал он, раздраженно перебирая пальцами несколько исписанных от руки листов линованной белой бумаги перед ним. "Я хотел бы, чтобы вы поняли, что это собрание было спровоцировано вами. Я выполняю ваши инструкции, но хочу, чтобы было известно, что я считаю это преждевременным и крайне неправильным ".

Лефевр бесстрастно посмотрел на него в ответ. "Как вам будет угодно".

"Я также хочу, чтобы вы ясно дали понять, что если кто-то предпочитает уйти, его никто не принуждает оставаться. Я свяжусь со всеми заинтересованными лицами в свое время".

"Конечно", - сказал Лефевр. "Все, кто желает уйти, могут это сделать".

Никто не пошевелился.

Лефевр пристально посмотрел на Салли. "Вы выполнили свой долг, месье. Продолжайте".

Салли прочистил горло. "Как некоторым из вас известно, я Шарль Сюлли, многолетний адвокат месье Ваши'а. Все вы здесь, потому что так или иначе связаны с имуществом Рене Ваши'а".

Мы с Кэлвином обменялись удивленными взглядами. Что это значило? Были ли мы в завещании Вэйчи? Возможно ли, что он действительно завещал Рембрандта нам, о чем я даже не задумывался? Краем глаза я заметил, как Фрогер воспрянул духом; очевидно, его мысли текли в том же направлении. К моему удивлению, я почувствовал, как мое собственное внимание обострилось. Несмотря на все, что произошло, очевидно, я не был настолько бескорыстен к Рембрандту, как говорил Кэлвину - и себе.

"Я должен сказать вам, - продолжал Салли, - что на данный момент я могу сообщить вам лишь некоторые из наиболее важных положений завещания месье Ваши'а. Документ сложный, и у меня нет с собой копии. Оригинал находится в депозитной ячейке Credit Lyonnais в Париже, в отношении которой мы с месье Вашиучастники совместной подписи. Он был помещен туда после его завершения в январе этого года -"

"Январь прошлого года", - сказал Кристиан Вэйчи.

Младший Вэйчи оказался не так молод, как я думала за ужином прошлым вечером, когда меня одурачили слегка округлый подбородок, гладкие детские щечки и подростковая ухмылка. При ближайшем рассмотрении ему было далеко за сорок, крепкий, непринужденный мужчина голливудского типа с темными, вьющимися, высушенными феном волосами, которые сзади спускались почти до плеч, а спереди были собраны в прическу Супермена. На нем был строгий двубортный серый костюм без галстука, но в белой рубашке, застегнутой до самого воротника. С его левого уха свисала золотая серьга в виде креста с петлей для верхней части плеча - египетский знак анкх.

Салли сделал паузу. "Нет, в этом году".

"Нет, в прошлом году. Я думаю, я должен знать, не так ли?"

"Я думаю, мне следует знать, месье, - сказал Салли, - и я уверяю вас, что это было в январе этого года".

"Теперь смотри..." - начал Кристиан, затем резко остановился и взмахнул рукой. "К черту все это. Это не настолько важно, чтобы спорить об этом ". Но на каждой щеке появилось яркое красное пятно размером с никель.

Что вы знаете, инспектор Лефевр собрал свою первую порцию информации, предполагая, что это было то, для чего он был там. Рене вашиизменил свое завещание и не сказал об этом своему паршивому сыну. Более того, завещание находилось в банковской ячейке, в которую мог попасть его адвокат, но не его сын. Интересно.

Я нахмурился. Так почему, черт возьми, я должен находить это интересным? Стало ли убийство Вэчи беспокоить меня теперь, когда первоначальное оцепенение прошло? Искал ли я конфликты, мотивы, источники трений?

Да, я предполагал, что был. Рене Вашибы быстро завоевал мое расположение. Обвинения Жюльена Манна выбили меня из колеи, но они не изменили моей реакции на этого человека как на личность. Мне искренне нравился Вэйчи; он был единственным в своем роде. Мне было жаль, что он мертв, и я хотел знать, кто его убил. Что в этом было такого странного? От меня также не ускользнуло, что каким-то образом - возможно, через синий альбом для вырезок или подаренную картину - я могу быть косвенно вовлечен.

Я посмотрела на Лефевра, который наблюдал за перепалкой между Кристианом и Салли, наблюдательный, но уклончивый.

Салли самодовольно улыбнулся Кристиану и продолжил. "В нем он указал ряд завещаний наследникам, не находящимся в этой комнате. Самое крупное из таких завещаний - около двухсот пятидесяти тысяч франков в равных долях для внучатой племянницы его покойной жены Астрид, проживающей в Швейцарии, и сына его покойной сестры Армана, который живет, я полагаю, в Лилле."

Он продолжал в том же духе некоторое время. Были завещания парикмахеру Вейчи, птичьему заповеднику, различным благотворительным организациям. Звуки ерзания усилились. Я сам становился немного беспокойным.

Он отодвинул верхний лист в сторону. "Теперь давайте перейдем к тем бенефициарам или их представителям, которые присутствуют сегодня утром".

Это уняло беспокойство.

"Во-первых, собрание произведений искусства. Большая часть личной коллекции Рене Ваши'а, около тридцати четырех картин маслом и темперой, завещана Лувру. Это те самые картины, которые сейчас выставлены в галерее над нами, и которые месье вашиобъявил в качестве предполагаемого пожертвования прошлой ночью ". Он посмотрел на человека в конце провода, которого я не знал. "У вас есть какие-нибудь вопросы, месье Масселин?"

А. Жак Масселин, главный хранитель картин в Лувре. Он молча покачал головой.

"Поздравляю", - сказал Кристиан. "Я очень рад видеть, что коллекция моего отца достанется нации".

У меня были сомнения относительно того, насколько он был рад, но у меня сложилось впечатление, что, по крайней мере, он не был удивлен - что наводило на мысль, что это было и в более ранней версии завещания Вэйчи.

Салли потрогал листок бумаги поменьше, который лежал среди других. Вырванный из скрепленного спиралью блокнота, на нем было несколько нацарапанных строк, написанных по диагонали. На мгновение он выглядел нерешительным, затем взял себя в руки и заговорил.

"Однако есть кое-что, о чем, я чувствую, здесь необходимо упомянуть. Прошлой ночью, довольно поздно, Рене -месье Ваши'отвел меня в сторонку. Он сказал мне, что ему напомнили об обязательстве перед старым другом, о котором он никогда не должен был забывать, и он хотел бы выполнить его, хотя это означало бы отказ от более недавнего обязательства. Я должен был действовать в соответствии с этим, когда вернусь в Париж.

Поскольку я не настолько хорошо знаком со всеми его картинами, как мог бы быть, он записал следующее."

Он поднял разорванный листок, откашлялся и прочел вслух: " " "Молодая женщина, желанная" Дюшана - изъять из завещания Лувра, подарить Жизель". Он положил листок на место. "Он имел в виду, конечно, мадам Гремонд".

Все посмотрели на нее. Она безучастно смотрела в ответ, все еще заламывая руки. Я задавался вопросом, знала ли она, где она была.

Через секунду Кристиан заговорил с вялой и неубедительной улыбкой. "Не думаю, что я правильно расслышал. Вы действительно хотите сказать, что мы должны относиться к этому клочку бумаги как к юридическому документу? Я не хочу портить вам веселье, но могу ли я обратить ваше внимание на тот факт, что мы говорим о крупном произведении искусства, а не о какой-то сентиментальной безделушке? Послушай, мой отец вчера вечером перебрал примерно на шесть рюмок ...

"Простите меня, месье, но я не вижу, что это ваше дело", - огрызнулся на него Салли. "Тем не менее, я согласен с тем, что этот документ не имеет обязательной юридической силы: он не подписан и не засвидетельствован". Он посмотрел на Масселина. "Но я могу заверить вас, месье, и был бы счастлив это подтвердить, что он хотел, чтобы картина досталась мадам Гремонд".

"Мадам Гремонд?" - Тупо повторила Жизель.

"И Лувр будет уважать это намерение", - прямо сказал Масселин. Со своего стула он отвесил ей галантный полупоклон. "С большим удовольствием, мадам".

"Я... Дюшан?" - Прошептала Жизель, и когда Салли сказал: "Да, мадам, Дюшан", - ее глаза наполнились слезами. Пепин, сидевший рядом с ней, похвально протянул ей свой чистый, сложенный носовой платок. Когда она взяла его и высморкалась в него, он поморщился.

Я откинулся на спинку стула с тем, что обычно называют теплым сиянием, последнее, что я ожидал почувствовать этим утром. Что ж, рад за тебя, Рене, подумал я.

И тебе того же, Масселайн. И Салли. Мои чувства к Кристиану были менее доброжелательными, но я могла понять его реакцию. Не многие дети великодушно склоняются к любовницам своих отцов.

"Итак", - решительно сказал Салли, возвращая нас в нужное русло. "Мой клиент завещал Галерею Ваши, включая ее инвентарь, дебиторскую задолженность и мебель, Клотильде Гайо в знак признательности ..."

Рядом со мной мадам Гийо приложила ко рту скомканный носовой платок. "Нет, ты серьезно? Я понятия не имел - почему, я с трудом могу поверить - ни разу он не заставил меня задуматься ..."

"Ты удивлен?" Спросил инспектор Лефевр; как мне показалось, довольно излишне.

"Почему, да, я… Я ничего не знал о новом завещании. Я всегда понимал, что галерея достанется..." Она покраснела и запнулась. "То есть с самого начала было понятно, что месье Ваши намеревался передать галерею в..."

Кристиан внес за нее залог, подняв руки и склонив голову в насмешливой имитации того, как кто-то принимает аплодисменты. В сыне Вэйчи была неаппетитная прилизанность, бойкая гладкость исполнителя из лас-Вегасского лаунжа, выступающего на шоу "Ранние пташки" для пожилых людей.

Салли снова подхватил тему. "Кроме того, месье Ваши предоставил вам в постоянное пользование существующие помещения галереи в этом здании на срок до одного года. В своем завещании он также выразил надежду, что вы продолжите использовать месье Мариуса Пепина в его нынешнем качестве. Это не следует толковать как юридически обязывающее, а только как..."

"Нанять Мариуса?" Она рассмеялась. "Но, конечно, я буду. Невозможно представить Галерею Вашиэ без дорогого Мариуса..." Она, казалось, поняла, что для такого случая ее слова звучат немного игриво, и смягчила тон. "Я буду счастлива продолжить сотрудничество Галереи Вашиэ с месье Пепином", - сказала она серьезно, но все еще сияя, - "при условии, что это его устроит".

"Для меня было бы честью продолжить, мадам", - чопорно ответил Пепин.

Инспектор Лефевр обратился к нему. "Вы были секретарем месье Ваши'а?"

"Его секретарша, да. Я также отвечал за ... за сохранность коллекций ".

Короткий, неприятный смешок донесся от Фрогера. Я посмотрел на него, удивленный.

Как и Лефевр. "Вас что-то забавляет, месье?"

Фрогер покачал головой и отмахнулся от него. Лефевр не настаивал, но я видел, как он сделал мысленную пометку. Я подумал, что он нажмет на это в свое время. Пепин, выглядевший обиженным, не отрывал глаз от пола.

"Давайте продолжим", - сказал Салли. "За исключением упомянутых ранее завещаний, остальная часть имущества месье Вашиэ завещана его сыну Кристиану. Сюда входят резиденции в Дижоне и Париже, а также принадлежащие лично мне произведения искусства, не обозначенные иначе ".

Итак, Кристиан собирался сделать все правильно, в конце концов, пусть и не совсем так хорошо, как он надеялся. Я посмотрел на него. Он был примерно таким же выразительным, как слизняк.

Салли откинулся на спинку стула. "И это положения завещания в той мере, в какой они имеют отношение к присутствующим". Он собрал бумаги и положил их в атташе-кейс.

"Зачем меня сюда вызвали?" - Резко спросил Фрогер. По мере продолжения сеанса он выглядел все более и более нетерпеливым, вздыхая, пыхтя и ерзая на стуле. Я не вздыхал и не фыркал, но я начал задаваться тем же вопросом.

"Я подхожу к этому", - сказал Салли, снова раздражаясь. Из своего кейса он достал еще один комплект бумаг, отпечатанных на машинке и имеющих юридический вид. "В вопросе картин Фернана Леже и Рембрандта ван Рейна мы сталкиваемся с несколько иной ситуацией. Они не упомянуты в завещании, но являются предметом идентичных условных пожертвований, первое - Музею Барийо, а второе - Художественному музею Сиэтла. В-"

"Какие условия?" Сказал Фрогер. "Я не знаю ни о каких условиях".

Салли нахмурился, глядя на него. "Эти пожертвования были составлены - и подписаны моим клиентом - в готовности к их принятию получателями пожертвований. Есть определенные условия, изложенные..."

"Условия, какие условия?" - Спросил Фрогер.

Сюлли обратился к Лефевру. "Будет ли мне позволено продолжать?"

"Постарайтесь держать себя в руках, месье Фроже", - мягко сказал Лефевр.

Салли зачитал условия вслух. Это было то, что я уже знал: научный анализ не должен был быть разрешен; наши решения должны были быть приняты не позднее пятницы (Вейчи, верный своему слову, назначил организатора, продлевающего срок), при этом картины оставались открытыми для нашего визуального осмотра в любое время в обычные рабочие часы; Вейчи оплатил бы доставку в Barillot и СЭМУ в конце двухнедельного показа в Галерее Вейчи, а также обеспечил бы их дальнейшее сохранение и страховку; картины должны были быть выставлены на продажу в течение двух недель. картины должны были быть выставлены на видном месте как Рембрандта и Леже, в SAM и Barillot соответственно, на срок не менее пяти лет.

Фрогер внимательно слушал. "Эти условия, они также распространяются на Художественный музей Сиэтла?"

"Я же говорил тебе, - сказал ему Салли, - они идентичны".

Кристиан издал покровительственный вздох. "Могу я просто высказать одно замечание? Мой отец мертв, верно? Условия не были выполнены - эти люди ничего не подписали, верно? Так как же предложения могут иметь обязательную силу для имущества моего отца?"

Салли долго смотрел на него. "Но это так", - сказал он. "Это не контракты, месье, это условные пожертвования. По сути, они уже были сделаны. Если и когда одаряемые примут условия, вопрос закрыт. Смерть донора не имеет значения ".

"Несущественный?" Кристиан повторил, затем рассмеялся. "Он был бы рад это услышать. Послушайте, месье Салли, я не принимаю то, что вы нам говорите, и я говорю вам прямо сейчас, что собираюсь обсудить это со своим собственным адвокатом ".

Салли равнодушно пожал плечами. "Посовещайтесь с двадцатью адвокатами. Закон ясен".

"В то же время, я полагаю, я могу отказать во въезде в мою собственную собственность, если мне этого захочется?"

Салли нетерпеливо посмотрел на него. "Что это значит?"

"Это означает, что я настоящим отказываю Эдмонду Фрогеру и ему, - он наклонил голову в мою сторону, - в разрешении осмотреть картины".

"Подождите минутку", - сказал Фрогер, в его голосе появились нотки возмущения. "Так случилось, что Леже находится в Галерее Вашиэ, которая теперь принадлежит мадам Гийо, а не..."

"Но так случилось, что Галерея Вашиэ находится в доме, которым я теперь владею, и я отказываю тебе во входе", - сказал Кристиан с торжествующей ухмылкой. "Он тоже". Это снова был я.

Фрогер начал брызгать слюной. "Ты... я..." Он беспомощно посмотрел на Салли. "Он может это сделать?"

"Нет", - сказал адвокат. "В завещании совершенно ясно сказано ..."

"Нет?" Сказал Кристиан. "Нет? Послушай, Салли, я сам немного разбираюсь в законе, и как душеприказчик имущества моего отца, это, черт возьми, моя прерогатива ...

Вмешался Салли. "Вы не являетесь душеприказчиком имущества вашего отца. Я являюсь душеприказчиком имущества вашего отца".

Изумление Кристиана было почти комичным. Его губы соприкоснулись, затем с влажным хлопком разошлись, оставаясь открытыми. Борьба истощила его так же полностью, как если бы выдернули пробку.

"И как исполнитель, - продолжил Салли, - я предоставляю этим людям бесплатный доступ в Галерею Ваши'а с целью оценки картин. Вы, однако, в пределах своих прав отказать им во входе в жилые помещения."

К Фрогеру вернулось самообладание. Он снова выглядел гладким и уверенным. "Я также хотел бы, чтобы месье Шарпантье подробнее рассмотрел картину".

"Тебе может помочь тот, кого ты пожелаешь".

"И я могу предположить, что его гонорары будут оплачены наследством? Прошлой ночью Рене ясно дал понять ..."

"Я присутствовал", - сказал Салли. "Да, месье, поместье их оплатит".

"Я поднимаю этот вопрос, вы понимаете, потому что это кажется справедливым ..."

"Я уже сказал, что поместье заплатит им. Больше вопросов нет?" Он посмотрел в сторону Лефевра. "Мы можем свободно уйти и заниматься своими делами?"

"Конечно. Но месье Ваши, мадам Гийо, мадам Гремонд - может быть, вы все останетесь здесь ненадолго? Я хотел бы поговорить с вами индивидуально. Месье Ваши, есть ли более удобная комната, где мы могли бы это сделать?"

"Что?" Кристиан все еще приходил в себя после последнего из нескольких своих потрясений. "О, да, все в порядке. Кабинет моего отца." Затем, как запоздалая мысль: "Клотильда, скажи мадам Гайяр, чтобы приготовила кофе".

Солнечные черты лица Клотильды Гийо омрачились. "Кто ты такой, чтобы отдавать мне приказы? Я не работаю на тебя. И я владелец галереи, а не прислуга; почему я должен приносить кофе?"

Нет, она не сказала этого вслух - вряд ли она была таким типом, - но французы могут многое вложить в дрожащую бровь, приподнятый подбородок и холодный взгляд. Возможно, я не все понял правильно, но вы не могли пропустить общий посыл. И я тоже не думала, что это был случай необузданного феминизма. Я думал, это был просто случай, когда она не могла выносить мужество Кристиана. Я начал испытывать жалость к парню. Он никому не нравился. Даже лицо доброго Лоренцо исказилось, когда прозвучало его имя.

Тем не менее, Клотильда кивнула, подняла свое мягкое тело со стула и вышла, чтобы сделать приготовления. Лефевр тоже встал, сказал, что вернется через пять минут, и ушел.

Глава 11

Я пошел за ним. Пришло время рассказать ему о моем приключении прошлой ночью и принять все возможные меры. Он был на ступеньках снаружи, курил.

"Инспектор?"

Он повернулся, выпустил две толстые струи дыма из ноздрей и посмотрел на меня свысока. Он был выше, чем я предполагал, около шести футов трех дюймов, прямой, как шомпол, и с манерой держаться, которая была несколько аскетичной, мягко говоря. Или, иначе говоря, выглядящий забальзамированным.

"Да? Месье Норгрен, я вас знаю?"

"Я так не думаю".

"Ты уверен? Ваше имя мне знакомо".

Я подумывал спросить его, возможно ли, что он читал мою недавнюю монографию об Андреа дель Сарто и ранних итальянских маньеристах, но подумал, что он может неправильно это понять.

"Извините, - сказал я, - я не знаю, почему это может показаться знакомым".

Он холодно посмотрел на меня. "Не вы ли недавно были замешаны в деле о краже произведений искусства в Болонье?"

"Ну... да... в прошлом году. Только случайно, на самом деле. Видите ли, я случайно оказался там в то время. О чем-то совершенно другом. Я смог, э-э, оказать карабинерам небольшую помощь ".

Причиной этого жалкого хныканья было то, что моя встреча с блюстителями закона в Болонье научила меня, что полицейские вряд ли благосклонно отнесутся к дилетантам, которые суют свой нос в дела полиции без спроса. Даже с самыми лучшими намерениями. Даже, на самом деле, когда ты закончил тем, что раскрыл их дело за них.

И, хотя я еще никуда не совал свой нос и не собирался этого делать, я не спешил становиться не на ту сторону стального инспектора Лефевра.

"Это не совсем то, что я помню", - натянуто сказал он. "Если мне не изменяет память, вы, похоже, были в центре ряда злоключений, которые довольно осложнили ситуацию для карабинеров".

"Не нарочно", - сказал я с усмешкой, надеясь, что немного самоуничижительного американского юмора смягчит его. "Теория полковника Антуоно заключалась в том, что кто-то навел на меня сглаз, когда я был еще в утробе матери".

Лефевр не смягчился. "Что ж, я не могу говорить за итальянскую полицию, но мы, здесь, во Франции, вполне способны раскрыть наши преступления без посторонней помощи. Если у вас есть соответствующая информация, мы хотели бы ее получить. Если у нас есть вопросы, мы были бы признательны за честные ответы. Помимо этого, пожалуйста, будьте достаточно любезны, предоставьте решение вопросов нам ".

"Безусловно", - сказал я. "Определенно".

Его взгляд переместился на мужчину в рубашке с короткими рукавами и ослабленным галстуком, который вышел из дома, зубочистка покачивалась в уголке его рта. "Телефонный звонок от государственного обвинителя, инспектор. Хочет видеть тебя прямо сейчас ".

"Моури хочет видеть меня сейчас? Сию минуту? Неужели он не понимает, как много нам предстоит сделать?"

Мужчина пожал плечами. Зубочистка дрогнула. "У него есть кое-какие инструкции для тебя".

С тех пор я немного узнал о французской системе уголовного правосудия, в которой полицейские инспекторы подчиняются пожеланиям не полицейского начальства, а государственных прокуроров. Полицию, как и следовало ожидать, часто возмущают подобные вторжения.

Лефевр не был исключением. "Боже мой", - горячо пробормотал он. (Я оставляю его на французском, чтобы передать подлинный галльский вкус.) Его глаза закатились к небу и оставались там долгое время, прежде чем он опустил их. Его сигарета была брошена на булыжники и злобно раздавлена.

"Хорошо, Хуве", - сказал он. "Зайдите внутрь и скажите им, что до начала будет полчаса".

Хюве ухмыльнулся. "Ты собираешься заставить Моури заткнуться через полчаса?"

Лефевр вздохнул. "Я знаю, но все равно скажи им". Хуве кивнул и вернулся в зал.

"Мне жаль", - сказал мне Лефевр. "Ты хотел мне что-то сказать? У меня есть минутка."

"Это займет больше, чем мгновение".

"Тем не менее".

"Ну, это, э-э, по поводу кое-чего, что, э-э, произошло прошлой ночью", - начал я. "Ну..."

Поговорим о злоключениях. Лефевру это должно было понравиться. Я вздохнул, прочистил горло и нервно двинулся вперед. "Это касается происшествия, которое ... которое произошло прошлой ночью. Это может иметь отношение к, э-э, то есть, иметь отношение к вопросу, о котором...

"Вы можете говорить по-английски, если предпочитаете", - прямо сказал он. Проницательный человек. Неудивительно, что он был старшим инспектором.

"Кто-то столкнул меня из окна кабинета Вэйчи", - сказал я. На английском.

Он долго смотрел на меня без комментариев, зажимая нос между большим и указательным пальцами. Затем он повернулся, щурясь от солнечного света, и посмотрел в окно.

"Кто-то пытался вытолкнуть тебя из окна прошлой ночью", - сказал он так, как будто пробовал слова на себе, и они ему не очень понравились.

"Кто-то действительно вытолкнул меня из этого".

Он снова посмотрел на окно. Он посмотрел на грубую булыжную мостовую - теперь там не было машин, - затем снова вверх, не торопясь. Потом на меня.

"Я, э-э, приземлился на машину", - сказал я. "Сейчас этого там нет".

"Ах. И должен ли я знать, кто это был, кто вытолкнул тебя из окна в машину, которой там больше нет?"

Я начинал замечать, что у него была эта удручающая способность заставлять тебя чувствовать - заставлять меня чувствовать, - что, что бы я ни сказал, я был неправ, или, по крайней мере, что моя нога была у меня во рту. Удобно иметь дело с негодяями, я полагаю.

"Теперь послушайте, инспектор..." - начал я сквозь стиснутые зубы, но затем передумал. Я действительно не мог винить парня. Что касается его, то, воодушевленный моим недавним успехом у карабинеров, я теперь приступил к усложнению дел для Национальной полиции.

Я проглотил свое раздражение и рассказал ему все: о моем дискомфорте из-за условий, выдвинутых Вейчи в отношении Рембрандта, о том, как Жизель Гремонд указала на синий альбом для вырезок, о том, как я позже прокрался в кабинет Вейчи, чтобы взглянуть на него, о моем последующем выходе через окно и об исчезновении книги.

К тому времени, как я закончил, он казался смирившимся, как будто глубоко в своем сердце он знал, с того момента, как узнал мое имя, что я собираюсь все испортить и ему тоже.

Он достал из кармана пачку "Голуаз" и закурил еще одну сигарету. "Мне было бы интересно узнать, - сказал он, - что именно вы надеялись найти в этой книге".

"Я не уверен. Запись о том, откуда на самом деле взялся этот Рембрандт. Некоторые подсказки к его истории".

"Ты не веришь его истории о блошином рынке?"

"Лавка старьевщика. Это был Леджер, купленный на блошином рынке. Допустим, ни одна из историй не является высоковероятной. В книге была бы информация и об остальных его делах во время оккупации - он начал ее в 1942 году. Я хотел бы спросить мадам Гремонд..."

"Я, - сказал он, - спрошу мадам Гремонд. Вы были бы так добры ..."

Хуве снова появился. "Извините, инспектор. Моури позвонил снова. У него один из его припадков. Я думаю, было бы лучше, если бы..."

"Я ухожу, черт возьми", - рявкнул Лефевр. "Мистер Норгрен, я хочу поговорить с вами еще раз. Я полагаю, вы будете доступны в течение следующих нескольких дней?"

Мое сердце упало. Энн была бы в Сиэтле сегодня вечером. Я начал надеяться, что, возможно, буду там завтра. "На самом деле, я надеялся вернуться в Штаты. Есть некоторые вещи..." Его взгляд стал жестче. "Ну, конечно, - сказал я, - если я смогу помочь, я останусь".

"Хорошо", - сказал он. "Скажите сержанту Хуве, как с вами связаться. Я должен идти сейчас". Он официально пожал руку, как делают французы при каждом удобном случае, глубоко вздохнул, расправил плечи и промаршировал на встречу с государственным обвинителем со всей радостью человека, направляющегося на гильотину.

"Ну, ты знаешь, у него тяжелая жизнь", - как ни в чем не бывало сказал мне Хуве, когда мы смотрели ему вслед.

Хуве казался более покладистым человеком, чем его босс, и я подумал, что, возможно, у него было бы меньше шансов укусить, если бы я осмелился задать вопрос. "Сержант, - сказал я, - можете ли вы рассказать мне хоть что-нибудь о смерти Рене Ваши'а?" Я не знаю никаких подробностей ".

"Подробности? Он был убит примерно в половине шестого этим утром", - сказал он. "Одиночная пуля малого калибра за правым ухом, не нанесенная самому себе. Его тело было найдено в пруду на площади Дарси в семь. Брызги крови и фрагменты тканей указывают на то, что в него стреляли, когда он сидел на скамейке в нескольких футах от него. Это то, что ты хотел знать?"

Это было больше, чем я хотел знать. "Что он делал на площади Дарси в половине шестого утра?"

"Гуляю. Он страдал бессонницей. Он гулял почти каждое утро в пять, если погода была подходящей. В половине седьмого он пил кофе в одной из пивных."

"Но это должно сузить круг твоих поисков", - сказал я. "Сколько людей знали бы, что он тогда выйдет?"

"Не больше нескольких миллионов", - сказал Хуве, перекладывая зубочистку на другую сторону рта. "Он был темой нескольких статей в журнале. Были показаны эти одинокие предрассветные прогулки. У одного была его фотография на фоне облачного восхода солнца. Сняты в заведении Дарси. Сижу на той же скамейке запасных".

"Вот и все", - сказал я.

"Действительно", - сказал он печально.

***

Когда я вернулся, Кэлвин ждал меня в нижнем коридоре, возле офиса Пепина. "Что теперь, шеф?"

"Что ж, галерея должна быть в нашем полном распоряжении прямо сейчас. Пойдем посмотрим, смогу ли я отличить Флинка от Рембрандта ".

Он посмотрел на меня, склонив голову набок. "За что? Я думал, ты не хочешь иметь с этим ничего общего ".

"Это было тогда. Теперь все по-другому".

"Да, чем это отличается?"

"Ваши мертв", - сказал я.

"Какое это имеет отношение к чему-либо? Тот парень в Сен-Дени все еще утверждает, что это его ".

"Я знаю, Кэлвин, но… Я не уверен, что смогу объяснить, что я имею в виду, но убийство Вэйчи меняет все. Он хотел, чтобы картина была у нас, он приложил немало усилий, чтобы убедиться, что мы ее получим, и теперь кто-то убил его." Я пожал плечами. "Я не хочу бросать это сейчас; я чувствую, что я должен ему больше, чем это".

Он кивнул. "Я понимаю, о чем ты говоришь". Хорошо, подумал я; я не был уверен, что сделал.

"Давай поднимемся", - сказал он. "Кто знает, может быть, я чему-нибудь научусь".

Я рассмеялся. "Чтобы ты мог произвести впечатление на свою новую подружку еще немного, верно?"

"Конечно, - сказал Кэлвин, - что еще?"

Мы поднялись на второй этаж, но подвижные стены наверху лестницы были сдвинуты вместе и заперты, так что нам пришлось спуститься обратно и попросить Пепина впустить нас. Убедить его требовало некоторых усилий; замок времени должен был быть отключен, он ворчал, системы сигнализации должны были быть отключены, было много других требований к его вниманию в этот момент, и т.д., и т.п. Но мы настаивали, и он, наконец, неохотно согласился с этой идеей, вероятно, посчитав, что на то, чтобы просто впустить нас, уйдет меньше времени, чем на то, чтобы продолжать спорить с нами по этому поводу.

Несколько минут спустя он раздвинул стены и с сомнением посторонился, пропуская нас. "Ничего не трогай, пожалуйста. Ты скажешь мне, когда уйдешь? Я должен снова включить системы ".

"Конечно", - сказал я ему.

"Включите системы, черт возьми", - сказал Кэлвин, когда Пепин неохотно оставил нас одних. "Он, наверное, хочет пересчитать картины, когда мы уйдем".

Я рассмеялся. "Забудь об этом, это просто его манера. Ничего личного. Ну же, давайте взглянем. Может быть, я тоже чему-нибудь научусь".

***

"По-моему, выглядит неплохо", - услужливо сказал Кэлвин.

Мы занимались этим в течение получаса. Кэлвин безропотно, возможно, даже с пониманием, выслушал мои невнятные комментарии о красках, способе нанесения, потрескивании поверхности, холсте, конструкции рамы.

"Мне тоже нравится, Кэлвин".

"Так же хороши, как Рембрандт?"

Это было нелегко сказать. Все технические детали, казалось, были такими, какими они должны были быть на подлинном Рембрандте. Но что это доказывало? Все это относилось и к Флинку тоже. Тот же период времени, то же место, те же материалы, то же оборудование. И те же техники, терпеливо изучаемые в течение нескольких лет самим мастером.

Я сделал несколько шагов назад, чтобы отвлечься от мелочей, попытаться уловить тонкости, нетехнические и неосязаемые. И чем больше я изучал это, тем больше мне казалось, что я вижу признаки той таинственной, задумчивой силы, которая расцветет позже в творчестве Рембрандта, исключительной способности заставить зрителя почувствовать, что он заглядывает в душу, даже в характер, предмета. Чем дольше я смотрел на это измученное и рассеянное лицо, тем больше, казалось, я видел в нем. Без сомнения, этот задумчивый старый бродяга меня достал.

"Я думаю, - медленно сказал я, - это может быть что-то настоящее".

Кэлвин посмотрел на меня с интересом. "Да? Это потрясающе ".

"С другой стороны..." Я сказал.

Он покачал головой. "Я люблю вас, ребята. Всегда есть другая рука".

"Это решение суда, вот и все. Я думаю, что это Рембрандт, но я бы не поставил на это свою жизнь ". Через мгновение, чтобы подбодрить его, я добавил: "Может быть, твой".

"Спасибо. Скажи мне вот что: допустим, это не принадлежит Жюльену Манну - достаточно ли это хорошо, чтобы висеть в SAM? "

Я кивнул. "О, да, это голландское барокко во всей его красе. Тот, кто это нарисовал."

"Если ты так к этому относишься, тогда в чем проблема? Подпиши контракт, и мы сможем побеспокоиться о том, откуда он взялся позже ".

"Я только что сказал тебе. Я не уверен, что это Рембрандт ".

"Подумаешь, - сказал Кэлвин, - ты не уверен. Вы также только что сказали мне, что это отличное произведение искусства само по себе. Почему мы должны говорить то, что мы думаем, что это есть или нет? Разве мы не можем просто немного расслабиться, подписать бумаги и сказать спасибо? И что, если окажется, что это Флинк или кто-то другой? В итоге мы все равно получаем отличную картину, верно? Если только это действительно не принадлежит Манну, в этом случае мы передадим это ему. Что терять?"

"Ничего хорошего, Кэлвин. Ты забываешь одну вещь ".

"Кто я?.. О, да." Он остепенился. "Ограничения. Мы должны показать это как Рембрандта ".

"Так что, если бы оказалось, что это не так, мы выглядели бы козлами, как бы мы ни пытались это объяснить - это как раз то, о чем мы беспокоились с самого начала, не так ли?"

"Да, но..."

"Посмотрите, что Les Echos Quotidiens уже сделали с нами. Они не только заставляют нас принять картину, они заставляют нас согласиться с тем, что это Рембрандт. И мы еще не сказали ни слова ".

За перегородками мы услышали голоса Пепина и Жан-Люка Шарпантье. Шарпантье, как оказалось, пришел по просьбе Фрогера взглянуть на Леже, а Пепин читал ту же чопорную лекцию, что и нам, о том, чтобы ничего не трогать.

"Видишь?" Я сказал Кэлвину. "Он ко всем придирается".

Мгновение спустя Пепин собственной персоной появился в нише, запустив пальцы в свои темные, редеющие волосы. "Все в порядке? Ты закончил?"

"Не совсем", - сказал я. "Не могли бы мы записать это, пожалуйста?"

Он уставился на меня. "Проиграл?"

"Да, я хотел бы осмотреть оборотную сторону".

"Сзади?" Он смотрел на меня так, словно я попросил его быть настолько любезным, чтобы разрезать картинку на восемь равных частей. "Почему ты хочешь осмотреть оборотную сторону?"

"Мне нужно посмотреть, что на нем. Обратная сторона картины - это ее часть ".

Не совсем. Любой холст такого возраста почти наверняка подвергался повторной подкладке, возможно, более одного раза, так что обратная сторона, которая сейчас была бы видна, не была бы оригинальной. Тем не менее, на нем можно найти всевозможные вещи - наклейки, цифры, обозначения, штампы, - которые могут рассказать что-то о его истории. И для этого требовалось все происхождение, какое только можно было достать.

Он хмуро посмотрел на меня, затем на свои часы. "Нет, я не могу, мне пришлось бы купить турневис".

Это было слово, которого я не знал. "Прошу прощения?"

Он сделал искажающий жест. Отвертка.

"Хорошо", - сказал я.

"Нет, месье, не все в порядке", - раздраженно сказал он. "Мне пришлось бы также отключить дополнительную систему сигнализации. Ты понимаешь, как многого от меня сегодня ждут? У меня есть очень много важных дел, которыми нужно заняться. Я чрезвычайно занят. Чрезвычайно занят", - добавил он на случай, если я не уловил сути.

"Тем не менее", - твердо сказал я.

На самом деле я не такой напористый. Обычно я наименее напористый, но самый сговорчивый из мужчин. Спросите любого. Тони любит подшучивать надо мной за то, что я единственный человек в мире искусства, у которого нет известных врагов, что он, по-видимому, считает признаком дефекта личности. Мой друг, бесконечно услужливый Луи, однажды объяснил мне за итальянским ужином, что моя нарциссическая, движимая идеалами эго потребность нравиться привела к нездоровому избеганию конфронтации, особенно диадической конфронтации. Это, как он далее сообщил мне, в значительной степени способствовало краху моего брака и нескольким последующим катастрофам после развода, предшествовавшим Анне.

Что ж, Луи и Тони оба гордились бы мной сегодня. Я не заводил никаких друзей с Мариусом Пепином. Но я не мог избавиться от ощущения, что он изо всех сил старается чинить препятствия, по непонятной мне причине.

Он холодно уставился на меня. "Очень хорошо, месье". Он развернулся с военной четкостью и ушел в раздражении.

"Нет, это ты", - заметил Кэлвин. "Ты ему не нравишься".

"Я тоже не слишком без ума от него. Что-то подсказывает мне, что он не собирается заставлять себя спешить сюда со своими tournevis. Почему бы нам не пойти посмотреть, как дела у Шарпантье в другой комнате?"

Мы нашли его стоящим перед холстом точно таким, каким он был прошлой ночью: его большая голова откинута назад, руки заведены за спину, сцеплены в локтях. На нем был потрепанный желтовато-коричневый твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях (для защиты от всех этих защемлений на локтях?), мешковатый коричневый свитер, тускло-коричневая рубашка с загнутыми концами воротника и древний галстук горчичного цвета. Это было платье мужчины, которому было все равно, как он одет, и он выглядел намного более по-домашнему, чем в смокинге.

Он повернул голову, когда мы вошли, рассеянно кивнув, когда я представила Кэлвина. "Ты слышал о Вэчи?" спросил он, возвращаясь к картинке.

"Да, - сказал я, - в это трудно поверить".

Его пурпурные губы скривились. "Давай будем честны, Кристофер. Это чудо, что никто не убил старого негодяя много лет назад ". Шарпантье никогда не был известен как человек, который ходил с сердцем нараспашку.

Я не мог придумать, что ответить. Мне быстро понравился Ваши, но все равно я знал, что имел в виду Шарпантье. Рене Вашиэ был человеком, способным - возможно, с удовольствием - наживать врагов, и он потратил на это очень много лет. Я думал, у инспектора Лефевра не возникнет проблем с поиском вероятных подозреваемых.

Я сменил тему, указав на Леджера. "Что ты думаешь об этом сегодня утром?"

Он пожал плечами. "То же самое, о чем я думал прошлой ночью, почему это должно быть по-другому?"

"Это подлинник? У тебя нет никаких сомнений?"

"Сомневаешься?" Шарпантье сказал. "Ты шутишь? Никаких, совсем никаких. Все кричит "Леже". Не только композиция, которой, конечно, можно успешно подражать, но и особенности исполнения, которым нельзя. Посмотрите, например, на растушевку на внутренней стороне кувшина, как она нанесена более тонким слоем, чем белая - вы видите, как просвечивает грунт, а также текстуру холста открытого переплетения? Как, кроме того, сама земля составляет большую часть белого фона? Что может быть более характерным?"

Он придвинулся ближе к холсту, чтобы осторожно указать на какие-то неопознаваемые - по крайней мере, для меня - маленькие предметы, изображенные на столе. "Обратите внимание, какими серыми кажутся при ближайшем рассмотрении различные тщательно смешанные кремы для умывания. И видите, повсюду, как густо нанесена краска - но не бесцветно - и с очень небольшим количеством следов от кисти? Все это безошибочные атрибуты Леже, которые невозможно так точно воспроизвести ".

Если Шарпантье так сказал, кто я такой, чтобы спорить? Он действительно был одним из самых востребованных в мире авторитетов в области кубизма, и это был не первый раз, когда он сталкивался с ранее неизвестным художником. Пять или шесть лет назад он сам попал в заголовки газет в качестве главы международной команды, которая удостоверила подлинность картины, которая в качестве леджера тридцать лет висела в ресторане Базеля на стене коридора между телефонами и туалетами. Первоначально владелец неохотно согласился на это вместо тридцатидолларового чека. Через три года после своего повторного открытия она была выставлена на аукционе в Лондоне, где ушла за сумму, превышающую два миллиона долларов.

Так что не было особых сомнений в том, что он знает свое дело. И все же я не мог отделаться от мысли, что то, что он описывал, не казалось таким уж невозможным для симуляции. Почему знающий и компетентный фальсификатор не мог сделать все это? Полагаю, я выдавал желаемое за действительное. Со времени моего первого загадочного разговора с Вэйчи я никогда не избавлялся от мысли, что в его шоу замешана какая-то подделка. Я знал, что это не могло быть ни одной из картин, которые отправлялись в Лувр; все они были безупречно задокументированы. Таким был Дюшан, которого получала Жизель. Это означало, что это должен был быть Леже, или Рембрандт, или оба. Я чертовски уверен, что не хотел, чтобы это был Рембрандт, что оставило Леже моим любимым кандидатом.

Но Шарпантье не был заинтересован в том, чтобы помочь моему делу. "Вы можете видеть, - безжалостно продолжал он, его дикие брови почти касались холста, - характерные карандашные пометки, которые проступают сквозь землю. И посмотрите сюда, джентльмены, где эта кадмиево-желтая полоса явно была перемещена два раза - нет, три. Леже всегда вносил эти изменения, стремясь к совершенству своего эффекта ".

Он выпрямился. "На этот раз, к сожалению, не будет достигнуто. Как, надеюсь, я ясно дал понять вчера вечером, это, конечно, лже-, но в лучшем случае третьесортная работа, из тех, что даже лучший художник создает время от времени. Обычно он все разрушает. Скажу вам откровенно, я хотел бы, чтобы он поступил так с этим ".

"Ну, по крайней мере, в "Барильо" это подойдет", - сказал я.

"Да, так всегда бывает", - сказал он с почти улыбкой. "Фрогер, этот напыщенный слон, без сомнения, убедит себя, что у него есть шедевр, что бы я ни говорил. Ах, это напомнило мне. Я собираюсь увидеться с ним, когда закончу здесь. Он попросил меня пригласить тебя присоединиться к нам, если я тебя увижу. Если ты предпочитаешь, я скажу, что не видел тебя ".

"Нет, все в порядке. Я пойду с тобой".

Пепин просунул голову в нишу. "Итак, вот ты где", - сказал он мне так же дружелюбно, как всегда. "Решайся, ты хочешь записать это или нет?"

"Пожалуйста". Затем Шарпантье: "Мне нужно еще несколько минут побыть с Рембрандтом, Жан-Люк", - сказал я. "Хочешь присоединиться к нам?"

Он покачал головой. "Барокко", - сказал он, снова поворачиваясь к обновленному Леже с его мешаниной конфликтующих цветов, резкими углами и резкой перспективой, - "это не моя чашка чая".

Вернувшись в голландскую секцию, мы с Кэлвином стояли рядом, пока Пепин с помощью своего турневиса отвинчивал зажимы, которые крепили две прочные петли в задней части рамы картины к паре крючков на металлических стержнях, спускающихся с перекладины, проходящей вдоль потолка. Когда ему удалось их ослабить, он взял себя в руки и начал снимать картину со стены, поначалу отказываясь от моей помощи, но я снова проявил настойчивость. Снимать старые фотографии - это работа двух человек. Вместе мы осторожно сняли его с крючков и поставили вертикально, спиной к нам, на ковровую тележку, которую он принес.

Результат не стоил затраченных усилий. Как я и предполагал, картина была выровнена заново; то есть старый холст, потерявший от времени силу, был приклеен к новому куску льняной основы, чтобы укрепить его, и все это было прикреплено к новому подрамнику. На нем не было ни одной отметки.

"Недавно закончили", - сказал я. "Новые облегченные бруски, термопластичный клей, все совершенно новое… Вэйчи, вероятно, сделал это сам ".

Само по себе в этом не было ничего плохого. Это правильный способ обработки старых фотографий, и переклейка была выполнена достаточно компетентно. С другой стороны, это также первое, что делает мошенник, если на обратной стороне холста есть что-то, что он хочет скрыть. Не то чтобы я нашел что-то, что указывало бы на то, что что-то было-

"Забирай Надю, без четверти час, на ланч в Toison d'Or", - как ни в чем не бывало сказал Кэлвин из-за моего левого плеча.

Я повернулся к нему, нахмурившись. "Что?"

"Не ты, я", - сказал он. "Это была моя ручка".

Потребовалось время, чтобы зарегистрироваться. "Твоя ручка говорит? И почему меня это не удивляет?"

"Классно, да? Что ж, если я тебе больше не нужен, мне пора идти ".

"Я справлюсь, - сказал я, - как-нибудь".

"Я могу что-нибудь сделать, чтобы, ну, знаешь, помочь делу сегодня днем?"

"Конечно, может быть, ты мог бы посмотреть, сможешь ли откопать что-нибудь полезное".

"Например".

"Что угодно. Название лавки старьевщика, в которой, как предполагается, Вейчи купил это, было бы неплохо."

"Где я должен это взять?"

Я понизил голос. "Ты мог бы попробовать Пепина. Он кажется довольно общительным ".

"Верно. Конечно. Сойдет. Что ж, мне пора ".

Я молча кивнул ему, когда он уходил, с его зубастой, дерзкой ухмылкой на лице. Забрать Надю. Гибкая, сексуальная, симпатичная Надя. Как парень это сделал, мрачно поинтересовался я. И где, пока я размышлял о гибких, сексуальных, симпатичных людях, была Энн прямо сейчас? Без сомнения, спал; на Западном побережье было всего 4:00 утра. Через час бледный свет раннего утра начнет просачиваться сквозь занавески на ее лицо. Она бы зашевелилась.

"Мы закончили?" - Спросил Пепин, которому надоело наблюдать, как я смотрю куда-то вдаль.

"Между нами все кончено", - сказал я. Вместе мы восстановили картину. Я должен был признать, что никто не смог бы справиться с этим более бережно, чем Пепин.

Я был разгорячен от легкого усилия, что показалось мне странным. В картинных галереях обычно установлены жесткие системы климат-контроля, и идеальной температурой обычно считается шестьдесят восемь градусов. Но для меня это было больше похоже на семьдесят четыре или семьдесят пять. Это было и прошлой ночью, но я приписал это увлечению. Воздух тоже казался сухим, ниже обычной влажности в пятьдесят-пятьдесят пять процентов, но я был менее уверен в этом.

"Месье Пепин, вам не кажется, что здесь немного тепло?"

Пепин воспринял это, как он воспринимал почти все, как личное оскорбление.

"Спасибо тебе. Есть ли другие жалобы, которые вы хотите, чтобы я передал месье Ва ... мадам Гийо?"

"Я не жалуюсь, я... Неважно, забудь об этом".

Черт с ним, подумал я. Несколько недель при температуре семьдесят четыре градуса не повредили бы моему Рембрандту. Не тогда, когда вы считаете, что это, по-видимому, обходилось без моего экспертного совета или чьего-либо еще экспертного совета в течение 360 с лишним лет. Лавки старьевщика и чердаки не славятся строгим контролем температуры.

Упс. Я только что назвал это Рембрандтом? Никаких кавычек, никаких "предполагаемых"? Я только что назвал это своим Рембрандтом? Будь осторожен, Норгрен, не связывай себя обязательствами раньше, чем это будет необходимо. Даже мертвый, у Вэйчи, вероятно, был припасен один-два козыря в рукаве.

Я поблагодарил Пепина за его помощь и пошел за Шарпантье.

"Честно говоря, Кристофер, - сказал он, когда мы покидали le maison Vachey, - я рад, что ты едешь со мной. Ты можешь удержать меня, если Фрогер снова пробудит во мне дикого зверя ".

Я рассмеялся. "Мы можем сдерживать друг друга".

Глава 12

Ворчливо сгорбившись, с сигаретой, небрежно зажатой в уголке рта, руки в карманах мешковатого твидового пиджака, подбородок спрятан в шерстяной шарф и черный берет, надвинутый на уши - и все это несмотря на мягкую осеннюю погоду, - Шарпантье напомнил мне одну из тех черно-белых фотографий послевоенной Франции, на которых все едут на велосипедах, или держат багет, или и то и другое вместе, при этом выглядя чертовски галльски.

Здесь все по-прежнему носят багеты, но велосипедов уже не так много, а береты ушли в прошлое, их носят только испанцы и американцы - и несколько редких индивидуалистов вроде Шарпантье. Добавьте ко всему эти неандертальские брови и резиновый красный нос, и он казался каким-то пережитком прошлого, рабочим, возвращающимся к работе после полуденного бокала красного вина, хрустящего хлеба и сыра.

Я и сам чувствовал себя немного неандертальцем, когда нас окружали орды симпатичных, хорошо одетых студентов университета, возвращавшихся на занятия. Дважды в день - за утренним кофе и за ланчем - студенты ненадолго наводняли тихий Старый город, направляясь в кафе и сэндвич-бары и обратно. Они тоже очень заметны, и не только из-за их количества. Студенты французских университетов разительно отличаются внешностью от своих американских коллег - томные и модные в дорогих куртках-бомберах и свитерах большого размера с закатанными рукавами, тщательно ухоженные и одетые так, чтобы создать впечатление небрежно ухоженных. На мой проницательный американский взгляд, они больше походили на ходячую рекламу Arpels или Calvin Klein, чем на серьезных, законопослушных студентов. Где были их рваные обрезы, ради Бога, их армейские ботинки, их кольца в носу? Где были их фрисби?

"Жан-Люк, - сказал я, - ты очень хорошо знал Вэйчи?"

"Не очень хорошо, нет".

"Неужели? Прошлой ночью у меня сложилось впечатление, что вы были старыми друзьями ". Старые знакомые, во всяком случае.

"Нет, нет, я просмотрел некоторые из его картин много-много лет назад, когда писал для ActuelArt. Боюсь, мои замечания не понравились ему ".

"Ты имеешь в виду его шоу "Турбулентный век"?"

"Нет. На самом деле, я также делал обзор The Turbulent Century, но нет, сейчас я ссылаюсь на его собственные работы ".

"Его собственные работы?"

Он взглянул на меня, хмурясь сквозь сигаретный дым. "Ты не знал, что он когда-то рисовал?"

"Я понятия не имел. Что за штуку он натворил?"

Когда мы вышли с узкой, затененной улицы Форж на солнечное, открытое пространство площади Франсуа Руда с ее фонтаном и столиками уличных кафе, Шарпантье, казалось, осознал, что день был каким угодно, только не зимним. Берет был сорван с его головы одной рукой и засунут в карман его твидового пиджака, шарф был сдернут с его шеи другой рукой и засунут в противоположный карман. Это сделало его немного менее анахроничным, но это никак не повлияло на форму его куртки. И даже при солнечном свете он шел так, словно преодолевал антарктический шторм.

"Рене Вашиэ был художником с определенной целью", - сказал он, не оставляя сомнений в его отношении к "художникам" с определенной целью. "Он считал, что абстракционисты практически убили искусство. Он хотел, чтобы живопись вернулась к фигуративному кубизму Брака и Пикассо - и Леже, если уж на то пошло. И именно так он рисовал".

Он сделал огромную затяжку сигареты, не вынимая ее изо рта. Полдюйма с шипением превратилось в пепел, осело и приземлилось на лацкан его пиджака. "Что ж, он был прав насчет абстракционизма, я отдаю ему должное в этом". Он сделал паузу, чтобы выпустить длинную струю дыма. "Живопись неуклонно катится в ад с 1920-х годов - Мондрайн и его проклятые неопластики. Бесплодны. Ничего, кроме тупика за тупиком. Вы согласны, я полагаю?"

Я так и сделал, за исключением того, что, если вы спросите меня, живопись катилась к чертям гораздо дольше, с тех пор, как появились Добиньи и его барбизонская группа, еще в 1850-х годах.

Извини, Тони, это просто вырвалось.

"Но, конечно, - продолжал он, - у этих реакционных движений нет шансов. Это не что иное, как потакающие своим желаниям фантазии, успех которых невозможен. Посмотрите на прерафаэлитов - и могу вам сказать, что Вашиэ не был Россетти".

"Но он был на самом деле достаточно хорош, чтобы иметь собственное шоу?"

Шарпантье фыркнул, или, может быть, это был смех. "Насколько хорошим ты должен быть, чтобы устроить выставку в своей собственной галерее? Это была выставка, со всей его обычной, утомительной помпой, работ небольшой группы неокубистов из его круга. У меня была сомнительная привилегия рецензировать их для ActuelArt ".

"Как я понимаю, не в лучшую сторону".

"Они были мусором. А шесть или семь пьес самого Вэчи были смехотворны - производные, неглубокие, бледные, неуклюжие, неосведомленные. Это то, что я написал, и я был вынужден написать это снова два года спустя, когда он был настолько сбит с толку, что принял участие во втором шоу. По-видимому, этот отзыв - по общему признанию, несколько менее щедрый - убедил его в том, что его карьера заключается в продаже картин, в которых он уже хорошо зарекомендовал себя, а не в их написании ".

Он остановился, чтобы выбросить окурок в мусорное ведро. "Я всегда рассматривал это, - сказал он, - как мой единственный величайший вклад в процветание искусства".

***

Мы зашли в разгромленный студентами сэндвич-бар, чтобы съесть последние два сэндвича с ветчиной и помидорами на не очень хрустящем хлебе, затем прошли еще квартал по улице Дофин в сторону Музея Барийо, Шарпантье снова закурил, когда мы вышли из бара, и втянул дым так жадно, как будто неделями не курил. Во Франции по-прежнему серьезно относятся к своему курению.

"Жан-Люк..."

Он повернулся ко мне, посасывая зубы. "Um?"

"Мне просто было интересно кое о чем. Я понимаю, что все указывает на то, что эта картина подлинного Леджера, и все же - ну, учитывая то, что вы рассказали мне о том, что Ваши писал в кубистическом стиле, ну ... есть ли какая-нибудь возможность ...

Я искал деликатный способ преподнести это колючему Шарпантье, но ничего не смог придумать. "- есть ли вероятность, что картина все-таки подделка?"

Спутанные брови зловеще сошлись вместе. "Подделка?"

"От Вэчи".

Брови поползли в стороны. "Ваши?" У него отвисла челюсть. Сигарета, приклеенная к его нижней губе, осталась на месте. "Ты что, не слышал ни одной чертовой вещи, которую я сказал?"

"Да, конечно, просто я не могу избавиться от чувства ..."

Он махнул мне, чтобы я замолчал. "Я знаю, я тоже это чувствую. Рене что-то замышлял, но что? Он играл в кошки-мышки, как мы можем сомневаться в этом? Но с кем?" Он прошел несколько шагов, ничего не говоря. "И в конце концов, - сказал он, бросив многозначительный косой взгляд, - мышь набросилась на кошку и растерзала ее?"

Он вынул сигарету изо рта на время, достаточное для того, чтобы пальцем расправиться с остатками пищи, застрявшими между коренными зубами. "Все, что я могу вам сказать, это следующее: "Что бы он ни замышлял, это не было связано с поддельным Леджером. Виолончель и Крюш подлинны, Кристофер, они бесконечно превосходят возможности Рене Вашиэ. Кроме того, ты должен помнить, что он не рисовал более пятнадцати лет."

"Но кто может сказать, когда это было нарисовано?"

Он терпеливо покачал головой, поражаясь моей настойчивости. "Скажите мне, какова, по-вашему, вероятность того, что Вашей сам написал вашего Рембрандта?"

"Ты серьезно? Совсем никаких. Один на миллиард."

"Ну, тогда почему мне так трудно поверить, когда я говорю тебе то же самое о другом? Конечно, я понимаю, что вы не большой поклонник работ Леже -"

"Я никогда не говорил..."

"Вряд ли вам нужно это говорить, - сказал он, - но даже вы должны признать, что его техническое мастерство, даже в таком художественно нереализованном произведении, как Violon et Cruche, ошеломляет. Мысль о том, что любой фальсификатор, не говоря уже о малевателе-второкурснике вроде Вэйчи, был бы способен сфабриковать это, просто… Нет, какой бы забавной ни была ваша теория, это за гранью возможного. Боюсь, нам нужен еще один ".

Мы были у входа в Barillot. Шарпантье отбросил окурок и по-медвежьи хлопнул меня по плечу. "Приди в логово льва".

***

Барийо, как я предполагал ранее, был из тех музеев, которые создают музеям дурную славу, из тех, чье существование оправдывается тем, что первоначальный донор завещал здание - и коллекцию - городу и оставил скромный фонд для поддержания его на плаву. В заведении было, возможно, три хороших картины (четыре, включая древесный уголь Гойи, подаренный Вачи после его кражи "все ради удовольствия и без обид"), но было бы слишком уныло разыскивать их в крошечных, плохо освещенных комнатах, забитых мрачными картинами, иногда буквально от пола до потолка.

Рядом со многими картинами стояли плакаты типа "ПРИПИСАТЬ АВРААМУ ВАН ДЕН ТЕМПЕЛЮ" или "АПРЕ Джером БОСХ"; надписи были не слишком выразительными, как полагается. У нас в SAM тоже есть кое-что - в каждом музее есть, - но большинство из них здесь, очевидно, были не более чем любительскими усилиями или, в лучшем случае, студенческими упражнениями, некоторые из них просто ужасны. Более смелые картины, а среди них были и работы настоящих старых мастеров, были почти такими же плохими. У каждого артиста, конечно, бывают выходные, и Barillot стал живым тому доказательством. В некотором смысле, в этом отношении ему не было равных. Там были плохой Мурильо, плохой Стин, плохой Тинторетто и плохой Фрагонар, и о скольких музеях вы можете это сказать? Был даже плохой Веласкес, и это могло быть просто уникальным.

И теперь, казалось, они получат плохого Леджера за компанию.

Само здание, таунхаус восемнадцатого века, все еще впечатлял, но мне было больно видеть некогда изящную декоративную лепнину на перемычках, косяках, дверях и потолках, погребенную под таким количеством слоев толстой белой краски, что они были не более чем комковатыми шариками. К счастью, никто не мог слишком много сделать с центральной лестницей, аскетично красивой каменной спиралью, по которой мы с Шарпантье поднялись наверх, туда, где находился кабинет Фрогера.

На вершине Шарпантье положил руку мне на плечо. "Не хотите ли заключить пари?" он спросил. "Первыми словами Фрогера будут слова о том, что кончина его дорогого друга Рене Ваши потрясла его до глубины души, и что он сам пойдет на все, чтобы справедливость восторжествовала. Возможно, у него даже слезы на глазах. На самом деле, я включу это в пари ".

Я улыбнулся. "Ставки нет".

Фрогер был достаточно предупрежден о нашем приходе, потому что нам пришлось пройти через три крошечные "галереи" с такими скрипучими деревянными полами, что мы походили на армию. И мы были единственными посетителями, поскольку для туристов это было межсезонье, а жители Дижона проявили больше здравого смысла.

Кабинет Фрогера был больше, чем большинство комнат галереи. В ней не было картин, но в одном углу стоял пьедестал с ранней версией мраморного бюста Мирабо работы Гудона, в стенном шкафу стояли три хорошие севрские вазы, а на одной стене висел большой выцветший гобеленовый гобелен с изображением богинь охоты и оленей, который не чистили двести лет. В остальном там был только элегантный письменный стол в центре комнаты, фактически переделанный игровой стол с откидными створками начала восемнадцатого века и пара превосходных ампирных стульев. Забавный музей, подумал я, где самые классные предметы искусства в заведении находились в кабинете директора.

За столом, лицом к нам, когда мы вошли, сидел сам Фрогер, его руки были сложены на животе, а мясистое лицо было серьезным и собранным.

"Итак, кто-то наконец-то убил высокомерного сукина сына", - сказал он.

Я пообещал себе, что в следующий раз, когда Шарпантье предложит мне пари, я приму его.

"Они знают, кто это сделал?" он спросил меня.

"Откуда мне это знать?"

"Ты вышел на улицу этим утром. У тебя был разговор с инспектором."

Я и забыл, что он был там на заседании по завещанию Вэйчи. "Ну, если он и знает, то мне он не сказал", - сказал я.

Он указал нам на кресла в стиле ампир. "Видит Бог, недостатка в подозреваемых быть не должно".

По крайней мере, в этом он, Шарпантье и я были во всем согласны. Я задавался вопросом, приходило ли ему в голову, что он, вероятно, сам будет в списке. Его вражда с Вэйчи была долгой и ожесточенной, и пикантная, публичная встреча прошлой ночью ничего не улучшила.

"Начиная с меня", - сказал он с раскатистым смехом.

Я начал испытывать немного больше уважения к Фрогеру. Он мог быть лошадиной задницей, но он не был лошадиной задницей на сто процентов.

"Ну что, Жан-Люк, - сказал он, - ты снова осмотрел картину?"

"У меня есть".

"И что?"

"И это все еще вымысел. Все еще крайне неудачный."

Подбородок Фрогера оторвался от груди. "Чрезвычайно бедный? Прошлой ночью все было просто не так хорошо ".

Шарпантье поджал губы. "Я был милосерден. Возможно, я увлекся ".

Фрогер на мгновение нахмурился, затем изменил выражение лица и улыбнулся. Очевидно, он решил не позволять Шарпантье на этот раз достучаться до него. "В любом случае, - сказал он, облизывая губы, - вы советуете мне принять это?"

"Я ничего не советую. Мне платят не за советы."

"Но это обманка? Ты уверен в этом?"

"Это обманщик", - сказал Шарпантье с поистине удивительным терпением, учитывая тот факт, что он, должно быть, уже порядком устал от того, что его опыт подвергают сомнению. "Если это все, что для тебя важно, прими это".

Фрогер запустил пальцы за воротник, под складки плоти, и потянул за него. "Послушай, Жан-Люк, без обид, но я очень нервничаю из-за этого. Никто не знает Леже лучше тебя, я открыто признаю это, но даже ты не можешь быть уверен в его подлинности ".

"Я готов поставить на это свою репутацию", - тихо сказал Шарпантье.

Но именно репутация Фрогера беспокоила Фрогера. Он беспокойно ссутулил свои массивные плечи. "Просто я не знаю, во что ввязываюсь, и я не хочу, чтобы из меня делали дурака".

Шарпантье, наконец, было достаточно. Он стукнул кулаком по столу. "Если ты не доверяешь моему суждению, черт возьми, иди и найди кого-нибудь другого. Они скажут тебе именно то, что я тебе сказал ".

Большой шанс, подумал я. Привлечение кого-то другого означало бы, что счет будет оплачиваться Barillot, а не имуществом Вэйчи. Как и ожидалось, Фрогер начал хмыкать. "Ну, нет, то есть, конечно, я доверяю твоему суждению, Жан-Люк. Неявно. Это само собой разумеется. Кристофер, а как насчет твоего Рембрандта? Ты собираешься принять это?"

"Вероятно, да, если я смогу урегулировать некоторые вопросы о его истории. Я думаю, что это подлинно ".

Как насчет того, что я на самом деле сказал это вслух. Я был немного шокирован, услышав это.

"Джентльмены". Фрогер призвал на помощь свой бездонный баритон. Он наклонился вперед, поставив толстые локти на атласную, вздымающуюся поверхность стола. "Джентльмены, если вы правы, если это подлинная картина Леже, подлинная картина Рембрандта - тогда что нам делать с позированием и дурачествами Вэчи, с его абсолютным отказом разрешить тесты? Что он пытался сделать?"

Это была подмена. Прошлой ночью он рассказывал нам, что имел в виду Ваши, не спрашивая нас.

"По твоим словам, - сказал Шарпантье, не давая ему забыть об этом, - это потому, что они подделки. Что ж, это не подделки, и я бы подумал, что для тебя этого будет достаточно. Что касается Вэйчи, то, что бы у него ни было на уме, теперь никто, скорее всего, никогда не узнает, что это было ".

Это не удовлетворило Фрогера. "Хорошо, позволь мне сформулировать это так, Жан-Люк. Допустим, я независимо поручил вам помочь мне решить, покупать ли эту картину, ту самую картину. Допустим, не было никаких ограничений в отношении тестирования. Не могли бы вы порекомендовать мне отправить его в лабораторию, чтобы быть абсолютно уверенным в его подлинности перед покупкой?"

Шарпантье потер переносицу. Он достал пачку "Гитанес" и закурил. Фрогер поспешно достал пепельницу из оникса и поставил ее перед собой. "Только если у вас были деньги, которые вы были полны решимости потратить", - сказал Шарпантье. "Во-первых, каждый критерий раскрывает это как уловку и ничего больше; каждый отдельный. Во-вторых, помните, что Леже - мастер двадцатого века, а не художник барокко или Ренессанса, поэтому научные тесты могут оказать очень мало помощи ".

Мне это показалось преувеличением. Верно, даже самые передовые методы датирования не могли принести большой пользы картине, которой менее ста лет, но как насчет инфракрасной фотографии, чтобы выделить технику рисования, спектроскопии для анализа формул красок и всего остального? (Не то чтобы я мог претендовать на чрезвычайно полное понимание всего остального.)

"Вы хотите сказать, что никогда не советуете своим клиентам тестировать современные картины?" Я спросил его.

"Время от времени я это делаю, если возникает какой-то вопрос, на который экспертное исследование не может ответить. Но обычно, нет. Научный тест не лучше, чем техник, выполняющий его. Техники - это люди, а люди совершают ошибки, Кристофер."

"Эксперты тоже люди", - сказал я.

Шарпантье слабо улыбнулся мне сквозь голубоватую дымку. "Давайте на мгновение рассмотрим Рембрандта, а не Леже. Вы хотели бы это протестировать? Очень хорошо. Но что, если техник невинно возьмет образец краски с участка, отреставрированного в девятнадцатом веке, что тогда произойдет с датировкой? Это случилось, мой дорогой Кристофер ".

"Я знаю это. Тебе тоже нужно взвешенное суждение. Вот почему я был бы ничуть не счастливее, если бы Вэйчи изменил это решение и сказал, что мы можем отправить картины на все тесты, какие захотим, но нам не разрешили их посмотреть. Тебе нужно и то, и другое, а не просто..."

"А как насчет ошибок, которые не столь невинны? Мошенники могут добавлять соли металлов в подкраску и фальсифицировать рентгеновский анализ. Это тоже случалось, и не так давно. Они могут испортить инфракрасную съемку с помощью..."

"Я просто не люблю, когда из меня делают дурака", - снова пробормотал Фрогер. "Что-то не так. Даже мертвый, я не доверяю этому сукиному сыну ".

"Здесь никто не собирается с тобой спорить, Эдмон", - сказал Шарпантье.

"Я помню его фиаско в турбулентном столетии", - продолжал Фрогер. "Знаешь, я пересмотрел его для "Ревю". Теперь не забирайся обратно на свою высокую лошадь, Жан-Люк. Я знаю, ты был высокого мнения об этом -"

"Я был невысокого мнения об этом", - раздраженно сказал Шарпантье. "Излагайте свои факты прямо. Я высоко оценил образную и аналитическую кубистическую часть этого. Рене собрал там несколько замечательных работ. Что касается остальной части выставки, я не был компетентен выносить суждения, но у меня определенно были сомнения по поводу качества некоторых экспонатов ".

"Да, хорошо, я не могу говорить за ваших кубистов-аналитиков, но, клянусь Богом, я знаю Сера и неоимпрессионистов; это моя специальность. И я говорю вам, что это шоу было наполнено мусором, который Ваши пытался навязать нам. Это было постыдно. Я сказал это в то время - я не держу язык за зубами, когда мне есть что сказать, ты это знаешь - и я все еще говорю это. Ну, естественно, теперь я волнуюсь. Что я мог поделать с этим?"

"Эдмонд, ты имеешь в виду настоящие подделки?" Я спросил. Я никогда не читал его рецензию на печально известную выставку Вэйчи, или Чарпена Тира, или кого-либо еще, но у меня определенно появился интерес.

Это слово сделало его пугливым. Его рука снова потянулась к воротнику. "Подделки? Нет, когда это я употреблял слово "подделки"? Ты слышал, как я использовал слово "подделки"? Мы могли бы наполнить этот музей - и ваш музей тоже, и Лувр, и Метрополитен - спорными экспонатами, даже не касаясь подделок, не так ли?"

Я должен был признать, что это было так.

"Нет, - сказал он, - я не говорил о подделках, я сказал только… Я имел в виду только… некачественные работы".

"Так о чем ты беспокоишься?" Резко спросил Шарпантье. "Разве я только что не закончил говорить тебе, что этот твой Леджер - плохая работа? Ты уже знаешь это. Какого зловещего сюрприза следует опасаться?"

Фрогер мрачно покачал головой. Он все еще не доверял сукиному сыну.

Шарпантье затушил сигарету в пепельнице и встал. "Я не вижу, что еще я могу тебе сказать. Я представлю вам отчет через несколько дней, но в нем не будет ничего поразительного. Ты собираешься принять картину?"

"Я -да, я полагаю, что так. Разве не это ты мне советуешь? Разве не к этому все сводится? Если это не слишком много, чтобы попросить вашего совета."

"Я советую вам поставить его в один из темных углов, которыми так богато снабжено Барильо. Если вам повезет, никто этого не заметит. Добрый день, Эдмон."

Глава 13

Было всего два часа, но я устал и все еще немного пошатывался после эпизода предыдущей ночи, поэтому я вернулся в отель, чтобы поднять ноги, и снова поднялся на четвертый этаж в дребезжащем старом лифте вместо того, чтобы идти пешком. Войдя в комнату, я снял обувь, взбил подушки и откинулся на кровать. Это тоже было приятно.

Замечания Шарпантье заставили меня снова задуматься об этом деле с тестами. Он перестарался, но, по сути, был прав в том, что лабораторный анализ не так полезен для подделок современных картин, как для подделок старых. Лучшее, что тест может сделать для вас в выявлении подделки, - это показать вам, что предполагаемый 360-летний Рембрандт написан на холсте 50-летней давности, или использует пигменты, которые не были разработаны до конца девятнадцатого века, или нарисован поверх изображения Ford Fairlane 1960 года выпуска. Чем старше должен быть снимок, тем больше времени требуется для лабораторной работы. С этой точки зрения, казалось бы, что из двух - Леже и Рембрандта - наиболее вероятным кандидатом на подделку был Рембрандт. Это была точка зрения Шарпантье.

Но мы не имели дело с современной подделкой Рембрандта; в этом я был уверен. На самом деле, их современных подделок было не так уж много - именно потому, что было так много картин, похожих на Рембрандта, которые все еще были доступны со времен самого Рембрандта. В худшем случае, это то, кем был офицер. И все научное волшебство в мире не поможет вам обнаружить 360-летнюю подделку картины 360-летней давности..

Так в чем же был смысл запрета? Я вернулся к тому, что Кэлвин достаточно метко назвал исходной точкой. Снова за старое? Когда я вообще был не в себе?

Я устроился поудобнее, чтобы обдумать это более глубоко.

В 6:20 зазвонил телефон. Я донес это до своего уха, не открывая глаз.

"Привет, Крис..."

"Кэлвин, почему ты всегда будишь меня?"

"Почему ты всегда спишь?"

Я зевнул и спустил ноги с края кровати. "Ателье Сен-Жан", - сказал Кэлвин, - "улица Риволи, 89, владелец М. Жибо".

Я закончил зевать. "Хм. Французский, не так ли?"

"Это лавка старьевщика, Крис".

Это открыло мне глаза. "То... ты имеешь в виду, где, по его словам, он купил Рембрандта? Пепин действительно дал это тебе?"

"Ты издеваешься надо мной? Не то чтобы я его не спрашивал, но он утверждает, что ничего не знает о Рембрандте. По-видимому, было много вещей, которые Ваши хранил при себе, и это была одна из них ".

"Так кто же тогда сказал тебе ..."

"Я получил это от мадам Гийо". Он скромно кашлянул. "Она вроде как прониклась ко мне симпатией".

"Кэлвин, это здорово", - сказал я. "Я могу сесть на поезд до Парижа завтра..."

"Я узнал и еще кое-что интересное. Если вы думаете, что все это уже настолько странно, насколько это может стать, подумайте еще раз. Ты уже поужинал?"

"Я спал. Я не ужасно голоден."

"У подножия улицы Свободы, практически через дорогу от вас, есть пивной ресторан. Мы можем заказать омлет или что-нибудь еще. Встретимся там через пять минут".

***

"Угадай, - сказал Кэлвин, самодовольно наблюдая за мной поверх своего бокала белого вина, - кто такой Пепин".

"Что вы имеете в виду, говоря "кто он"? Секретарь Вэчи, глава его службы безопасности, кто угодно."

"Хо-хо, дело не только в этом, дружище".

Я вылил большую часть своей крошечной бутылочки минеральной воды Badoit (к вину я еще не был готов) в свой бокал. "Кэлвин, это очень интересно, но как насчет того, чтобы просто рассказать мне?"

"Ну, ты знаешь о том ограблении, которое Вэйчи провернул в Barillot десять лет назад?"

"Это не было "ограблением", - сказал я раздраженно. "Он высказывал свою точку зрения. Они вернули свои картины, и даже больше ".

Глаза Кэлвина расширились. Я сам был удивлен. Когда я успел так далеко перейти в лагерь Ваши, что стал бы защищать кражу произведений искусства, какова бы ни была причина, стоящая за этим? Я быстро исправился. "Хорошо, да, это было ограбление. Извините. Но что насчет этого?"

"И как Фрогер уволил своего начальника службы безопасности за несоблюдение мер предосторожности? Ну, хочешь угадать имя того уволенного начальника службы безопасности?"

"Ты говоришь мне, что это был Пепин?"

"Ты понял. Ваши дал ему работу на следующей неделе, и с тех пор Пепин работает там ". Он ухмыльнулся. "Ты не думаешь, что это могло бы объяснить, почему он немного параноик, когда кто-то приближается на расстояние вытянутой руки к чему-либо в Галерее Ваши'а?"

Я кивнул. Однажды сгоревший, дважды застенчивый. "Знаешь, это также может..."

Официант принес наши заказы. Омлет с ветчиной для Кэлвина, омлет с сыром для меня, каждый подается с двумя крошечными дольками помидора на миниатюрном листике салата. Вместе с ними прибыла корзина с булочками, поднос с бутылками уксуса и масла и - как и почти со всем остальным в этом городе - банка дижонской горчицы.

"Это также может что?" - Спросил Кэлвин, когда мое предложение затихло.

Нахмурившись, я разломил булочку. "Я просто подумал… Допустим, это случилось с тобой. Этот Ваши нанял тебя работать на него после того, как Фрогер тебя уволил. Как бы ты себя чувствовал?"

Кэлвин ссутулил плечи. "Испытал облегчение, я полагаю. Не могло быть слишком много мест, которые были бы готовы рискнуть с ним после этого ".

"Что бы ты чувствовал по отношению к Вэйчи?"

"Я не знаю - благодарен?"

"Даже несмотря на то, что именно из-за него тебя уволили в первую очередь? Даже несмотря на то, что ты никогда не смог бы найти работу в этой области ни у кого другого?"

"О, я понимаю, что ты имеешь в виду. У тебя были бы смешанные чувства, не так ли? Ты был бы благодарен - но ты также ненавидел бы его до глубины души каждый раз, когда смотрел на него ".

"Точно", - сказал я. "Мне просто интересно, мог ли он ненавидеть его настолько, чтобы убить".

"Но почему именно в это конкретное время? Все это случилось много лет назад ".

"Во-первых, чтобы все выглядело так, будто это как-то связано с выставкой, или теми обвинениями в "Эхе повседневности", или любыми другими вещами, которые происходят прямо сейчас".

Кэлвин качал головой. "Возможно, но для меня это звучит несколько неправдоподобно, Крис. Многие люди, вероятно, ненавидели Вейчи настолько, чтобы убить его. Боже, мы сами знаем около двадцати из них ".

"Например, кто?"

"Как Жизель Гремонд".

"Ты имеешь в виду, из-за Дюшана? Но он отдал это ей перед смертью."

"Да, но она узнала об этом только сегодня утром, когда он был уже мертв".

"Ну, да, но..."

"А что насчет этого подлеца, Кристиана? Вы видите, как он был шокирован, услышав о новом завещании? Возможно, он думал, что Ваши'только планировал изменить свое завещание, и он убил его, чтобы помешать ему. И затем этим утром он узнает, что опоздал на год или около того. Разве ты не уловил это охренительное выражение на его лице?"

"Это правда, я полагаю..."

"Манна тоже не забывай. Поговорим о насущных проблемах. Насколько нам известно, он охотился за Вэйчи все эти годы и только что узнал, где он жил."

Я вздохнул. В сумме их было не двадцать, но этого было достаточно. "Ты прав. Думаю, я просто думал вслух ".

"И не забывай всех людей, которых мы не знаем, которые, вероятно, ненавидели его до глубины души".

Я принялся за омлет, и минуту или две мы ели в тишине.

"Угадай, кто такая Клотильда Гийо", - сказал Кэлвин. Я поднял глаза, держа вилку в руке.

"Ты полон сюрпризов, не так ли? Кто?"

"Это то, о чем ты, вероятно, знаешь больше, чем я. Ты знаешь, что такое арианизация?"

Да, я знал. Во время Второй мировой войны, в начале оккупации, еврейские предприятия были объявлены бесхозными. Нацистская логика была неопровержима: немецким декретом евреи были технически лишены гражданства, и как люди без гражданства могли иметь права собственности? Поэтому еврейские фирмы были реквизированы властями. Владельцев отправили на грузовиках в лагеря смерти на Востоке, или интернировали во Франции, или, если им повезло, они выкупили свой путь из Европы или иным образом сумели исчезнуть из поля зрения.

Конечно, на местном уровне это вызвало возмущение, но французы были не в том положении, чтобы энергично рассматривать жалобы; кроме того, ряд влиятельных граждан получили выгоду от этой политики. Конфискованные еврейские фирмы были переданы местным бизнесменам бесспорно арийского происхождения со всеми замками, запасами и бочонками. Однажды очищенные от неарийского загрязнения, фирмы вскоре вернулись к работе. Процесс обращения назывался немцами "арианизацией".

"Ну, вот так Вейчи получил свою первую галерею", - сказал мне Кэлвин. "Нацисты передали это ему. Это была Королевская галерея в Париже - вы знаете, та самая, которой Вэйчи владел в 1942 году. Ну, до этого он принадлежал дяде Клотильды."

Я откладываю вилку. Мой аппетит, с самого начала не очень сытный, пропал. "О, черт, Кэлвин", - тихо сказал я.

Он выглядел удивленным. "Почему, черт возьми? Я имею в виду, послушай, это была паршивая сделка, но это не значит, что Ваши лично украл ее у парня. У него, вероятно, тоже не было выбора в этом вопросе ".

"Нет, Кэлвин, все было не так. Как вы думаете, кому нацисты передали эти предприятия? Люди, с которыми им уже нравилось иметь дело, вот с кем. Подхалимы, марионетки, коллаборационисты, паразиты ". И хотел ли я верить в это или нет, начинало казаться, что Рене Вашибы был одним или даже всеми из вышеперечисленных.

Кэлвин качал головой. "Ну, она помнит это совсем не так. По ее мнению, Вэйчи ходил по воде". Он отложил вилку и наклонился вперед. "Позволь мне рассказать тебе".

Если история, которую она рассказала Кэлвину, была хотя бы наполовину правдой, а я надеялся, что это так, я мог понять, почему она так себя чувствовала. По словам Клотильды, он был далек от того, чтобы быть презренным хищником, который наживался на страданиях других, он был настоящим героем. Да, он унаследовал Королевскую галерею ее дяди Йоахима Липпе при политике нацистов, но он использовал свои доходы и влияние, чтобы помогать другим, менее удачливым. Он потратил 80 000 франков - настоящих франков, а не оккупационных банкнот; колоссальная сумма для него в те дни - и подвергся огромному личному риску , кроме того, пытаясь организовать побег семьи Липпе из Оккупированной Европы.

В случае с Иоахимом он потерпел неудачу - гестапо арестовало пожилого мужчину за три часа до того, как он должен был покинуть Париж, и он замерз насмерть в вагоне для перевозки скота по пути в Освенцим, - но Вашиу удалось вывезти жену Иоахима и двух маленьких дочерей во Францию Виши, затем в Португалию и, наконец, в Канаду. После этого он продолжал посылать им деньги до середины 1950-х, когда миссис Липпе снова вышла замуж.

Клотильда, которой тогда было шестнадцать, сама не была еврейкой, но, насколько было известно гестапо, иметь дядю-еврея было достаточно близко. Поскольку ее арест и депортация на рабский труд в Восточную Европу были неизбежны, Ваши'прятал ее, ее мать и шестилетнего брата Клотильды в своем собственном подвале в течение семи недель - действие, которое привело бы к его собственной смерти, если бы об этом стало известно, - в то время как он уговаривал и подкупал французских и немецких чиновников, чтобы они выдали ценные документы, удостоверяющие нееврейство семьи Гайо.

Как только они оказались в безопасности, он дал Клотильде работу в галерее, и с тех пор она работала на него.

"Пятьдесят чертовых лет, ты можешь себе представить?" Кэлвин сказал. "Как бы тебе понравилось работать на Тони пятьдесят лет? Говорю тебе, она думает, что он был величайшим существом, которое когда-либо ходило на двух ногах ". Он медленно покачал головой. "И неудивительно".

И все же, я задавался вопросом. Отношения Клотильды с Вачи были еще более двусмысленными, чем у Пепина. Вейчи рисковал собственной жизнью, чтобы спасти ее и ее семью, но он также был человеком, который нажился на смерти ее дяди и конфискации его галереи, человеком, который завладел ею с одобрения и, возможно, по указанию нацистских властей. Теперь, в конце концов, он вернул ей деньги, но он уже хорошо использовал их как трамплин к богатству, в то время как она оставалась наемным работником в течение полувека.

Ненавидела ли она его? Любишь его? Оба? Что бы я чувствовал на ее месте или на месте Пепина? Это было невозможно представить. Я знал этого человека всего один день и, похоже, не мог понять, восхищаюсь я им или презираю.

"Что еще она сказала?" Я спросил.

"Ничего особенного. Почему, что еще ты хотел, чтобы она сказала?"

"Возможно, что-то связанное с этим делом Флинка. Если бы она работала на Вэйчи с 1942 года, она бы знала, было ли что-нибудь в обвинениях Манна ".

Кэлвин доел омлет и отодвинул тарелку в сторону. "Да, но рассказала бы она? Она действительно предана парню, Крису. Если хочешь, я мог бы поговорить с ней завтра и посмотреть ".

"Позволь мне сделать это, Кэлвин. Я поймаю ее утром, прежде чем отправлюсь в Париж и разыщу эту лавку старьевщика. Впрочем, ты знаешь, что ты можешь сделать; ты можешь раздобыть "Эхо повседневности" и указать им на наше фактическое местоположение на "Рембрандте ". Я улыбнулся. "Что, конечно, вообще не является позицией".

Он кивнул. "Сойдет. Тони уже попросил меня поговорить с ними. Остальная пресса тоже. Мои инструкции заключаются в том, чтобы стоять на обочине. Я действительно хорош в этом ".

"Тони? Когда ты с ним разговаривал?"

"Сегодня днем. Люди из Echos Quotidiens пытались вытянуть из него заявление, а он не знал, о чем они говорили ". Он поднял брови. "Теперь он знает".

"Ты посвятил его во все?"

Он кивнул. "О, за исключением того, что ты напился, пробрался в кабинет Вейчи и выпал из окна. Я забыл эту часть ".

"Спасибо, я твой должник. Что он сказал?"

"Ну, ты знаешь Тони; его трудно вывести из себя. Но ему нужно поговорить с тобой ".

"Мне нужно поговорить с ним. Уже восемь часов, - сказал я, глядя на настенные часы. "Одиннадцать в Сиэтле. Если я позвоню ему прямо сейчас, я, вероятно, смогу застать его до того, как он уйдет на обед ". Я подал знак официанту, чтобы он принес наш счет.

"Продолжайте, - сказал Кэлвин, - я получу чек. И на твоем месте я бы завалился спать пораньше. Ты выглядишь опустошенным".

Я встал. "Думаю, я так и сделаю. Спасибо, Кэлвин ". Я направился к двери, затем со смехом обернулся. "И еще раз спасибо, что забыли часть об исследовании Вейчи".

Он улыбнулся мне в ответ. "Черт возьми, он бы все равно в это не поверил".

Глава 14

Я дозвонился до Тони в 11:20 утра по времени Сиэтла. Звонок был переадресован ему его секретарем.

"Ну, ну, Крис, как дела во Франции?" - весело спросил он. "Дела идут хорошо?"

Тони Уайтхед был человеком, у которого было больше одного телефонного голоса. Я узнал в этом конкретном персонаже доброжелательность, которую он использовал, разговаривая с сотрудниками, когда важные люди - члены правления, доноры, журналисты - находились в пределах слышимости. Я полагаю, это было сделано для того, чтобы создать впечатление (более или менее точное, плюс-минус случайные кризисы), что мы были одной большой, счастливой, беспроблемной семьей.

"Позвони мне, когда будешь свободен", - сказал я. "Я буду дома до конца ночи".

"Я, конечно, сделаю это", - прогремел Тони. "Приятно слышать от тебя, Крис. Продолжайте в том же духе".

Шестьдесят секунд спустя мой телефон зачирикал. "Кэлвин сказал мне, что вы столкнулись с некоторыми проблемами". Он снова говорил как Тони, а не как Санта Клаус. "Жаль это слышать".

"Ну, ты же говорил мне, что это будет интересно".

"Они знают, кто убил Вэчи?" "Я так не думаю".

Я услышал знакомое "крэк-крэк" на линии; звук, который издавал мой офисный стул, когда его откидывали назад. Тони спустился в холл, чтобы позвонить из моего офиса. Я представила, как он откидывается назад, глядя на залив Эллиот, наблюдая за бело-зелеными паромами, заходящими в док Колман.

"Кэлвин говорит, тебе нравится картина".

"Это прекрасно", - сказал я ему с энтузиазмом. "Это портрет старика, которого раньше называли отцом Рембрандта. Это почти так же прекрасно, как тот, в Малибу, Тони ".

"Это о многом говорит", - сказал он, и я услышал сдерживаемое волнение. "Итак, это работа Рембрандта?"

"Может быть. Вероятно."

"Не от Говерта Флинка?"

"Я так не думаю, но это уже не главная проблема, Тони. Теперь есть о чем подумать о деятельности Вэчи во время войны. Даже если это не та картина, о которой говорит Жюльен Манн, все равно возможно, что Вэйчи получил ее таким же образом. Если бы он это сделал, я не думаю, что мы захотели бы это трогать… хотели бы мы?"

"Абсолютно нет", - без колебаний ответил Тони. "Я бы хотел вернуть все на свои места. "Однако..." Он испустил долгий вздох. "Я хочу попросить тебя о большом одолжении, Крис".

Он сделал паузу в ожидании утвердительного ответа, но я придержала язык. Когда Тони пропускает надувательство и прямо говорит вам, что собирается попросить вас о большом одолжении - вы можете рассчитывать на то, что это будет большое одолжение, все в порядке.

"Нам не нужно расписываться за это до пятницы, верно?" он спросил, когда я не ответил. "Еще три дня?"

"Это верно. Ваши продлил срок."

"Итак, я знаю, что ты хочешь улететь домой завтра - нет, не останавливай меня - и я знаю, как давно ты не видел Энн, и что она пробудет здесь только до субботы, но… что ж, я бы хотел, чтобы ты остался во Франции еще на несколько дней ".

"Тони..."

"Я знаю, и, поверь мне, мне неприятно спрашивать об этом. Но это могло бы стать самым значительным приобретением ..."

"Если это подлинно. И если это не было вымогано у отца Манна или у кого-либо еще."

"Верно. Точно. И это моя точка зрения. У нас еще есть три дня. Я бы хотел, чтобы вы посмотрели, сможете ли вы откопать что-нибудь о его происхождении, изучите заявление Манна, выясните, есть ли в изделиях из дерева что-нибудь еще, о чем нам нужно беспокоиться. Может быть, ты сможешь найти лавку старьевщика, где, по словам Вейчи, он это купил. Езжай в Париж, если придется… Крис, ты здесь?"

Я был там. Я просто размышлял, должен ли я упомянуть Тони, что инспектор Лефевр ясно дал понять, что я в любом случае не покидаю Францию в ближайшие несколько дней, и что я фактически уже узнал название лавки старьевщика и строил планы поехать в Париж. Услышать это, безусловно, облегчило бы совесть Тони. С другой стороны, было бы неплохо заставить его думать, что он у меня в долгу.

Это была этическая дилемма, над которой я мучился почти две наносекунды.

"Да, я здесь, Тони", - сказал я стоически. "Хорошо, если ты думаешь, что это к лучшему… Я останусь здесь ".

"Спасибо, Крис", - тепло сказал он. "Я знал, что ты справишься".

"Забудь об этом". Теперь он начинал заставлять меня чувствовать себя виноватой. "Что-нибудь еще?"

"Только одно предложение. Возможно, вам захочется взглянуть на Фердинанда Оскара де Куинси и посмотреть, какой свет он может пролить на происходящее ".

Я тупо уставился на трубку. "Фердинанд де Куинси все еще жив?"

Де Куинси был человеком, который был директором SAM в начале 1950-х, человеком, который за десять лет до этого предположительно обнаружил и вернул ему некоторые картины Вейчи после того, как они исчезли на востоке с нацистами, человеком, из-за которого Вейчи в первую очередь отдал нам Рембрандта. Мне никогда не приходило в голову, что он, возможно, все еще где-то рядом.

"Да, я тоже был удивлен. Но внезапно до меня дошло, что в 1945 году ему было всего около тридцати, то есть сейчас ему за семьдесят, поэтому я попросил Ллойда посмотреть, что он сможет выяснить. И оказывается, что он живет недалеко от Парижа ".

"Но ... тогда почему его не было на приеме? Конечно, Вэйчи пригласил бы его, конечно, он захотел бы прийти ..."

"Понятия не имею. Почему бы тебе не пойти и не выяснить? У него наверняка есть информация о Вэчи. Его номер..."

"Подожди. Ручка. Ладно, продолжайте ".

"Его номер 43-54-23-31".

Я написал это на форзаце книги Уоллеса Стегнера в мягкой обложке, которую привез с собой, чтобы скоротать время, когда становилось скучно. Излишне говорить, что это был первый раз, когда я открыл его.

***

Повесив трубку, я сел на край кровати и угрюмо уставился на телефон. Мои мысли все еще были в Сиэтле, но не о Тони или СЭМЕ. Я думал о доме, который я снял в Магнолии, примерно в двух милях от музея. Сегодня вечером должна была приехать Энн, и я хотел поговорить с ней. Казалось, что я застряну здесь до пятницы, что означало, что я не смогу вернуться в Сиэтл до субботы, что оставило бы нам всего один день вместе. Один день - и никаких ночей; мрачный результат после всех этих месяцев ожидания и планирования.

Но у меня была идея, как кое-что спасти. Конференция Энн была однодневным мероприятием. Все должно было закончиться в конце завтрашнего дня, в среду. Что, если она организовала военный рейс обратно в Европу завтра вечером? Их было много с Англией, Германией и Голландией. Она могла бы быть здесь, в Дижоне, поздно вечером в четверг. Это дало бы нам совместную пятницу, и субботу, и даже бонус в воскресенье, потому что Кайзерслаутерн находился всего в трех часах езды от Дижона, и ей не пришлось бы уезжать до позднего вечера. Более того, моим сроком для принятия решения по картине было закрытие рабочей пятницы, так что, так или иначе, моя работа была бы закончена на следующий день после ее приезда сюда. Мы могли бы вернуться в Париж на пару дней, или взять напрокат машину и проехаться по Провансу, или сделать все, что она хотела.

Чем больше я думал об этом, тем больше смысла это приобретало. Если бы она не смогла попасть на военный рейс, мы бы достали ей коммерческий. Может быть, мы бы все равно это сделали и записали ее на первое занятие. Я бы угощал. Какой лучший способ я мог потратить?

Но в Сиэтле едва наступил полдень, так что она все еще была где-то в пути, возможно, на полуострове Олимпик, недалеко от Калалоча или Руби Бич, если она выбирала маршрут, который мы запланировали. Больно думать о том, сколько удовольствия было бы показать ей те дикие, волшебные места. Тем не менее, что-то было лучше, чем ничего.

Я вздохнул, набрал свой собственный номер телефона и стал ждать, когда зазвучит мой голос. Когда она приходила, она включала автоответчик, чтобы узнать, не оставил ли я что-нибудь для нее.

"Привет", - произнес замогильный голос. "Это Крис Норгрен". Он сделал паузу, чтобы дать возможность осознать это сложное послание, и мрачно продолжил. "Извините, я не могу сейчас подойти к телефону, но если вы дождетесь сигнала и оставите сообщение, я ..."

Я нетерпеливо притопнул ногой. Действительно ли так звучал мой голос, или это была какая-то таинственная причуда автоответчиков, из-за которой все звучали как зомби?

Наконец, раздался звуковой сигнал. "Привет, Энн", - сказал я, прилагая все усилия, чтобы говорить как живой человек, "Добро пожаловать в Изумрудный город, и надеюсь, у тебя была замечательная поездка. В морозилке много вкусных вещей, и ты знаешь, где выпивка. Все в холодильнике должно быть более или менее свежим. Слушай, мне только что пришла в голову потрясающая идея. Позвони мне, когда доберешься. Не беспокойся о времени ..."

Щелчок. "Крис?"

Прошло мгновение, прежде чем я смог переключить передачу и снова зазвучать своим голосом. "Энн? Что ты там делаешь?"

"Я пришел пораньше. Я свернул на шоссе 5 в Портленде. Я хотел спасти полуостров, чтобы увидеть вместе с тобой ".

И благословляю тебя за это, тепло подумал я. "Слушай, я рад, что застал тебя пораньше. Мне придется остаться во Франции еще на два или три дня ..."

"Три дня! Но тогда остались бы только мы - Почему ты должен оставаться еще на три дня?

"Ну, полиция попросила меня..."

"Полиция? Что там происходит?"

И поэтому мне пришлось снова переключить передачу и объяснить, что заняло некоторое время; это была насыщенная событиями пара дней. Я даже рассказал ей о том, как меня выкинули из окна, сумев свести к минимуму самые нелепые аспекты этого, не преуменьшая драматических, граничащих со смертью элементов.

"Боже мой, Крис", - сказала она, приятно потрясенная, "я просто рада, что с тобой все в порядке. С тобой все в порядке?"

"Я в порядке. И у меня есть отличная идея. Я хочу, чтобы ты приехал сюда, в Дижон. Улетай обратно в Европу пораньше".

Я рассказал ей о чудесной осенней погоде в Северной Европе. Я предложил поехать в Лангедок и провести ночь в одной из старых гостиниц в городе-крепости Каркассон, о чем она говорила, что хотела бы это сделать. Я указал, что новый план даст нам совместное воскресенье, которого мы не получили бы иначе.

"Не могу", - сказала она.

"Почему бы и нет?"

"Если бы ты знал, за какие ниточки мне приходилось дергать, чтобы получить свои ночи, ты бы не просил меня их менять".

"Ну, не меняй их. Выходит реклама. Я распоряжусь вашими билетами отсюда ".

"Крис, я просто не могу. Это было бы слишком... ну, слишком неловко отменять, после тех неприятностей, в которые я их втянул. Я просто не могу этого сделать. Они натыкались на людей, чтобы заполучить меня ".

"Ну, не могли бы вы..." Но мне нечего было предложить. "О, черт". Я чувствовал себя хорошо и жалел себя.

"Крис, это не конец света. Это просто логистическая загвоздка, вот и все. У нас это уже было раньше ".

Я улыбнулся. "Это то, о чем я говорил тебе на прошлой неделе". Мне вспомнился обрывок того разговора. "У тебя была возможность высказать свое мнение?" Я спросил.

Она колебалась. "Я говорил тебе, что хотел немного подумать?"

"Да". Теперь я колебался. "Хотя ты не сказал о чем".

Я слышал, как она глотнула вина. "Я думаю, ты знаешь".

"Ваши комиссионные", - сказал я.

Энн была на перепутье своей карьеры. После десяти лет службы в Военно-воздушных силах она подумывала о возможности уйти в отставку и вернуться к гражданской жизни. Но она также была готова к досрочному повышению до майора, и я знал, как много это для нее значило.

"Да, мои комиссионные".

"И что?"

"И я пришел к решению. Вроде того." Я слышал, как она выпила еще. Я слышал, как она поставила стакан.

"И ты планируешь посвятить меня в это?"

"Ну, это все еще не до конца сделано. Я должен… это еще не все ".

"Я понял намек?"

"Нет, ты не понял намека", - сказала она с внезапной резкостью, "потому что, если я обсуждаю это с тобой, ты становишься самоотверженным и разумным, и тогда я начинаю принимать во внимание твои потребности, и я просто думаю, что это единственное решение, которое я должна принять для себя".

"Для меня это тоже важно, Энн, это все, что я хочу сказать", - сказал я. Разумно, конечно.

"Ах, Крис, я знаю это". Я мог бы сказать, что она уже сожалела о той вспышке. "Но давай пока оставим это. Я не хочу говорить об этом по телефону ".

"Конечно, - сказал я, - если это то, чего ты хочешь".

Я был настолько рассудителен, что начинал раздражать меня самого. Но в глубине души я совсем не чувствовала себя разумной, и мы оба это знали. Я хотел, чтобы она ушла в отставку. Я хотел, чтобы она вернулась в Штаты и нашла настоящую работу. Я хотел, чтобы она жила рядом со мной, где ей самое место, черт возьми. Я хотел, чтобы она жила со мной.

Но, по-видимому, так не должно было получиться. Зачем ей беспокоиться о том, чтобы сообщить мне об этом по телефону? Я долгое время больше ничего не говорил, опасаясь сказать что-нибудь явно неразумное и ни в малейшей степени не требующее самопожертвования.

Наконец, она заговорила, очень тихо. "Ну, тогда, я полагаю, увидимся в субботу?"

"Да. Я вернусь раньше, если смогу. Я-я люблю тебя". "Я люблю тебя, Крис".

Раздался щелчок и гул, и я сидел один на гостиничной кровати в комнате, "освещенной" тремя 25-ваттными лампочками, в шести тысячах миль от дома и от единственного человека, который действительно имел для меня значение. Я кладу трубку обратно на подставку.

Учитывая все обстоятельства, я не думал, что эта ночь войдет в историю как одна из моих лучших.

***

Глаза Клотильды Гийо были яркими и наполненными до краев. "Рене Вашиэ был святым".

Я довел эту веселую, приветливую женщину чуть не до слез негодования, задав, как мне казалось, довольно безобидный вопрос: может ли она рассказать мне что-нибудь, что могло бы пролить свет на обвинения Жюльена Манна?

"Можете ли вы представить, - спросила она, - что для него значило скрывать семью, разыскиваемую нацистами?" Понимаете, это был не только риск того, что нас услышат или увидят, или неожиданный визит гестапо. Это было количество людей, на доброту которых приходилось полагаться - молочник, который делал вид, что не замечает, когда холостяк начал покупать по три литра молока в неделю, врач, который не задавал вопросов о шестилетнем "племяннике", которого никогда раньше не видел, который заболел коклюшем. Мы никогда не знали, когда кто-то может обидеться на воображаемое пренебрежение и бросить мстительное слово какому-нибудь мелкому функционеру. Никогда не раздавался стук в дверь, когда наши сердца не останавливались ".

Она осуждающе посмотрела на меня. "И ему не нужно было этого делать, месье. Он сделал это из жалости, по доброте".

"Мне жаль, мадам", - искренне сказал я. "Я не хотел подразумевать иное. Я всего лишь пытаюсь выяснить все, что могу, о Рембрандте и о том, откуда он взялся ".

Она пожала плечами. "Я бы ничего не знал о его частных покупках. Я знаю, где он это купил, вот и все, как я сказал твоему другу ".

"Да", - сказал я, стараясь не наступать слишком сильно, "но Жюльен Манн говорит, что на самом деле это Флинк, который ..."

"Я знаю, что он говорит", - сказала она натянуто. Она сложила руки на своем столе. "Я совершенно уверен, что он ошибается".

"Я тоже так думаю, но я подумал, что, возможно, вы могли бы вспомнить что-нибудь о нем - о его отце, я имею в виду ..."

Она отрицательно мотнула головой. Слезы были уже совсем близко. "Это было пятьдесят лет назад, месье", - сказала она сквозь сдавленное горло. "Я его совсем не помню".

"Ну, тогда, все, что вы можете мне рассказать о ... о том, как месье вашиуправлял делами Королевской галереи, все, что могло бы ..."

Блестящие глаза, наконец, наполнились слезами, которые обильно текли по ее щекам и капали с мягкого подбородка. Откуда-то достали скомканный носовой платок, чтобы вытереть, но поток продолжал прибывать. Она плакала без всхлипов или хлюпанья носом, тихо, если не считать аккомпанемента в виде долгих, глухих вздохов. Я начал извиняться и подниматься на ноги, но она махнула мне, чтобы я возвращался на стул, и через некоторое время смогла в последний раз промокнуть свой покрасневший нос и снова убрать платок. Последний, прерывистый вздох, а затем последовал поток слов.

То, что Жюльен Манн сказал "Эхо повседневности", было необоснованным искажением жизни патриота. Да, вашиработал с нацистами, все верно, но не для них, никогда для них. Да, он скупал еврейские коллекции, которыми, как он знал, заинтересуются нацисты. Нет, он не мог заплатить столько, сколько они стоили, как он мог? Он заплатил, сколько мог. И да, он продавал их нацистам, если такие сделки можно назвать продажей - иногда ему платили на несколько франков больше, чем он заплатил сам. Так же часто, но не так часто. И иногда, если им хотелось, они "платили" ему никчемными современными картинами, которые не были нужны даже Гитлеру. Никто не пытался вести переговоры с нацистами.

"Я знаю все это как факты, месье. Я был там". "Я уверен, что ты понимаешь", - сказал я смиренно.

"А если бы он этого не делал, что тогда?" Мадам Гийо уверенно продолжала, теперь ее голос звучал с достоинством и твердо. "Геринг, Розенберг и остальные из них отобрали бы произведения искусства непосредственно у евреев, просто пришли бы со своими хулиганами и забрали их, как они делали во многих других случаях, не думая вообще ничего за это платить. То, что Рене Ваши сделал в этих вопросах, он сделал для евреев и для Франции, а не для нацистов. Благодаря ему многие получили деньги, в которых они нуждались, чтобы сбежать, чтобы спасти себя. Моя собственная мать, мой младший брат..." Ее глаза сияли.

"Я знаю, мадам", - сказал я мягко. "Мой друг рассказал мне об этом". Я был смущен: неприятно осознавал привилегированную, безболезненную жизнь, которую я вел; и также осознавал, как быстро я перешел к обвинению Вэйчи, хотя бы мысленно. Было приятно услышать другую сторону истории. Я начал задаваться вопросом, сколько их еще было.

Мадам Гийо, с сияющим розовым лицом, тоже казалась смущенной. Она могла быть экспансивной и разговорчивой, но я не думал, что эти глубокие, необузданные эмоции так часто выставлялись на всеобщее обозрение. Но она, казалось, тоже испытала облегчение, очищенная потоком воспоминаний и слез. Предсмертный вздох, от которого ее плечи приподнялись и опустились, сопровождался милой, гордой, почти игривой улыбкой и сменой темы. "Итак, месье Норгрен, как вам нравится офис нового владельца Galerie Vachey?"

Я огляделся вокруг, готовый сам сменить тему. Рабочее пространство Клотильды Гийо сделало мой офис в СЭМЕ похожим на большой бальный зал в Фонтенбло. Расположенный в задней части дома, за галереей, он больше походил на подсобное помещение (которым, вероятно, оно когда-то и было), чем на офис; без окон, похожее на шкаф помещение примерно двенадцать футов на двенадцать, с блоками предохранителей, огнетушителями и дисплеями системы сигнализации на стенах вместо произведений искусства. В двух углах стояли металлические картотечные шкафы, а на полу были сложены ящики из древесноволокнистой плиты . На маленьком столике у стены стояли копировальный аппарат и факс.

Другими словами, это все еще было подсобное помещение, за исключением стола студенческих размеров и двух стульев, которые были зажаты между копировальным аппаратом и одним из шкафов.

Я улыбнулся ей в ответ. "Вы, должно быть, с нетерпением ждете переезда в офис месье Ваши'а".

Она вытаращила глаза, как будто я сделал неприличное предложение. "О, я бы никогда не смог этого сделать. Я -нет, это было бы совсем не правильно."

Но я мог видеть, что эта идея просто не приходила ей в голову раньше, и что даже когда она инстинктивно отвергала ее, она начинала прокручивать ее в уме.

"Ну, возможно, после уважительного перерыва", - допустила она, пробуя эту мысль на мне. "Естественно, я бы не стал просить мебель; она принадлежала бы Кристиану..." На несколько секунд она уплыла среди ярких образов большого и просторного кабинета Вэйчи. Затем она покраснела, огорченная неуместностью подобных представлений, и выпалила: "О, месье, кто мог убить такого человека?"

"Я не знаю", - сказал я ей мягко. "Я знаю, что полиция делает все возможное, чтобы выяснить".

"Конечно", - сказала она без убежденности.

"Мадам, возможно, вы могли бы помочь. Есть некоторые вещи..."

Ее глаза снова загорелись. "Да?"

Я наклонился к ней через заваленный бумагами стол. "В кабинете месье Ваши'а была синяя книга, альбом для вырезок с вклеенными в него вырезками. Ты знаешь это?"

Она кивнула.

"Ты знаешь, что в нем?"

"О, да".

Я старался не казаться взволнованным. "Да? Что?"

Она очаровательно улыбнулась мне, на ее пухлых щеках появились ямочки. "О, я, возможно, не смог бы тебе этого сказать".

Я уставился на нее. "Но ... есть ли что-нибудь о Рембрандте?"

Она покачала головой.

"Значит, тот самый Флинк?" Сказал я через мгновение. Она покачала головой.

"Но это запись о том, как он получил свою коллекцию, не так ли?"

Но она просто продолжала покачивать головой из стороны в сторону, все время мило улыбаясь. Она не говорила "нет", она говорила мне, что я не добьюсь от нее ответа.

У меня пересохли губы. Я их облизал. "Мадам, я знаю, что это так. Возможно, я выразился не совсем ясно; я думаю, это могло иметь какое-то отношение к его смерти ".

"О, я думаю, что нет. Боюсь, ты должен доверять мне ".

"Но..." Я сделал паузу, чтобы успокоиться. "Я думаю, это довольно очевидно для всех", - сказал я с понимающей, ободряющей улыбкой, " что у месье Вашибы был какой-то план в связи с текущей выставкой галереи. Какая-то игра. Все в этих двух картинах - Леже, Рембрандта - было своеобразным с самого начала. Ты должен это видеть ".

"Конечно, я вижу это", - согласилась она.

"Что ж, эта книга могла бы дать нам некоторый ключ к разгадке того, что это была за игра".

"Ах, но я уже знаю, что это было". "

Ты хочешь? Что?"

"О, этого я тоже, возможно, не смог бы тебе сказать". Теперь она была определенно застенчивой. Я попытался вспомнить, в чем именно заключалась причина того, что я потерял контроль над разговором. Или у меня когда-либо это было?

"Но его, возможно, убили из-за этого", - сказал я.

"О, я в этом очень сомневаюсь".

"Если ты не хочешь говорить мне, тебе придется рассказать полиции".

"Я не обязан делать ничего подобного, месье Норгрен".

"Мадам Гийо", - сказала я, делая то, что я считала превосходной работой по понижению голоса, - "конечно, вы понимаете, что его убийство могло быть связано с ... с тем, что он планировал".

"Ну, я не вижу, как. Этого еще не произошло ".

"Все равно..." Я уставился на нее. Пока? "Ты имеешь в виду, что это все еще произойдет?"

Ее улыбка была самой бабушкиной и безмятежной. "Я, конечно, надеюсь на это, молодой человек".

***

Хорошая работа, Норгрен. Ваш умелый допрос, замаскированный за умным фасадом неуклюжей непоследовательности, вытянул из неуловимой мадам Гийо важный факт: "Этого" еще не произошло.

Действительно ли "это" имело какую-то связь со смертью Вэйчи, я не знал. Несмотря на ее абсолютную уверенность в обратном, я воздержался от суждений. Что касается того, имело ли это какое-либо отношение к Рембрандту, я не видел, чтобы было много места для сомнений. Что еще там было, кроме Рембрандта и Леже?

Была, конечно, одна маленькая деталь, которую мне не совсем удалось выяснить: что это было за "это"? Все, что я знал сейчас, чего не знал раньше, это то, что фейерверк еще не закончился. Какую бы вонючую бомбу Вэйчи ни зажег, на ней был запал замедленного действия. Но на данный момент с этим мало что можно было сделать. Все, что я мог сделать, по сути, это дождаться, когда другой ботинок, оброненный мертвецом, упадет на пол. И что-то подсказывало мне, что это вызовет адский шум.

Выйдя из Galerie Vachey, я вернулся в отель du Nord и позвонил в префектуру полиции, чтобы сообщить им, что я буду в Париже всю ночь, остановившись в отеле Saint-Louis. Я оставил сообщение клерку, отключившись от линии до того, как Лефевр успел отчитать меня за то, что я не сую нос в официальные дела полиции. Не то чтобы мои парижские планы имели какое-либо прямое отношение к смерти Ваши'а. Я собирался туда, чтобы посмотреть, что я мог бы узнать, что могло бы иметь отношение к Рембрандту, и это было все. Если бы мне случилось узнать что-нибудь, что показалось бы относящимся к убийству, я бы сразу передал это инспектору, не обращая внимания на оскорбления, которые, без сомнения, я получил бы за свои хлопоты.

Я бросил смену одежды и кое-какие туалетные принадлежности в дорожную сумку, остановился у стойки регистрации отеля, чтобы сказать им, что вернусь поздно на следующий день, и прошел три квартала по авеню Марешаль-Фош до железнодорожного вокзала, где я был на двадцать пять минут раньше, чтобы успеть на поезд в Париж в 12:16. На обед в переполненном буфете не было времени, но я спустился вниз, где находился кофейный бар, чтобы быстро выпить двойной эспрессо (я слишком долго отсутствовал в Сиэтле; моя кровь начала разжижаться) и круассан с начинкой из ветчины и сыра. Отнеся их к круглой стойке, рассчитанной на четверых, я взглянул на высокого, сутуловатого, лысеющего мужчину напротив меня. Мы оба заговорили одновременно.

"Лоренцо! Я думал, ты вернулся во Флоренцию."

"Кристофер! Я не знал, что ты все еще здесь ".

"Да, - сказал я, - я все еще пытаюсь решить, что делать с Рембрандтом. Но как насчет тебя?"

"Пока я здесь, во Франции - ah, mi scusi, signora - я подумал, что мог бы навестить нескольких дилеров. Вы знаете, я... простите, синьор..."

Когда говорил Лоренцо Бользано, руки и локти, вероятно, летели куда угодно. Люди по обе стороны от него хмуро посмотрели на него, собрали столько своих напитков, сколько не было пролито, и пошли куда-то, бормоча.

Лоренцо, величественно не замечая их испепеляющих взглядов, продолжил: "Ты знаешь, я вношу некоторые большие изменения в коллекцию, Кристофер".

"Да?" "Коллекция" была огромным собранием картин, богатым работами старых мастеров, которое было начато его отцом, Клаудио, человеком, по сравнению с которым Рене Вашиэ казался почти дилетантом, зарабатывающим до копейки.

"Да, я хочу развить некоторую реальную глубину в the Synthetists. Что ты думаешь?"

О чем я думал? Я подумал, что это похоже на Лоренцо. Синтетисты - или символисты, или перегородчатости - были школой французских художников, которые отвергли натуралистическую интерпретацию в пользу более "выразительного" стиля, в котором объекты были представлены областями плоского, яркого цвета, ограниченными тяжелыми полосами черного. При всей моей непредубежденности, я никогда не мог найти в них особого смысла. Они были по вкусу Лоренцо, все верно.

"Жан-Люк Шарпантье помогает мне. Сегодня мы отправляемся в Лион, чтобы посмотреть на Анкетена и пару Бернаров ". Он вылил остатки своей Оранжадины в бумажный стаканчик, отхлебнул из него и причмокнул губами. "Знаешь, это приходит в подходящее время. Мне наконец-то удалось продать те две бронзы, помните их?-брр, такие холодные, такие формальные - так что я могу позволить себе расширяться в других направлениях. Когда ты приезжаешь во Флоренцию, Кристофер? Я хочу, чтобы ты увидел ".

Одной мысли о том, что элегантные, изысканно обработанные фигуры Бронзино и прозрачные цвета эмали будут заменены мутной кашицей Редона и компании, было достаточно, чтобы заставить меня содрогнуться. Я предполагал, что разборчивый отец Лоренцо сейчас переворачивался бы в могиле. Конечно, это не значит, что Клаудио Бользано не испытывал недостатка в определенных отношениях. Например, он был мошенником и убийцей. Лоренцо, при всей своей занудливости, был настолько честен и открыт, насколько это вообще возможно.

"Я бы хотел это сделать, Лоренцо. Могу я спросить тебя еще кое о чем?"

"Конечно, спрашивай".

"Это насчет Вэчи..."

Его подвижное лицо потемнело. "Ах, Ваши. Как ужасно."

"Вы купили у него довольно много картин, не так ли?"

Он кивнул, потягивая Оранжадину.

"Послушайте, вы знаете, что у меня есть веские основания думать, что в этом Рембрандте может быть что-то подозрительное - возможно, это даже не Рембрандт. Что я хочу знать, так это: были ли у вас когда-нибудь причины сомневаться в подлинности чего-либо, что он вам продал? Могли бы вы всегда полагаться на его атрибуцию?"

Глаза цвета кофейных зерен Лоренцо заблестели; я дал ему возможность открыться, которую он любил. "Но в чем заключается атрибуция?" - спросил он нараспев, как обычно, риторически. "Полностью в восприятии автора, нет? Ах-ха-ха. Ваш вопрос предполагает простую дихотомию возможностей, которые присущи объекту - аутентичные или недостоверные, и ничего больше, да? И все же, конечно, вы не станете отрицать, что уровни определенности атрибуции безграничны, и что они в большей степени относятся к искусственным и предопределенным конструкциям точки зрения приписывающего ...

Я дала ему разогреться достаточно долго, чтобы позволить мне проглотить немного круассана, затем подняла руку. "Лоренцо, поверь мне, я бы ничего так не хотел, как обсудить это с тобой, но мне нужно успевать на поезд через минуту. Ты понимаешь, что я имею в виду: он когда-нибудь сознательно пытался продать тебе подделку?" Я выпил немного кофе. "Или неосознанно, если уж на то пошло".

Борьба была очевидна на его лице. Отвечать "да" или "нет" на вопрос "да" или "нет" для Лоренцо было неестественно. Его адамово яблоко дернулось вверх-вниз. "Нет", - сказал он, практически потея от усилий.

"Вы обычно проводите свои собственные тесты на предметах, которые покупаете?"

"Конечно, нет. Вам не нужны тесты, если вы знаете, что делаете ".

Может быть, и нет, но знал ли Лоренцо, что он делал? За все годы, что я знал его, я никогда не решал этот вопрос к своему удовлетворению. Как профессор искусствоведения и коллекционер, он продемонстрировал потрясающую широту взглядов. С другой стороны, если вы действительно верили, что нет никакой разницы между подделкой и подлинником, то как вы должны были отличить одно от другого? Когда-нибудь мне придется продолжить это с ним.

"Однажды, много лет назад, у моего отца возникли вопросы о Фердинанде Ходлере, которого мы получили от Вэйчи", - признался он.

"Как оказалось, они были необоснованными, но Ваши'сразу предложил забрать свои слова обратно, без колебаний. Это было через пять лет после того, как он был куплен. Так что, я думаю, мы можем сказать, что он был человеком чести, по крайней мере, в этом отношении ".

Может быть, да, может быть, нет. Готовность вернуть сомнительную картину так или иначе мало о чем говорила. Арт-дилеры обязательно усердно работают, чтобы защитить свою репутацию. Они вздрагивают даже от намека на то, что подделка когда-либо проходила через их руки. Вместо того, чтобы публично поднимать проблему, они поспешат вернуть деньги или произвести тихий обмен при первых признаках того, что у покупателя начинают возникать сомнения.

Естественно, это не значит, что следующий голубь не застрянет с этим.

Но, по крайней мере, я знал, что Лоренцо и его отец, которые вместе покупали у Vachey в течение трех десятилетий, никогда не находили ничего, явного или иного, что связывало бы Vachey с подделкой, и это было что-то.

"Однако..." - сказал Лоренцо, и по тому, как участился его голос, я понял, что наш спуск на бетон закончился; мы снова сорвались с места и побежали, в стиле Лоренцо. "Однако, разве сама формулировка вашего вопроса не предполагает априори существование одномерного полюса реальности, полностью противоречащего принципам теории единого поля Эйнштейна ..."

От невообразимого завершения этой мысли меня спасло появление Жан-Люка Шарпантье, который потащил Лоренцо на лионский поезд. Я помахал им на прощание, проглотил последний кусочек круассана и побежал на поезд в Париж.

Глава 15

Улица Риволи - одна из главных улиц Парижа, широкая и изящная магистраль, граничащая с Лувром и Тюильри, спроектированная при Наполеоне и завершенная в правление Луи-Филиппа. Элегантные портики длиной в квартал перед массивными классическими зданиями, увенчанными эффектными мансардными крышами. Аркады переполнены шикарными магазинами, книжными лавками и художественными галереями, а три самых величественных отеля в мире - the Crillon, the Inter-Continental и the Meurice - расположены напротив на расстоянии трех кварталов друг от друга. Историки архитектуры обычно описывают этот приятный, гармоничный бульвар как один из триумфов городского дизайна девятнадцатого века.

Они говорят о западной его половине, от площади Согласия до Лувра. Другая половина не получает особого внимания в журналах по городской архитектуре. К востоку от Лувра улица Риволи резко переходит в пролетарскую, превращаясь на протяжении всего одного квартала в оживленный центр безделушек и туристического сброда. Вот куда вы приходите, когда хотите приобрести шарф, украшенный картой парижского метро, или когда у вас сломалась позолоченная модель Эйфелевой башни и вам нужно ее заменить, или когда вы ищете выгодную покупку в тайваньских Levi's.

Не могли бы вы рискнуть угадать, в какой части улицы Риволи я нашел номер 89 - адрес, по которому Ваши предположительно приобрел Рембрандта? Верно, но почему бы и нет, поскольку Ваши никогда не называл ателье Сен-Жан иначе, как лавкой старьевщика?

Магазин располагался в небольшой галерее в стороне от улицы с пунктом обмена валюты, заведением, которое, похоже, специализировалось на подержанных выпусках "Пари-Матч", и закусочной под названием Le Snack Bar. Сам L'Atelier Saint-Jean сменил название на Top Souvenirs, что я не расценил как обнадеживающий знак, и теперь, похоже, специализируется на пластиковых ковриках для сервировки стола с изображениями уличных сцен Парижа и миниатюрными репродукциями Крылатой Победы при Самофракии, Венеры Милосской и других сокровищ Лувра. В заведении не было ни одного произведения оригинального искусства, ни старого, ни нового.

Я спросил клерка, не знает ли она, где я могу найти месье Гибо.

"Альфонс!" - закричала она во весь голос, и мгновение спустя лысый, озабоченный мужчина в грязной желтой рубашке вышел из боковой комнаты, закрыв за собой дверь. Он уставился на меня, вращая во рту потухший окурок сигары, затем отвел меня в сторону, в нескольких футах от каких-то обозревателей, и поднял подбородок, наблюдая за мной прищуренными глазами.

"Вы месье Жибо, владелец?" Я спросил по-французски.

Он кивнул.

"Я пытаюсь разузнать о картине, которую вы некоторое время назад продали моему другу".

"Я не продаю картины". Он указал на магазин. "Ты видишь какие-нибудь картины?"

"Я уверен, что он купил это здесь ..."

"Не от меня. От моего двоюродного брата".

"Твой двоюродный брат?"

"Он владел этим местом до меня. Он продал несколько картин, вещи, которые он приобрел на аукционах. Не я, они заноза в заднице, не стоят таких хлопот ".

Мой уровень уверенности продолжал падать. "Не могли бы вы сказать мне, где я могу с ним связаться?"

Он рассмеялся. "Конечно, попробуй на кладбище Монруж".

"Он мертв?"

"Как запеченная треска".

Почему-то у меня сложилось впечатление, что они не были близки. "Вы случайно не знаете, где находятся его отчеты о продажах?" Пожимаю плечами.

"Если бы я мог их увидеть, это могло бы, э-э, чего-то стоить для тебя".

Это не та реплика, в которой я очень хорош, и он просто еще немного посмеялся. Он сплюнул несколько табачных крошек на пол. "Что это была за картина?"

"Возможно, это был Рембрандт".

Он уставился на меня. "Этот парень - твой друг - говорит, что купил здесь Рембрандта?"

Я должен был признать, это казалось не очень вероятным. "Ну, в то время это не было похоже на Рембрандта. Он был покрыт грязью -"

Но он смеялся слишком громко, чтобы его можно было расслышать, настоящим веселым смехом во все горло. Он хлопнул меня по плечу. "Эй, вот что я тебе скажу. Если ваш друг интересуется еще какими-нибудь Рембрандтами, пошлите его куда-нибудь. Я дам ему хорошую цену, он нигде ее не превзойдет. И Ван Гоги тоже, Микеланджелос, называйте как хотите."

Он смеялся всю дорогу обратно в боковую комнату. "Невероятно", - я услышал, как он пробормотал, закрывая дверь. Он вытирал слезы с глаз.

По крайней мере, я определенно оживил его день.

***

Эта непродуктивная встреча была моим первым предприятием в Париже. Я взял такси прямо с Лионского вокзала до улицы Риволи. Теперь я подняла свою сумку через плечо, нашла другое такси и поехала в свой отель на острове Сен-Луи, чтобы зарегистрироваться и оставить свои вещи, сказав водителю такси вернуться через двадцать минут.

Отель Saint-Louis - еще одно из тех тихих, уютных, непритязательных местечек - без претензий, как они любят говорить, - в которых я останавливаюсь со времен учебы в колледже, но которые, как ворчит Тони, больше не соответствуют моему выдающемуся статусу представителя важного музея. Может быть, и нет, но сколько в Париже приличных отелей, где вы находитесь в двух шагах - буквально в двух шагах - от Собора Парижской Богоматери, и при этом можете спать с открытыми окнами, впуская свежий воздух, не ощущая запаха выхлопных газов и не слыша шума ни одной машины всю ночь напролет? Не так уж много, могу вам сказать.

Я снова снял номер на верхнем этаже (во мне есть что-то такое, из-за чего гостиничные служащие отправляют меня прямиком на чердак), распаковал одежду, приготовленную на следующий день, и повесил ее в шкаф. Вообще-то, мне нравятся комнаты на чердаке. Есть что-то в том, чтобы находиться под карнизом и смотреть из мансардных окон на крыши и дымовые трубы старого города, такого как Париж, что переносит тебя примерно на столетие назад. Витрины магазинов четырьмя или пятью этажами ниже сильно изменились за эти годы, и люди на узких улочках неизбежно принадлежат двадцатому веку, но крыши прямо из Домье. Я мог бы смотреть из окна девятнадцатого века на пейзаж крыши девятнадцатого века. Ну, я был, но ты понимаешь, что я имею в виду.

Но сегодня мой разум был твердо в двадцатом веке; не в 1990-х, а в более мрачное время 1940-х. В четыре часа, чуть более чем через полчаса, я должен был быть в квартире Жюльена Манна, человека из Сен-Дени, который утверждал, что Рембрандт - никакой не Рембрандт, и что Рене Вашиэ, нацистская марионетка и спекулянт, фактически украл его у своего отца пятьдесят лет назад.

Деловитый Кэлвин раздобыл для меня его номер телефона, и я позвонил ему накануне вечером после разговора с Энн.

Заставить его поговорить со мной, даже по телефону, было нелегко. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы убедить его жену, во-первых, что я не репортер, а во-вторых, что, куратор музея или нет, у меня не было желания лишать его картины, если она принадлежит ему по праву.

Он поднял телефонную трубку с нескрываемой неохотой. Я, конечно, надеялся, что он покажется промасленным мошенником, который увидел хорошее и ухватился за шанс совершить убийство. Вместо этого он был вспыльчивым и резким, отвечая односложно на мои долгие объяснения, кто я такой и о чем хочу поговорить. Это было все, что я мог сделать, чтобы уговорить его согласиться встретиться со мной сегодня, после того, как он вернулся домой со своей работы в отделе расчета заработной платы Парижского метро.

К сожалению, он и отдаленно не походил на мошенника.

Такси отвезло меня на север от острова через Пон-де-Сюлли, мимо нового оперного театра в стиле модерн на площади Бастилии - ультрасовременного, как мне сказали, но выглядящего примерно так же уютно, как печально известная старая тюрьма, которая когда-то стояла там, - а затем вверх по бульвару Бомарше, одной из тех оживленных улиц, которые все считают парижскими бульварами. Кафе, пивные и рестораны с зелеными тентами следуют одно за другим, в большинстве из них столы и стулья в стиле календаря вынесены на тротуар. Есть орды людей, у которых, кажется, нет ничего более срочного, чем сидеть с газетой и чашечкой кофе или аперитива и наблюдать за тем, как мир проходит мимо. Даже в такой пасмурный день, как этот, это было захватывающе.

Но немного дальше характер меняется. Тенты редеют. Люди тоже. Здания становятся более строгими и функциональными, и к тому времени, как вы проезжаете Северный вокзал и железнодорожные станции, вы оказываетесь в удручающе унылой, малоэтажной зоне предприятий легкой промышленности - оконного стекла, наматрасников, пищевой промышленности, электроники - с изолированными десятиэтажными или двенадцатиэтажными жилыми домами, скудно возвышающимися среди них, как пальцы скелета. На крыше каждого жилого дома огромная неоновая реклама, горящая синим или красным светом даже в 16:00. На вывесках написано "MINOLTA", или "MITA", или "VOLVO", или "SANYO"; по одному возвышающемуся слову на крышу, создающему странный, редкий лес извивающегося неона. Они предназначены для того, чтобы привлекать внимание пассажиров поездов, прибывающих в Париж. Таким образом, когда вы приближаетесь из Парижа, они отсталые: ОВЛОВ, АТИМ, АТЛОНИМ. Вы начинаете задаваться вопросом, находитесь ли вы на окраине Парижа или Смоленска.

Жюльен Манн жил в этом лишенном очарования районе, на четвертом этаже здания OVLOV. Его жена, скромная, слегка косоглазая женщина в простом платье с цветочным принтом - то, что в Соединенных Штатах называлось домашним платьем, пока оно не вышло из моды сорок лет назад, - впустила меня в прихожую, затем провела через старомодную кухню со слабым жирным запахом баранины и в гостиную, заставленную тяжелой темной мебелью пятидесятых годов. Все было безупречно, без пыли и на своих местах. Я задавался вопросом, провела ли она день за уборкой за мой счет.

Манн сидел в одном из пары мягких кресел, ожидая меня. Согласно газетной статье, в 1942 году ему было семь, так что сейчас ему пятьдесят семь. Он выглядел на семьдесят, и к тому же семидесятилетним стариком - хрупкий, суровый, похожий на школьного учителя мужчина в костюме и галстуке, с заостренным носом, длинным узким ртом и свирепыми, прищуренными глазами за толстыми линзами. Его седые волосы отступили на половину головы, но то, что осталось, стояло двумя жесткими волнами, напоминающими "рога" - на самом деле лучи - на Моисее Микеланджело.

Он наполовину поднялся и небрежно пожал руку. "Добрый день", - сказал он на ломаном французском. Его нос был слегка посиневшим на кончике. Он жестом указал мне на угол массивного дивана напротив себя и вернулся на свое место, разглядывая меня из-под сдвинутых бровей.

"Итак, он мертв", - сказал он.

Миссис Манн что-то пробормотала и оставила нас одних, закрыв за собой дверь и выйдя - на кухню? Фойе? Последовало молчание. Я думал, Манн ждет, пока она уйдет, прежде чем продолжить, но он просто сидел, настороженно наклонившись вперед, положив локти на подлокотники своего кресла, сжимая кончики пальцев одной руки пальцами другой, изучая меня с тревожащей прямотой. "Итак, он мертв", - казалось, это было все, что он хотел сказать.

"Насчет картины", - сказал я.

Его внимание было обострено, но он не двигался, не говорил. Это должно было зависеть от меня.

"Во-первых, - сказал я, - я хочу, чтобы ты знал, что я не против тебя. Если картина принадлежит вам по праву - если Вэйчи получил ее так, как вы говорите, - тогда мой музей никогда не помешает вам вернуть ее ".

Он отреагировал так же, как и тогда, когда я сказал ему примерно то же самое накануне вечером, то есть он этого не сделал.

"С другой стороны, - продолжил я, - вы можете понять, что, поскольку его история настолько отличается от вашей, я должен сделать все возможное, чтобы выяснить как можно больше для себя".

Тишина. Его пальцы продолжали сжимать друг друга.

"Могу я задать вам несколько вопросов, месье Манн? О Рене Ваши'е, для начала?"

Опущенный подбородок, настороженный и сдержанный. Это было больше, чем я получал до тех пор.

"Согласно статье Echos Quotidiens, вы сказали, что Ваши'скупал еврейские коллекции произведений искусства по бросовым ценам, а затем с прибылью продавал их нацистам".

Еще один едва заметный кивок.

"Помимо вашего собственного дела, у вас есть какие-либо доказательства этого?" Я вздрогнул в тот момент, когда эти слова были произнесены. Это звучало как допрос.

Он напрягся. "Это не было секретом. Все знали, что это так, - резко сказал он.

"Но тебе было всего семь", - сказал я, пытаясь меньше походить на перекрестный допрос. "Я удивлен, что ребенок может знать о таких вещах".

Мне не хотелось давить на него, но я должен был выяснить все, что мог, о деятельности Вэчи в военное время. Если он действительно собрал свою коллекцию на том, что заработал в качестве нацистского посредника и спекулянта, тогда - даже если Рембрандт оказался не Флинком Манна - Кристиану Вашиу можно было только приветствовать это.

"Я знаю", - сказал Манн сквозь сжатые челюсти, "потому что мой отец сказал мне. Позже… в лагере."

"Ты сам знал Вачи? Вы когда-нибудь были в его галерее?"

"Я видел его, когда он пришел за картиной. Холодный человек, с жестокой улыбкой. Он напугал меня; я вцепилась в руку моего отца". Он пожал худыми плечами, как лошадь, избавляющаяся от кусачей мухи. "Мой отец просил разумную сумму, но Вэйчи рассмеялся ему в лицо и сказал, что ему повезло, что он хоть что-то получил. Я помню это с совершенной ясностью, месье."

А он? Или это было то, что предположил Кэлвин - что он не мог отличить то, что он помнил, то, что сказал ему его отец, и то, что он создавал в своем уме на протяжении многих лет? И какая была надежда на то, что я узнаю об этом после всего этого времени?

"Может быть, нам следует поговорить о самой картине", - предложил я. "На самом деле ты этого не видел - это верно, не так ли?"

Это был еще один важный вопрос, поднятый Кэлвином. Прием и показ Vachey были мероприятиями по приглашению, не открытыми для широкой публики. И никакие фотографии не были разрешены. Так откуда Манн мог знать, как выглядела картина, не говоря уже о том, что это была та же самая, что висела в доме его отца?

"Не было с 1942 года", - сказал он.

"Нет, я говорю конкретно о картине, которая сейчас выставлена в Галерее Ваши".

Его рот сжался. "Нет... с... 1942 года".

Время для другого подхода. "Что я пытаюсь выяснить, месье, так это то, что заставляет вас думать, что Рембрандт, который сейчас находится в Дижоне, тот самый ..."

"Флинк, - сказал он агрессивно, - не Рембрандт".

"Ну, в любом случае, откуда ты знаешь..."

"Откуда я знаю?" - резко сказал он. "Я скажу тебе, откуда я знаю". Он еще немного подался вперед, выпятив подбородок. Сидевший на краешке своего стула, с этими сгорбленными плечами и заостренным носом, он был похож на маленького воинственного ястреба-перепелятника.

"Я никогда не забывал эту картину, месье. Как я мог? И я тоже не забыл Вейчи, но я не знал, что с ним случилось. Несколько лет назад я узнал, что он все еще жив, в Дижоне, но что я мог поделать? Я предполагал, что картина давно исчезла. Затем, несколько недель назад, ходили истории о таинственном Рембрандте, которого он раздавал - говорили, что это картина старого солдата. Что ж, это выдало игру, потому что на картине моего отца был изображен старый солдат, и когда-то считалось, что это может быть Рембрандт. Но, видите ли, он проверил это ".

"Он дал ему оценку?"

"Да, каким-то экспертом, о котором он слышал; из Сорбонны, я думаю. Это определенно авторство Флинка. Он был учеником Рембрандта, ты знаешь."

"Ах. Даже в этом случае, не могли бы..."

"Позволь мне закончить. Так случилось, что сын двоюродного брата моей жены знает репортера Echos Quotidiens, который знаком с этой историей. Ее пригласили на прием в понедельник, и она сразу позвонила мне, чтобы описать это." Его подбородок был задиристо выдвинут; сухожилия на его шее выглядели так, словно вот-вот лопнут. "Это та же самая картина во всех деталях, месье!" - торжествующе сказал он. "Старый солдат, шляпа, плюмаж!"

"И все же, - сказал я, - если вы не видели этого сами, вы не можете быть уверены ..."

"И как мне это сделать?" - сердито спросил он. "Мой шурин - ах, то есть мой адвокат - потребовал, чтобы мне дали возможность ознакомиться с этим, а люди Вачи отказываются. Как же тогда я должен это идентифицировать? Я спрашиваю тебя, справедливо ли это?"

На самом деле, да. Дело было в том, что бремя доказывания лежало на Манне, и Салли имел право не показывать ему фотографию. В случае, подобном этому, согласно рассуждениям, было бы слишком легко для фальшивого заявителя взглянуть на рассматриваемый объект и сказать: "Да, определенно, это та самая картина, украденная у моей семьи пятьдесят лет назад. Теперь я вспоминаю это пятнышко от мухи, это пятнышко клея на раме, этот ремонт ". Кто мог бы поспорить? С другой стороны, сокрытие картины от посторонних глаз оставляло очень мало средств для законного заявителя, у которого не было независимых доказательств- ни фотографий, ни страховых записей, - что она принадлежала ему.

Это было просто, все в порядке. То, чего не было, было справедливо.

"Мои извинения, месье", - резко сказал Манн. "Не желаете ли аперитив?"

Я благодарно кивнул. Я заботился обо всем, что могло бы разрядить обстановку.

На боковом столике рядом с ним стоял поднос со свежеоткрытой бутылкой шабли, графином из граненого стекла с черной смородиной, кроваво-красным сиропом из черной смородины, который так любят французы, и двумя бокалами в серебряной оправе с витиеватой гравировкой, которые стояли бы дома в буфете моей норвежской бабушки. Он смешал нам два Кира - вино и чернослив - и протянул один мне. "За ваше здоровье, месье". Он сглотнул.

На мой вкус, напиток немного сладковат, но я поднял свой бокал за него и сделал глоток. "Вы обращались к властям по этому поводу, месье Манн?"

Он кивнул. "Министерство культуры, Министерство юстиции. Они дали мне форму для заполнения. Знаешь, что они хотят знать?" Он горько рассмеялся. "'Опишите любые опознавательные знаки на обороте. Опишите тип рамки. " Вы можете в это поверить? Предполагается, что семилетний ребенок должен знать такие вещи, а потом вспоминать пятьдесят лет спустя?"

Я был рад, что не приступил к составлению списка вопросов, который я придумал для него: в какую сторону был обращен объект? Какого цвета был шлейф? Вы могли бы видеть одну руку, две руки, без рук? Во-первых, Манн обиделся бы и, возможно, дал бы мне по ушам. Во-вторых, он был прав: нельзя ожидать, что ребенок будет точен в деталях полвека спустя. Если он получил неправильные ответы, это не доказывало, что его история не была правдой. И если бы он получил их правильно, это не доказывало бы, что его не тренировали.

"У меня нет таких доказательств, месье; только мои собственные воспоминания о картине, висящей в нашей гостиной".

"Совсем никаких документов? Как насчет указания авторства? Разве это не было задокументировано?"

Он пожал плечами. "Ушел".

"Ну, ты знаешь что-нибудь о его происхождении, о том, кто владел им раньше?"

"Это принадлежало моей тете Марте. У нее это было долгое время. Я думаю, это было в семье ее мужа. Теперь они все мертвы ". Он развел ладони. "Это все, что я знаю. Хотел бы я знать больше ".

Я тоже. "У вас нет родственников, которые могли бы засвидетельствовать, что видели фотографию в вашем доме?"

Он обеими руками поднес стакан ко рту и выпил. Его лицо было скрыто. "С тех пор, - сказал он, - у меня больше нет родственников".

"Как насчет... как насчет друзей, соседей? Люди, которые бывали в вашем доме в прежние времена?"

Он улыбнулся. "Я расскажу вам небольшую историю, месье". Он встал и подошел к окну, глядя вниз на железнодорожные станции.

"В те дни мы жили в приятной квартире в тринадцатом округе. Очень хорошие соседи. Мой отец был начальником почтового отделения; ценный сотрудник, нацисты позволили ему остаться. Но 28 декабря 1942 года - всего через несколько недель после того, как Ваши приехал и купил картину - они пришли за ним. И для моей матери тоже, и для моего брата Альфреда. И я. Мы ездили в Биркенау, ты знаешь, где это?"

"Польша", - тихо сказал я. Это был один из лагерей Освенцима.

"Да, Польша. Ну, три года спустя я вернулся, теперь уже без семьи, и уехал жить в Страсбург с семьей мальчика постарше, с которым я познакомился в лагере. Затем, в 1948 году, я вернулся в Париж. Мне было четырнадцать. Я вернулся, чтобы посмотреть на наш многоквартирный дом. Это было на авеню Д'Иври. Некоторые из наших старых соседей все еще жили там, очень добрая пожилая пара по фамилии Одиллард, прямо под нашей старой квартирой. Они были рады видеть меня и ужасно огорчены известием о смерти моих отца, матери и брата, и они заставили меня остаться на ужин. Они дали мне boeuf a la mode, что не так-то легко было найти в те дни ".

Он стоял, облокотившись на подоконник, вглядываясь в дымку, но не видя ее. "Они подарили это мне на столовой посуде моих родителей", - натянуто сказал он. "Тарелки с ивовым узором, которые моя мать купила, когда родился мой брат Альфред, серебряные, которые были свадебным подарком от ее сестры из Тулузы. В углу был буфет, в котором мы их хранили. Они даже не осознавали этого." Он повернулся ко мне, как будто ему было любопытно, каким будет мой ответ.

Я не знал, что сказать. "Они украли их?"

Я думаю, он улыбнулся, но это было трудно сказать. "Не украдены, нет. Это были хорошие, добросердечные люди, не воры или монстры. Тем не менее, после того, как нацисты забрали нас, они просто поднялись наверх и взяли то, что хотели. То же самое сделали и другие наши соседи. В конце концов, мы были евреями, и что бы они ни говорили сейчас, они не ожидали, что когда-нибудь увидят нас снова. А потом, каким-то образом, этим хорошим, добросердечным людям удалось забыть, откуда у них эти прекрасные новые вещи, удалось забыть времена, когда моя мать подавала им кофе и пирожные в тех же чашках и тарелках. И, как видишь, они действительно забыли ".

Он вернулся и устало сел. "Итак, месье Норгрен," сказал он, снова беря в руки свой Кир, "вы действительно ожидаете, что я смогу найти друзей и соседей, которые помнили бы прекрасный портрет, висевший в нашем доме, и подтвердят мои претензии?"

Опять же, я мало что мог сказать. Я отпил еще немного из своего напитка.

Манн допил свой, и алкоголь, похоже, смягчил его. Я подозревал, что он не часто пил; обе бутылки были полны с самого начала. "Ты кажешься приятным молодым человеком", - сказал он, дважды за один день кто-то назвал меня "молодым человеком". "Но я должен предупредить вас, что я не успокоюсь, пока эта картина не будет возвращена. Что правильно, то правильно".

Под решимостью скрывалось какое-то подавленное отчаяние. Я думал, что он вел хороший бой, но в глубине души он не верил, что сможет его выиграть. Не против знаменитого Рене Ваши'а. Не против большого американского музея.

"Я понимаю", - сказал я. "Мы не против вас, месье Манн. Мы хотим, чтобы картина отправилась туда, где ей по праву место. Если это картина твоего отца, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе вернуть ее. Я говорю это искренне ".

За стеклами очков с бутылочным дном маленькие свирепые глазки Манна заново оценили меня. Он начал с идеи, что у него появился враг. Теперь он задавался вопросом, был ли я... возможно, не врагом.

"Спасибо", - сказал он хрипло. "Я хотел бы, чтобы вы знали, что моим мотивом является не выгода. Я бы никогда не продал это. Это все, что осталось от моего отца. Все остальное - все из моего детства - ушло ".

"Я понимаю", - сказал я снова. Я почти начала желать, чтобы это оказалось его.

Он мечтательно откинулся на спинку стула. "Это замечательная картина, не так ли? В детстве я... Еще выпьем, месье?"

Я покачал головой. Разговор подходил к концу, и я почувствовал, что скоро уйду. Запишите еще один разговор, который не дал ответов ни на какие вопросы, не разрешил никаких двусмысленностей.

"В детстве мы с моим старшим братом - его звали Альфред - играли в солдатики. Старик на фотографии был нашим капитаном; мы называли его капитан Ле Нез. Из-за носа, понимаешь. Мы выстраивались перед ним в очередь и отдавали честь..." На его лице появилось непроницаемое выражение. Его рука поднялась и, дрожа, легла на его выпуклый лоб. "Боже мой..."

Мой интерес усилился. "В чем дело?"

"Это сломано", - сказал он с удивлением. "Я совсем забыл. Мы разорвали это ".

"Ты разбил картину?"

"Рамка - мы сломали рамку. Я могу описать это идеально ". Взволнованный, он протянул руку, чтобы коснуться моего запястья сухими, паучьими пальцами. "Это было бы доказательством, не так ли?"

Он сказал, что однажды утром они с братом отчитывались перед капитаном Ле Нез, когда игра стала немного грубой. Они случайно сбили картину со стены и откололи кусочек в правом нижнем углу. В ужасе они приклеили его обратно и, по-видимому, это сошло им с рук; их отец так и не заметил ремонта.

"Боюсь, я тоже не помню, чтобы замечал это", - сказал я.

"Что ж, мы проделали хорошую работу, склеив его!" Он извивался от возбуждения. "Посмотри на это, ты увидишь; в правом нижнем углу! Кусок - такой большой". Он использовал свои пальцы, чтобы придать треугольную форму со стороной около дюйма.

"Что это был за кадр?"

Он нетерпеливо махнул рукой. "Я не помню раму - нет, подождите, я думаю, на ней была причудливая резьба - но излом - посмотрите на него!"

"Я посмотрю", - сказал я. "Вам лучше упомянуть об этом и вашему адвокату".

Он отрицательно мотнул головой. "Я ему не доверяю. Я доверяю вам, месье. Ты посмотри, пожалуйста". Он вскочил со своего стула и практически вытащил меня из моего, как будто чем скорее он заставит меня встать и ходить, тем скорее я вернусь в Дижон.

"Я посмотрю", - снова пообещал я, вставая, - "Но - извините, месье Манн - я думаю, что я бы уже увидел это, если бы оно было там".

Глава 16

Я не только не думал, что это было там, я знал, что этого там не было. Я исследовал каждый миллиметр этой картины, и не было никаких отремонтированных трещин в правом нижнем углу или где-либо еще. Где-то по ходу дела рамка (на которой действительно была резьба, но насколько сложно было бы догадаться об этом?) они были разобраны до голого дерева и слегка окрашены, так что даже мастерски выполненная работа была бы заметна, не говоря уже о работе пары испуганных детей.

Но это ничего не доказывало, так или иначе. Картина недавно была переделана; кто мог сказать, что ее также не переделали?

Как насчет остальной части истории Манна? Ну, в общем, я верил в это; то есть я верил, что его отец при определенных обстоятельствах продал Вейчи какую-то картину, что это, вероятно, была картина старика в шляпе с пером, и что кто-то идентифицировал ее создателя как Говерта Флинка. Я также верил, что Манн говорил правду, какой он ее помнил; зачем бы ему выдумывать историю о разрушении фрейма, если бы этого на самом деле не произошло?

Он ничего не выиграл, убеждая меня искать трещину, которой там не было.

Помимо этого, я не знал, сколько принимать за чистую монету. Восприятие Манна было слишком старым, слишком основательно пропитанным горечью. Конечно, вполне оправданная горечь, но заслужил ли Вачи - лично Вачи - это? Как я мог примирить жестокого, улыбчивого спекулянта Манна с сострадательной патриоткой Клотильды Гийо? Я знал, в какую из них я хотел верить, но я не знал, какая из них была правдой.

А что насчет самой картины, перед которой играли Манн и его покойный брат, - могла ли она действительно быть написана Говертом Флинком? Конечно, но если так, то это была не та картина, которую Вейчи подарил СЭМУ. Чем больше я думал об этой картине - а я думал о ней много, - тем больше убеждался, что этот утонченный, замечательный старый солдат превзошел все, что мог бы сделать Флинк. Это был Рембрандт, все верно; Манн ошибался на этот счет. Если бы пришлось, я был готов противостоять полиции Рембрандта и защищать его.

Но это не означало, что я был вне опасности. Все еще оставалось возможным, что Un Officier действительно была картиной, которую Вейчи купил у отца Манна, но в то время ее ошибочно приписали Флинку, а не Рембрандту, и Манн все это время говорил о Рембрандте; он просто не знал этого.

При обычных обстоятельствах я бы не придал этому большого значения - существует довольно много похожих картин, изображающих довольно много похожих стариков, довольно много компетентных, но менее известных голландских художников (таких как Говерт Флинк), и картина Манна, скорее всего, была одной из них. Если так, то это, вероятно, было где-то в России или восточной Германии, и у него не было шансов когда-либо увидеть это снова. Но проказливые условия и причудливое поведение Вейчи - и, прежде всего, его убийство - сделали обстоятельства совсем не обычными. Все ставки отменены.

К тому времени я был настолько сбит с толку и колебался, что наполовину болел за Жюльена Манна - может быть, больше, чем наполовину, - чтобы доказать его правоту, что было довольно странным положением дел, учитывая, где бы я оказался, если бы он это сделал.

Таковы были мои беспорядочные размышления, когда такси, которое я взял у многоквартирного дома Манна в Сен-Дени, высадило меня на 27 улице Жан-Мермоз, шикарном кондоминиуме на Правом берегу, который, как узнал Кэлвин Находчивый, был адресом Жизель Гремонд, экс-дивы, экс-любовницы Рене Ваши27… и женщина, которая так хотела рассказать мне, что именно было в той таинственной, пропавшей синей книге, из-за которой меня выбросили из окна - и, возможно, из-за которой Рене Ваши'а вычеркнули из этой жизни.

***

Она больше не была такой нетерпеливой. "Я развлекаю", - властно сказала она мне, стоя в дверях и прямо загораживая мне путь. "И я собираюсь уходить. Было бы лучше позвонить, прежде чем звонить, месье."

Она была на расстоянии нескольких световых лет от убитой горем ведьмы, которая оцепенело сидела на презентации завещания Вэйчи, - и от того надутого и злобного пьяницы, который загнал меня в угол на приеме. Ее парик цвета меди вернулся на место - на этот раз ни в малейшей степени не сдвинутый набок - ее яркий макияж был недавно и подчеркнуто нанесен, и она явно контролировала свои способности.

Позади нее было небольшое фойе, совсем не похожее на то, что было у Жюльена Манна, с паркетным полом, компактным письменным столом Мазарини и стулом Людовика XIV у одной стены, под коллекцией фотографий с автографами. Я узнал Тосканини, Пинцу и Каллас. Из соседней комнаты доносились хриплые звуки старой записи; сопрано пело ритмичную арию, похожую на арию Верди. Мне показалось, что я смог разобрать в средних тонах навязчиво милую, юношескую версию огрубевшего от времени голоса мадам Гремонд.

Я извинился во второй раз (мне пришлось несколько раз быстро поговорить по громкой связи внизу, чтобы заставить ее впустить меня в здание). "Возможно, ты не помнишь, как разговаривал со мной на приеме прошлой ночью, - сказал я сейчас, - но..."

"Вы правы, месье Норгрен, я не знаю".

"Вы рассказывали мне о книге месье Ваши's; синий альбом для вырезок..."

Она нетерпеливо наблюдала за мной, слегка приподняв одну выщипанную бровь. "Я этого не помню", - холодно сказала она. "Я понятия не имею, о чем ты говоришь".

"Мадам, вы хотите сказать, что полиция не связывалась с вами по этому поводу?"

Ее рот сжался. "Так что я должен поблагодарить тебя за это. Что ж, я скажу вам то, что я сказал им. Если я действительно сказал то, что вы сказали, я сделал, боюсь, я вообще понятия не имею, что было у меня на уме. Возможно, я выпил чего-то больше, чем было полезно для меня. Когда это случается, я, как известно, становлюсь немного, скажем так, эксцентричным ".

Нет, я думал, дело не в этом. Разница между сегодняшним днем и вечером понедельника заключалась не в уровне алкоголя в ее крови, а в ее чувствах к Вэйчи. В прошлый понедельник она думала, что он отдает ее драгоценного Дюшана кому-то другому, и она горела желанием уничтожить его за это. Теперь она знала, что почти в своем последнем поступке он выполнил свое старое обещание, и, подобно Клотильде Гийо, она была полна решимости сохранить память о нем.

"Я скажу вам, что я думаю, мадам", - сказал я прямо. "Я думаю, в нем есть записи о его покупках во время оккупации. Я думаю, ты пытаешься не допустить их огласки, чтобы сохранить его репутацию, и я думаю, ты совершаешь ошибку. Это было пятьдесят лет назад, на расстоянии целой жизни."

"Вы можете думать, как вам заблагорассудится, месье", - сказала она. "А теперь, если это все...?"

Я предпринял последнюю попытку удержать ее от того, чтобы она не захлопнула дверь у меня перед носом. "Музыка - она прекрасна".

Она слегка подобрела. "Спасибо тебе. Тебе нравится Гранд опера?"

"Очень", - сказал я, удивляясь, почему я не начал с этого. Я наклонил голову, чтобы лучше слышать музыку. "Я всегда любила Верди, и это замечательное сопрано", - я позволяю себе медленно улыбнуться. "Почему, это ты, не так ли?"

Презренный, я признаю это, но это был отчаянный удар. Кто еще был там, кто мог бы посвятить меня в этот чертов альбом для вырезок?

Лицо мадам Гремонд снова заледенело. "Композитор не Верди, а Беллини. И певица - это не я, это Лили Понс ". Она поджала свои алые губы, приподняла несколько напудренных подбородков и захлопнула дверь. Секунду спустя она приоткрыла его. "У меня не было проблем с моими нижними регистрами. Добрый вечер, месье."

***

Итак, после почти целого дня в Париже, после того, как я сновал в такси, чтобы выследить Жюльена Манна, Жизель Гремонд и М. Жибо из Top Souvenirs, я ушел практически ни с чем. Ну, ни с чем.

В моей парижской повестке дня все еще оставался один человек: Фердинанд Оскар де Куинси, бывший директор Художественного музея Сиэтла, бывший капитан MFA &; A, отряда по восстановлению произведений искусства армии США, и человек, который когда-то нашел и вернул дюжину собственных картин Вейчи, тем самым посеяв семя - так утверждал Вейчи - для его возможного пожертвования Рембрандта СЭМУ. Я надеялся, что де Куинси поможет мне разобраться в том, кем был Рене Вашиэ. Но это было бы не раньше завтрашнего утра, когда мы должны были встретиться в Лувре. На данный момент я был на свободе, один и мне нечего было делать в Городе Огней. В любом случае, мне ничего не хотелось делать.

В большинстве зарубежных поездок наступает момент, особенно когда дела идут не так хорошо, как могли бы, когда человек жаждет утешения в виде родной еды, и это было похоже на то. От кондоминиума мадам Гремонд я прошел квартал до Елисейских полей, затем повернул направо еще на два квартала, пока не подошел к огромному многоэтажному ресторану Burger King. Там, в окружении черно-белых фотографий американских киноактеров, выглядящих на удивление галльски - взъерошенный Кларк Гейбл с печальной и философской полуулыбкой, сонноглазый Гэри Купер в профиль в три четверти, сигарета свисает из уголка рта, как будто он подражает Иву Монтану, - я приготовил сытный ужин в одиночестве из "курицы делюкс" (двойной заказ), "молочного коктейля в шоколаде" и "картофеля фри", заработав сочувственный взгляд официанта, когда я попросил его подержать майонез и заправку. дай мне немного кетчупа к картошке фри.

После этого я прошел несколько шагов до кинотеатра и посмотрел, как Кевин Костнер выражает эмоции на дублированном французском языке в роли Робина де Буа, принца волевых.

***

К следующему утру свежий ветерок развеял мрак, который висел над Парижем. Город выглядел великолепно, и я был полон оптимизма и энергии янки, результат, без сомнения, всей этой жареной курицы в моей крови. В отеле я позавтракал стандартным парижским завтраком из кофе, булочек и круассанов и отправился пешком в Лувр, расстояние в полторы мили.

Гулять по Парижу в наши дни легче, чем раньше, главным образом потому, что вам больше не нужно с опаской следить за своими ногами; печально известный собачий помет в грязи (парижских собак нужно кормить более сытно, чем где-либо еще) в значительной степени остался в прошлом. По-видимому, это связано с нарисованными белой краской знаками на тротуарах, на которых изображена настороженная такса в профиль, ее нос интеллигентно направлен в сторону придорожных желобов, по которым несколько раз в день спускается очищающий поток воды. Под таксами белые стрелки указывают в том же направлении для хорошей оценки, так что даже самая тупая собака должна понять сообщение.

По-видимому, так оно и есть, потому что собаки-унылости, как деликатно выразились французы, больше не являются той проблемой, которой они были. Теперь вы можете смело поднять глаза и посмотреть на Париж.

И свежим, сверкающим осенним утром Париж действительно является самым великолепным городом в мире. Здесь есть все: деревья, парки, красивая река, исторические мосты, захватывающая архитектура. И, конечно, ни один великий город не является менее ошеломляющим. Вдоль набережной Лувр - да и по всей длине Елисейских полей, если уж на то пошло, - нет ни одного здания высотой более девяти этажей, и большинство из них такие же приятные, однородные семь этажей. Кроме Эйфелевой башни, видно только одно высокое сооружение, и это относительно скромный небоскреб вдалеке к югу, за Люксембургским садом. В сердце Парижа, в отличие от сердца Лондона, Токио или Нью-Йорка, у вас много неба.

Утро выдалось удачным для быстрого темпа, и я добрался до Лувра менее чем за двадцать минут, но мне потребовалось еще почти десять, чтобы пройти вдоль южного фасада и вокруг восточного крыла к новому входу (до того, как это был самый большой музей в мире, которым он является до сих пор, это был самый большой дворец в мире). Тем не менее, я прибыл на десять минут раньше на площадь де Куинси, где мы договорились встретиться: у сверкающего колоннообразного основания научно-фантастического лифта в новом подземном вестибюле. Не было никаких признаков кого-либо, кто мог бы быть де Куинси. Единственным человеком, который выглядел так, словно кого-то ждал , был корявый, с оттопыренными ушами, коротко остриженный старикашка с широко раскрытыми глазами в трикотажной спортивной рубашке, брюках двойной вязки и оранжево-фиолетовых кроссовках для бега; американец, все верно, но с надписью "Бойсе, Айдахо" или "Биллингс, Монтана", написанной на нем, вместе с надписью "первая поездка в Европу с золотыми зубами".

Я бродил по большому новому магазину в мезонине, каждые несколько минут выглядывая из-за перил в поисках де Куинси. Мы выбрали Лувр для встречи, потому что де Куинси, который жил на окраине Парижа в деревушке Со, похожей на открытку, сказал, что у него есть дела в городе, и почему бы не встретиться в музее, и какой мой любимый музей в Париже?

Он торопился положить трубку, и я инстинктивно сказала "Лувр", что совсем не то, что ты должен говорить, если ты приезжий знаток. Вы должны назвать какой-нибудь очаровательный маленький музей, о котором обычные люди никогда не слышали: Музей Коньяка-Джея, например, или музей Ниссима де Камондо. Точно так же, как в Нью-Йорке считается дурным тоном говорить кому-либо, что твой любимый музей - Метрополитен на Пятой авеню. Ты должен был сказать "Клойстерс" или "Купер-Хьюитт".

Но Лувр - мой любимый музей в Париже, и я так и сказал, и де Куинси согласился, и вот я здесь. И там, если я не ошибаюсь, был де Куинси, высокий, патрицианского вида старик в хорошо скроенном двубортном костюме, который оглядывался вокруг - как я предположил, в поисках меня - с некоторым нетерпением. Я знаю немало американцев, которые долгое время жили за границей, и у них появляется определенный взгляд, экспатриантские манеры, гордые, вызывающие и заброшенные одновременно. И какими бы итальянскими или французизированными они ни стали, всегда есть неопределимое зерно чего-то, что выдает их за смещенных Янки.

Я спустился вниз и подошел к нему. "Мистер де Куинси? Я Крис Норгрен. Это..."

"Простите, месье", - вежливо сказал он, "я не разговариваю по-английски. " Он отошел, чтобы подождать где-нибудь в другом месте.

В нескольких ярдах от меня все еще стояли другие пожилые джентльмены, задумчиво теребя слишком большую мочку уха и разглядывая меня.

Могло ли это быть? Я приблизился осторожно. "Э-э, мистер де Куинси?"

Он ухмыльнулся и протянул руку. "Зови меня Пушистиком".

***

Что ж, это была естественная ошибка. С таким именем, как Фердинанд Оскар де Куинси, образ, который приходит на ум, не включает кроссовки Day-Glo для бега трусцой и трикотаж двойного вязания. Но, как оказалось, они его идеально устраивали. В то время, когда считалось почти само собой разумеющимся, что директора художественных музеев должны быть выходцами с космополитичного Восточного побережья, отпрысками семей, собирающих произведения искусства, и иметь дипломы Лиги плюща, де Куинси родился на пшеничной ферме на границе Айдахо и Вашингтона (так что я был не так уж далек от истины) и получил образование в Университете Гонзага в Спокане.

Он пришел в Художественный музей Сиэтла в качестве бухгалтера и бизнес-менеджера на неполный рабочий день, проявил интерес к искусству и в свободное время поступил в Вашингтонский университет для получения степени магистра по истории искусств. Он завербовался в армию в 1941 году, с боями прошел через Францию и Бельгию в пехоте, а затем был переведен в MFA &; A, где проработал три года в гуще самой захватывающей и успешной операции по изъятию предметов искусства в истории. После этого он вернулся к СЭМУ, и когда директорство стало вакантным, его прогнали.

Все это я узнал за десять минут в кафе "мезонин", где де Куинси заказал "крок-месье" - поджаренный сэндвич с ветчиной и сыром, - а я съел простой омлет с жареным картофелем. (Французский круассан на завтрак, каким бы вкусным он ни был, долго не сохраняется.)

Фердинанд Оскар "Пушистик" де Куинси был дружелюбным, живым собеседником. Все, что мне нужно было сделать, это заинтересованно приподнять бровь или пробормотать ободряющее односложное слово, и он с радостью брал мяч и убегал с ним. После вчерашнего дня, который я провел, пытаясь вытянуть информацию из одного подозрительного, неразговорчивого человека за другим, он доставлял удовольствие.

Он с грустью прочитал о смерти Вейчи, он слышал о заявлениях Жюльена Манна, он даже знал, что я изучал прошлое Вейчи, и он был в восторге - "просто порозовел", - что я разыскал его. Я пришел к правильному человеку, он заверил меня.

Он объяснил, что был частью Министерства иностранных дел и команды, которая была направлена в Нойшванштайн, сказочный баварский замок, в котором немцы хранили большую часть своей французской добычи. Находясь там, он идентифицировал и контролировал возвращение двенадцати французских картин восемнадцатого века, взятых из личной коллекции Ваши'а. Вскоре после этого он впервые встретился с Вэйчи, и вне себя от радости, Вэйчи заговорил о том, чтобы отплатить ему. Де Куинси предложил подарить что-нибудь Художественному музею Сиэтла как-нибудь, когда он-

"Не могли бы мы просто подождать минутку, мистер де Куинси?"

"Нечеткий".

"Нечеткий. Вы хотите сказать, что нацисты забрали у него эти картины, верно?"

"Конечно, сделал. Конфисковали большую часть его коллекции. Сфабриковал то или иное обвинение. Общение с евреями, что-то в этом роде ". Несмотря на свою словоохотливость, де Куинси не верил в пустую трату слов только для того, чтобы составить законченные предложения.

"Если это так, то это наводит на мысль, что он вообще не работал на них, что история Манна не точна".

Он фыркнул. "История чушь собачья. Ваши пытался помочь этим еврейским людям, а не навредить им. Терпеть не мог нацистов. Парень все перепутал, поверь мне ".

Я откладываю вилку. Это было то, что я надеялся услышать. И это исходило от человека, которому нечего было делать. Я почувствовал покалывание в мышцах моих плеч, как будто груз, который долгое время лежал на них, начал подниматься.

"Значит, то, что сказала мне Клотильда, правда", - сказала я, больше для себя, чем для него.

Де Куинси, жуя, с интересом наблюдал за мной. "Менеджер галереи? Зависит от того, что она тебе сказала."

Я пересказал ему ее слова: что Ваши покупал картины во время оккупации и перепродавал их нацистам - из сострадания, а не из жадности, - что он не получил никакой прибыли и не собирался получать никакой прибыли, что часто немцы "платили" ему не деньгами, а ничего не стоящими картинами, которые они заставили его взять, или почти столь же ничего не стоящими оккупационными франками.

Де Куинси помахал уголком своего сэндвича, пока не проглотил полный рот. "История тоже чепуха", - сказал он.

Мои плечи перестало покалывать. "Но..."

"Вы случайно не знаете швейцарского дилера по имени Гесснер?"

"Я так не думаю".

"Цюрих. Тебе следует как-нибудь поговорить с ним. Если он все еще жив. Купил кучу этих никчемных картин у Вэйчи в сорок четвертом. Милая маленькая одалиска Матисса, пара натюрмортов Вламинк… давайте посмотрим, Дюфи, Руо, Пьер Боннар..."

"Я не понимаю".

Де Куинси улыбнулся. "Ну, что ты подразумеваешь под "бесполезным"? Зависит от того, кто проводит оценку, не так ли?"

Я чуть было не спросил его, разговаривал ли он с Лоренцо, но он быстро объяснил, что имел в виду. Гитлер настолько ненавидел современное французское искусство, что запретил его отправку в Германию. Таким образом, когда нацистские "агентства по сбору платежей" во Франции обнаружили в своих тайниках произведения французского искусства двадцатого века, они ничего не могли с ними поделать, кроме как попытаться продать их на практически несуществующем французском рынке - или, как в случае с Вашиэ, обменять их на произведения искусства, которые соответствовали эстетическим стандартам фюрера. Итак, Ваши смог купить, скажем, Флинка по ничтожной цене, обменять его, скажем, на Матисса у немцев, а затем получить огромную прибыль на швейцарском рынке, который оставался активным на протяжении всей войны. Он делал это не один раз, и, по словам де Куинси, вырученные средства составили ту копилку, на которой он сколотил свое состояние.

"Видите ли, в Швейцарии, - сказал Де Куинси, - он мог бы получить немного настоящих денег, а не тех игровых, которые были здесь во время оккупации".

"Да, я понимаю", - сказал я деревянным голосом. Я увидел, что Вейчи, после всего сказанного и сделанного, был тем, кем его назвал Манн: паразитом, который питался беспомощностью своих соотечественников в самые ужасные времена.

"Теперь не уходи так скоропалительно", - сказал де Куинси. "Мое мнение, Вэйчи был честным по отношению к Иисусу героем, Крис. Пошел на реальный риск - я имею в виду риск поставить его перед расстрельной командой - чтобы помочь людям скрыться до того, как они попадут к нацистам. Помог им избавиться от их коллекций, помог им уехать из страны ..."

"И совершил убийство, делая это".

"Конечно, он это сделал, почему бы и нет? Парень не был профессиональным героем, он был бизнесменом, чего вы ожидали? Говорю вам, он сделал много хорошего. Больше, чем ты думаешь. У этого человека много сторон. Давай, ты хочешь прогуляться по музею или нет?"

Я съела последний, нерешительный кусочек остывающего омлета. "Конечно, давай".

Но Лувр - это не музей, по которому вы ходите "насквозь", если только у вас нет на это трех дней. Вы должны выбрать свое место, и я выбрал первый этаж крыла Denon, где находилась основная европейская коллекция живописи. Пока мы медленно поднимались по широкой лестнице мимо Winged Victory - мраморной версии в натуральную величину, - де Куинси рассказал мне об одном аспекте бесконечно разнообразной жизни Вэйчи, о котором я ничего не знал.

Кажется, в начале восьмидесятых он выступал посредником французского правительства, успешно ведя переговоры с темными фигурами в Восточной Германии о возвращении знаменитой коллекции керамики, которая была похищена из музея в Нанси во время войны. Эту патриотическую миссию он взял на себя без какой-либо оплаты и без какого-либо общественного признания. Его роль в этом раскрылась только тогда, когда вовлеченный министр французского правительства ушел в отставку и опубликовал свои мемуары. Совсем недавно появились правительственные утечки, предполагающие, что это было только одно из нескольких таких деликатных заданий, которые вашиисполнил для своей страны.

"Итак, вы видите", - сказал де Куинси, останавливаясь, чтобы перевести дыхание на верхней площадке лестницы, "для человека больше, чем кажется на первый взгляд".

"Аминь этому", - сказал я. "Вы поддерживали с ним контакт все эти годы?"

"Не совсем. Следил за его карьерой, конечно. Время от времени натыкался на него. Всегда нравился этот парень. Что-то для него".

"Пушистик, почему он не пригласил тебя на прием прошлой ночью? Этот подарок был действительно в твою честь ".

Он улыбнулся, довольный. "Действительно пригласил меня. Дело в том, что я никуда особо не хожу, если это связано с ночевкой вне дома ". Он похлопал себя по бедру. "Проблемы со связками. Мне нужно спать в моей собственной кровати. Скажи мне, как выглядит Рембрандт?"

"Выглядит неплохо. Я думаю, что это аутентично; очень похоже на то, что в Getty, но с огромным шлейфом и зеленоватым оттенком на заднем плане. Я уверен, что этого нет в Bredius. Похоже ли это на что-нибудь, с чем вы когда-либо сталкивались с Вэйчи?"

Он покачал головой. "Нет. Их не было в его коллекции, когда я увидел это давным-давно ".

"Я не думаю, что у вас есть какие-либо предположения, где он мог это раздобыть?"

"Нет. Все, что я знаю, это то, что он сказал. Лавка старьевщика. Зная его, это может быть правдой ".

Мы прошли через галерею Apollo, где группы заядлых школьников сгрудились в три ряда вокруг витрин с драгоценностями короны, повернули направо и оказались в одном конце того, что раньше называлось Grande Galerie, и не без оснований. Теперь, для удобства туристов, эти смежные помещения, которые вежливо называются комнатами Denon с 4 по 8, образуют единую великолепную галерею длиной 1000 футов (я знаю, потому что однажды прошелся по ней и насчитал 332 ступеньки), самую длинную, величайшую галерею искусств, которая когда-либо существовала, с обеих сторон плотно уставленную шедеврами французской живописи - Ватто, Пуссеном, Ла Туром, Фрагонар - и несколько дюжин разных итальянцев - Боттичелли, Джотто, Джованни Беллини, для начала - добавили, чтобы избежать слишком узкого вкуса. Элегантный сводчатый потолок примерно через каждые 250 футов украшен куполом с мраморными колоннами. В дальнем конце вы обходите изгиб в плане этажа, и вот вы там, смотрите вниз еще на 300 футов шедевров фламандской, голландской и испанской живописи.

Все это - половина одного этажа одного крыла. И есть три крыла. Какой-то музей.

Пока мы медленно прогуливались по нему, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть на ту или иную картину, я рассказал де Куинси о загадочных ограничениях, которые Вейчи наложил как на Барилло, так и на СЭМА, и о в целом странных событиях, которые последовали за ними.

К тому времени, как я закончил, мы обошли весь этаж - длиной с четыре футбольных поля, как предсказуемо сказано в американском путеводителе, - и сидели на каменной скамье у начала восточной лестницы, в окружении Эль Греко, Мурильо и Рибера.

"Интересно", - сказал де Куинси, когда я закончил. "Что ты об этом думаешь?"

"Это то, о чем я собирался спросить тебя. Как ты думаешь, что он мог замышлять?"

Он медленно покачал головой взад-вперед. "Поймал меня".

"Послушай, Пушистик, я должен прийти к решению завтра. Если бы ты был на моем месте, ты бы взял картину?"

"Если тебя сдерживает беспокойство о том, что он сделал или не сделал в сороковые, я бы сказал, да, черт возьми, конечно, возьми это".

"Это главное, но эти его странные условия тоже заставляют меня нервничать. Ты знал его довольно хорошо -"

"Не так хорошо".

"Но он тебе нравился, ты восхищался им". Он кивнул. "Справедливое заявление".

"Ну, вы бы сказали, что могли бы поверить ему на слово?"

"Что ж..."

"Если бы он сказал вам то, что сказал мне - что за ограничением на тестирование, или за временными рамками, которые он установил, или за чем-либо еще не было бы ничего хитрого, вы бы ему поверили?"

Де Куинси задумчиво потянул себя за мочку уха. "Примерно так далеко, как я мог его отбросить".

Глава 17

Я вернулся в Дижон в 15:00, что оставило мне всего двадцать семь часов, чтобы составить свое мнение о Рембрандте. Если бы я не подписал условия Вейчи до конца рабочей пятницы, предложение было бы недействительным, и картина, предположительно, вернулась бы с остальными "остатками" Вейчи к его сыну Кристиану.

Кристиан, который пытался удержать меня подальше от Рембрандта, а Фрогера - от Леже. Кристиан, который пытался отобрать Дюшана у Жизель Гремонд. Кристиан, которому его отец настолько не доверял, что пожилой мужчина сохранил в тайне от него свое новое завещание, в котором лишил его права собственности на Галерею Ваши'а и, кроме того, сместил его с поста душеприказчика.

Однако Кристиан также жил в одном доме со своим отцом в течение последних шести месяцев. Разочарован он в своем сыне или нет, казалось вероятным, что Вэйчи посвятил бы его в какую бы то ни было игру, которую он вел с картинами, и еще более вероятно, что Кристиан мог что-то знать об этом альбоме. Однако до сих пор я даже не пытался поговорить с ним. Я не думал, что он увидит меня, во-первых (он сделал все возможное, чтобы вообще не пускать меня в дом), а во-вторых, как я мог доверять чему-либо, сказанному мне человеком, который стоял в очереди на получение Рембрандта, если я отказался? Итак, я начал с более вероятных источников и отбросил их. Пепин утверждал, что ничего ни о чем не знал; Жизель знала о книге, но не говорила. И Клотильда знала о книге и о намерениях Вэйчи, но она тоже не говорила. Это оставило Кристиана.

***

"Хорошо, я скажу это еще раз", - сказал Кристиан с каким-то небрежным раздражением. "Первое: я ничего не знаю ни о каком синем альбоме для вырезок, я никогда не слышал ни о каком синем альбоме для вырезок, я никогда не видел никакого синего альбома для вырезок. Второе: Я родился в 1956 году, так что не хочешь сказать мне, откуда я должен что-то знать о действиях моего отца на войне? Третье: Я не знаю, что имел в виду мой отец, когда предлагал вам Рембрандта, почему я должен? Понятно?"

Он вернулся к тому, чем занимался: раскладывал пачки помятых бумаг и карточек в аккуратные маленькие стопочки на поверхности старого стола с откидной крышкой. Его английский был идиоматичным и с едва заметным акцентом, произношение скорее американское, чем британское, со сленговым, прерывистым привкусом, который придавал правдоподобность историям о связях с мафией в Майами.

"В это трудно поверить", - сказал я. "Ты его сын. Вы жили в одном доме."

Он пожал плечами и встал, потягиваясь. В воздухе чувствовался слабый запах дорогого одеколона, сухого и лимонного. "Что ж, я ничего не могу поделать с тем, во что ты хочешь верить. Слушай, прости, но у меня миллион дел, понимаешь?"

Так было с самого начала. Мы были на втором этаже дома Вэйчи, в конце глухого коридора, который служил небольшим кабинетом. Кристиан, в сером костюме в тонкую полоску, опять же без галстука, не был откровенно груб, но он и не потрудился прекратить раскладывать бумаги, когда я пришла, и не предложил мне сесть. Я не была уверена, что когда-либо полностью завладевала его вниманием.

Теперь он улыбнулся и протянул руку. "Прости, мой друг. Жаль, что я не мог помочь ". Я мог видеть, что его мысли уже вернулись к его картам.

Я мало что мог сделать, кроме как уйти. "Что ж, спасибо, что уделили мне время", - сказал я. "Если тебе случится подумать..."

И прямо тогда, так же внезапно, как это, одна особенность клейкого, темного болота, в котором я барахтался в течение нескольких дней, попала в четкий фокус. Я узнала его одеколон. Я вспомнил, когда в последний раз чувствовал этот запах - примерно за секунду до того, как вылетел из окна кабинета Вэйчи. В то время у меня было впечатление, что от раскрытых страниц альбома исходил слабый, цитрусовый, характерный запах, но он исходил вовсе не от страниц.

"Ты вытолкнул меня из того окна", - сказал я.

Я, наконец, завладел его вниманием. Он выдернул свою руку из моей и отступил на шаг, в его глазах был испуг. Я рассмеялась, когда сказала это, - что-то вроде восхищенного хихиканья, - потому что было так приятно наконец что-то узнать, и Кристиан, вероятно, подумал, что я зашла за грань.

"Не будь тупым", - сказал он. "Какое окно? О чем ты говоришь? Какого черта мне хотеть столкнуть тебя из окна?"

"Чтобы помешать мне увидеть книгу".

"Какая книга?" Обнаружив, что я, в конце концов, не собираюсь его душить, он сумел вернуть немного уверенности в свой голос. Он поднял глаза к потолку и попытался возмущенно рассмеяться. "Я не могу в это поверить. У этого парня хватает наглости входить сюда -"

"К черту все это", - сказал я. "Я не собираюсь стоять здесь и ругаться из-за этого. Ты пытался убить меня, и я чертовски хорошо могу это доказать, и, что касается меня, я просто счастлив, что позволил Лефевру вытянуть это из тебя ".

Я ловко развернулся и зашагал по длинному коридору, старый деревянный пол стонал при каждом шаге. Я прошла весь путь до двери, которая вела в общественную часть дома, и открыла ее, прежде чем он позвал.

"Подожди минутку, ты… Крис?"

Я повернулся, все еще держась за ручку. На мгновение мне показалось, что я переиграл свою руку.

"Хорошо, о'кей, ты прав", - сказал он. Он шел по длинному коридору своей раскатистой, самоуверенной походкой, позволяя застенчивой, маслянистой полуулыбке сформироваться на его лице, уверенный, что никто не мог не быть очарован его непритязательной откровенностью.

"Ты прав", - снова сказал он, когда добрался до меня, - "что я могу сказать? Но поверь мне, причинить тебе какой-либо вред было последним, о чем я думал. Я имею в виду, я не питаю к тебе никакой личной неприязни, Крис. Далеко не так ".

"Что ж, это сняло груз с моей головы".

Он рассмеялся. "Позволь мне объяснить, хорошо? Когда я услышал, как эта чертова женщина начала ..."

"Жизель Гремонд?"

Он кивнул. "-начни с того материала о честном Рене Ваши, великом Рене Ваши, и она на самом деле заговорила о его альбоме с вырезками, я отправился в кабинет, чтобы убедиться, что дверь заперта и эта чертова штука исчезла с глаз долой". Он пожал плечами. "Ну, ты меня опередил, и я увидел, как ты исчезаешь за углом с этой чертовой штукой, поэтому я последовал за тобой и… Думаю, я просто действовал, не подумав. Я немного перебрал, понимаешь?"

Он сверкнул своей дружелюбной, как между нами, парнями, улыбкой, чтобы показать, что он знал, я понял, что все это было весело. "Послушай, я не думал о том, чтобы вытолкнуть тебя из окна. Все, что мне было нужно, - это книга. Я не жестокий парень, Крис. Черт возьми, я пацифист, поверьте мне ".

"Я верю тебе". Я не был уверен, сделал я это или нет, но мне не было интересно с ним спорить. Это была информация, которую я искал.

"Спасибо, Крис. Итак - ты собираешься пойти в полицию?"

"Это зависит. Мне нужно знать, что в книге ".

Это была наглая попытка ввести его в заблуждение. Конечно, я бы пошел в полицию. Но прежде чем я это сделаю, я хотел сам увидеть этот альбом с вырезками. Поскольку дело осталось в руках Лефевра, кто знал, когда и увижу ли я это вообще? Во всяком случае, не к шести часам завтрашнего дня.

"Прости". Он печально покачал головой. Болтающаяся серьга качнулась, челка Супермена зашевелилась.

"Послушай, Кристиан, - сказал я, - давай кое-что проясним. Все, что я пытаюсь сделать, это выяснить, есть ли там что-нибудь, что могло бы заставить меня дважды подумать, прежде чем принимать картину. В противном случае, мне просто придется рискнуть и пойти дальше и подписать это ".

Он вряд ли мог ошибиться в подтексте этой хитрой уловки: если я откажусь от картины, он получит ее. Так что, если уж на то пошло, ему было выгодно показать мне альбом с вырезками. Для меня это имело смысл; я надеялся, что для него это имело смысл.

По-видимому, так и было. Он отступил в коридор. "Ладно, заходи".

Оказавшись внутри, он закрыл дверь. "Тогда, я думаю, ты знаешь, что в нем".

Я кивнул. "Я думаю, да. Заметки и вырезки, которые ваш отец хранил о своих покупках произведений искусства, начиная со времен оккупации."

"Вот и все. Почему он хранил их все эти годы - почему он хранил их в первую очередь - я не знаю. Я полагаю, он полагал, что однажды Жюльен Манн или кто-то вроде него вылезет из-под камня и начнет ныть о том, что его ограбили, а мой отец хотел иметь возможность доказать, что он не делал ничего противозаконного ".

Нет, в мыслях Кристиана должно было быть нечто большее, чем это. "Тогда зачем выталкивать меня из окна, чтобы я этого не видел?"

Он искренне посмотрел на меня, как мужчина на мужчину. "Послушай, Крис, я не стыжусь ничего из того, что сделал мой отец. Но времена меняются, понимаешь? И то, что людям приходилось делать, чтобы выжить в 1942 году - это самая легкая вещь в мире, чтобы ... чтобы это выглядело паршиво сегодня. Люди не знают, как это было. Что ж, у моего отца было чертовски много врагов, я думаю, ты это знаешь, и они были бы просто счастливы втоптать его имя в грязь, если бы материал в этой книге когда-нибудь стал достоянием общественности. И это то, чего я не могу допустить. Имя моего отца - самое важное, что он мне оставил".

Это звучало хорошо, и Кристиан произнес это по-мужски, с нужным количеством блеска в глазах. Но мне все это показалось чересчур высокопарным для потенциального вора в законе танзанийского цемента и новокаледонских водорослей. Я думал, что Кристиан действительно пытался сделать то, что он просто хотел сохранить записи Вейчи при себе, чтобы не спровоцировать другие претензии, подобные иску Манна к наследству. И я держал пари, что за этим было нечто большее; что некоторые картины, которые Вейчи купил в сороковых годах, все еще висели на стенах этого дома или где-то в хранилище, и Кристиан планировал их продать. Если это так, он, безусловно, хотел бы крепко держаться за записи об этих старых транзакциях.

Я так ему и сказал.

Он слушал, опустив голову, и поднял глаза в конце со своей кривой ухмылкой, вернувшейся на место. "Ну, да, хорошо, я признаю это, несколько из тех старых фотографий все еще находятся в подвале, и, конечно, я просто могу решить выставить их на продажу. Но, между нами говоря, это хлам для подмастерьев семнадцатого, восемнадцатого веков. Мой отец оставил попытки торговать ими двадцать лет назад и совсем забыл о них. Я сам не просматривал их годами. Но сейчас все по-другому, рынок произведений искусства сошел с ума - может быть, я вытащу их и посмотрю, что смогу получить ".

"Я уверен, что так и будет", - сказал я.

"Послушай, Крис - без обид - но я действительно не понимаю, какое это имеет отношение к тебе".

"Может быть, и нет. Но Рембрандт - это мое дело ..."

"Конечно, но в той книге об этом ничего нет, поверьте мне на слово".

"Я должен был бы увидеть это сам". Когда он заколебался, я добавил: "В противном случае, я иду в полицию прямо сейчас".

"Что ж..." Он поправил свой слегка растрепанный чуб сложенной чашечкой рукой. "Дело в том, что у меня этого нет, понимаешь?"

"У тебя этого нет?"

"Нет. Не горячись, дай мне шанс все объяснить ".

Когда я выпал из окна, он сказал мне, что подобрал том с пола, намереваясь отнести его в более безопасное место. Но я подняла такой шум снаружи, что он знал, что в кабинет в любой момент ворвутся другие, поэтому он поспешно засунул его в первое попавшееся под руку место - переполненный книжный шкаф высотой по пояс в другом конце комнаты, в тридцати футах от того места, о котором всем говорила Жизель. Затем он выскользнул из комнаты как раз вовремя, чтобы мои потенциальные спасители не нашли его там.

Пять минут спустя, когда он вернулся, книга исчезла. Кто-то опознал его, несмотря на местоположение, и воспользовался шумом, чтобы убрать. Он понятия не имел, кто.

Он покачал головой. "Мне следовало положить это в ящик стола или что-то вроде того, но не было времени, и я был немного сбит с толку. Я имею в виду, ты кричал там - я не знал, умирал ты или что ".

Я привалился спиной к стене. "Черт". Говорил он правду или нет, было ясно, что я не собираюсь смотреть книгу. В конце концов, еще один тупик.

"Тогда я хочу посмотреть на те картины в подвале", - сказал я.

"Почему? Рембрандт наверху, в галерее, где он всегда был."

"Я просто хочу. Пойдем, пожалуйста".

Он пожал плечами. "Как скажешь. Я просто хочу сотрудничать ".

Он жестом указал мне идти впереди по коридору, но сначала я снял телефонную трубку в вестибюле и набрал номер отеля Кэлвина. Возможно, я, как говорит Тони, не самый быстрый в мире ученый, когда дело доходит до восприятия скрытых мотивов, но даже я знал достаточно, чтобы не отправляться в подвал наедине с парнем, который три дня назад вытолкнул меня из окна второго этажа. Я не собирался давать ему еще один шанс напасть на меня, с личной неприязнью или без нее.

"Кэлвин?" - Сказал я, когда служащий отеля перевел меня в его номер. "Сейчас половина пятого, и я с Кристианом Вэйчи в его доме. Просто хотел, чтобы ты знал. Увидимся через час".

Чтобы убедиться, что Кристиан не пропустил ни слова, я сказал это по-французски. Что касается Кэлвина, я мог бы передать это на новокаледонском, потому что его там не было. Но это было для блага Кристиана, и я мог видеть, что он понял послание.

Мы спустились по задней лестнице в подвал. В задней части дома внизу была унылая кухня, которая не сильно изменилась с семнадцатого века: полы из каменных плит, покосившиеся, покрытые шрамами деревянные столы, огромный каменный камин для приготовления пищи, несколько ржавых кухонных принадлежностей гигантских размеров, которые выглядели как приспособления для пыток, висящие на почерневших от сажи стенах. Сейчас он использовался как склад, полный упаковочных материалов, бумаги и разобранных ящиков из-под картин. Рядом был офис Пепина, где мы встретились для оглашения завещания. Пепин удивленно поднял глаза от своего стола, и Кристиан жестом пригласил его подойти.

Мы втроем прошли в переднюю половину дома, мимо небольшой ниши, оборудованной под студию с мольбертом и принадлежностями для рисования, а затем к стальной двери, которую Кристиан отпер. За ней была комната без окон с изолированными стенами, в которой тридцать или сорок картин, обернутых в перламутровую пленку, были аккуратно расставлены в двухслойных деревянных рамках на покрытых ковром полках.

Кристиан указал на группу из десяти или двенадцати завернутых фотографий на верхней полке. "Не хочешь развернуть это, Пепин?" Мне он сказал: "Это те, кого ты хотел увидеть".

"Нет, я думаю, мне лучше посмотреть их все, пожалуйста".

Ему это не понравилось, но он покорно развел руками и кивнул Пепину. "Делай то, что говорит мужчина".

Пепину, как и следовало ожидать, это тоже не понравилось, но он приступил к работе, снимая обертки и устанавливая картины на полу у стен коридора.

Он начал с тех, что были на нижней полке. Все были современными - начала двадцатого века. Мне показалось, что я узнал некоторых артистов.

"Разве это не Грис?" Я спросил. "А Делоне?"

"Конечно, есть", - сказал Кристиан. "А вот этот - Дерен".

Может быть, это какие-то из "никчемных" картин, о которых мне рассказывал де Куинси? Но зачем Рене Вашиу хранил их здесь, в подвале, все эти годы?

"Они, должно быть, стоят немалых денег", - сказал я.

Кристиан усмехнулся. "Я очень на это надеюсь".

К этому времени Пепин, работая быстро, подошел к картинам на верхней полке - картинам, которые, по словам Кристиана, молодой Рене Ваши купил в сороковых годах - и начал раскладывать их. Они были такими, как и сказал Кристиан: малоценные картины семнадцатого и восемнадцатого веков, некоторые голландские, некоторые французские, все потемневшие от времени. Большинство из них, похоже, были ученическими курсами, многие незаконченные, лучшие из них были не лучше, чем компетентные. Они были бы как дома на стенах Barillot, если это вам о чем-нибудь говорит. Они не стоили того времени, которое потребовалось, чтобы взглянуть на них еще раз.

Кроме одного.

Я поднял его, осмотрел, проверил рамку и, наконец, прислонил обратно к стене. Еще один кусочек головоломки встал на свое место. Если так пойдет и дальше, я, возможно, в конце концов пойму, что происходит.

"Тебе кажется знакомым?" Я спросил Кристиана.

"Что? Нет. Ну, в некотором смысле. Это немного похоже на того Рембрандта ".

"Это очень похоже на того Рембрандта", - сказал я.

Кристиан воспринял это как квинтэссенцию двойного подхода, глаза округлились, челюсть отвисла. "Рембрандт!" Он жадно уставился на него, затем на меня, смех клокотал в его груди. "Ты не хочешь сказать мне, что это на самом деле

... что все это время, здесь, в подвале, был... был...

"Флинк", - сказал я.

"Флинк!" - крикнул он мне в ответ. "Что, блядь, такое флинк?"

Пепин, который тихо стоял позади нас, задумчиво сказал мне: "Возможно, вы правы, месье".

"Ты никогда не видел этого раньше?" Я спросил его.

"Я никогда не видел ничего из этого раньше".

"Кто, черт возьми..." Кристиан начал снова, и Пепин объяснил, кто такой Говерт Флинк.

"Потребовалось несколько секунд, чтобы проникнуть. "Ты хочешь сказать, что это та картина, которую хочет вернуть этот парень Манн?" - сказал он мне. "Не Рембрандт наверху?"

"Это именно то, что я имею в виду. Посмотри на это. Фотография старого солдата - очевидно, та же модель, тот же костюм, та же поза. Он, вероятно, скопировал ее непосредственно с картины Рембрандта - или, что более вероятно, с копии какого-нибудь другого студента ".

Кристиан наклонился ниже пояса, чтобы осмотреть его, положив руки на колени. "Покажи мне, где написано "Флинк". "

"Это не так. Никто бы не подписал такую фотографию; это было просто упражнение. Смотри, это даже не закончено должным образом. Но я не понимаю, как может быть много сомнений в том, что это картина Манна. Сколько фотографий этой конкретной модели, позированной таким особым образом, могло принадлежать вашему отцу? И ты уже сказал, что он получил их в сороковых."

Но в подтверждение заявления Манна было нечто большее. Небольшая часть нижнего правого угла рамки была отломана и приклеена обратно. Часть позолоты вокруг пролома отслаивалась, и ремонт был отчетливо виден. Это даже выглядело как работа, выполненная парой испуганных детей, с засохшей струйкой клея, выступающей с обратной стороны. Мы смотрели на капитана Ле Неза, все верно.

Однако я воздержался от упоминания крэка в разговоре с Кристианом. Для него было бы слишком легко избавиться от рамки и надеть новую.

"Сколько это стоит?" он спросил.

"Только то, что ты сказал - не так уж много. Это и близко не так хорошо, как то, что наверху, и не должно было быть. Это студенческое упражнение, далекое от Флинка в его лучшие времена. И я сомневаюсь, что есть какой-либо способ доказать это, кроме как с помощью Флинка ". Я отвернулся от фотографии, чтобы посмотреть прямо на него. "Почему бы тебе не отдать это ему, Кристиан? Никто не собирается давать тебе за это много денег ".

"Отдать это ему? Зачем? Его отец продал его, не так ли?"

"Да ладно, ты знаешь, какова была ситуация. Это было бы щедрым жестом с вашей стороны ".

Но его отвислогубый рот стал тверже. "Если он думает, что у него есть дело, - угрюмо сказал он, - пусть идет вперед и доказывает это в суде".

И там мне пришлось оставить все как есть, не очень надеясь. Даже с этим ремонтом рамы я не дал Жюльену Манну и его шурину-адвокату особых шансов убедить суд в том, что у него есть на это законное право. Моральное право, возможно, но суды не занимались моральными правами.

Мы оставили Пепина упаковывать картины и поднялись наверх, обратно к входной двери.

Кристиан снова изобразил свою легкую, располагающую к общению мужскую улыбку и даже зашел так далеко, что положил руку мне на плечо. Это был нехороший ход с его стороны; я снова почувствовала знакомый цитрусовый запах одеколона. Вернулись отчетливые и неприятные воспоминания о том, как мы врезались носом в ночь.

"Ну, что скажешь, друг?" он сказал. "Я был настолько честен, насколько мог. Все, что я знаю, ты знаешь. Что теперь?"

"Что ты имеешь в виду, что теперь?" Я выбрался из-под его руки.

"Ты знаешь, что я имею в виду. Что ты собираешься делать теперь?"

"Что мне теперь делать? Я собираюсь поговорить с Лефевром. Все, что знаю я, знает и он ".

Я открыл дверь и вышел в общий вестибюль. Несколько человек спускались после просмотра шоу. Кристиан, все еще улыбаясь, ждал, когда они пройдут.

"Послушай, я вижу, что ты пытаешься сделать. Ты пытаешься заставить меня рассказать тебе, что приготовил мой отец, но, честное слово, я не...

"Нет, я говорю тебе, что я собираюсь сделать".

"Что, черт возьми, хорошего это тебе даст? И что ты будешь делать, если я все буду отрицать? Я не верю, что у тебя есть какие-либо доказательства. Какие у тебя есть доказательства?"

"Пока, Кристиан". Я вышел и спустился по наружным ступенькам.

Он последовал за мной к началу лестницы. Улыбка исчезла. "Теперь подожди", - крикнул он мне вслед. "Я думал… ты заставил меня поверить… Послушай, Норгрен, ты не можешь... ты не можешь... "

Глава 18

Я мог, но не сделал этого. Он был прав насчет доказательства. Что я должен был сказать Лефевру, что узнал одеколон Кристиана? Ну и что? Сколько еще мужчин во Франции пользовались таким же ароматом? Кроме того, я поверил его истории, по крайней мере, в ее общих чертах. Он не собирался убивать меня; это была книга, пластинка, за которой он охотился, и я не думал, что была какая-то связь между его неудачной попыткой заполучить ее и смертью его отца. Даже история о том, что кто-то другой сбежал с этим, показалась мне правдой. Что касается портрета Манна, то это с самого начала не было делом полиции, и не сейчас.

Я предполагал, что в конечном итоге мне придется рассказать Лефевру все об этом, но я знал, что он отнесет это к категории нежелательной помощи, а я еще не был готов к его реакции. Это могло подождать еще один день. Прямо сейчас я был готов выпить и что-нибудь перекусить.

Когда я добрался до отеля Du Nord, Жерар, клерк за стойкой, окликнул кого-то, когда я вошел в небольшой вестибюль. "Теперь он здесь".

Слева от меня, в углу, где вокруг стола были расставлены несколько мягких кресел, произошло какое-то движение. Я повернулся к нему.

"Привет, Крис", - сказала Энн.

***

Официант накрыл наш завтрак "кафе комплет" на двоих: большой кувшин горячего кофе, кувшинчик горячего молока, два шестидюймовых ломтя багета, круассаны, твердые булочки, масло и джемы в фольгированной упаковке.

Энн разливала по большим чашкам. Мы отрывали кусочки от наших круассанов, усеивая хлопьями белую скатерть. Мы намазали маслом наши круассаны. Мы откусили наши первые кусочки, наши первые глотки. Мы посмотрели друг на друга.

"Что ж", - сказала Энн.

"Что ж", - сказал я.

Есть способ сказать "ну", который означает, что светская беседа окончена, и, возможно, она была очень приятной, но теперь давайте перейдем к серьезному делу, если вы не возражаете.

В нашем случае это было больше, чем светская беседа, и это было чрезвычайно приятно. Как только я спустился с потолка прошлым вечером, Энн объяснила, что она решила, что моя идея провести выходные во Франции слишком хороша, чтобы от нее отказываться, и что, возможно, она могла бы подергать еще за несколько ниточек. Она организовала военный рейс на авиабазу Рейн-Майн в Германии. Из ближайшего Франкфуртского аэропорта она села на коммерческий самолет до Парижа, а затем другим рейсом вылетела в Дижон. Она приехала всего час назад и умирала с голоду.

Мы отправились на простой, замечательный ужин из маринада, хлеба и домашнего шабли в скромный маленький ресторанчик на улице доктора Маре, в двух кварталах от отеля. Я с трудом помню, о чем мы говорили, но это не было чем-то важным. В основном, я просто наслаждался осознанием того, что у меня все-таки будет три дня, чтобы побыть с ней. Думаю, я не столько слушал ее, сколько наблюдал за тем, как она говорит, с удовольствием впитывая в себя все, что было в ней: эти прекрасные, почти фиалковые глаза, широкий, дружелюбный рот, тень тика, который появлялся и исчезал в нежной коже под ее глазами, когда она нервничала или была возбуждена, и который никогда не переставал трогать меня.

Где-то к концу ужина я начал подбираться к вопросу о ее назначении, но время для этого было неподходящим, и мы вернулись к менее угрожающим темам. Она рассказала мне о своей конференции, я рассказал ей о том, что происходило в Дижоне и Париже. Мы смеялись над таксами, нарисованными на парижских тротуарах.

Позже, когда мы вернулись в отель, мы почти ни о чем не говорили; нужно было наверстать упущенное время. Затем этим утром я проснулся, уткнувшись лицом в ее гладкие волосы медового цвета, и тогда тоже не было много разговоров. Мы приложили особые усилия, чтобы держаться подальше от темы ее поручения. Вплоть до той пары лунок.

Я заставил себя проглотить кусок круассана.

"Итак", - сказал я.

"Итак", - сказала она.

Это были серьезные вещи, все верно. Пора брать быка за рога. "Что это будет, Энн?" Я сказал. "Ты уходишь в отставку или нет?"

Она оторвала крошечный кусочек круассана и покатала его в пальцах. "Чего ты хочешь в первую очередь, хороших новостей или плохих?" Я надеялся, что все будет хорошо. "Плохо", - сказал я.

"Хорошо. Я остаюсь дома, Крис ".

"Я понимаю".

"Не смотри так, Крис. Неужели ты не можешь порадоваться за меня? Я возглавлю свое собственное учебное подразделение". Она улыбнулась, гордая и застенчивая одновременно. "Я получил номер своей линии для major. Я нахожусь на самом верху ".

"Конечно, я рад за тебя." Я наклонился вперед, положил свою руку поверх ее. "Ты это заслужил. Поздравляю, Энн, это замечательные новости ".

Это была самая отвратительная новость, которую я слышал за весь год.

Я не мог быть слишком убедительным, потому что она пустилась в пространные объяснения того, как новое назначение раскроет ее потенциал так, как этого не удавалось при прежнем, и какая это замечательная возможность для карьерного роста для нее, и как старые представления о сексуальной дихотомии труда больше не применимы в современном мире.

Я сидел там, изо всех сил стараясь выглядеть раскрепощенным, но все, о чем я мог думать, это об унылой рутине, заключающейся в том, чтобы видеться с ней всего три или четыре раза в год, и всей логистической координации, которая требовалась, чтобы сделать даже столько работы. Должно быть, мое лицо достаточно вытянулось, чтобы она сжалилась надо мной, потому что она прервала свою речь и рассмеялась.

"Ты почти готов к хорошим новостям?"

"Хорошие новости?" Я думал, что ее повышение до майора было хорошей новостью.

Она кивнула. "Я не сказал тебе, куда меня назначают". Я нахмурился. "Не Кайзерслаутерн?

Она покачала головой, ее глаза сверкнули. Она выглядела как ребенок, у которого есть секрет, за который она не могла держаться ни секунды. "Я буду в Академии ВВС. Я только вчера во всем разобрался, на конференции. Я все еще не могу в это поверить ".

"Ты имеешь в виду в Колорадо?"

"Колорадо Спрингс, да. Крис, мы практически будем ближайшими соседями".

"По соседству? Энн, Колорадо находится в тысяче миль от Сиэтла."

"Это намного лучше, чем шесть тысяч. До Денвера всего три часа полета от Сиэтла, и еще меньше часа до Колорадо-Спрингс. Это практически расстояние в пути. Мы могли бы провести много выходных вместе - без смены часовых поясов. Нас разделял бы всего один часовой пояс, Крис!"

Как ни странно, до меня дошел часовой пояс. Есть что-то в том, чтобы жить в девяти часовых поясах от своей второй половинки, что заставляет осознать тот факт, что вы довольно далеко друг от друга. Казалось, единый часовой пояс не за горами.

"Я мог бы сесть на самолет в пятницу после работы, - медленно произнес я, - и быть там в тот же вечер".

"Теперь ты улавливаешь идею". Она неуверенно улыбнулась. Слабый тик появился у нее под глазами. "Это хорошая новость, не так ли? У нас это сработает, не так ли? По крайней мере, на данный момент?"

"Это потрясающе", - тихо сказал я. Я положил руку на ее щеку, прямо под глазом, и почувствовал, как нежная, дрожащая плоть успокоилась. "Это будет здорово. Только подумайте о бонусах для часто летающих пассажиров, которые мы собираемся заработать ".

Она засмеялась и, счастливая, вернулась к еде. "Что ж, тогда давайте закончим. Я хочу увидеть знаменитого Рембрандта, о котором я так много слышал ".

***

Пепин приветствовал нас у дверей Galerie Vachey со своим обычным дружелюбием. "Я не могу понять, почему вы не можете посещать выставки во второй половине дня, когда выставка открыта. И вы не можете увидеть месье Ваши'а -месье Кристиана Ваши'а. Инспектор Лефевр с ним."

"Мужайтесь, месье Пепен", - сказал я. "Мне нужна мадам Гийо, и это последний раз, когда я тебя беспокою". Я поднял голову и понюхал воздух. "Чувствую ли я запах чего-то горящего?"

"Мадам Гийо попросила меня избавиться от некоторых старых упаковочных материалов. Я сжигаю это в кухонном камине внизу. Вам не нужно беспокоиться; принимаются все меры предосторожности ".

"Я никогда в этом не сомневался", - сказал я с товарищеской улыбкой. Теперь, когда рядом со мной была Энн, собирался ли я позволить Мариусу Пепину вывести меня из себя?

Десять минут спустя, когда все необходимые замки были разблокированы, а сигнализация отключена, мы с Энн стояли одни перед "Рембрандтом". Я устоял перед искушением прочитать объяснительную лекцию и дать ей спокойно посмотреть на картину, что она и сделала в течение пары минут.

"Это замечательно, Крис", - просто сказала она. "Ты как будто заглядываешь в душу этого старика. И он изучает твои." Она повернулась ко мне. "Ты собираешься принять это?"

"Да, я так думаю. Это не та картина, о которой говорил Манн. Теперь, когда я увидел Флинка своими глазами, я могу перестать беспокоиться об этом ".

"И ты думаешь, это действительно картина Рембрандта?"

"Я знаю, да. Откуда Вэйчи это взял, я понятия не имею. Я начинаю задаваться вопросом, не подобрал ли он это на самом деле в той лавке старьевщика ".

"Возможно ли это? Происходят ли подобные вещи на самом деле?"

"Если бы это случилось с кем-нибудь, то случилось бы с Вэчи".

Она тоже хотела посмотреть другие картины, поэтому мы немного прогулялись по галерее. Поскольку ее вкусы были немного более современными, чем мои, мы проводили большую часть времени во французском отделе, где были представлены работы двадцатого века.

"И это тот самый Леджер?"

Я кивнул. "Violon et Cruche"

"Это довольно красиво, не так ли?"

"Да", - сказал я. Она была чрезвычайно признательна Рембрандту. Я подумал, что могу позволить себе быть щедрым в отношении Леджера.

Она шагнула ближе к нему. "Однако он не в очень хорошем состоянии, не так ли? Посмотрите сюда, где краска сошла, и вы можете увидеть признаки другой картины под ней. Мне кажется, я вижу часть уха или что-то в этом роде ..."

Я снисходительно улыбнулся. "Нет, ты просто думаешь, что видишь то, что под ними", - объяснил я. "Сопоставления и перспективы могут немного ошеломить, если вы не знакомы с его техниками, и иногда у вас возникает иллюзия, что вы смотрите на несколько слоев".

"Как интересно", - сказала она. "И его методы включают отслаивающуюся краску?"

"Шелушение" - Я пристально посмотрела на картину и глубоко вздохнула. "Ты прав".

За исключением того, что облупилась не краска, а гипсокартон под ней; гладкий белый грунт, который обеспечивал фактическую поверхность, на которую были нанесены масляные краски. Завиток шириной в дюйм выступал из центра холста, как деревянная обрезка, а еще одна трещина прорезалась всего в нескольких дюймах от него.

На поверхности также было несколько вздутий, а в двух местах по краям гипсокартон вместе с пленкой краски начал отслаиваться от рамы. На деревянном полу у моих ног были пятна осыпавшейся краски. Это было так, как будто поверхность картины линяла. Под ним, как и сказала Энн, проглядывала другая картина.

"Я думаю, что другой ботинок только что попал", - тихо сказала я, не отрывая глаз от фотографии. "Это вонючая бомба. Так и должно быть ".

"Вонючая бомба Вэчи? Ты имеешь в виду, он знал, что это произойдет? Я не понимаю."

Я тоже этого не сделал, не совсем, но я был близок к этому. Я осторожно прикоснулся к завитку краски. Он оторвался и по спирали опустился на пол.

У Энн перехватило дыхание. "Крис, будь осторожен! Это так хрупко!"

"Доверься мне", - сказал я. "Но скажи мне, если услышишь приближение Пепина. Я бы не хотел, чтобы у него был припадок ". Я отобрал еще немного.

"Крис..."

"Ты прав, это ухо, все верно". Немного более аккуратные царапины и появилось еще несколько квадратных сантиметров подкрашивания. "И глаз".

Энн внимательно наблюдала за мной через плечо. "Это еще один Леджер, не так ли? Или я ошибаюсь?"

"Ты ошибаешься", - сказал я. Я медленно покачал головой взад-вперед. "Боже мой, неужели я был тупым".

Она в замешательстве перевела взгляд с картины на меня. "Ты не хотел бы рассказать мне, что происходит?"

"Через минуту. Мне все еще нужна еще пара произведений ". Я схватил ее за руку. "Давай, пойдем найдем Клотильду Гийо".

***

Мадам Гийо не теряла времени даром, последовав моему предложению о том, чтобы занять кабинет Ваши. Мы нашли ее там за большим, но невзрачным столом. (Кристиан, верный форме, убрал всю ценную обстановку.) Она была на конференции с Лоренцо Бользано и Жан-Люком Шарпантье. Мадам Гийо, казалось, думала, что она могла бы организовать покупку картины Одилона Редона, чтобы добавить ее к расширяющейся коллекции синтетистов Лоренцо, и Шарпантье был рядом, чтобы предоставить совет.

Лоренцо, старый друг Энн, так же как и мой, вскочил со своего стула, чтобы обнять ее, а затем заставил ее сесть на его место. "Не волнуйся, не волнуйся, мы все равно собирались уходить".

"Что-то не так?" Спросила Клотильда, явно озадаченная нашим вторжением.

"Кажется, возникла проблема с Леджером", - сказал я. Ее дружелюбный взгляд стал более настороженным, более выжидающим. "Да?"

"Гипс начинает сползать".

У Лоренцо отвисла челюсть. "Врожденный порок!" он воскликнул.

Это был не просто лоренцоизм. "Врожденный порок" - так консерваторы называют ухудшение качества работы из-за использования некачественных материалов.

"Я так не думаю", - сказал я. "Не совсем".

"Ну, я бы не стал слишком беспокоиться", - сказал Шарпантье, взглянув на часы. "Эти вещи можно исправить. Леджер не всегда был самым кропотливым из подготовителей, вы знаете." Он встал, присоединяясь к Лоренцо. "Я думаю, что наши дела здесь завершены. Мадам, вы дадите нам знать, если месье Буассон рассмотрит наше предложение?"

"Конечно", - сказала она. "У меня есть все надежды". Двое мужчин поклонились. "Мы сами найдем выход", - сказал Шарпантье.

Клотильда подождала, пока они уйдут. "Итак, это случилось", - сказала она. Она кипела от возбуждения, ее розовое лицо лоснилось.

Я занял место Шарпантье. "Это не случайно, не так ли? Этот гипс должен был рухнуть ".

Она радостно улыбнулась мне. Я воспринял это как "да".

"Вот почему температура в галерее поддерживалась такой высокой, не так ли? Чтобы дестабилизировать это. Это было то, чего хотел Вэйчи, верно?"

"Ну, конечно".

"Что он делал, сводил какие-то старые счеты?"

Она продолжала лучезарно улыбаться мне. "Скажите мне, месье Норгрен, вы намерены принять Рембрандта?"

"Что? Да, почему?"

"Мы хотели бы провести небольшую церемонию подписания", - сказала она. "Удобно ли будет в пять часов?"

Я подумал, всем ли было так же трудно, как и мне, придерживаться темы с мадам Гийо. "Прекрасно, но прямо сейчас это Леджер ..."

"Ты тоже придешь, моя дорогая", - сказала она Энн, которая ответила улыбающимся кивком, хотя я не была уверена, насколько хорошо ее элементарный французский поддерживал разговор.

"Мадам..." - начал я, но Клотильда уже сняла трубку с настольного телефона.

"Мариус, не мог бы ты... Ах, Мари. Пожалуйста, передайте месье Пепину, что запланированное нами небольшое торжество состоится сегодня вечером в пять. Ты попросишь его подготовиться соответствующим образом? Я уверен, что ему понадобится твоя помощь ".

Она повесила трубку и улыбнулась мне. "Итак, месье, вы говорили ...?"

"Я говорил, что начинаю понимать, что здесь происходит. Альбом для вырезок - он не имел никакого отношения к покупкам Вейчи во время Оккупации или в любое другое время, не так ли? Это было совсем не то, что было в нем. Кристиан солгал мне об этом, ты солгал мне об этом -"

"Прошу прощения", - сказала Клотильда. "Я не лгал тебе об этом. Я вообще ничего тебе об этом не говорил ".

"Нет, но ты знал, что я был на ложном пути, ты знал, что я совершенно неправильно понял ..."

Раздался стук в стеклянную дверь, и Пепин просунул голову внутрь.

"Я хотел, чтобы вы знали, мадам, что в северо-восточном крыле на несколько минут отключена охрана".

"Почему, пожалуйста?" Спросила Клотильда.

"Это все тот проклятый Шарпантье. Теперь он решает, что ему интересно посмотреть на оборотную сторону. Я оставила его с..."

Я вскочил со стула так резко, что он отлетел назад. Пепина, пораженного до неподвижности, пришлось за локти оттащить в сторону, чтобы я мог пройти мимо него. Я пробежал через пустынную приемную в крыло с французскими картинами. Не было никакого Шарпантье. Леджера тоже не было. Стена, на которой он висел, была голой, металлические поддерживающие прутья - голыми и заброшенными.

Я стоял взволнованный, пытаясь думать. Шарпантье - конечно, Шарпантье! Как я мог этого не заметить? Я зашел в кабинет Клотильды и практически вручил ему картину. Но где он был? Что он с этим сделал? У него не могло быть больше минуты или двух наедине с этим, и он не унес это вниз по парадной лестнице, иначе я бы его увидел. А задняя лестница вела только в жилые помещения и подвал, так что не было-

Господи, подвал! Подвал с его вместительным старым камином для приготовления пищи, весело пылающим, подпитываемым всем этим летучим упаковочным материалом. Я распахнул заднюю дверь и шумно помчался вниз по двум пролетам, в спешке чуть не свалившись вниз головой с нижнего. Тяжелая дубовая дверь на кухню была закрыта. Я открыл его.

"Шарпантье!"

Он стоял спиной ко мне перед массивным каменным камином, подняв руки, готовый бросить картину в огонь. Когда я позвал его по имени, он повернул голову и свирепо посмотрел на меня через плечо. Подсвеченный танцующими оранжевыми языками пламени, с картиной в поднятых руках, он был похож на некую титаническую фигуру из Ветхого Завета, вроде самого Чарлтона Хестона, готового сбросить скрижали с горы.

Какое-то время, которое казалось жутко затянувшимся, мы смотрели друг на друга, немые и неподвижные. Затем, с ворчанием и с большей скоростью, чем я мог бы ему приписать, он запустил в меня фотографией в стиле фрисби, но обеими руками.. Все, что я мог сделать, это броситься в сторону и вниз, как отбивающий, уходящий с пути фастбола со скоростью девяносто миль в час.

Картина пронеслась надо мной и через открытый дверной проем с отвратительным, свистящим звуком, тяжело врезалась в стену коридора и с грохотом упала на каменный пол.

К тому времени, как я поднялся на ноги, Шарпантье приближался со старым ржавым кухонным инструментом, который он снял со стены, вероятно, сделанным для того, чтобы переворачивать быка, запекающегося на вертеле в камине, но удручающе похожим на пику средневекового пехотинца; шест длиной в пять футов, увенчанный металлическим наконечником, состоящим из шипа и зловещего вида крюка. Он был крупным мужчиной, не атлетического телосложения, но неповоротливым и ширококостным, с мефистофелевскими чертами лица в лучшие времена, и в этот момент он пугал меня до чертиков.

Я отступил в коридор, отгораживаясь от него поднятыми ладонями. "Жан-Люк, не будь смешным. Ты не хочешь меня убивать ".

"Да, - сказал он, - я знаю".

Он тоже. Он дважды ткнул шипом мне в глаза, сначала обманным маневром, а затем внезапным, жестоким выпадом, который был всем делом. Я отпрыгнул назад, сумев отразить удар пики предплечьем, и, споткнувшись, забился в угол коридора, наткнувшись на несколько деревянных брусков, стоящих дыбом. Большинство из них с грохотом упали на пол, но, схватившись за спину другой рукой, я ухватился за один и выставил его перед собой.

По сравнению с той щукой это было немного: около трех футов в длину и толщиной с кусок бруса размером один на два, вероятно, часть крепления для ящика для картин. Я размахивал им перед лицом Шарпантье, как полицейской дубинкой, чтобы удержать его на расстоянии, но он сердито отмахнулся пикой и приблизился. Я сделал ложный выпад в его лицо, затем ткнул его деревяшкой в живот, чуть ниже конца грудины, но это был пробный выпад, к тому же несвоевременный. Мне почти бесцеремонно пришло в голову, что это был первый раз, когда я применил оружие против другого человека - против любого живого существа размером больше комнатной мухи, - и это было не в моем вкусе. Дикое ликование боя не бушевало в моих венах. Я не хотел ранить Шарпантье, я не хотел драться с ним. Все, чего я хотел, это уйти.

Шарпантье взревел, скорее удивленный, чем обиженный, и почти небрежным движением пики поймал деревяшку на крючке и выдернул ее из моих рук через плечо.

Ошеломленный, я смотрел, как он летит из конца в конец по коридору. Он действительно знал, как обращаться с этой штукой, или ему повезло?

К счастью, ему повезло. Его следующий выпад был неуклюжим и плохо нацеленным. Ржавое острие заскрежетало по каменной стене в футе от моей головы. Я даже ухитрился схватить его, когда он тянул его назад, но дотронулся до него всего парой пальцев, и он вырвал его у меня из рук. Я не видел в его неуклюжести особого повода для оптимизма. Сколько еще раз он мог промахнуться?

Я был зажат в угол, не имея возможности обойти его, и у меня было мало места для маневра. Что касается рассуждений с ним, выражение его глаз сделало вопрос спорным. Я вслепую шарил позади себя, пытаясь найти другой вертикальный кусок дерева, когда он снова сделал ложный выпад, на этот раз в живот. Я дернулся вбок, и он резко развернулся с торцом пики, ударив меня дубинкой рядом с правым глазом. Я увидел сноп искр и по краям моего зрения внезапную, странную, колеблющуюся черноту, похожую на трепещущие точки и подтеки в старом фильме. На одно ужасное мгновение темнота полностью сомкнулась, но к тому времени, как мои плечи прислонились к грубой стене, я снова мог более или менее видеть, но меня подташнивало и я был слаб.

Шарпантье пристально смотрел на меня, как будто хотел увидеть, насколько мне плохо. Мой вид, должно быть, был удовлетворительно мрачным, потому что он поднял пику, усилил хватку и приготовился к последнему удару. Когда я раздобыл еще один из этих ударов по двое, я не помнил, но он был у меня в руке, и почти автоматически я взмахнул им вверх и вокруг, так сильно, как только мог, ударив его сбоку по голове, прямо над левым ухом.

Должно быть, я набирался опыта, потому что на этот раз он замер, затем зарычал и встряхнулся - не только головой, но и всем телом, как медведь. И он упал назад - один неуверенный шаг, чтобы сохранить равновесие. Если я собирался выбраться отсюда живым, то сейчас самое время это сделать. Я бросил то, что осталось от пики "один на два" - она сломалась, когда я ударил его, - и попытался схватить пику. На этот раз мне удалось вырвать его у него из рук и я уже начал заносить приклад для нового удара по его голове, когда почувствовал в нем перемену.

Сердце покинуло его. Его плечи поникли, глаза утратили свой безумный блеск и потускнели. Я не мог начать читать выражение его лица, кроме как знать, что он отказался от борьбы. Из его уха, где была рассечена кожа, текла кровь. Он рассеянно прикоснулся к нему, даже не потрудившись взглянуть на свои пальцы, затем повернулся ко мне спиной и прошел на кухню, направляясь к задней двери, которая выходила на ряд огородов, расположенных в стороне от улицы, и цветочных садов, тянущихся по всей длине квартала.

Нет, я не пытался остановить его. Что я должен был сделать, крикнуть ему, чтобы он остановился? А если бы он этого не сделал (а он бы этого не сделал), что тогда? Подбежать и огреть его до потери сознания рукоятью чертовой пики? Проткните его острием, возможно, приковав для сохранности к одному из тяжелых деревянных столов? Извини, это не мой стиль. Кроме того, из меня тоже ушла боеспособность. Я был одурманен и испытывал тошноту, в голове у меня начало стучать, и с меня было достаточно.

Когда он исчез через заднюю дверь, оставив ее открытой позади себя, я прислонилась спиной к каменной стене коридора и закрыла глаза. Я понял, что последние несколько секунд слышал топот ног - люди сбегали вниз по лестнице - и, открыв глаза, увидел инспектора Лефевра в сопровождении сержанта Юве и еще одного человека, которые ворвались в коридор и практически остановились, когда увидели меня.

Я указал в сторону кухни. "Жан-Люк Шарпантье", - сказал я, с удивлением обнаружив, что у меня перехватывает дыхание. "Он просто пошел… через черный ход. Он твой убийца".

Лефевр и Юве посмотрели друг на друга.

"... пытался сжечь картину", - сказал я, или, скорее, задыхаясь. "... поймал его... Пытался убить меня этим... этим..."

Но я не мог придумать для этого подходящего слова, и, кроме того, чернота снова начала плясать по краям моего зрения, а вместе с ней пришла еще одна болезненная волна головокружения. Я прислонил голову к стене, закрыл глаза и попытался успокоиться. Я бы положил голову между колен, но я не хотел делать это перед Лефевром.

"Хорошо, присмотрите за ним там", - я слышал, как он говорил своим подчиненным.

"... уже закончились", - сказал я.

"Если его там нет, - сказал им Лефевр, - отправляйтесь в его отель".

Еще через несколько секунд тошнота прошла. Я открыл глаза и обнаружил, что Лефевр молча изучает деревянные обломки, разбросанные по полу. Затем он посмотрел на картину, лежащую лицом вниз, ее рама была перекошена. Наконец, он посмотрел на меня, сжимая мою средневековую пику и прислонившись, весь в синяках и усталый от битвы, к каменной стене.

Он вздохнул. "Некоторые вещи не меняются, не так ли, мистер Норгрен?"

Глава 19

Лефевр провел меня на несколько шагов по коридору в кабинет Пепина, усадил на мягкий стул Пепина с высокой спинкой за письменным столом, а сам сел в деревянное кресло для себя. Он позвонил наверх, чтобы попросить мадам Гийо проследить, чтобы нас не беспокоили, и заказать чашечку кофе с коньяком для меня, затем подождал, пока его принесут, прежде чем приступить к неизбежному приготовлению на гриле. По его словам, он сам был наверху, разговаривал с домашней прислугой, когда услышал шум внизу. Теперь, если это не доставит вам слишком много хлопот, возможно, я мог бы рассказать ему, что все это значило?

"И я думаю, теперь ты можешь отложить свой посох. Со мной ты в безопасности ".

Я не был так уверен в этом, но все равно отложил его, с удивлением обнаружив, что все это время держался за него.

"С тобой все в порядке?" спросил он, когда я молча сделала еще один глоток.

Со мной все было в порядке - кофе с добавлением бренди значительно помогал - я просто пытался понять, с чего начать. Прошло не более пятнадцати минут с тех пор, как я сам собрал все кусочки воедино, и я еще не знал, как они сочетаются.

"Давайте начнем с картины", - сказал я.

"Тот самый Леджер?"

"Это не розыгрыш. Это две картины, одна поверх другой, и ни одна из них не является Леджером ".

"Не обманщик?" Нахмурившись, он вышел в коридор и принес фотографию обратно, положил ее на стол и наклонился, чтобы изучить. В дополнение к тому, что он был искривлен из-за грубой обработки, еще немного перекраски осыпалось, и большая ее часть сползла на дюйм или два, сморщившись, как кожица на сковороде с кипяченым молоком. Виолончель могла бы сойти за аккордеон.

Лефевр осторожно надавил на пленку с краской. "Будем надеяться, что ты прав", - сказал он. "Никто не мог это исправить". Он поднял глаза. "Значит, это подделка?"

"Чрезвычайно хорошая подделка - нарисована поверх другой чрезвычайно хорошей подделки".

Он откинулся на спинку стула, достал из кармана пачку Gauloises и закурил. "Я уверен, что для этого есть причина, и что ты собираешься сказать мне, в чем она заключается".

"Я могу сказать тебе, что я думаю об этом". Я сделал еще один глоток укрепляющей жидкости и рассказал ему, что, по моему мнению, произошло. Нижележащая картина была покрыта слоем гипса, чтобы создать удовлетворительную рабочую поверхность для виолончели и Крюша, которая будет нанесена сверху, что является достаточно распространенной процедурой при перекрашивании. Разница заключалась в том, что этот конкретный гипс был специально сделан так, чтобы он осыпался. Я предполагал, что на поверхность оригинальной картины был нанесен тонкий слой льняного масла перед нанесением кистью на гипс, что могло привести к скольжению гипса. Затем гипсокартон сам по себе был нанесен одним толстым слоем вместо того, чтобы наращивать его в несколько тонких слоев, что привело бы к склонности к расщеплению и скручиванию - особенно в теплой среде, как обнаружили, к своему огорчению, многие начинающие художники.

Лефевр слушал скептически. "И Ваши знал об этом?"

"Ваши спланировал это. Вот почему он распорядился, чтобы в галерее было так тепло. В противном случае потребовались бы месяцы, чтобы gesso начали распадаться. Но он не хотел, чтобы это произошло позже, он хотел, чтобы это произошло именно тогда, когда это получит наибольшую огласку - в течение двух недель выставки. И способ сделать это состоял в том, чтобы увеличить нагрев. Чем теплее было, тем быстрее оно портилось ". Я печально покачал головой. "Я сразу заметил, что температура была слишком высокой. Черт, я должен был догадаться, что происходит ".

На самом деле, я действительно не верил, что кто-то мог понять, что происходит, но я подумал, что Лефевру было бы приятно думать, что я упустил что-то очевидное.

"И с какой целью, - сказал он, - Вейчи пошел бы на такие неприятности?"

"Выставить Шарпантье дураком. Гипсокартон снимался в середине шоу, сопровождаемый ужасом и неверием, и сопровождался большим количеством рекламы. И когда эксперты взглянут на картину под ним, они без сомнения увидят, что она была сделана в последние несколько лет - что означало бы, что перекраска никак не могла относиться ко времени Леже. После того, как Шарпантье заявил о том, что это подлинник, с ним было бы покончено; его имя стало бы посмешищем ".

Сквозь колышущуюся завесу сигаретного дыма Лефевр оценивающе посмотрел на меня. "И все это - ваша собственная интерпретация того, как это есть? Или, возможно, есть какое-то фактическое подтверждение?"

"Фактические данные-?" Я рассмеялся. "Ну, есть факт, что Шарпантье прибежал сюда и попытался сжечь вещь, как только услышал о том, что гипс ускользает. И есть тот факт, что он сделал все возможное, чтобы прикончить меня, когда я поймал его на этом ".

Он снял крошку табака с губы. "Нет, нет, мистер Норгрен, эти вещи подтверждают гипотезу о том, что Шарпантье хотел скрыть нижнюю часть рисунка, да; вряд ли они являются доказательством того, что он убил Рене Ваши'а".

"Ну, нет, но есть и другие вещи ..."

На столе Пепина зачирикал телефон. Лефевр взял трубку. "Да, соедини его".

Он разговаривал по телефону две или три минуты, говорил мало, но задавал краткие, инспекторские вопросы: "Как? Где именно? Когда? Какой процедуре вы следовали?"

Тем временем я пытался привести в порядок свои мысли. Лефевр был прав; у меня не было никаких доказательств того, что Шарпантье убил Вашиэ, но у меня было достаточно дополнительных доказательств, чтобы потопить линкор. Что мне нужно было сделать, так это изложить это в убедительной форме. С моей головой, которая все еще раскалывалась, это оказалось непросто.

Лефевр отдал несколько коротких команд по телефону и повесил трубку. "Шарпантье мертв".

"Самоубийство?" Я сказал автоматически, скорее не вопрос, а утверждение. Это было странно. Я ни на минуту не задумывался о том, куда направлялся Шарпантье или что он намеревался делать, и все же новость была настолько неудивительной, что казалось, будто я ее уже слышал. Думаю, я смог прочитать это личное, пасмурное выражение лучше, чем я думал.

"Да", - сказал Лефевр. "Он был в своей комнате. Они стучали, они требовали входа. И они услышали выстрел". Он пожал плечами. "Шарпантье больше нет". Он выглядел очень задумчивым.

"А", - сказал я. Я не чувствовал себя вдумчивым. Я ждал, чтобы увидеть, что будет дальше.

"Оружие, из которого он покончил с собой, - это маузер калибра 6,35 мм, вроде того, что в Америке называют карманным пистолетом, я полагаю?"

Он спрашивал не того человека о терминологии в области огнестрельного оружия, но я думал, что знаю, к чему он клонит. "Тот самый, который убил Вэчи?" Я спросил.

"Я не сомневаюсь, что это докажет это. Это оружие больше нечасто попадается на глаза". Его голуазы лежали на столе, и он начал вытаскивать один, но передумал и вместо этого положил их в карман, затем прочистил горло и резко встал.

Итак, мистер Норгрен, похоже, что вы снова оказались непреднамеренным представителем правосудия ". Он втянул подбородок и издал еще несколько булькающих звуков. "Спасибо вам за ваши усилия".

Я не знал о "непреднамеренном", но я не собирался делать ничего лучше, чем это от Лефевра. У него было достаточно проблем с тем, чтобы вытащить это наружу.

"Не за что, но мне лучше рассказать тебе еще кое-что".

Он кивнул. "Думаю, лучше сделать это в префектуре, если только вы не чувствуете себя недостаточно хорошо ..."

"Нет, я в полном порядке", - сказал я, тоже вставая. Я чувствовал скорее трепет, чем тошноту, и пульсация почти утихла. "Поехали".

Но внимание Лефевра снова привлекла картина. "Подделка поверх подделки", - размышлял он, склоняясь над ней. "Тот, что внизу - это своего рода портрет, абстрактный, но не совсем абстрактный, нет? Разве это не око? Ах, а вот и уголок рта..."

"Это портрет, все верно". Я протянула руку и пальцами убрала еще немного перекраски, чтобы были видны оба глаза, притягивающий взгляд дымчато-серый с ореховыми пятнами.

Через секунду у Лефевра вырвался короткий смешок. "Вашей! Это портрет Рене Ваши'а".

"Автопортрет", - сказал я и сам немного рассмеялся. "Прекрасно сделано... в безошибочном стиле Фернана Леже".

Глава 20

Ваши был фальсификатором?" Сказала Энн, отрывая взгляд от разворачивания куска козьего сыра.

"Выдающийся фальсификатор", - сказал я. "Он мог изобразить всех кубистов - Леже, Гриса, Брака, Пикассо. Не ради заработка, как вы понимаете; скорее как призвание, что-то, от чего он отказался сразу из-за ... ну, из гордости, я полагаю."

"Можно сказать, путь к самоактуализации", - сухо заметила Энн.

"Лоренцо мог бы сказать", - сказала я со смехом, накладывая себе сыр и хлеб.

Мы были в небольшом парке в квартале от отеля, на который я часто смотрела сверху вниз из номера; площадь с красиво ухоженной зеленью, с прудом, оформленным в строгом стиле, террасами и балюстрадами, выполненными в изысканной итальянской манере, которая была популярна во времена Наполеона III. Я вернулся из полицейского управления, выглядя, по словам Энн, как что-то, что притащила кошка, и, хотя мне никуда не хотелось идти, она настояла на том, чтобы подышать свежим воздухом и развеяться. Теперь я был рад, что она это сделала; Я ел без остановки, даже не дожидаясь, пока она разложит все между нами на скамейке запасных.

"Вот о чем был альбом для вырезок", - сказал я, жуя. "Его собственный отчет обо всех подделках, которые он нарисовал, описанный с любовью в деталях: пигменты, техники, материалы. Вплоть до "Violon et Cruche" Леже и включительно".

"Я не понимаю. Я думал, это запись о картинах, которые он купил ". Она нахмурилась. " 'Les peintures de Rene Vachey'…"

"Правильно, "Картины Рене Ваши'а". Что ж, подумайте об этом. Если вы говорите о коллекционере, это означает картины, которыми он владеет. Но если вы говорите о художнике, это означает картины, которые он создал. На английском языке то же самое; "Картины Дж. Пола Гетти II" и "Картины Пабло Пикассо" - это две разные вещи. Я думаю, что Ваши думал о себе больше как о Пикассо. Я совершенно неправильно это понял ".

"Что ж… хорошо, но откуда ты знаешь, что у тебя все получилось правильно, сейчас? Они нашли книгу?"

"Нет, похоже, Шарпантье где-то от этого избавился. Но Лефевр вызвал Клотильду Гийо, пока я был там, и она все подтвердила ".

Книга, по словам Клотильды, содержала исчерпывающий материал о подделках, сделанных Ваши начиная с 1942 года; его собственные заметки, а также газетные вырезки и журнальные статьи. Как и многие самовлюбленные фальсификаторы до него, он хотел быть уверенным, что в конце концов сможет доказать, что картины действительно написаны его собственной рукой.

Я спросил ее довольно многозначительно, почему она не сказала мне об этом, когда я спрашивал накануне. "Потому что," сказала она так же многозначительно, "ты забыл упомянуть тот маленький факт, что книга была украдена". Действительно, так и было, и поэтому Клотильда по понятным причинам предположила, что он все еще на своем обычном месте в кабинете Вейчи, что никто из посторонних не имел ни малейшего представления о том, что в нем находилось, и как тогда это могло иметь какое-либо отношение к смерти Вейчи? Я поймал косой, жалящий взгляд Лефевра и оставил этот вопрос без внимания.

"Но как ты узнал, что в нем было?" Спросила Энн. "Я имею в виду, до того, как она это подтвердила?"

"О, черт", - проворчал я. "Я должен был понять это давным-давно".

Во всяком случае, вчера днем, когда я смотрела прямо на те картины кубистов в подвале Вэйчи, которые Кристиан так любезно развернул для меня. Почему, я должен был спросить себя немного жестче, стал бы кто-нибудь хранить подлинные картины Гриса, Дерена и остальных, коллекцию, стоящую целое состояние, в пыльных упаковках в подвале? И всего минуту назад я беспечно проходил мимо той ниши, уставленной красками и мольбертом, и мне никогда не приходило в голову поинтересоваться, что он там делал и кто им пользовался.

Но к тому времени, как я объяснил Энн, я больше не думал о подделке, даже о Леже - не столько из-за кажущейся уверенности Шарпантье в этом, сколько из-за вашего. Он был так явно шокирован, так поражен предположением Шарпантье о том, что это было что угодно, только не абсолютно первоклассный Лжец, что казалось невозможным, что он совершал подделку. Теперь, конечно, я понял: он не был шокирован, он был оскорблен. Кем, черт возьми, был Жан-Люк Шарпантье, чтобы утверждать, что "Леже от Вэчи" ничуть не так хорош, как "Леже от Леже"?

Пока я говорил, Энн продолжала раскладывать еду: два сыра, пару багетов, ломтик печеночного паштета с трюфелями, пластиковую баночку с зелеными оливками и еще одну - со стручковой фасолью и перцем в винегрете, порцию красного вина в двух пластиковых бокалах на ножках. И я продолжал поглощать это. Она начала разливать вино.

"Не для меня", - сказал я. "Я пил бренди сегодня в одиннадцать часов утра".

Она заткнула пробку обратно. "Я тоже. Я просто подумал, может, тебе это пригодится. Крис, как Вейчи мог так красиво сыграть Леджер? Разве ты не говорил мне, что он не рисовал двадцать лет?"

"Конечно, а кто мне сказал? Шарпантье. Именно так он думал сам в течение двадцати лет, и он хотел, чтобы я продолжал так думать. Он только что неверно приписал Вэйчи откровенную подделку, он убил Вэйчи из-за этого, и он не хотел, чтобы даже мысль о подделке Вэйчи приходила мне в голову ". Я нашел бутылку минеральной воды в бумажном пакете и налил нам немного. "И этого не произошло".

"Мм". Она задумчиво пожевала оливку. "Но как вы узнали, что его убил Шарпантье? Я имею в виду, я знаю, откуда ты знаешь сейчас, но как ты знал раньше? Когда Пепин просунул голову в дверь, чтобы сказать, что Шарпантье снял картину со стены, ты выскочил оттуда так быстро ...

"Вот что выдало это. До этой минуты я понятия не имел. Но почему Шарпантье бросился снимать картину, как только услышал о гипсе? Единственная причина, о которой я мог подумать, заключалась в том, чтобы каким-то образом не допустить появления доказательств того, что это подделка ". Я указал ломтиком хлеба. "И вот ты где".

"Я? Где?" Сказала Энн с оттенком раздражения. "Ненавижу показаться недалеким, но помните, вчера утром я все еще был в Такоме, и мои мысли были заняты проблемами возвращения на работу".

Я принял упрек. Мои мысли были заняты Рене Ваши целую неделю, я был прямо здесь, во Франции, я был осведомлен о сотне деталей, о которых она ничего не знала, и все же я не мог собрать их воедино, пока они не были преподнесены мне на блюдечке. Неудивительно, что она была немного смущена.

Я отложил фасоль, над которой работал, и собрался с мыслями. "Хорошо. Шарпантье направился прямиком к картине, как только услышал, что с ней возникла проблема. Почему? Потому что он знал, что это подделка. Но в понедельник вечером он не знал, что это подделка, иначе он никогда бы не стал распространяться о том, что это подделка, но не очень хорошая подделка, и так далее, и тому подобное. Вопрос: Когда и как он узнал, что это подделка? Ответ: Когда..."

"Когда он украл альбом для вырезок".

"Верно. Очевидно, когда Жизель начала разглагольствовать об этом на приеме и бросать повсюду те намеки на "великие открытия" Ваши'а, Шарпантье начал задаваться вопросом, не обманули ли его, в конце концов, так же, как меня. Итак, пока она все еще бредила, он выбрался из толпы и прокрался в кабинет Вэйчи -"

"Куда ты улизнул всего несколько минут назад..."

"Я и Кристиан, только я полагаю, что он, строго говоря, не скрывался, поскольку он там живет. Ну, Кристиан нашел меня с книгой, выбросил меня через окно, засунул книгу в другой чемодан и вышел. После чего..."

"Шарпантье вошел, выхватил книгу и тоже вышел?"

"Да. Ты сомневаешься?"

"Ну, да. Просто в этом есть ощущение - я имею в виду, это звучит как The Three Stooges, Крис - все следуют за всеми остальными ".

"Я не думаю, что кто-то за кем-то следил. Мы все охотились за книгой. Вероятно, мы были единственными, у кого было то, что вы бы назвали насущным интересом к этому ".

Она разломила ломтик хлеба на кусочки и предложила их паре маленьких, тихо сигналящих белых лебедей, красивых птиц с черными горлами и красными клювами, которые с надеждой подплыли к нам по пруду, возле которого мы сидели. Когда они не подошли к ее протянутой руке, она бросила им несколько штук и повернулась ко мне.

"Как Шарпантье узнал, где это искать? У него могла быть всего секунда до того, как туда добралась толпа ".

"Вероятно, так же, как Кристиан узнал, что у меня это есть. Заглянув через стеклянную дверь кабинета, пока Кристиан прятал это."

"Тем не менее, ты предполагаешь, не так ли?"

"Конечно, я предполагаю. Шарпантье мертв. Ваши мертв. Что еще остается делать, кроме как гадать? Я также предполагаю - и Лефевр с этим согласен, - что когда Шарпантье узнал из книги, что Леже был подделкой, он поймал Вэчи на его предрассветной прогулке на следующее утро. Может быть, он пытался выяснить, что планировал Ваши'помните, было совершенно очевидно, что у парня было что-то хитрое в рукаве - может быть, он пытался урезонить его, может быть - кто знает? В любом случае, он закончил тем, что застрелил его. Своим маленьким карманным пистолетом."

Она качала головой. "Нет, прости, это все равно не имеет смысла. Что хорошего было в убийстве Вэчи? Это не остановило бы гипсокартон от соскальзывания ".

"Ах, но Шарпантье не знал, что гипсокартон сорвется".

"Но у него была книга..."

"Все, что он знал, это то, что это была подделка. В нем не было ничего о гипсе. Я узнал это прямо от Клотильды. Запись не была полной. Ваши ждал газетных вырезок, которые обязательно должны были последовать. Итак, насколько Шарпантье знал, если бы он мог просто уберечь картину от научной проверки - чего в любом случае хотел Ваши'а, - он был бы в безопасности ".

Это была еще одна маленькая подсказка, которую я упустил - насколько яростно Шарпантье был против тестирования, когда мы разговаривали с Фрогером в Barillot. И как он отнесся к картине гораздо более негативно, чем накануне вечером, посоветовав Фрогеру убрать ее с глаз долой - и, как он надеялся, из сердца вон - в один из самых темных углов Barillot.

"Молодец", - сказала Энн. Один из лебедей вразвалку сделал несколько шагов из воды, осторожно клюнул хлеб на ее ладони и убежал обратно с ним. Другой остался там, где был, нервно чавкая.

Она бросила ему кусочек. "Вернемся немного назад. Я могу понять, каковы были мотивы Шарпантье, но я не понимаю мотивов Ваши'а. Почему он охотился за шеей Шарпантье? Фрогер, да - они были врагами в течение многих лет - но что Шарпантье ему сделал?"

Я намазал последний ломтик хлеба паштетом и откусил от него. "Для Рене Ваши вражда с таким пустозвоном, как Фрогер, ничего не значила. Я уверен, он надеялся выставить его немного глупым на фоне Леджера, но Фрогер был мелкой сошкой, и в любом случае он никогда не утверждал, что является экспертом по кубизму ".

Я проглотил, наконец насытившись, и вытер пальцы о бумажную салфетку. "Но Шарпантье..."

Шарпантье, с другой стороны, утверждал, что является экспертом по кубизму, и Шарпантье, в отличие от Фрогера, глубоко ранил Вэчи. Это началось, когда он дважды высмеял ранние "неокубистские" работы Вэчи. "Деривативные, поверхностные, бледные, неосведомленные", - назвал он их, но с этим Вейчи мог бы смириться; честная критика от прямого, хотя и сварливого критика. Но через несколько лет после этого он похвалил скандальную выставку Ваши'а Turbulent Century Show, его коллекцию работ, предположительно Брака, Пикассо и других.

Почему это должно расстраивать Вейчи? Потому что, как предположили несколько других рецензентов, некоторые атрибуции в "Турбулентном веке" были подозрительными. На самом деле, как сказала нам Клотильда, они были более чем подозрительными: все четыре картины кубистов - Брака, Пикассо, Леже и Гриса - на самом деле были работы Вэчи; работа одного человека, которая впоследствии была отправлена в подвал, где они, вероятно, оставались спрятанными, пока я не заставила Кристиана показать их мне накануне.

И через несколько лет после этого, продолжила Клотильда, Шарпантье подтвердил подлинность того неизвестного Леже в Базеле, только - и к настоящему времени, конечно, я опередил ее - это был не Леже, это была еще одна подделка Vachey. Она была подарена другу в шутку, но каким-то образом оказалась несколько лет спустя на стене ресторана, а впоследствии и на витрине одного из крупных лондонских аукционных домов. По словам Клотильды, Шарпантье позже проверил вторую картину Vachey-cum-Leger, которая попала на рынок произведений искусства в Вене и была оценена в несколько миллионов долларов.

Где эти картины были сейчас, одному Богу известно (именно поэтому мы, прямые стрелки, так переживаем даже по поводу подделок, сделанных в шутку).

Таким образом, Шарпантье неизменно оценивал в миллионы франков превосходные подделки, на которых вашиставил подписи Брака, или Гриса, или - особенно - Леже. Столь же последовательно он с презрением отзывался о картинах, которые вашипродюсировал под своим именем. Этого было более чем достаточно, чтобы вызвать гнев любого художника-фальсификатора, который высоко ценил свои собственные достоинства, каковыми, несомненно, были у Вэчи.

"И вот, - сказал я, - он подстроил все это, чтобы сбить Шарпантье со колышка. Он знал, что Шарпантье примет Леже как реального ..."

"Как он вообще мог это знать?"

"До этого он влюблялся в каждого из "леджеров" Вэчи. Почему это должно быть по-другому?"

"Это так. И он был прав".

"Да, это бы сработало. Когда бы этот автопортрет вышел на свет, репутация Шарпантье была бы в худшем состоянии, чем у того гипсового."

Не говоря ни слова, она предложила мне остатки багетов. Когда я покачал головой, она бросила их благодарным лебедям. "Но как насчет репутации Вэйчи?" она спросила. "Все узнали бы, что он был фальсификатором".

"Нет, все бы знали, что он был достаточно хорош, чтобы выставить болваном самого выдающегося кубистического авторитета Франции. Никто бы не подумал о нем как о фальсификаторе, не больше, чем люди думали о нем как о воре, когда он украл те картины из Барилло. У него была очередная из его шуток, вот и все ".

"Только Шарпантье не увидел в этом юмора", - размышляла Энн. "И теперь они оба мертвы".

Надвинулась унылая серая пелена облаков, а вместе с ней пришел холодный, порывистый ветер. Кучи аккуратно сгребенных коричневых листьев на пересечениях дорожек начали раздвигаться и скользить по гравию. Мы оба принялись за работу по сбору еды.

"Еще кое-что, Крис. Я понимаю, почему Вейчи не мог позволить протестировать Леже, но почему ты не можешь протестировать Рембрандта? Ты же не думаешь, что могло быть что-то..."

"Ни за что. Нет, он применил ограничения к обеим картинам, потому что, если бы он сделал это с одной, а не с другой, это выдало бы шоу. Шарпантье и близко бы к этому не подошел ".

"Ну, я все еще не понимаю, какое отношение ко всему этому имеет СЭМ. Почему - на самом деле - он пожертвовал Рембрандта?"

Я пожал плечами. "Я полагаю, по причине, которую он сказал. Чтобы выполнить то старое обещание, данное Фердинанду де Куинси ".

"Но если он хотел подарить тебе картину, почему бы просто не подарить ее тебе? Зачем впутывать Художественный музей Сиэтла в этот очередной беспорядок? И Лувр, если уж на то пошло?"

"Мы вернулись к догадкам, но я предполагаю, что он хотел устроить самое большое, яркое шоу, какое только мог. Отчасти потому, что таким он был, а отчасти потому, что он хотел разоблачить ляп Шарпантье как можно более публично - прямо посреди большой выставки ".

"Фух". Она покачала головой. "Это довольно сложно, не так ли? Беспорядочно."

"Вэйчи был сложным человеком".

Я положил остатки еды в бумажный пакет, в котором их привезли, и бросил упавшую на скамейку оливку "лебедям", которым это было неинтересно.

"Разве вы не говорили, что он был убит на площади Дарси?" Резко спросила Энн.

"Да, почему?" Я поднял глаза и увидел, что она разглядывает сине-белый уличный знак на одном из бетонных столбов ворот вдоль парковой ограды. "МЕСТО ДАРСИ", - говорилось в нем.

Мы посмотрели друг на друга. Вачи умер здесь, его тело нашли в этом пруду. Возможно, он сидел на этой самой скамейке…

Я опускаю мешок. "Давайте все-таки откроем вино". Она кивнула и снова достала пластиковые стаканы. Я налил, и мы подняли наши бокалы. "Для сложного человека", - сказал я.

Глава 21

Температура в Галерее Вашив пять часов была достаточно прохладной - шестьдесят восемь градусов, влажность - комфортные пятьдесят процентов. Но "маленькому гала", запланированному Клотильдой, не удалось осуществиться. Изначально задуманный Вашиэ, это должен был стать моментом его триумфа, когда его блестящее обыгрывание кубистических авторитетов декана Франции станет достоянием изумленного мира. Даже после смерти Вэчи верная Клотильда намеревалась продолжать шоу. Но теперь, когда Шарпантье тоже мертв, все, что еще оставалось пикантного, исчезло.

Вместо этого состоялось тихое подписание за складным столом, установленным перед "Рембрандтом", за которым последовала сдержанная коктейльная вечеринка в приемной, рассчитанная не более чем на дюжину человек. Единственным представителем прессы был репортер из Le Bien Public, дижонской газеты, который ушел после того, как сделал пару снимков, на которых мы с Кристианом чопорно пожимаем друг другу руки перед картиной. Сюлли резко отверг вопросы о смерти Шарпантье и фальшивых виолончели и Крюше; эти вопросы будут рассмотрены на пресс-конференции, которая состоится в префектуре в девять утра следующего дня.

Моя миссия в Дижоне наконец завершена, я направлялся к скромному буфету, где Кэлвин и Энн пили шампанское и рассматривали закуски, когда необычно задумчивый Лоренцо положил руку мне на плечо.

"А, Кристофер? Это правда? Виолончель и Крюш был написан самим Ваши?"

"Все верно, это правда".

"И он написал много других подобных картин? Дерен, Делоне... ?

"По-видимому". По словам Клотильды, в альбоме было по меньшей мере шестьдесят подделок, описанных в мельчайших деталях.

Лоренцо прикусил уголок губы. Его кадык дернулся. "Кристофер, ты не думаешь… то есть, между моим отцом и мной, мы купили у него несколько картин, многие из них кубистические, ни одна из них не тестировалась. Ты же не думаешь, что у него действительно были

... что некоторые из них могут быть..."

Я хлопнул его по плечу. "Лоренцо, о чем ты беспокоишься? Смотрите на вещи постсуществующе, вот и все. Почему ты хочешь зациклиться на этом нематериальном контекстуализме?"

Конечно, это было подло, но я просто ничего не мог с собой поделать. Иногда на меня такое находит.

Естественно, я почувствовал себя ужасно, как только сказал это. Я ободряюще сжала его плечо покрепче. "На самом деле, я не вижу, о чем тут беспокоиться. Насколько всем известно, он никогда не пытался продать ни одной из своих подделок ".

Он выглядел немного менее пораженным, немного более обнадеженным. "Нет?"

"Нет, он сделал это для собственного удовольствия. Когда он закончил с ними, они отправились в подвал".

"Ты говоришь мне правду?"

Я был и меня не было. Они могли уйти в подвал, но они не остались в подвале. Когда я была там с Кристианом за день до этого, их было около двадцати пяти, выстроенных в ряд на нижней полке в кладовой. Это оставило круглую цифру в тридцать пять неучтенных - тридцать пять подделок, сделанных мастером-фальсификатором, способным одурачить некоторых из величайших экспертов Франции. Кто знал, где они сейчас? Две из них попали в крупные аукционные дома. Другие висели в гостиных друзей? На стенах других ресторанов по всей Европе? Возможно, некоторые из них даже попали в музеи? Или в коллекцию Лоренцо?

Но я действительно не мог представить, что Вашиу обманывает своих клиентов - то есть не ради прибыли. "Конечно, это так, Лоренцо. Тебе не о чем беспокоиться. В любом случае, дилер должен быть не в своем уме, чтобы пытаться переиграть тебя или твоего отца ".

Он сразу просветлел. "Ах-ха-ха, ну, да, в любом случае, это достаточно верно. Ну, здравствуй, Кристиан, очень приятное дело ". И он отправился в путь, восстановив свое обычное хорошее настроение.

Кристиан Вэйчи, очевидно, хотел поговорить со мной наедине. Когда Лоренцо ушел, он жестом пригласил меня в угол, подальше от чужих ушей, и дружески положил руку мне на плечо. "А, послушай, Крис… Лефевр не сказал мне ни слова о… ну, ты знаешь..."

"Выталкиваешь меня из окна?"

Он вздрогнул и украдкой огляделся по сторонам. "Ну, да. Я начал думать, может быть, ты передумал рассказывать ему?"

В тот момент мне пришла в голову одна из лучших идей в моей жизни. "Я не передумал, я просто хотел сначала поговорить с тобой. Может быть, мы сможем заключить сделку ".

Его глаза, не более чем в футе от моих, оценивающе сузились. Я говорил на его языке. "Какого рода сделка?"

Я глубоко вздохнул. "Ты отдашь Манну этот Флинк, и я ничего не скажу Лефевру".

Это было не то, чего он ожидал. Его рука убралась с моего плеча. "Сделки нет".

"Ладно", - сказал я и начал отворачиваться.

"Ладно, договорились", - сказал он.

Мне захотелось подбодрить. Вместо этого я выдыхаю то, что осталось от того глубокого вдоха. "Я позвоню Манну сегодня вечером. Я скажу ему, что он может ожидать этого на следующей неделе ".

"На следующей неделе -! О, черт, ладно, на следующей неделе ты выиграешь".

Но я мог видеть, что он думал, что дешево отделался - я тоже так думал - и я решил немного испытать свою удачу, в своих собственных интересах. "Есть еще кое-что, Кристиан. Этот автопортрет твоего отца под "Леджером". Я предполагаю, что Фрогер не захочет к нему прикасаться, а это значит, что он достанется тебе ".

Он не сводил с меня глаз, как настороженный боец на ринге. "Да, и что?"

"Это не имеет никакой ценности. Я бы очень хотел, чтобы это было у меня ".

Он был удивлен, но не мог быть удивлен больше, чем я. Эта идея пришла мне в голову без предварительного обдумывания. Я даже не был уверен, зачем я этого хотел, я просто знал, что хотел.

Кристиан скрестил свои толстые руки и склонил голову набок. Серьга сверкнула. "Я заключу с тобой сделку. Ты обещаешь мне не болтать о тех картинах внизу ... и ты можешь забрать их с собой, когда пойдешь домой ".

"Ты имеешь в виду те старые голландские и французские картины?"

"Нет, я имею в виду современные вещи".

Я думал, это то, что он имел в виду. Теперь я поняла, почему Кристиан так стремился заполучить альбом для вырезок. Он не был заинтересован в защите имени своего отца или чего-то подобного; он был заинтересован в том, чтобы похоронить доказательства того, что двадцать пять или около того модернистских картин в подвале были подделками, написанными Рене Вашиом. Кристиан Вэйчи, в отличие от своего отца, ни секунды бы не колебался - фактически, едва мог дождаться, - чтобы начать продавать их переусердствовавшим или неосторожным как давно утерянные оригиналы Леже, Гриса и др.

И как только это произойдет, они будут существовать десятилетиями, периодически всплывая, чтобы испортить дела в аукционных домах, в науке и в мире искусства в целом. "Извини, я не могу этого сделать", - сказал я, "но я скажу тебе, что я могу сделать". Я почти рассмеялся, когда сказал это. Я сам начинал звучать как M.B.A.

Что я мог сделать, сказал я Кристиану, так это свести его с лондонской галереей, которая продавала подделки как подделки, с четкой маркировкой. (Да, действительно, такие места есть.) Когда фальсификатор был знаменит, а подделки пользовались дурной славой, картины могли продаваться за пятнадцать или двадцать тысяч долларов. Учитывая запутанную историю мести и убийства высших слоев общества, которая вот-вот должна была попасть в мировые прессы, они вполне могли стоить еще больше, а это означало, что сам Кристиан, вероятно, мог бы выручить за них по пятнадцать тысяч за штуку.

Его веки дрогнули, вероятно, из-за вычислений, происходящих за ними. Двадцать пять фотографий за 15 000 долларов составили 375 000 долларов, в то время как он надеялся на миллионы, которые могли бы появиться от постепенной выдачи подделок за оригиналы. Но он знал, что я не собираюсь спускать ему это с рук.

Жужжание прекратилось. "Ладно, договорились", - снова сказал он. "Ты сукин сын".

"Я позвоню тебе", - сказал я.

"Я не могу дождаться".

Когда он уходил, подошли Кэлвин и Энн. Энн протянула мне бокал шампанского.

"Не то чтобы мы хотели подслушивать..." - сказала Энн.

"Эй, избавься от этой мысли", - сказал Кэлвин.

"- но слышали ли мы или нет, как ты только что отговаривал Кристиана от автопортрета Вэйчи?"

"Ты справился", - сказал я, очень довольный своим выступлением в целом. Я представлял реакцию Манна на новость о его любимом Флинке.

"За что?"

"Зачем мне фотография Вэчи? Повесить в моем кабинете".

Энн моргнула. "У Кристофера Норгрена в офисе будет Леджер - и притом фальшивый Леджер?"

Я рассмеялся. "Как напоминание", - сказал я.

Она скорчила гримасу. "Из-за чего?"

Я едва знал, как объяснить. "Я не знаю… об экстраординарном человеке, о нескольких странных днях, о том, что он выбрался отсюда живым, о ...

"Как насчет того, насколько фундаментально полны дерьма все эти эксперты по искусству?" Кэлвин вызвался добровольцем.

"Кэлвин..." - начал я возмущенно.

"Иногда", - быстро добавил он.

Я обдумал исправление. "Кэлвин, - сказал я, - ты получил это".

Старые кости

Аарон Элкинс

Окутанная туманом фигура была настолько неподвижна и безмолвна, что могла бы сойти за угловатый черный валун. Но нет никаких валунов, угловатых или иных, которые могли бы испортить огромную плоскую приливную равнину, которая является заливом Мон-Сен-Мишель. Во время отлива остается только песок, более чем на сто квадратных миль. А когда начинается прилив, равнина превращается в безбрежный, бурлящий океан, из которого вырастает само великое аббатство-цитадель Мон-Сен-Мишель - Св. Гора Майкла возвышается как некое грандиозное, Богом созданное сооружение из темного и мрачного гранита, сплошь узкие готические арки и суровые средневековые перпендикуляры.

Туман закружился, затем сместился, и стала видна фигура худощавого пожилого мужчины в меховой шапке и тяжелом, хорошо сшитом черном пальто, стоящего на коленях в песке и склонившегося над раковиной-моллюском в левой руке в кожаной перчатке. Но, хотя его голова была соответствующим образом наклонена, старик не смотрел на раковину.

Он смотрел невидящим взглядом, его мысли были далеко. Его правая рука была глубоко засунута в карман пальто. Много минут он оставался таким, неподвижным, погруженный в размышления, а затем внезапно напрягся. Его голова дернулась вверх, затем склонилась набок, чтобы лучше слышать. Широкий аристократический лоб был наморщен от любопытства, густые белые брови изогнуты дугой. Ужасный белый шрам, который начинался в левом углу его рта и исчезал под черной атласной повязкой на глазу, казалось, затянулся, так что его тонкий рот вытянулся из линии. В его правом глазу, сером и ясном, застыло выражение напряженного недоверия.

Старик, который никогда не говорил сам с собой, говорил сам с собой.

"Прилив?" прошептал он, и снова: "Прилив!"

Он отбросил моллюска и неуклюже поднялся на ноги. Он снова наклонился, чтобы нащупать одной рукой циновку из плетеной соломы, на которой он стоял на коленях, чтобы защитить колени своих темно-серых брюк, но затем отбросил и ее, повернулся и мрачно направился к горе, находившейся более чем в километре от него, которая была видна лишь смутно и прерывисто сквозь туман. Мужчина двигался быстро, но рывками, его искалеченная нога нарушала равновесие, левая рука энергично размахивала, правая неподвижно лежала в кармане.

Прилив! Как он мог так полностью потерять счет времени? Это едва ли казалось возможным, но нельзя было ошибиться ни в этом звуке, ни в порыве прохладного, насыщенного солью воздуха, который струился перед ним. "С раскатами грома, - гласила старая бретонская детская песенка, - и скоростью скачущей лошади прилив прибывает на Мон-Сен-Мишель".

Ему не требовалась помощь метафоры, чтобы понять свое затруднительное положение. Скорость набегающего прилива была не совсем такой, как у скачущей лошади, но она была достаточно быстрой - блестящая шкура воды, плавно катящаяся в залив со скоростью почти двадцать пять километров в час, ее поверхность бесконечно опадает и опрокидывается сама на себя. Это была не вздымающаяся приливная волна смерти, он знал это; но просачивающийся, незаметный поток, которого в один момент не было, в следующий раз хлынул на лодыжки, затем на бедра…

Ветер принес с собой ледяной шквал с мокрым снегом, и шерстяное пальто мужчины уже намокло, кончики ушей горели. Тонкий туман разлетелся на ветру, окутывая шпили и башенки горы потусторонними серебряными нитями, окрашенными в розовый цвет бледным умирающим солнцем. На крепостном валу северной башни он увидел нескольких человек, туристов, которые настойчиво махали ему рукой; ему показалось, что они тоже кричали. Простаки. Неужели они не видели, что он двигался так быстро, как только мог? Что он был стариком и хромым? Почему они не спустились и не помогли ему вместо того, чтобы бесполезно прыгать вокруг да около?

Даже когда он задавал это, он знал, что это был глупый вопрос. Хотя северный тур проходил у основания стен, окружающих сами здания аббатства, он висел высоко на скале, более чем в пятидесяти метрах над приливной равниной, и путь вниз был каменистым и неровным. Они никогда не смогли бы добраться до него вовремя. И почему они должны рисковать своими жизнями в коварных песках, чтобы помочь ему?

Он не позволял себе думать о том, сможет ли он убежать от воды, но захромал дальше, его ноги в теплых ботинках волочились по песку. Вода еще не была видна позади него; слышалось только журчание. Это и порыв влажного воздуха. Его грудь вздымалась, и внутри нее раскаленные иглы впивались в израненные легкие. Старые раны на его ноге горели. Тем не менее, он продвигался на гору. Теперь он был достаточно близко, чтобы слышать случайные крики. Возможно, в конце концов, был шанс-

Он резко остановился. Перед ним была вода. Он уставился, моргая, на неглубокий лиловый ручеек, который бежал слева направо поперек его пути в двадцати или тридцати шагах впереди. Он прекрасно понимал, что это было и что это означало. Прилив наступал не сплошным фронтом, а выбрасывал длинные щупальца - как красиво они выглядели с вершины горы - размашистыми, почти круговыми изгибами, которые сначала изолировали, затем вторглись и, наконец, поглотили большие заливы с желтым песком.

Пока он смотрел на это, длинный палец воды превратился в рукав моря, расширяясь и углубляясь перед ним. Он развернулся, ожидая увидеть основную массу воды совсем близко позади, но, за исключением нескольких пробных щупалец, она была все еще далеко, возможно, в сотне метров. У него еще был шанс, клянусь всемилостивым Господом!

Он нырнул вперед по щиколотку в воду, зная, что рискует ступить в затопленный ручей или участок зыбучих песков, но также зная, что у него не было выбора. Сапоги до икр защищали его ноги от влаги и холода, но они, казалось, тянули его вниз, как будто были подбиты свинцом, а не шерстью, и каждый шаг давался с изнуряющим усилием, от которого раздувались его худые щеки. Морщинистый шрам перетягивал затянутую атласом глазницу его пустого глаза, так что все его лицо казалось перекошенным.

"Вите!" - закричали они с северной башни. "Vite!" Как будто они думали, что он не торопится!

С тревогой старик наблюдал, как водный рукав, по которому он брел, набухает и выпускает собственные усики. Теперь она была почти до его икр, и передний край покатился вперед, сводя с ума, удаляясь от него, когда он подтягивался к ней. Его сердце колотилось с каждым неуверенным шагом по засасывающему песку, и ему было жарко и ужасно холодно одновременно. Ледяная вода начала попадать на голенища его ботинок, придавая ему еще больший вес и вызывая конвульсивную дрожь в конечностях.

Ботинки, подумал он. Если бы он мог снять их…Но он знал, что не может позволить себе остановиться в поднимающейся воде, и он знал, что у него не хватит сил сделать это; не только с одной здоровой рукой. В растущем замешательстве он сорвал с себя меховую шапку и выбросил ее. Леденящий порыв мокрого снега на затылке заставил его вскрикнуть и задрожать так конвульсивно, что он едва мог видеть. Тем не менее, с водой, хлюпающей в его ботинках, и дыханием, словно ножи в горле, он сделал еще три слепых шага, прежде чем, наконец, оступился в зыбучих песках.

Печально известный соболиный мувант в заливе Мон-Сен-Мишель, строго говоря, не зыбучий песок, не скользкая, подвижная масса гладкозернистого песка и просачивающейся вверх воды; это явление, уникальное для этой колоссальной приливной равнины: глубокие карманы, заполненные водой и покрытые слоем песка, который каким-то образом всплывает поверх них. С зубчатых стен северной башни они невидимы, и небольшой жадной толпе, собравшейся там, показалось, что ноги шатающегося человека на темнеющей равнине внизу внезапно исчезли. Женщина закричала и зажала пальцами рот. Остальные наблюдали в восхищенном, шокированном молчании. Внизу боролась крошечная фигурка, молотя по все еще мелкой воде одной рукой и погружаясь из-за этого еще быстрее.

До того самого момента, как она плавно сомкнулась у него над головой, он извивался так отчаянно, что казалось, он должен был вынырнуть снова, но поверхность оставалась нетронутой, за исключением безобидной ямочки, которая отмечала место, где он был. И в течение нескольких секунд было так, как будто его там вообще никогда не было.

ДВОЕ

Люсьен Анатоль Жоли, главный инспектор провинциального департамента уголовного розыска Национальной полиции Кот-дю-Нор, бесшумно постукивал своими длинными и изящными пальцами по разлинованному планшету, лежавшему на плоском подлокотнике его кресла, которое находилось в центре второго ряда. Он был не из тех людей, которые прячутся в глубине зала, когда посещают лекцию; он приходил слушать и учиться.

Однако до сих пор Восьмая ежегодная конференция по науке и обнаружению, впервые проведенная в Сен-Мало, не оправдала своих обещаний полезного назидания. После целого утра разлинованный планшет занимал всего четверть страницы, исписанной аккуратным, симметричным почерком инспектора Джоли. Более того, ему было скучно.

Инспектору Джоли было легко наскучить, и он не был склонен великодушно это переносить. Было много вещей, которые он не переносил великодушно. Его подчиненные называли его "месье Жискар", потому что - как однажды признался ему сержант Дени - из-за сходства с бывшим президентом Франции; они оба были высокими, оба лысыми и длиннолицыми, оба худощавыми. Так сказал Денис. Но Джоли знала лучше. Он очень хорошо знал, что совсем не похож на старого консерватора, которым он на самом деле очень восхищался. Нет, прозвище прижилось из-за некоторой царственной чопорности, которая была у этих двоих общей, неловкости и нетерпения к мелочам, а иногда и к социальному общению в целом, что часто выдавалось за высокомерие. Что ж, его это вполне устраивало. Судя по репутации, для полицейского это было неплохо.

Утреннее заседание представляло собой лекцию и слайд-презентацию сурового финского энтомолога, который что-то бормотал на таком причудливом сочетании французского и английского, что с таким же успехом мог бы выступить на финском. Без сомнения, частью проблемы была тема: "Саркозапрофагические насекомые как критерии судебной экспертизы" - менее чем привлекательная на любом языке. Однако, несмотря на языковой барьер, Джоли теперь знал гораздо больше о действии личинок мясной мухи на разлагающиеся трупы, чем ему хотелось бы.

Он надеялся - без особой уверенности - узнать немного больше из дневной темы "Судебная антропология". По крайней мере, он знал, что это значит. Ну, возможно, не совсем точно, но он мог произнести это, и это было улучшением. Он откинулся на спинку стула, его ланч из омлета с шампиньонами и кофе хорошо усвоился, и изучал докладчика, который раскладывал несколько карточек во главе стола, пока председатель конференции бубнил со своими замечаниями. Джоли снова взглянула на примечания к программе:

Доктор Гидеон П. Оливер, профессор антропологии Вашингтонского университета в Порт-Анджелесе. Доктор Оливер имеет выдающуюся репутацию в области биологической антропологии и эволюции человека, являясь автором выдающегося текста "Структурно-функциональный подход к филогении гоминид плейстоцена", который сейчас выходит в третьем издании. Он почти так же хорошо известен международному полицейскому сообществу как "Детектив-скелет" за его замечательные достижения в судебно-медицинском анализе человеческих останков.

Ну, он определенно не был похож на представление Джоли о детективе-ученом и скелете. Гидеон Оливер не был изможденным пожилым человеком, погруженным в промозглую ауру морга - или, что более уместно, неглубокой могилы в открытом поле. (Профессор Вуоринен из "мясных мух" подошел бы идеально.) На удивление, он был крупным, широкоплечим мужчиной со сломанным носом и легкой улыбкой, который больше походил на добродушного боксера, чем на профессора. Джоли заметила его во время регистрации, когда он фамильярно разговаривал с таким же крупным гавайцем из ФБР, который, если уж на то пошло, не слишком соответствовал представлению инспектора о специальном агенте ФБР. Ах, что ж, мир менялся.

"... и я знаю, что мы все получили удовольствие и извлекем большую пользу из увлекательной презентации этим утром". Председатель конференции Пьер Шаньи, заместитель директора Центрального управления уголовного розыска Национальной полиции, сделал паузу с улыбкой на круглом лице и изобразил хлопки в ладоши, поощряя бездушные аплодисменты профессору Вуоринену, который приветствовал это с места в конце зала мрачным нахмуренным взглядом и коротким кивком.

"А теперь я с удовольствием представлю спикера, уже известного многим из вас как детектив-скелет Америки ..."

Гидеон поморщился. Очевидно, что это детективное дело-скелет, которое много лет назад навесил на него какой-то фантазер-криминальный репортер, не собиралось исчезать, и фактически он начал смиряться с тем, чтобы жить с этим. Но "Детектив-скелет Америки"? Это была еще одна ступенька вверх по лестнице абсурда. Если повезет, это может никогда не дойти до его коллег-ученых, но он сомневался в этом. Они были злонамеренно эффективны в выуживании таких лакомых кусочков, и не прошло бы много времени, как он прибыл бы на заседание какого-нибудь комитета, чтобы найти тщательно отпечатанную визитную карточку с надписью "Доктор Г. П. Оливер, детектив-скелет Америки". Это или хуже.

Он вздохнул, отложил свои карточки и оглядел комнату. Девяносто человек, сидящих на складных пластиковых стульях и смотрящих на него сонным и без надежды взглядом послеобеденной аудитории, которая считает, что ее ждет длинная, сухая лекция. Поскольку Франция была принимающей страной в этом году, большинство участников были французами, но предполагалось, что все должны были владеть английским, официальным языком организации. Гидеон сомневался в этом (конечно, команда профессора Вуоринена была сомнительной), и он подумывал заговорить по-французски, но мужество изменило ему. Им пришлось бы довольствоваться английским языком вместе с печатными переводами его диаграмм и таблиц.

Чуть в стороне, во втором ряду, Джон Лау откинулся на поясницу, удобно перекосившись, задрав одну лодыжку на пустой стул перед собой, и уже на две трети заснул. Старые друзья, они вместе приехали в Сен-Мало, Джон, чтобы посещать лекции, а Гидеон, чтобы их читать. Если это было столько энтузиазма, сколько он мог ожидать от своего единственного закадычного друга в этом месте, подумал Гидеон, то у него были большие неприятности.

"...для меня большая честь передать вас в умелые руки знаменитого доктора Оливера для первой из его четырех презентаций по судебной антропологии. Я знаю, ты найдешь его совершенно очаровательным. Доктор Оливер."

Гидеон поднялся под аплодисменты с явным сомнением, пожал руку месье Шаньи и подождал, пока зал успокоится.

"Что я надеюсь сделать в течение следующих нескольких дней, - начал он, - так это познакомить вас с тем, что кости могут нам рассказать, и как они это рассказывают. Боюсь, нам придется поработать с образцами из медицинской школы; к сожалению, в Бретани уже некоторое время не было случаев убийств, связанных со скелетами. Или, возможно, к счастью, в зависимости от того, как на это посмотреть ..."

Не глядя на мрачного, серьезного слугу, который протянул поднос с аперитивами, Матильда дю Роше отмахнулась от него нетерпеливым взмахом украшенной безупречным маникюром руки.

"Я, например", - говорила она, а теперь повторила для своего дружелюбно улыбающегося мужа, - "Я, например, нахожу все это дело невыносимо властным со стороны Гийома, а также непростительно грубым. Мы ждем здесь уже почти час. Час! " Она красноречиво сжала свои твердые губы. "Собираю ракушки!"

"Что ж, - сказал Рене дю Роше, принимая коктейль с шампанским, - я уверен, что на то есть причины".

Матильда не удостоила этот слабый ответ своим собственным. Она просто уставилась на его недавно покрывшуюся пушком верхнюю губу взглядом, который говорил: "Твои усы совершенно нелепы". Рене приятно улыбнулся и пригубил свой коктейль.

Матильда повернулась к своему сыну. "Это твой второй мартини. Где ты научился пить мартини?"

Эти комментарии также не были подтверждены. Пухлая рука Жюля дю Роше поднесла бокал на длинной ножке с подноса прямо к его губам, которыми он громко причмокнул, осушив половину напитка.

"Что они здесь делают, вот что я хотел бы знать", - проворчал он, открыто глядя через комнату на другую троицу, которые чопорно сидели в своих креслах с высокими спинками, такие отстраненные и отчужденные, как будто их отгородили стеной.

"Если бы я знала, что они действительно будут здесь, уверяю вас, мы бы все еще были во Франкфурте", - сказала Матильда, мрачно наблюдая, как ее сын осушает свой стакан вторым глотком, а затем пухлым большим и указательным пальцами выковыривает оливку, фаршированную анчоусами, на дне.

"Не делай этого, Джулс", - сказала она с отвращением.

"Ну, тогда почему они не кладут в это зубочистку?" он спросил, не без оснований. Однако он капитулировал, поднеся стакан к губам, перевернув его и отправив оливку в рот мизинцем, который последовал за ней гораздо глубже, чем Матильда считала строго необходимым.

Это, сказал взгляд Матильды, отталкивающий. Беззаботный, Джулс сосредоточился на том, чтобы высвободить анчоус языком, затем с глубоким удовлетворением принялся жевать; сначала анчоус, затем оливку.

"Послушай, Матильда, - рассудительно сказал Рене, - если Гийом пригласил Фужереев, у него должна была быть очень веская причина. И ты знаешь, что он опаздывает не нарочно. Он, вероятно, забыл о времени; вы знаете, каким рассеянным становился старик."

Ты, красноречиво говорил взгляд его жены, не тот человек, чтобы говорить об рассеянности.

Рене не обиделся; более того, он, казалось, ничего не заметил. "Так зачем расстраивать себя?" он продолжил. "В этом нет смысла, не так ли?"

Действительно, не было. Патриархальный Гийом дю Роше созывал эти "семейные советы" - официальные собрания сокращающегося и широко раскинувшегося клана дю Роше - когда ему заблагорассудится, и он проводил их так, как ему хотелось. Если быть своевольным и эксцентричным все больше входило в его натуру, что ж, это следовало переносить с хорошим юмором. Какой был выбор?

"Лучше всего просто быть благодарным, что такие вещи случаются так редко", - заключил Рене с лучезарной улыбкой, его логика торжествовала и неопровержима.

Рене дю Роше был мягким, безмятежным, несколько щеголеватым мужчиной шестидесяти двух лет, на год моложе своей жены, с блестящими, редеющими, слипшимися волосами, херувимским розово-белым цветом лица и маленькими, нежными руками, которые он часто потирал друг о друга с сухим шелестящим звуком. Он был аккуратен в своих привычках, щедро пользовался одеколоном и гордился мужской силой своих усов трехнедельной давности.

В целом, он выглядел как приветливый и самодовольный банковский менеджер, которым он на самом деле и был. Или достаточно близко; Месье дю Роше был специалистом по корпоративному кредитованию в международном подразделении Credit Lyonnais во Франкфурте, в этот город он переехал тремя годами ранее со своей семьей, после трех десятилетий безупречного продвижения в Париже, Женеве и Лондоне. Преклонные годы усилили его от природы приятный нрав и, что менее удачно, его предрасположенность к некоторой рассеянности ума. По настоянию своего начальства он теперь подумывал об отставке.

"Мне всегда нравилась эта комната", - мягко сказал он. "Знаете ли вы, что Генрих IV и его свита когда-то пировали здесь? В 1595 году. Особняку было уже сто лет."

"О, успокойся", - рассеянно сказала Матильда, снимая невидимую ниточку с темного, широкого шерстяного поля своей груди.

Жюль съел оливку. Его взгляд остановился на подносе с закусками на кофейном столике. "Дело в том, - ворчливо сказал он отцу, - что кузен Гийом десятилетиями не приглашал Фужере на семейный совет, или ты не заметил?" Подражая своей матери, он перенял этот раздражительный, уничижительный тон по отношению к отцу в четырнадцать лет, счел его удовлетворительным и не менял его в последующие шестнадцать лет. "И на то были веские причины. Посмотри на мужчину; типичный крестьянин. Помимо определенного отталкивающего очарования, находиться с ним в одной комнате неловко. Он действительно наш родственник?"

"Ты тоже заткнись", - пробормотала Матильда, теперь стряхивая нитку со своей просторной юбки. "Какой же ты педант, Джулс".

Если ее сын и почувствовал обиду из-за такого несоответствия, он этого не показал. Вместо этого он сосредоточился на том, чтобы намазать на треугольник намазанного маслом тоста столько белужьей икры, сколько в нем было, и медленно и осторожно отправить в рот. Каким бы осторожным он ни был, несколько маслянистых блестящих шариков упали ему на колени. Матильда опустила веки и посмотрела в другую сторону.

В другом конце комнаты Клод Фужере каменно улыбнулся своей жене и дочери, что было нелегко для человека, чье гипертиреоидное заболевание сопровождалось постоянным выпученным взглядом возмущенного удивления. "Пусть они смотрят на нас свысока своими длинными носами, эти проклятые дю Роше", - сказал он. Натянутая улыбка превратилась в насмешку. "Посмотри на них. Я мог бы купить их все вместе, если бы захотел. У меня есть..."

Леона Фужере, миниатюрная, яркая, с волосами цвета воронова крыла, несмотря на свои пятьдесят три года, прервала своего мужа. "Да? Я бы хотел посмотреть, как ты купишь Гийома дю Роше ". Ее подвижные губы опустились вниз. "И ты слишком много пьешь. Как обычно."

"Черт возьми", - хрипло прошептал Клод, опустив лысую голову, как у разъяренного быка, так что его шея, толстая и короткая в лучшие времена, почти исчезла. "Я не сказал "Гийом", не так ли? Я сказал, кто-нибудь в этой комнате. Ты видишь Гийома в этой комнате?"

Леона, готовая ответить с жаром, передумала и ограничилась укоризненным взглядом своих глубоких, иссиня-черных итальянских глаз. Это не ускользнуло от Клода, который сердито уставился на древний обюссонский ковер, на каждом виске вяло пульсировала артерия.

"Я не ухожу", - внезапно сказал он. "Они могут поцеловать меня в задницу. Кем, черт возьми, они должны быть? Они даже не живут в Бретани. Они даже не живут во Франции. - Он сердито отхлебнул третий глоток Перно. "И почему ты выглядишь таким мрачным?"

Вопрос был адресован их дочери, которая сидела, молча уставившись на свой нетронутый бокал блан-кассиса. По необходимости она давно привыкла к пренебрежительному отношению со стороны своих дальних родственников, но никогда не чувствовала этого так остро.

"Я задал тебе вопрос, моя девочка".

Она вздрогнула и подняла глаза. "Отец, - пробормотала она, - никто с нами не разговаривает. Мы здесь никому не нужны. Пожалуйста, разве мы не можем уйти?"

Ее губы слегка дрожали, подчеркивая крошечные лучистые морщинки, которые недавно начали появляться вокруг ее рта так преждевременно. Ей еще не исполнилось тридцати, и она никогда не была красивой, с тонкими светлыми волосами, у нее уже был бледный, поблекший вид, которого не было у ее похожей на птичку матери в восемьдесят. Только ее глаза, ясные серо-зеленые, светились теплом, но они часто были опущены, как сейчас.

"Почему мы должны идти?" Голос ее отца был резким. "Разве нас не пригласили?" Он прикончил перно и зашипел на торжественного слугу, требуя еще. Когда он получил его, то сделал большой глоток, затем кивнул сам себе и улыбнулся. "Ну, я знаю несколько вещей, которых они не знают. О, да, их ждет сюрприз, большой...

"Что ты знаешь?" Нетерпеливо сказала Леона, вскидывая голову, ее итальянский акцент усилился, глаза вспыхнули еще драматичнее. "Ты живешь в мире грез. Клэр права. Они выставят нас дураками".

Второе прерывание было больше, чем Клод Фужере мог вынести. Его рука сжалась, глаза выпучились еще немного. "Заткнись, итальянская сучка!" - сказал он голосом, который отчетливо разнесся по всей комнате.

Эффект на мадам Фужере был мгновенным и красочным. Яркие алые круги выступили на ее щеках, круглые и красные, как пара шашек. Ее рот, застигнутый врасплох при формировании слова, открылся с отчетливым хлопком. Она резко встала.

"Мастер говорит", - прошипела она. "Мастер сосисок!"

Она развернулась, широкие брюки в турецком стиле от ее красно-черного костюма от Пако Рабанна эффектно закружились вокруг нее, и гордо вышла, ее горящие глаза были устремлены прямо перед собой. Несколько мгновений спустя послышался стук ее каблуков по каменной лестнице, ведущей в спальни.

В другом конце комнаты Жюль дю Роше наблюдал за этой домашней сценой веселыми поросячьими глазками. "Ты это слышал?" - спросил он с полным ртом паштета из фуа-гра и хлеба. "Подожди, пока она не останется с ним наедине. Она съест его живьем". Он хихикнул над этой остротой и взглянул на свою мать, которая деловито выравнивала свои кольца.

Слова Джулса, прозвучавшие в минуту молчания, зашли дальше, чем он намеревался. Клод Фужере вскочил со стула, смахнул нерешительно удерживающую руку своей дочери и быстро направился к дю Роше.

"Ты хочешь повторить это?" - сказал он категорично, глядя на Джулса сверху вниз, его толстые кулаки были прижаты к бокам.

Внешне они были чем-то похожи, невысокие, с короткими конечностями, с торсами, похожими на пляжные мячи, но Клод, старше своего дальнего родственника на тридцать пять лет, был напряженным и компактным, в то время как Жюль был мягким, вялым и широкоплечим.

"Извинись", - сказал Клод.

Джулс кашлянул и моргнул. Неровные полосы красного покрывали его круглые щеки.

"Я прошу прощения".

"Громче".

Жюль бросил быстрый взгляд на остальных в комнате: на своих родителей; на Клэр Фужере, которая выглядела совершенно несчастной; на мрачного слугу, который стоял у стены и бесстрастно наблюдал; на другую троицу, которая молча наблюдала за происходящим на резных деревянных стульях по другую сторону бильярдного стола в стиле Людовика XIV.

"Я извиняюсь", - повторил он, не сводя глаз с пряжки ремня Клода.

"Громче", - снова сказал Клод.

"В самом деле", - сказала Матильда, дергая за свое жемчужное колье.

Рене дю Роше слабо повторил за своей женой, отразив ее жест, подергав себя за маленькие усики. "На самом деле... на самом деле, мой дорогой, это действительно ..."

"Никто с тобой не разговаривает", - свирепо сказал Клод.

"Ну... ну, я был только..."

"Не поощряй его", - сказала Матильда себе под нос по-немецки, ее лицо застыло. "Не обращай на него внимания. Он не знает ничего лучшего, этот..."

"Говори по-французски!" Клод крикнул достаточно внезапно, чтобы заставить их троих подпрыгнуть. "Ты во Франции. Не давайте мне ничего из этого проклятого Боши! Ik-bik-blik-bluk!"

"Кто ты, черт возьми, такой, чтобы кому-то это говорить, ты, коллаборационистский ублюдок?" Говорившей была одна из трех человек по другую сторону стола, квадратная ширококостная женщина лет пятидесяти в функциональном твидовом костюме. До этого момента она спокойно наблюдала, затем вскочила на ноги и закричала, ее хриплый голос был напряжен от эмоций.

Клод набросился на нее. "Никогда не говори мне этого!"

Женщина была на грани сердитых слез, но ее голос оставался твердым. "Я только что сказала это." Она подняла дрожащий подбородок. "Ты хочешь услышать это снова? Коллаборационистский ублюдок!"

"И- и что ты знаешь об этом, Софи?" - Крикнул Клод. "Ты был ребенком; ты ничего не знаешь. Почему бы тебе не вернуться в Америку, где твое место, где все так замечательно? Ты и твой... твой муж-ковбой."

Он терял свой импульс. Жюль, который сидел неподвижно, незаметно откинулся назад, растекаясь в щели своего мягкого кресла, как тающее масло, как будто он думал, что сможет вообще избежать внимания Клода.

Клод угрожающе обвел взглядом комнату, как будто пытаясь отразить нападение, и наставил короткий палец на женщину. "Ты знаешь, насколько хуже было бы здесь, если бы я не пошел на поводу у Бошей? Конечно, все герои бегали по холмам, распевая песни с маки, но я был тем, кто целовал нацистские задницы и спасал жизни. Если бы не я ..."

"Если бы не ты, - сказала женщина, - Ален был бы все еще жив".

Наэлектризованная тишина окутала комнату. Матильда резко дернулась и ахнула.

Клод уставился на Софи, парализованный яростью или потрясением; было невозможно сказать, что именно.

Софи снова начала говорить, затем закрыла рот, когда ее глаза наполнились слезами. "О, черт с этим", - сказала она по-английски, а затем отвернулась от него и вышла из комнаты.

Двое ее спутников, все еще сидевших, неловко посмотрели друг на друга. Через мгновение пожилой мужчина встал, седовласый и костлявый, как и его жена, и тихо вышел вслед за ней. Молодой человек продолжал сидеть, смущенный интенсивностью сцены, которую он не совсем понимал. Затем он тоже встал, и взгляды остальных обратились к нему. Чувствуя себя неловко из-за того, что внезапно оказался в центре внимания, он тихо откашлялся, кивнул комнате в целом и смущенно последовал за другим мужчиной к выходу, опустив глаза в пол.

Как только он закрыл за собой тяжелую дверь, чтобы выйти на посыпанный гравием внутренний двор, он выпустил воздух, который застрял у него в груди. Его мягкое, веснушчатое, добродушное лицо было застывшим, бледно-голубые глаза напряженными.

Во что он себя втянул? Почему он не вернулся в свой уютный, захламленный офис в Университете штата Северная Калифорния, готовясь к семинару по комическим драматургам эпохи реставрации, который состоится в весенней четверти? Видит Бог, на подготовку требовалось много времени, и когда он собирался его найти?

Хотя мартовский воздух был прохладным, он промокнул бисеринки пота со лба чистым, сложенным носовым платком. Эмоциональные взрывы и беспорядок были так же неподходящи характеру Рэймонда Альфонса Шефера, как приличия и порядок были присущи ранним комедиям Конгрива. Он улыбнулся при этой мысли, чувствуя себя немного лучше. Возможно, он мог бы включить это в семинар. Опуская личное упоминание, конечно.

Он стоял в ясном, сером бретонском свете, нахмурив рыжеватые брови; мужчина тридцати четырех лет, чьи сутулые плечи и пыльный вид книжной абстракции заставляли его казаться на десять лет старше, чем он был, и задавался вопросом, что он делает в этом месте, с этими странными, пылкими людьми. Ну, он знал, конечно, в буквальном смысле. В январе, через несколько дней после смерти его матери, ей пришел один из благородных приглашений Гийома дю Роше на семейный совет. Письмо было характерно кратким.

"Я принял решение по вопросу исключительной семейной важности", - говорилось в нем в его резком, но уклончивом стиле. "Мы обсудим это в Рошбонне 16 марта". Это было все.

Рэй, который навещал Гийома в Рошбонне, но никогда не был на семейном совете, написал своему пожилому родственнику, сообщив ему о смерти своей матери и сказав, что был бы рад присутствовать вместо нее. Гийом нацарапал самый краткий из ответов, кратко выразив соболезнование и сказав ему, что он может прийти, если пожелает; это зависит от него. И так оно и было. Как теперь казалось, довольно импульсивно.

Он сложил носовой платок в аккуратный квадратик и положил его в карман, оглядываясь в поисках своей тети Софи, единственной дю Роше, которую он знал в детстве, не считая своей матери. Живя в Техасе, как и она со своим мужем, он видел ее не чаще, чем раз в два или три года, но с самых ранних времен он ожидал их визитов как желанного затишья в бесконечной войне препирательств и завуалированных провокаций, которые вели его родители. В детстве он фантазировал о том, как бы все было, если бы мягкий, с чувством юмора Бен Баттс был его отцом, а уютно накрахмаленная, похожая на скалу Софи - его матерью; Софи, недоказуемая и невозмутимо готовая к любым чрезвычайным ситуациям.

Вот что беспокоило его сейчас. Он никогда раньше не видел, чтобы она кричала, никогда не видел, чтобы она плакала, или проклинала, или теряла контроль. И вот, в течение нескольких секунд она сделала их все.

Он прошел через двор к высоким каменным столбам ворот и посмотрел в обе стороны вдоль обсаженной деревьями проселочной дороги, направо в сторону Плоужана, налево в сторону Гиссана и дороги на Динан. Никаких признаков Бена и Софи. Возможно, они прогуливаются по одной из близлежащих лесных тропинок, и в этом случае он вряд ли их найдет. Или, возможно, они были за домом; там был пруд с лебедями в нем и скамейками рядом с ним.

ТРИ

Они были там, на выкрашенной в белый цвет кованой железной скамейке, обращенной к пруду. Рэй обогнул группу гладко вылепленных кустов и подошел к ним сзади, погруженный в беседу.

"Эта крыса!" Софи Баттс говорила. "Это дерьмо!" (Ему наверняка придется пересмотреть свою оценку ее, если так пойдет и дальше.) "Эта маленькая жаба! Ты можешь поверить, что Гийом действительно пригласил его сюда? Кто-то должен пристрелить его! Я имею в виду Клода."

"Милая, - успокаивающе сказал ее муж, - ты не все это имеешь в виду. Знаешь, что мой папа говорил о мести?"

Она слабо улыбнулась. "Что?"

Позади них Рэй тоже улыбнулся. На Бена всегда можно было положиться, он вытащит из кармана простоватый афоризм, когда нужно будет все уладить.

"Мой папа", - сказал Бен, его техасский акцент усилился, как это бывало всякий раз, когда начиналась проповедь, - "он сказал, что ничто не стоит больше и не приносит меньше, чем месть".

Он сказал "месть", и Софи улыбнулась немного смелее. Он потянулся к ее руке и сжал ее. "Это было давно, Софи. Время забыть".

"Забыть Алена? О, Бен, если бы ты знал его…Ты знаешь, - сказала она дрожащим голосом, - я не видела Клода Фужере более сорока лет, с тех пор, как мне было десять. Но я бы с радостью застрелил его сам, сегодня, прямо сейчас ...

"Я знаю, я знаю". Бен взял ее руку в свою и медленно погладил тыльную сторону.

Инстинктивной тенденцией Рэя было тихо уйти, но что-то в нем также хотело пойти к Софи. Пока он колебался, Бен поднял глаза и увидел его.

"Заходи ко мне, Рэй".

"Софи?" Нерешительно сказал Рэй. "С тобой все в порядке?"

"Да, конечно". Она шмыгнула носом, взяла себя в руки и похлопала по ручке садового кресла рядом со скамейкой. "Сядь", - сказала она, ее хриплый, приятный голос звучал более сдержанно.

Он послушно сел. Его тонкие ноги, не слишком длинные, казалось, тем не менее, трижды обхватили друг друга, при этом левая лодыжка оказалась позади правой ступни.

Софи оценивающе посмотрела на него, поджав губы. "Бедняга, ты, должно быть, думаешь, что мы все сумасшедшие".

"Нет, - быстро сказал он, - вовсе нет". Он неуверенно улыбнулся. "Может быть, немного, э-э, театрально?"

Она устремила на него искренний взгляд. "Рэймонд, как много ты знаешь о том, что происходило здесь во время войны?"

"Здесь, в поместье? Почти ничего. Я знаю, что Гийом был героем Сопротивления, но это, пожалуй, все. Ты знаешь, какой он, и мама тоже никогда особо не высказывалась по этому поводу."

"Да, она тогда была в Париже с тетей Луизой, но я думаю, тебе пора научиться. Ты согласен, Бен?"

"Я бы так и сделал, дорогая. Похоже, мы тут выбираем, на чьей стороне, и с таким же успехом Рэй может быть на нашей стороне. Лучше, чтобы он писался внутри палатки, чем снаружи, когда писает внутрь. Так говорил мой дядя Флойд".

Внеся свой вклад, он откинулся назад, опираясь на подлокотник скамейки, предоставляя Софи центр сцены. Он протянул руку, пытаясь привлечь внимание лебедя, который проплыл мимо.

"Тогда ладно", - сказала Софи. "Рэймонд, ты знаешь, кем был Ален?" При упоминании этого имени по телу пробежала дрожь.

"Мой дядя?" Неуверенно спросил Рэй. "То есть, твой брат?"

"Да, или, скорее, мой сводный брат. Мы с Рене полноправные брат и сестра. Что означает, - добавила она уголком рта, - что неприличный Джулс - мой племянник. И твой кузен. В любом случае, мой брат Ален был продуктом первого брака моего отца; он был немного старше нас с Рене, почти такого же возраста, как Гийом ".

"А", - сказал Рэй, уже потерянный. Он сглотнул и сел прямее, нахмурив свои песочного цвета брови, чтобы улучшить концентрацию.

"В начале войны наши родители были убиты, а наш дом разрушен. Все мы - Ален, Рене и я - приехали сюда, в домен, чтобы жить с Гийомом. Это было в те дни, когда здесь было триста акров, пока все не распродали по частям, как будто Гийом и так был недостаточно богат. Рене и я, конечно, были детьми, но Ален был взрослым ".

Она порылась в своей сумочке и достала старый медальон, его филигранный узор потускнел и был печальным. Она щелчком открыла его и протянула Рэю. "Мой брат Ален", - просто сказала она. Рэй с приливом сочувствия отметил, что она избегала заглядывать внутрь.

С одной стороны была примятая прядь волос серовато-коричневого цвета, возможно, когда-то каштановых. На другой - фотография сепией 1930-х годов двух элегантных, спортивного вида мужчин лет двадцати с небольшим, одетых в белые утепленные брюки и рубашки с открытым воротом, манжеты которых небрежно откинуты назад на предплечьях. Один сидел на простой деревянной скамейке, глядя снизу вверх на другого, который стоял рядом с ним, поставив одну ногу на скамейку, и улыбался прямо в камеру. Оба держали старомодные деревянные теннисные ракетки с длинными ручками и маленькими круглыми головками.

"Это он встал", - сказала Софи. "У него были усы, но их почти не видно".

Рэю вспомнились старые фотографии, сделанные в Палм-Спрингс, на которых Гэри Купер, или Гилберт Роланд, или Роберт Тейлор запечатлены примерно в такой же позе, с похожими ракетками и в одинаковой одежде, за исключением, возможно, теннисных свитеров, накинутых на плечи, рукава небрежно завязаны на шее. Нет, если присмотреться, свитера тоже были здесь, в беспорядке брошенные на скамейку.

"Он очень красив", - сказал Рэй, не уверенный, чего от него ожидали. "И он выглядит мило".

Софи благодарно улыбнулась ему. "О, хотел бы я, чтобы ты знал его. Я бы хотела, - сказала она, глядя на своего мужа, - чтобы вы оба знали его. Он был таким-таким очень-я думала, что он был самым замечательным человеком в мире. Рене тоже его обожал. Все так делали. И он-он думал, что я принцесса, маленькая королева ".

"Кто это с ним?" Спросил Рэй, немного смущенный. Это была еще одна новая сторона Софи. "Рене?"

"Рене!" Софи рассмеялась. "Нет, Рене всегда выглядел как маленький комочек масла, даже когда был мальчиком. Кроме того, Рене всего на два года старше меня. Ему было не больше семи, когда это было снято. Ты не обращал внимания. Нет, это Гийом".

"Гийом?" Удивленно повторил Рэй. В унылом, холодно педантичном старике, которого он знал, с его единственным мрачным глазом и искалеченными конечностями, не было ни малейшего намека на этого лихого, симпатичного юношу.

"Действительно. Гийом был довольно привлекательным в свое время и великолепным спортсменом. У него уже тогда были проблемы с ногами, вы знаете - какой-то дефицит минералов или что-то в этом роде в детстве, но вы бы никогда не узнали об этом на теннисном корте. Я помню время, когда они с Аленом занимались этим семь часов… Ну что ж." Она улыбнулась про себя. "Они очень похожи, не так ли? Внешний вид от дю Роше; у тебя это тоже есть - длинный нос и тощие ноги ".

"Спасибо", - сухо сказал он, снова рассматривая две гибкие, аристократичные фигуры, "но я боюсь, что за этим должно быть что-то большее. Кажется, я чего-то не понимаю."

"Ну, это не что иное, как твоя ужасная поза", - сказала Софи по старой привычке. "Сколько раз я должен тебе повторять? Посмотри на себя, свернувшегося в кресле, как аккордеон".

"Да ладно, Софи, оставь его в покое", - сказал Бен. "Теперь он взрослый".

"Полагаю, это правда", - сказала она, с сомнением глядя на Рэя.

Рэй неловко пошевелился и немного расплел ноги. Он вернул ей медальон. "Значит, они были близки?"

"Невероятно близко. Они жили друг для друга. Но настолько непохожий, насколько это возможно. Гийом был во многом таким, какой он сейчас. Властный, отчужденный, холодный... Но Ален-Ален был как солнечный свет, как…Это смешно", - сказала она с некоторым удивлением. "Я становлюсь положительно сентиментальным".

Она с деловым щелчком захлопнула медальон и поудобнее устроила свое коренастое тело на скамейке. "Теперь позволь мне закончить с этим. Я хочу рассказать тебе, что произошло ". Она положила медальон в сумочку и застегнула ее, затем сделала глубокий вдох с закрытыми глазами.

Бен сидел неподвижно, протянув кончики пальцев к сопротивляющемуся лебедю. Он позволил своей руке вернуться к плечу Софи и сжал его. "Милая, я знаю эту историю почти так же хорошо, как и ты, даже если бы меня там не было. Я могу рассказать ему, если хочешь."

Она покачала головой. "Нет, я хочу; со мной все в порядке". Она глубоко вздохнула и открыла глаза. Она не выглядела в порядке. "Рэймонд, я думаю, ты знаешь, что в 1942 году немцы оккупировали эту часть Франции".

"Да. Я, конечно, всегда интересовался, и мне все равно нравится история, поэтому я прочитал практически все, что смог найти об оккупации Бретани ".

"Да..." Она опустила подбородок, подняла брови и вопросительно посмотрела на него. " История? Рассматриваете ли вы историю Второй мировой войны?"

"Ну, да. Это было за десять лет до моего рождения."

" Десять лет? Боже милостивый, молодой человек, когда вы родились?"

"Тысяча девятьсот пятьдесят третий". Он развел руками. "Мне жаль".

"Тысяча девятьсот пятьдесят третий", - повторила она. "Вы хотите сказать, что у нас есть профессора колледжа, которые родились в 1953 году? Да поможет нам Бог".

С другой стороны от нее Бен улыбнулся Рэю и кивнул. Спасибо тебе, говорил он, за то, что переключил ее на передачу, более похожую на Софи. Рэй улыбнулся в ответ, довольный собой.

"Итак", - сказала Софи вполне деловым тоном. "Ты должен знать, что Ален также был активен в Маки - Сопротивлении - еще до того, как им стал Гийом. Он был лидером сектора в районе вокруг Плоужана ".

Весьма успешный лидер, продолжала она объяснять; настолько успешный, что в январе 1942 года СС вторглись в Плоужан, чтобы отобрать контроль у регулярной немецкой армии и подавить попытки местного Сопротивления. Своими обычными методами они узнали об Алене, арестовали его и казнили в подвале ратуши в Плоужане.

"Мне жаль", - пробормотал Рэй.

Софи слегка пожала плечами, глядя через его плечо вверх по холму в сторону задней части особняка. "Они казнили пятерых других одновременно. На городской площади есть мемориальная доска".

Было еще что рассказать. Скорбящий, разъяренный Гийом каким-то образом сумел добраться до оберштурмбанфюрера СС, который был ответственен, и убить его. На следующий же день.

"Боже мой, - выдохнул Рэй, - они, должно быть, вырезали весь город в отместку".

"Нет, каким-то образом этого не произошло, но, конечно, Гийому пришлось бежать. Он сбежал, чтобы присоединиться к Сопротивлению в пещерах близ Дола, и, говорят, он был настоящим героем. Вот откуда у него эти шрамы, я уверен, что мне не нужно вам рассказывать. На него, как я понимаю, рухнуло разбомбленное здание. Он определенно выглядел именно так."

То, что Гийом был героем Сопротивления, не стало неожиданностью для Рэя. В его грозном родственнике было что-то каменное, олимпийское, что сделало бы правдоподобным что угодно. Услышать, что он оказался рядом с Монтгомери при самом вторжении в Нормандию - или с Карлом Великим при Ронсевалле - его бы не удивило.

Софи снова посмотрела ему в глаза. "Теперь ты знаешь".

"Но я не понимаю. Что это ты сказал Клоду Фужере? Как он мог быть ответственен за смерть Алена?"

"Клод", - сказала она и издала рычащий звук. "Этот червяк. Как у него хватает наглости сидеть там, в этом доме!.."

"Милая", - сказал Бен, - "Я думаю, что расскажу эту часть." Он продолжил, прежде чем она смогла ответить. "Клод работал в мэрии в Сен-Мало во время оккупации. Он был клерком мэра, что означало, конечно, немецкую военную администрацию. Так вот, у многих людей была такая работа, и это не обязательно означает ...

"О, да, это так", - сказала Софи, фыркнув. "Ты знаешь, как он получил эту работу? Он сообщил о семье, которая прятала двух евреев. Вот как он доказал, что его сердце было на правильном месте. Немцы отправили их всех вместе, а затем вознаградили Клода за его драгоценную работу ".

"Послушай, милая, это все слухи; Никто не знает ..."

" Все знают. Это общеизвестно".

"Ну, в любом случае", - сказал Бен Рэю со вздохом, "дело не в том, что Клод был каким-либо прямым образом ответственен за смерть Алена…Так вот, он не был таким, Софи; ты это знаешь." Он подождал, пока его жена успокоится. "Что случилось, Рэй, так это то, что Клод был посвящен в какую-то внутреннюю информацию. Он знал, что будут какие-то аресты СС за два дня до того, как они произошли. Очевидно, он даже знал, что имя Алена было в списке, но он…ну, он никогда никого не предупреждал."

"Он никогда..." Рэй был потрясен. "Ты хочешь сказать, что он... он просто ... его собственный кузен ...?"

"Я знаю, но нацисты сказали ему, что если об этом узнают, они вместо этого расстреляют всех в Плужане, и его тоже".

"Так он сказал", - с горечью вставила Софи.

Бен издал щелкающий звук, проведя языком по зубам. "Я не знаю; я могу посочувствовать бедняге. Все было тяжело".

"Это не оправдание", - флегматично сказала Софи своим рукам. "Он мог бы что-нибудь сделать. Но он этого не сделал. И вот он здесь, сидит в кабинете, грубее, толще и отвратительнее, чем когда-либо…А Ален и еще пятеро хороших, храбрых мужчин мертвы уже сорок пять лет." Ее глаза блестели от сдерживаемых слез. "Сорок пять лет, и никто не знает, где они похоронены. Если проклятые нацисты их вообще похоронили."

В наступившей тишине Рэй потянулась, чтобы похлопать себя по рукам, которые свободно лежали на сумочке у нее на коленях.

"После этого Клод скрывался за стенами в Сен-Мало со своими приятелями-нацистами, - продолжал Бен, - где Маки не могли до него добраться. Когда немцы отступили, он тоже сбежал. Объявился в Авранше, недалеко от Мон-Сен-Мишель, где его никто не знал, и открыл мясную лавку. Сейчас он владеет мясоперерабатывающим заводом в Ренне; говорят, что он колбасный король Бретани ". Он криво улыбнулся. "Он начинал как хирург, если вы можете в это поверить".

"Ты это несерьезно", - сказал Рэй.

"Нет, это правда", - сказала Софи. "Он изучал медицину год или два, но война положила этому конец. Это семейная шутка ".

"Шутка?"

"Говорят, для Клода одна профессия была ничуть не хуже другой", - сказал Бен. "Ему просто нравится ощущение сырого мяса. Это всегда хорошо, когда Джулс смеется ".

Софи встала и поежилась. "Солнце зашло. Может быть, нам стоит зайти внутрь. Гийом, наверное, уже вернулся."

Они начали подниматься по пятачку к дому. "Я все еще кое-чего не понимаю", - сказал Рэй.

Бен поднял бровь в его направлении.

"Что он здесь делает? Я имею в виду, зачем Гийому приглашать его на семейный совет?"

"Ну, я думаю, это то, что нам всем интересно. Но на самом деле он ближайший родственник Гийома, намного ближе, чем Софи или Рене. Ты еще дальше, а в семье больше никого нет. Так что, если у него какое-то важное дело, я думаю, у него есть право быть здесь ".

"Я не понимаю почему", - сказала Софи. "Он родственник только потому, что его отец женился на тете Гийома".

"Всего лишь!" Бен рассмеялся. "Это просто делает его двоюродным братом Гийома, вот и все! Когда-то давно он был следующим в очереди на владение поместьем, но когда Гийом вернулся после войны, он вычеркнул Клода из своего завещания. Вполне естественно."

Пройдя еще несколько шагов, Бен заговорил с Софи. "Ты видел, как Матильда подпрыгнула, когда ты упомянул имя Алена? Интересно, она все еще неравнодушна к нему. Бедный старина Рене".

"Для Алена?" Сказал Рэй. "Mathilde?"

Софи кивнула. "Они были помолвлены. Я полагаю, у них был роман, хотя я был слишком молод, чтобы знать об этом ".

"Но... но она..."

"Не смотри так осуждающе, дорогая. Они с Рене еще не были вместе. И она была очень красива, в каком-то монументальном смысле ".

"Да, но она была всего лишь…Сколько ей могло быть лет?"

"О, около семнадцати, я полагаю. А Алену было чуть за тридцать."

Рэй моргнул, не с простым ханжеским неодобрением - не совсем, - а с удивлением. Его подтянутая, комично надутая тетя Матильда, красавица-подросток, завела незаконный роман с лихим Аленом?

Софи тихо рассмеялась над выражением его лица. "На самом деле, это то, что мне нравится в ней больше всего; что она любила Алена".

Когда они добрались до начала тропинки, Рэй сказал, что, пожалуй, пока не будет заходить, а прогуляется по тихой улочке в сторону Плоужана. Может быть, он посмотрит на табличку. Они дали ему пищу для размышлений. Он отвернулся от них, сделал шаг и импульсивно вернулся, чтобы неловко обнять Софи.

"Ах, - сказала она, - дорогой Рэймонд", - и засмеялась, и слегка похлопала его по плечам, и поцеловала воздух рядом с его веснушчатой щекой.

"Каким милым мальчиком он оказался", - сказала она Бену, когда Рэй направился по аллее между рядами голых платанов, - "но я действительно беспокоюсь о нем".

"О чем тут беспокоиться? Мне он кажется прекрасным ".

"Но он такой... ну, он как старая дева, и ему даже нет тридцати пяти. Я не думаю, что он теперь когда-нибудь женится. Я даже не знаю, нравятся ли ему женщины. Я не уверен, что он разбирается в женщинах."

"Может, и нет, но, черт возьми, он счастливее с этими пыльными старыми книгами, чем большинство мужчин с женами, и это главное, не так ли?"

"Да, конечно", - сказала она, не убежденная. "Все еще...";

"Софи, не беспокойся о нем". Он распахнул перед ней дверь. "Знаешь, старина Рэй напоминает мне о том, что мой дядя Бобби Уилл говорил о п'фессерах ..."

Когда Рэй присоединился к ним почти час спустя, от хозяина все еще не было никаких вестей, и Софи начала беспокоиться. "Это не похоже на Гийома - Нет, спасибо, Марсель".

Рэй и Бен также отказались от кофе, который тихий темноволосый слуга разносил на подносе. Когда он перешел к Фужере, к которым Леона присоединилась ледяным тоном, но пока не удостоила его речью, на приставном столике у двери тихо запиликал телефон. Слуга остановился, серьезно поклонился Клоду, который игнорировал его, и пошел в кабинет, чтобы снять трубку дополнительного телефона.

Через несколько мгновений он появился, его поведение на этот раз пошатнулось, оливковое лицо посерело. Что-то в воздухе заставило всех замолчать и посмотреть на него. Марсель облизнул губы и беспокойно оглядел комнату.

"Ну, что это, ради всего святого?" - Потребовала Матильда.

Марсель, казалось, был благодарен за подсказку. "Это полиция, мадам. Кажется, на Мон-Сен-Мишель произошел несчастный случай. Месье дю Роше был, э-э, утоплен."

ЧЕТЫРЕ

Рэй собрался с духом для бурной вспышки эмоций при этой новости, но реакция в зале была тихой, недоверчивой. Это было так, как если бы пришло известие о смерти далекой, богоподобной фигуры, чья смертность до сих пор не была гарантирована. И, как он предполагал, так оно и было.

Полиция попросила Клода, как ближайшего живого родственника, отправиться в тот день днем в морг в Понторсоне, маленьком городке, отделенном дамбой длиной в милю от Мон-Сен-Мишеля, для опознания тела. Однако, когда выяснилось, что он не видел Гийома более сорока лет, они с Рене отправились туда вместе, ведомые скорбно-почтительным гардьеном де ля пэ, который зашел за ними в manoir.

Все оставались на несколько дней, чтобы присутствовать на похоронах. Это вызвало несколько более чем обычное ворчание со стороны Беатрис Люпис, жены Марселя, крупной женщины с распухшими лодыжками, которая носила похожие на палатку серо-коричневые домашние платья и была легко обижена. Ее недовольство приготовлением пищи и уборкой для девяти членов семьи в течение нескольких дополнительных дней привело к неприятной сцене с Клодом Фужере, чье невнятное требование принести порцию вина было встречено невнятным ответом в том смысле, что ему просто придется подождать, пока она не станет хорошей и не будет готова, и что он уже выпил больше вина, чем нужно для него.

К несчастью для нее, склонность мадам Люпи к мгновенному раздражению, какой бы впечатляющей она ни была, не шла ни в какое сравнение с Клодом, и от его внезапного взрыва задребезжали свинцовые стекла салона. Неминуемую физическую конфронтацию предотвратил Бен Баттс, чей пересказ того, что его дядя Вилли Джо говорил о том, что пить вино ("Заставляет тебя чувствовать себя бодрым, как скрипка, когда ты напряжен, как барабан"), хотя и стал бессмысленным из-за перевода, сумел запутать ситуацию достаточно надолго, чтобы появился Марсель с запрошенным графином.

"Я позабочусь об этом, месье", - сказал он, его лицо, как обычно, ничего не выражало, "чтобы на буфете всегда был полный пиче для вашего удовольствия".

"И стакан", - угрюмо сказал Клод.

"Конечно. Месье любит красное вино?"

"Месье любит Шато О-Брион", - пробормотал Клод.

"Я сожалею, месье..."

"Я знаю, Гийом был слишком скуп, чтобы покупать что-нибудь, кроме дерьма". Он схватил графин и ретировался в свою комнату, разговаривая сам с собой, пока поднимался по каменным ступеням.

За ужином в тот же день Клод был вовлечен в другую неприятную сцену, которая имела неожиданные последствия для Рэя. Как обычно, Баттсы и дю Роше - и Рэй - сидели на одном конце длинного обеденного стола, Фужереи расположились за столиком поменьше, как можно дальше. Клод и Леона снова ссорились, их резкий шепот становился все громче из-за крудитов, потажа с крессоном и лу де мер, пока, сразу после того, как было подано мясное блюдо, Леона не вскочила с места, ее глаза сверкали. Она наклонилась вперед и отвесила мужу звонкую пощечину.

"Свинья!" - выплюнула она.

Глаза Клода дико выпучились. "Сидеть!"

Величественным и грациозным взмахом своей тонкой руки, одетой в Ханае Море, она швырнула салфетку ему в лицо, затем драматично развернулась и, цокая каблуками-шпильками, вышла из комнаты. Рэй начал задаваться вопросом, делали ли они это каждый день.

"А, - весело пробормотал Жюль дю Роше, - вечернее представление начинается". Но на этот раз он был осторожен, чтобы его голос был слышен только его соседям по столу.

Клод сорвал салфетку со своего багрового лица и начал что-то кричать ей вслед, но Клэр положила свою руку на его.

"Отец..." - пробормотала она.

Он оттолкнул ее и встал, глядя вслед Леоне, угрожающе опустив голову. Клэр встревоженно поднялась вместе с ним.

"О, оставьте меня в покое, ради Христа!" Клод огрызнулся. "Оставайся там, где ты есть!" Он свирепо смотрел на нее, пока она с несчастным видом не опустилась обратно на свой стул, затем заковылял вслед за своей женой, мимоходом бросив воинственный взгляд на собравшихся Баттсов и дю Роше.

Джулс подождал, пока он не окажется на лестничной клетке, вне пределов слышимости, затем похлопал по уголкам своего пухлого рта сложенным краем салфетки и лукаво оглядел сидящих за столом, показывая, что готовится острота.

"Я должен не забыть похвалить мадам Фужере за ее меткость", - сказал он. Он говорил холодным, непринужденным голосом, готовый бросить вызов обиде Клэр Фужере, если не ее отца. "Я подумал, что кузен Клод выглядел довольно привлекательно с салфеткой ..."

"Какого черта ты не заткнешься?" Сказал Рэй по-английски.

Он увидел, как Софи и Бен с удивлением переглянулись, но они не могли быть поражены больше, чем он.

Джулс уставился на него с открытым ртом. "Что?" Он говорил по-французски.

Каждый из многочисленных запретов Рэя требовал от него пробормотать извинения. Вместо этого он перевел свое замечание для Жюля, хотя все за столом свободно говорили по-английски.

"Фермез", - сказал он со своим самым четким акцентом, - "та буш".

Затем, в последовавшей ошеломленной тишине, он сделал нечто еще более удивительное. Он встал, бросил салфетку на стол и направился - не направился, а прошагал - через комнату туда, где в одиночестве сидела Клэр Фужере, печально глядя на свой нетронутый и застывающий антрекот "шассер".

"Могу я присесть, мадемуазель?"

Она коротко подняла голову, но не настолько коротко, чтобы он не смог увидеть блеск слез.

"Конечно, месье".

Он сел, и удивительной уверенности, которая раздула его грудь и выпрямила спину, внезапно больше не было. Что он делал? Что он должен был сказать сейчас? Неужели он сделал хуже для бледной, несчастной женщины напротив, привлекая к ней внимание? А как насчет внимания, которое он привлек к себе? Задняя часть его шеи горела; неужели они все еще безмолвно смотрели на него?

Как бы он объяснил им, что он просто поддался иррациональному и сиюминутному побуждению, что он никоим образом не намеревался…Или был? Уголки его рта странно дернулись. Виноватая усмешка? Джулс заслужил это, и было удивительно приятно доставить это. На самом деле, это было великолепно. Неудивительно, что так много людей, казалось, наслаждались грубостью. В этом определенно что-то было.

"Я хочу извиниться за поведение моего кузена", - сказал он.

"О, нет", - сказала Клэр и посмотрела на него. Слеза вырвалась и чисто скатилась по ее щеке; на ней не было косметики. "Это я должен извиниться. Мои родители…Это только когда мой отец пьет это - это..."

"Вам нет нужды извиняться, мадемуазель". Он улыбнулся ей, довольно мягко, как ему показалось. "Поскольку нас уже представили, и мы, в конце концов, родственники, возможно, мы могли бы называть друг друга по именам? Я Рэймонд."

"Клэр", - тихо сказала она.

"Ты живешь недалеко отсюда, Клэр?" он спросил.

"Я живу в Ренне, со своими родителями".

"Ах. Что ж, это недалеко."

Она снова коротко взглянула на него. Далекий от того, что, как он боялся, она собиралась сказать. Он был поражен тем, какими ясными и спокойными были ее глаза. Красивая, на самом деле; меланхоличная и умная.

"Нет, - сказала она, - недалеко. Ренн очень милый ".

"Я уверен, что это так".

Они сидели неподвижно, пока он искал, о чем бы поговорить. Возможно, ему следует уйти; она просто была вежлива с ним, когда это он собирался проявить вежливость. Но он продолжал сидеть. Почему, он не был уверен.

"А ты?" - спросила она.

"Прошу прощения?"

"Где ты живешь?"

"О, в Калифорнии; город под названием Сан-Матео. Ты, наверное, никогда не слышал об этом?"

"Ah…no."

"Нет, конечно, нет. Что ж." Он учтиво отхлебнул из стакана с водой, слишком поздно заметив на ободке жирный след сливовой помады мадам Фужере. "Да, - сказал он, - Сан-Матео. Я там профессор. Клэр, ты говоришь по-английски? Мой французский не очень хорош. Это, - добавил он с несвойственным ему тщеславием, - мой разговорный французский."

"Да, я говорю на нем", - сказала она на восхитительном галльском английском, - "но ваш французский превосходен".

"Нет, мой акцент превосходен. Что является смешанным благословением. Все думают, что я понимаю гораздо больше, чем на самом деле, и они говорят так быстро, что я не могу за ними уследить ".

Она впервые улыбнулась. "У меня противоположная проблема. Я очень хорошо понимаю английский, но у меня такой ужасный акцент, что люди думают, что я ничего не понимаю, кричат на меня и используют язык жестов ".

Нет, он чуть не сказал ей, твой акцент прекрасен, очарователен; это как музыка. Его лицо потеплело. Что за слова. Откуда взялись эти идеи?

"Ты очень хорошо говоришь по-английски", - сказал он. "Где ты этому научился?"

Разговор продолжался в этом болезненном ключе еще пять минут, а затем и вовсе безутешно прекратился. Она только что сказала ему, что работает бухгалтером на колбасной фабрике своего отца, и он просто не мог придумать, что ответить.

"Ну..." - сказал он, отодвигая свой стул.

"Ты сказал, что ты профессор?" - спросила она.

Он почувствовал вздутие в груди. Она не хотела, чтобы он уходил. "Да, европейской и американской литературы".

Ее глаза расширились. "Правда? Но я сам выпускник по литературе. Из Реннского университета."

"Ты кто? Но ты сказал, что ты бухгалтер."

"Ну, да, мой отец хочет, чтобы я работал на фабрике, но моя первая любовь - литература. Однажды я тоже научу этому".

"Неужели? Это замечательно! Я сам в некотором роде специалист по французской литературе, - нескромно провозгласил он, - особенно по девятнадцатому веку. На самом деле, у меня с собой роман Флобера. На мой взгляд, он лучший из них всех. Ну, - рассудительно поправил он, - французских романистов начала девятнадцатого века, то есть. И, конечно, за исключением романтиков".

Она рассмеялась. "И я принесла Бальзака. Я читал это два дня."

"Который из них?"

"Les Illusions Perdues."

"Ах".

Она наклонила голову и посмотрела на него, что-то похожее на блеск в ее светлых глазах. "О? Тебе это не нравится? Мне кажется, это изумительная работа, полная самых острых наблюдений".

"Конечно, это так, но автор - не социолог. Я считаю, что о нем следует судить не по способности наблюдать, а по силе его литературного стиля. Творчество Бальзака в лучшем случае рудиментарно, и на мой вкус, он слишком мелодраматичен, а также слишком моралистичен ".

"Но разве Флобер не моралистичен и не мелодраматичен?"

"Ну, нет, не думаю, что я бы так сказал; по крайней мере, не настолько. Но это не имеет значения; так замечательно то, с какой осторожностью он подходит к каждому предложению - останавливаясь ни на чем меньшем, чем на одном полностью подходящем слове. Никто никогда не был более скрупулезным писателем, чем Флобер ".

Рэй знал, что его собственные глаза сверкали. Он наслаждался собой, чего не ожидал, пока не оказался в безопасности, вернувшись к библиотечным стеллажам в Северной Калифорнии.

"Но, - сказала она, - в чем есть щепетильность..." Она восхитительно хихикнула. "Это что, такое слово? Какое это имеет отношение к литературе? Великая книга определяется ее движущей силой, а не тем, насколько тщательно автор просматривает своего Роже в поисках le mot juste. Конечно, "Мадам Бовари" - великий роман, но это потому, что Флобер хотел рассказать нам что-то великое, а не потому, что он тщательно продумывал каждую строчку, чтобы слова были совершенно правильными ".

Рэй счастливо улыбнулся. "Нет, я не согласен..."

Они проговорили еще долго после ужина, оставаясь после того, как остальные ушли, и не вставая, пока ворчащая мадам Люпис не начала демонстративно подметать почти у них под ногами. У Рэя был припасен для себя еще один сюрприз, и это было, когда он спросил Клэр, не хочет ли она прогуляться с ним в Плужан следующим утром за чашечкой кофе в одном из кафе. Если, конечно, погода была хорошей.

"Завтра? Но завтра похороны кузена Гийома. Это не было бы..."

"Значит, на следующий день?" От дерзновенного Раймонда Альфонса Шефера было не так-то легко отказаться.

Клэр опустила глаза. "Ты все еще будешь здесь?"

"Конечно", - сказал Рэй, принимая решение тут же.

Клэр поколебалась, затем приняла его приглашение с изящной благодарностью.

Позже тем вечером, когда она пришла в салон со своими родителями с застывшими лицами и плотно сжатыми ртами на десятичасовой кофе, она добавила маленькое золотое колье к своему простому шерстяному костюму темно-синего цвета и, казалось, слегка подкрасила губы и щеки. Рэю даже показалось, что она уловила тонкий, восхитительный цветочный аромат, когда проходила мимо него. Она не составляла особой конкуренции шикарному оперению Леоны, но перемена была заметна. Рэй заговорил с ней лишь мимоходом, чем заслужил подозрительный и воинственный взгляд Клода, но он не сомневался, что она приложила все усилия ради него, и от этой мысли у него закружилась голова от удовольствия.

У него не было иллюзий относительно собственной привлекательности. Он очень хорошо знал, что был одним из тех серых, тихих людей, которым не удается произвести впечатление на сознание других. Люди никогда не помнили, был ли он на определенной встрече или коктейльной вечеринке, а студенты, которые были на одном из его семинаров утром, проходили мимо него днем, не узнавая его.

Если бы вы спросили людей, которые его знали, курил ли он трубку (он этого не делал) или носил галстук-бабочку (он носил), девять из десяти понятия не имели бы. Большинство сказали бы, что он носил очки, хотя на самом деле он только выглядел так, как будто должен был. За несколько лет до этого, в диком порыве самоутверждения, он отрастил бороду, которая стала поразительного рыжего цвета. Но, за исключением едкого замечания декана гуманитарного факультета, когда все было в самом разгаре, никто ничего не прокомментировал. И когда он сбрил их два года спустя, никто вообще не заметил.

Итак, когда умная, привлекательная женщина сделала себя красивее ради него, что ж, об этом было о чем подумать.

Когда он встал, чтобы пойти в свою комнату, она читала Бальзака. Он остановился у ее стула.

"Увидимся в пятницу утром", - галантно сказал он, не заботясь о том, кто слышал его слова.

Напевая, он отправился спать, перепрыгивая через две каменные ступеньки за раз. Он не потрудился извиниться перед Жюлем.

Похороны Гийома дю Роше прошли гладко, были проведены с подобающей трезвостью и в соответствии со скрупулезными инструкциями, оставленными покойным. После этого семья и слуги собрались в библиотеке наверху, где месье Бонфанте, адвокат Гийома, проработавший более сорока лет, должен был зачитать завещание.

Рэй бывал в библиотеке с красивыми деревянными панелями во время предыдущих посещений особняка, но он никогда не чувствовал себя свободным исследовать ее, чувствуя в Гийоме ревнивое и запретное чувство собственничества. Теперь, когда люди устраивались на стульях и кушетках, он с открытым от благоговения ртом остановился перед тридцатифутовой стеной со старыми книгами, многие из которых были переплетены в украшенную позолотой кожу. Рабле, Ронсар, Монтень - Боже мой, издание 1595 года!-Racine, Corneille, de Sevigne…

"Разве это не приятная комната?" Софи стояла рядом с ним, ее простое, сильное лицо было мечтательным и мягким.

"Приятно! Софи, есть первое издание собрания сочинений Монтень...

Она, казалось, не слышала его. "Когда я была маленькой девочкой, - размышляла она вслух, - и мы приезжали навестить domaine, вот куда я бежала. Я бы прятался здесь весь день, если бы мог. Солнце, проникающее в окна, пыльный запах книг…Я еще с трудом умел читать, но там были картинки ... И иногда Ален приходил и читал мне какое-то время…Лафонтен, или Мария де Франс ... И, о, это был рай ..."

Рэй улыбнулся ей. Софи была полна сюрпризов. Он знал, что она не очень любила читать, но ведь не обязательно быть читателем, чтобы любить книги. "Это мило, Софи", - мягко сказал он.

"Конечно, - сказала она, - обычно это длилось недолго. Гийом не одобрял присутствие детей в своей библиотеке."

"Или взрослых".

Они были прерваны нетерпеливым покашливанием месье Бонфанте. Вот-вот должно было начаться оглашение завещания.

ПЯТЬ

Жорж Бонфанте методично постукивал своим серебряным карандашом по поверхности стола и со снисходительной улыбкой ждал, пока осядут последние несколько. Похожий на молоко молодой человек с ужасным предварительно завязанным галстуком-бабочкой - это, должно быть, дальний родственник из Америки. Месье Бонфанте незаметно спрятал легкую улыбку, которую он позволил себе. Галстук-бабочка, Боже милостивый, зеленый галстук-бабочка в горошек и коричневый костюм фабричного пошива, пятнадцать лет вышедший из моды (если он когда-либо был в моде). Да, это, безусловно, был американец. Что ж, если он надеялся стать еще богаче от этого небольшого сеанса, его ждало печальное разочарование.

Месье Бонфанте внимательно наблюдал, как молодой человек выбирал свое место. Месье Бонфанте изучал человеческое поведение, и он уже сделал свое предсказание. Да, именно так, как он и ожидал; рядом с худой, невзрачной молодой женщиной, которая держала руки на коленях, а глаза - на своих руках, девушкой из Фужере. Наблюдательный месье Бонфанте ранее видел, как они вместе вошли в салон, и не мог не заметить трогательно робких улыбок, которыми они обменялись. Что ж, что ж, из них получилась бы прекрасная пара, как из детской книжки со сказками : мистер и миссис Маус. Возможно, они жили бы где-нибудь в норе и выходили бы поесть швейцарского сыра. И у них много прекрасных мышиных детей.

Он в последний раз постучал карандашом, авторитетно улыбнулся лицам, внимательно повернувшимся к его собственному, открыл свой атташе-кейс и достал папку.

Из старомодного металлического футляра, обтянутого черным шелком с волнистым рисунком, он достал очки для чтения. "То, что у нас есть, - сказал он, - это очень простое голографическое завещание, написанное и подписанное Гийомом дю Роше в моем присутствии 19 января 1978 года". Он прочистил горло и начал читать вслух.

"Это моя воля, и настоящим я отменяю все предыдущие завещания. Я распоряжаюсь, чтобы все мои расходы на похороны были оплачены из моего имущества. Реннскому университету я передаю свою коллекцию моллюсков и все материалы, относящиеся к ней. Беатрис и Марселю Люпи я оставляю ежегодное содержание в размере двадцати тысяч франков на все время, пока кто-либо из них будет жить ".

Это пособие было не таким щедрым, как это было бы в 1978 году. Шпинат будет смазан маслом, не более. Ради шпината им все равно пришлось бы потрудиться. Тем не менее, Марсель воспринял это с благодарным бормотанием и для проформы приложил носовой платок мадам Люпи к грубой и совершенно сухой щеке.

Месье Бонфанте еще раз улыбнулся своей внимательной аудитории. "Моему кузену Рене дю Роше, или его жене Матильде в случае его смерти, или их потомкам в случае смерти обоих, я оставляю все свое имущество, за исключением следующих условий".

Он снова поднял глаза и увидел, как Матильда с облегчением прихорашивается. Вряд ли завещание могло стать для нее сюрпризом, но пока его не прочитают, никогда ничего не узнаешь. Теперь она задавалась вопросом, сколько на самом деле стоит поместье, что оно будет значить для нее. Что ж, он мог бы сказать ей и, без сомнения, сказал бы. Это означало, что она и Рене были богаты; теперь у них был красивый дом, средства для его содержания и, кроме того, годовой доход, примерно в пятнадцать раз превышающий комфортную пенсию Рене.

"Это завещание, - продолжил он, - зависит от условия, согласно которому вышеупомянутым Марселю и Беатрис Люпис будет разрешено оставаться на своих должностях столько, сколько они пожелают".

"Конечно, конечно", - пробормотал им Рене. "Буду рад видеть тебя".

"‘Кроме того, - продолжал читать месье Бонфанте, - исключается следующее имущество: все содержимое комнаты в особняке де Рошбонн, известной как Библиотека, включая все книги, мебель, украшения и ковры, находившиеся в ней на момент моей смерти. Это я завещаю моей горячо любимой племяннице Софи Баттс, урожденной дю Роше".

При этих словах раздались вздохи удивления, один из самых взрывных из которых исходил от самой Софи, которая вслед за этим посмотрела на своего мужа округлившимися от изумления глазами.

Месье Бонфанте снисходительно улыбнулся. "Я буду рад ответить в частном порядке на любые вопросы, которые могут у вас возникнуть по поводу любого из условий, которые касаются вас лично. Между тем, есть ли какие-нибудь общие вопросы?"

Его запрос так долго оставался без ответа, что он положил завещание в свой атташе-кейс и приготовил лицо к ожидаемым от него поздравлениям и улыбкам. Бенефициары встали и подошли к столу, чтобы поблагодарить его.

Клод Фужере внес свой первый вклад: долгое булькающее бормотание. Опустив голову и угрожающе раскачиваясь из стороны в сторону, он смотрел вперед, напряженно вжавшись в гобеленовую подушку своего кресла, как чертик из табакерки, застрявший на месте крышкой и готовый сорваться с крючка. "Нет", - сказал он.

"Месье?" - сказал адвокат с улыбкой. Матильда предупреждала его о Фужере.

Клод расположился отдельно от всех, даже от своей жены и дочери, прислонившись к дубовой обшивке рядом с дверью, и один кулак ритмично стучал по трехсотлетней полотняной обшивке позади него. Его голос был напряженным, едва слышным. "Откуда мне знать, что это действительно его воля?"

Жорж Бонфанте ничего не имел против Клода. Он был знаком со старыми историями о нем, хотя сам в то время был молодым человеком в Лионе. Он не винил Клода за его поведение во время войны; какой выбор был у разумного человека в те дни? Тем не менее, он почувствовал, как его гнев начинает подниматься у основания горла. Он не был склонен к уединению и не хотел, чтобы его этика подвергалась сомнению.

"Это голографическое завещание, месье", - холодно сказал он. "Сделано в моем присутствии".

"Голографический, голографический..."

"Сделано его собственным почерком", - отрезала Леона Фужере с другого конца комнаты.

"В моем присутствии", - еще раз повторил месье Бонфанте с восхитительным терпением.

Клод упрямо покачал головой. "Нет, невозможно. Я знаю Гийома; он сказал мне давным-давно, еще до войны - книги перейдут в Национальную библиотеку, когда он умрет ". Он дважды тяжело дышал, как зверь. "Кроме того, он ненавидел Америку - еще со времен Первой войны, когда они пришли, такие уверенные в себе, со своей походкой обоссанного американца..."

"Моча на тебе, американская походка?" Было слышно, как Рэй озадаченно бормочет.

"Все это может быть так, - резко сказал месье Бонфанте, - но вы говорите о Гийоме дю Роше молодым человеком, много десятилетий назад. И я не вижу отношения..."

"Он бы никогда не завещал свою библиотеку американцу! Только не его драгоценные книги!" Клод резко встал, покачиваясь на нетвердых ногах, опираясь одной рукой о стену.

"Американец? Но, конечно, его кузина Софи ..."

"Не Софи, а ее муж! Оставить их ей - это то же самое, что оставить их ему. Разве ты не знаешь, чего они, должно быть, стоят? Как ты думаешь, как долго она будет их хранить?"

"Теперь просто подожди минутку", - сказал Бен, делая шаг вперед. Софи взглядом умоляла его остановиться, что он неохотно и сделал.

Запас терпения месье Бонфанте был исчерпан. "Я советую вам придержать язык, месье", - сказал он Клоду своим самым твердым голосом в зале суда. "Однако, если вы хотите оспорить завещание Гийома дю Роше, в вашем распоряжении есть законные средства".

Это было подходящее время, чтобы уйти, но Клод стоял, загораживая дверь, опустив голову, тяжело дыша, как бык, и создавая убедительное впечатление, что он попытается забодать любого, кто сделает шаг. Никто не пошевелился. Месье Бонфанте занял место впереди остальных и внимательно наблюдал за Клодом, как матадор, прикрывающий своих пеонов.

"Законные средства..." - Повторил Клод, сбитый с толку и блуждающий. Он зажмурил глаза и провел рукой по лбу. "Законный..." Его глаза открылись и хитро уставились на адвоката. "Откуда мне знать, что это была его последняя воля?"

"Я был адвокатом месье дю Роше сорок два года", - холодно сказал месье Бонфанте. "Уверяю вас, последующего завещания никогда не было".

"И никогда не говорите о другом завещании?" Клод растянул губы в злобной усмешке.

"Месье, я не занимаюсь разговорами". Прекрасное завершение. Джордж Бонфанте защелкнул защелки своего атташе-кейса с твердыми, неоспоримыми щелчками. "Леди и джентльмены, я думаю, что наше дело здесь ..."

"Должно было быть новое завещание!" Сказал Клод, его голос был настойчив, несмотря на невнятность. "Как, черт возьми, ты думаешь, о чем должен был быть этот совет?"

Остальные пошевелились и смущенно посмотрели друг на друга. Леона Фужере с горящими глазами, казалось, была на грани того, чтобы задушить своего мужа. Клэр выглядела пораженной; бледная и дрожащая. Рэй взял ее руку в свою и сжал.

"Я хочу то, что принадлежит мне", - хрипло прошептал Клод. Две вязкие слезы неровно скатились по его щекам.

Плачущая Клэр сделала шаг к нему, но мать удержала ее тонкой жесткой рукой. "Он застелил свою постель; пусть он спит в ней", - сказала она сквозь стиснутые зубы.

"Ради всего святого, этот человек в стельку пьян", - сказал Джулс, его лицо отекло от неодобрения. "Почему мы стоим здесь и спорим с ним?"

"О, он что, пьян? " - пробормотал Рене в своей удивленной манере, заставив Матильду поднять глаза к потолочным балкам.

Беатрис Люпис хмыкнула. "Он когда-нибудь трезвый?"

"Ш-ш", - чинно сказал Марсель. "Это не твое дело".

Но Джулс хихикнул, и Клод услышал. "Ты", - злобно прошептал он мадам Люпис, - "Не смей... никогда не говори со мной как... ты, толстозадая шлюха ..."

С гибкой и шокирующе неожиданной скоростью Марсель Люпис шагнул вперед. Длинные оливковые пальцы его правой руки вытянулись и схватили нижнюю часть лица Клода, как клещи, "Помолчи, ты", - сказал Марсель со всей страстью, которую он обычно использовал, объявляя ужин. Но его глаза были как серый лед, и когда он убрал руку, Клод молчал.

Клэр внезапно разразилась сдавленными слезами и выбежала из библиотеки, прижав руки ко рту. Рэй пошел за ней. Мгновение спустя Марсель вышел, за ним сразу последовала мадам Люпи, а затем и остальные.

Никто из них не смотрел на Клода, чье губчатое лицо было цвета замазки, за исключением тех мест, где пальцы Марселя оставили уродливые ярко-розовые вмятины глубиной в четверть дюйма.

"Рэймонд, перестань расхаживать, подойди и сядь.

Съешь что-нибудь на завтрак. Съешь круассан."

"Э-э, я не голоден, спасибо, Софи. Э-э, который час?"

"Сейчас 8:50", - сказал Бен, с любопытством наблюдая за ним.

"Ну, или все равно приходи и садись, или выходи на улицу", - сказала Софи. "Ты заставляешь меня нервничать".

Рэй беспокойно бросился на диванчик рядом с двумя креслами, в которых они сидели перед большим окном из светлого свинцового стекла. Их завтраки - кофе, круассаны, булочки, масло и желе - были на маленьком круглом столике перед ними.

"Так-то лучше", - сказала Софи. Они с Беном продолжали есть.

Рэй закинул левую ногу на правую. Затем он разогнул их и закинул правую ногу на левую. Он пошевелил правой ногой и вздохнул. Он позвенел монетами в кармане.

"Который сейчас час, пожалуйста?" он спросил.

"Сейчас 8:52", - сказал Бен. "Приблизительно. Не хотели бы вы одолжить мои часы?"

"Нет, нет, я никогда его не ношу. Софи, как Фужереи связаны с нами?"

Она оторвала взгляд от намазывания масла на оторванный краешек своего круассана. "Астрономически. Геологически."

"Хорошо, но как именно?"

Она отправила круассан в рот и слизнула масло с мизинца. "Что ж, давайте посмотрим. Клод - кузен Гийома, вы понимаете. И Гийом был каким-то моим дальним дядей, а ты мой племянник, так что ...

"Прости, милая", - сказал Бен. "Мне неприятно поднимать этот вопрос, но вы с Гийомом были четвероюродными братьями".

Она посмотрела на него. "Правда? Но, в конце концов, он намного старше ".

"Не имеет значения. Твои пра-пра-дедушки были братьями, и это делает Гийома твоим двоюродным братом, а не дядей. И раз уж мы об этом заговорили, Рэй - твой двоюродный брат, которого когда-то устранили, а не племянник."

"Не будь смешным. Он сын Жанны".

Бен покачал головой. "И Жанна была твоей двоюродной сестрой. Ребенок двоюродного брата - это двоюродный брат, которого однажды удалили."

Рэй уже слышал этот спор раньше, и он был на стороне Софи. Она и Бен всегда были его тетей и дядей, вот и все. "Но как насчет фужереев?" он сказал. "Как - о, просто ради обсуждения - как мы с Клэр связаны?"

"Господь знает", - сказал Бен.

"Да ладно тебе, Бен", - сказала Софи. "Ты понимаешь эти вещи. Ты юрист."

Он рассмеялся. "Я корпоративный юрист. Но я думаю - я думаю - Клэр - дочь двоюродной сестры четвероюродного брата Рэя, которого когда-то удалили - Гийома, то есть - только с другой стороны семьи, так что ..."

"Боже мой, - сказал Рэй, - Прости, что я спросил". Он откинулся на спинку сиденья. Все, кроме двоюродных братьев, всегда было и остается для него непроницаемой тайной.

В этот момент появилась Клэр, спокойная и невозмутимая в тренче с поясом. Крашусь губной помадой. Рэй подскочил, как будто его укололи. Сделав три шага, он повернулся к Бену и Софи.

"О, спасибо", - сказал он. "Э... Пока". И вместе с Клэр он ушел.

Софи и Бен посмотрели друг на друга, каждый, приподняв одну бровь. "Будь я проклят", - сказал Бен, и на его лице появилось выражение, которое обычно означало, что назидание не за горами. Но на этот раз он не мог придумать ни одного.

Полчаса спустя Беатрис Люпи раскладывала кофейный крем и круассаны для Рене дю Роше, который сидел в одном из уютно расположенных кресел, в которых Бутцы завтракали. Свой первый полноценный день в качестве хозяйки особняка Матильда начала с того, что проспала допоздна. Рене обдумывал это необычное происшествие, гадая, к чему оно может привести, когда в дверях появились четверо мужчин в темных беретах и выцветших синих халатах - униформе французского рабочего.

"Мы здесь, чтобы начать с канализации, мадам", - объявил их представитель, когда Беатрис открыла дверь.

"Канализационные трубы?" Ответила Беатрис, а затем хлопнула себя по лбу. Она совершенно забыла. Древние канализационные трубы в доме уже некоторое время неприятным образом демонстрировали свой возраст, но Гийом, по своим собственным причинам, предпочел проигнорировать проблему, так что находчивая Беатрис взяла на себя заботу о ней. Поскольку никто даже не знал точно, где находятся стоки, первым шагом было демонтаж каменного пола в подвале, и именно за этим пришли рабочие.

Но сейчас было не время для этого. Между Беатрис и бригадиром произошла бурная перепалка. Гийома дю Роше только что положили в могилу, горячо заметила она; конечно, из уважения к нему работа может быть отложена на неделю?

Конечно, - ответил мастер, языком перемещая зубочистку из левого уголка рта в правый. Это было бы возможно, но контракт на четырехдневную кладку был заключен на сегодняшний день, и оборудование было доставлено аж из Сен-Брие. К сожалению, у него не было другого выбора, кроме как выставить им счет за оплату труда по контракту и стоимость оборудования, независимо от того, была ли работа выполнена. Они были бы рады вернуться позже, но им пришлось бы все начинать сначала. Для него это не имело особого значения, объяснил он, и зубочистка переместилась обратно влево. Это зависело от мадам.

Но именно месье решил этот вопрос. Рене, понимая, что он несет ответственность за расходы поместья, а также за его доход, подошел к двери и предположил, что, возможно, было бы лучше разрешить эту работу, поскольку за нее все равно платили. В конце концов, мужчины были бы вне поля зрения в подвале, и если бы они сводили шум к минимуму, пользовались задними ходами и вообще вели себя сдержанно, что ж, никакого нарушения приличий не произошло бы.

Беатрис отложила разговор и повела рабочих в обход кухни. Рене был вполне доволен результатами своего своевременного и авторитетного заступничества, но не успел он выпить вторую чашку кофе, как вернулся бригадир. Его брюки и рукава были припорошены мелкой серой пылью.

"Monsieur?" Он приблизился, гораздо более неуверенный, чем был раньше; фактически, заламывая руки. Если бы он не оставил свой берет в подвале, он, несомненно, крутил бы его. Зубочистки не было видно.

"Monsieur…мы found...in подвал... Мы нашли..."

"Что, что?" - встревоженно спросил Рене.

Бригадир сглотнул и сделал еще один шаг вперед. "В подвале... там... есть..."

ШЕСТЬ

"Скелет?" Сержант Денис прекратил рисовать. Он выпрямился на своем жестком пластиковом стуле и плечом ближе прижал телефон к уху. "Ты сказал скелет?"

"Да... Ну, то есть, не целый. Там нет… без головы."

"Головы нет. Я понимаю. Месье дю Роше, не так ли?"

"Да, Рене дю Роше". На этот раз Денис записал это. "И вы нашли это в подвале?"

"Да. То есть это сделали рабочие. Это было зарыто в полу, под камнями. Это было, э-э, завернуто в бумагу ".

"И ты уверен, что это человек?"

Пауза. "Ну, мы так думаем. мистер Фужере, мой ... один из моих гостей ... сказал, что это так".

"Этот мистер Фужере - врач?"

"О, нет. Он владелец... э-э, он мясник." "Мясник", - сказал Денис, послушно записывая.

"Он сказал, что если это был не человек, то это могла быть какая-то большая обезьяна, возможно, горилла".

О, да, подумал Денис. Горилла, похороненная в подвале Manoir de Rochebonne. Завернутые в бумагу. Что ж, это был глупый вопрос.

"Месье дю Роше, пожалуйста, ни к чему не прикасайтесь..."

"О, нет, конечно, нет".

"... и запри подвал".

"Запереть это? Я не уверен, что там есть замок."

"Тогда закрой дверь". Денис сделал паузу. "Здесь есть дверь?"

"Да. Ну, я уверен, что они должны быть."

"Тогда закрой это и никого не впускай. Я скоро пришлю туда кое-кого ".

"Флери", - сказал Дени, положив трубку, - "отправляйся в Manoir de Rochebonne - ты знаешь это место?"

Флери оторвал взгляд от изрядно потрепанного офисного экземпляра "Луи". "Рядом с Плоужаном?"

"Да. Кто-то нашел скелет в подвале. Я хочу, чтобы ты сохранил это в тайне, пока шеф не приедет туда. И возьмите несколько заявлений."

"Отлично", - сказал Флери, сворачивая журнал и засовывая его на прежнее место за картотекой "Эй-Джи". Он потянулся. Флери никогда ничем особо не удивлялся. "Ты действительно собираешься позвонить месье Жискару по этому поводу? Наверное, это просто козел".

Денис поднял глаза. "Козел? Почему козел?"

Флери пожал плечами. "Почему человек?"

Сержант Денис посмотрел на него. Он никогда не понимал Флери очень хорошо. "Люди не хоронят коз в подвалах". Или гориллы тоже.

Флери пожал плечами. "Разве месье Жискар не на своей конференции в Сен-Мало всю неделю?"

"Это не съезд, это институт, очень научный, с профессорами, читающими лекции. Но его придется прервать."

Флери усмехнулся. "Он, вероятно, оценит это. Он становится сварливым, когда рядом кто-то умнее его ".

Флери был прав. Четыре с половиной дня безжалостно заумных научных лекций сделали месье Жискара - то есть инспектора Люсьена Анатоля Жоли - несколько вспыльчивым. И тот факт, что большинство бесспорно блестящих докладчиков были на десятилетие или два моложе его, не помогал делу. Да, были некоторые яркие моменты: Гидеон Оливер, в частности, был ясным и увлекательным лектором с, слава Богу, чувством юмора - качеством, которое, по-видимому, не в большом почете у ученых.

И все же, какая практическая ценность была в том, что он должен был им сказать? За более чем двадцать лет работы в полиции Джоли трижды обращался за помощью к судебному антропологу, и ни разу он не мог сказать, что это имело значение между раскрытием дела и нераскрытием его. Нет, когда дошло до дела, все повернулось к применению хорошо зарекомендовавшей себя методологии уголовного расследования, которой усердно следовали. Без этого не было бы ничего, независимо от того, сколько судмедэкспертов было на вашей стороне, бормочущих о грудино-ключично-сосцевидных вставках, или саркозапрофагических насекомых, или уровне карбоксигемоглобина.

На пятый день ему стало не по себе и скучно, и он начал придумывать предлоги для звонка в свой офис. Когда ему пришло сообщение сделать именно это, он ответил со вздохом облегчения и покинул лекционный зал с такой готовностью, что споткнулся о ноги гавайца из ФБР, который так удобно дремал в кресле у прохода.

"Простите, месье", - сказал Жоли.

"Без проблем", - дружелюбно сказал человек из ФБР, не открывая глаз.

Повесив трубку после разговора с Дени, Жоли позвонил государственному прокурору месье Пикару, чтобы проинформировать его о деле, как это было его обязанностью. Он сделал это, как обычно, с некоторой обидой. Может, он и был приятным и безобидным, но месье Пикар не был полицейским и не мыслил как полицейский, и быть подчиненным ему было грубым, нескончаемым разочарованием. Это было единственное, чем Джоли восхищался в американской системе правосудия с ее невозможной децентрализацией полицейских полномочий в тысячи враждующих юрисдикций. По крайней мере, они не были под каблуком у проклятой судебной власти.

Пикард, никогда не довольствовавшийся тем, что просто позволял профессионалам делать свою работу, нашел бы какой-нибудь способ вмешаться, даже в таком случае, как этот.

Как, впрочем, и он. "Послушай, Джоли, - сказал он после того, как услышал подробности, - разве этот американский эксперт по скелету не на твоей конференции?"

Джоли едва ли беспокоился о том, что на другом конце линии может быть слышен скрежет его зубов. "Да, сэр", - сказал он, насколько это было возможно, не открывая рта.

"Что ж, у меня есть замечательная идея. Почему бы тебе не поговорить с ним и не посмотреть, может..."

Гидеон оставался за кафедрой в течение нескольких минут после своей третьей презентации за неделю, отвечая на вопросы нескольких человек, которые собрались вокруг него. Однако это закончилось быстро; присутствующие стремились в полной мере воспользоваться перерывом на кофе, чтобы подкрепиться перед предстоящей сессией на тему "Последние достижения в ионизационном анализе с помощью газового хроматографа-масс-спектрометра".

Когда они ушли, он начал складывать в ящики два черепа и разные кости, которые ему одолжил Реннский университет. (Он хотел использовать свои собственные демонстрационные материалы из антропологической лаборатории в Порт-Анджелесе, но тамошние почтовые власти подняли неловкий шум по поводу пересылки расчлененных человеческих останков через международные границы, и в конце концов показалось, что проще позаимствовать их во Франции.) Он чувствовал себя бодро, когда упаковывал кости в пенопластовую крошку. С одной стороны, лекции проходили хорошо; с другой стороны, было очень приятно присутствовать на конференции исключительно в качестве докладчика, а не посетителя. Это означало, что он мог пропускать сеансы, когда ему этого хотелось. (Он всегда мог, конечно, но таким образом он не чувствовал себя виноватым.) И поскольку анализ ионизации не оказал на него гипнотического воздействия, а погода прояснялась, он подумал, что мог бы взять такси до Старого города и прогуляться по знаменитым крепостным валам.

Джон Лау подошел, потягивая одну чашку кофе и протягивая вторую. "Вот. Это вкусно ".

"Ах, спасибо, Джон". Он с благодарностью отхлебнул. "Извини, если я испортил тебе сон".

Джон рассмеялся, внезапным, по-детски радостным смешком, который всегда заставлял Гидеона улыбнуться в ответ. "Извините, док. Я не думал, что ты заметил."

"Только когда ты храпел".

"А, эй, да ладно. В любом случае, это была не твоя лекция. Это было то второе пиво за обедом ".

"Это было то третье пиво".

Крупный агент ФБР серьезно задумался. "И это тоже", - сказал он.

"Как ты собираешься выдержать полуторачасовой анализ ионизации?" - Без сочувствия спросил Гидеон. Джон был посетителем; он не должен был проводить свои дни, гуляя по Сен-Мало.

Джон шумно выдохнул. "О, Боже. Я... - Он повернулся и сделал шаг в сторону, с тем, что Гидеон узнал как инстинктивный дискомфорт полицейского, чувствующего кого-то позади себя.

"Прошу прощения", - сказал мужчина изысканным гнусавым голосом с легким французским акцентом. "Я не хотел прерывать".

"Все в порядке". Гидеон узнал его: высокий, лысый, сдержанный мужчина, довольно чопорный, который мог бы сойти за Валери Жискар д'Эстена, если бы не его блестящие очки в стальной оправе. До сих пор он был трезво внимателен на лекциях Гидеона и задал несколько вежливых, умных вопросов, но всегда с тщательно завуалированным, ненавязчиво высокомерным скептицизмом; человек, не склонный принимать ничье суждение, кроме своего собственного. Он был именно тем типом мужчин, чья поза, или манера говорить, или, возможно, просто чье присутствие выявляло не слишком глубоко спрятанную неуверенность Гидеона. Все, что ему нужно было сделать, это посмотреть на свой длинный нос и приподнять бровь, готовясь сделать замечание, и Гидеон почувствовал себя десятилетним ребенком во взрослой одежде, застигнутым за игрой в ученого.

"Я инспектор Джоли из OPJ - Управления судебной полиции", - сказал он, глядя на свой длинный нос.

Джон протянул руку. "Джон Лау, ФБР, Сиэтл".

Джоли отвесил каждому из них формальный, с прямой спиной, призрачный поклон и церемонно пожал руки.

"Всплыло кое-что, что может представлять для вас интерес, доктор Оливер ..."

"ЕСТЬ какая-то особая причина предполагать, что это человек?" - Спросил Гидеон, когда Джоли вывел синий "Рено" со стоянки нового выставочного центра Сен-Мало и повернул на юг по бульвару Талар. Они обогнули промышленные доки бассейна Буве, где огромные краны скользили, как колоссальные пауки, среди штабелей контейнеров с углем, удобрениями и древесной массой.

"Да, свидетельство мясника", - сухо сказал Джоли. "Кроме этого, там, по-видимому, есть несколько костей рук. Я предполагаю, что не было бы никаких других животных с чем-то похожим на человеческие руки - кроме обезьян, конечно."

"На самом деле, они есть. Скелет медвежьей лапы нетрудно спутать с человеческой рукой или ступней. Даже плавник маленького кита."

"А", - сказал Джоли.

Джон, который поспешил принять приглашение инспектора посмотреть на французскую систему уголовного правосудия в действии, заговорил с заднего сиденья. "Эй, здорово, мы действительно сужаем круг поиска. Это либо человек, либо медведь, либо кит. Дело практически раскрыто".

"Не совсем," сказал Гидеон, "всегда существует вероятность полидактилической свиньи; то есть такой, у которой первичные метаподии укоротились и удвоились. Это не так уж необычно, на самом деле..."

Было определенное неописуемое выражение, с которым Джон приветствовал такие термины, как "полидактильная свинья", и он сделал это сейчас, откинувшись на подушки сиденья с урчащим бормотанием. Джоли был менее демонстративен, но Гидеон заметил, как почти незаметно сжались его губы, что говорило о том, что инспектор не одобрял легкомыслия в делах полиции. Гидеон вздохнул и оставил тему полидактильных свиней в покое. Узкие интересы, у этих полицейских. Слишком обидчивый.

"Есть идеи, кто бы это мог быть?" Спросил Джон, когда машина свернула на шоссе N137 и городские здания начали редеть. "Нераскрытые убийства? Пропавшие люди?"

"Мы наводим справки у местного префекта полиции, - сказал Джоли, - но вы должны помнить, что это старый дом, построенный в пятнадцатом веке. Кости, возможно, пролежали там сотни лет. Кроме того, ну..."

"Кроме того?" Гидеон подсказал.

"Ну, когда бы ни случилось что-то подобное, всегда есть занятие, о котором стоит подумать. Вы знаете, в Бретани было много активности Сопротивления. А деревня Плоужан была местом массовой казни в 1942 году. Такого рода вещи - Это вызывает очень сильные эмоции ".

"Я ожидал этого", - пробормотал Гидеон.

"Нет, не только против немцев. Я имею в виду крестьянина против крестьянина.‘Если бы ты и твои братья не взорвали тот эсэсовский мотоцикл, мои мать и отца не застрелили бы.’ Что-то в этом роде. И - буду откровенен - там были как коллаборационисты, так и герои Сопротивления. В то время было много нераскрытых смертей; много таинственных исчезновений ".

"И это, по-твоему, то, что представляют собой кости?" Спросил Джон. "Убийство во время войны?"

Джоли вытянул губы и пожал плечами, выглядя очень по-французски. "Кто знает? Мы их даже не видели. Но это было бы моим первым предположением, и если оно верно, возможно, вы не увидите OPJ в его энергичном и неослабевающем виде. Я подозреваю, что мы решим этот вопрос самым тихим из возможных способов, снова похороним эти кости и оставим их в покое ".

Джон был потрясен. "Но это убийство! У вас ведь нет срока давности по убийству, не так ли?"

"Дело не в этом, друг мой", - сказал Джоли. "После войны было ужасное время возмездия. Мне было не больше десяти, но я помню убийства, судебные процессы, шествие голых людей по улицам, плевки… Ах, Боже мой, однажды..."

Но Гидеон понял, что это было настолько близко к раскрытию его эмоций, насколько вероятно, что придет инспектор Джоли. Он закрыл рот, затем продолжил более бесстрастно. "Ну, прошло уже почти пятьдесят лет. Старые раны закрыты. Никто не хочет открывать их снова ". Он слабо улыбнулся. "И наши добрые немецкие друзья заполняют наши отели в качестве платных гостей".

Они сидели в тишине, пока широкое небо бретонского побережья и низкие дюны сменялись пологими холмами устья реки Ранс, а затем мрачными вересковыми пустошами и маленькими темными лесами внутренних районов. На перекрестке с узкой, посыпанной гравием дорогой примитивный деревянный знак со словом "Ploujean" указывал налево. Жоли повернул, и через две или три мили они подъехали к металлической табличке у въезда на еще более узкую дорогу, обсаженную старыми платанами: "Manoir de Rochebonne, XV век, 1000 м над уровнем моря".

"Ты шутишь!" Гидеон воскликнул. "Это то, куда мы направляемся? Rochebonne?"

"Ты знаешь это?" Удивленно сказала Джоли.

Он действительно это сделал. Пару лет назад, когда он все еще преподавал в Северной Калифорнии, он провел большую часть лета, работая на раскопках эпохи верхнего палеолита в Дордони, недалеко от Ле-Эйзи. По приглашению Рэя Шефера с факультета сравнительной литературы, который проводил лето "в семейном поместье", он приехал в Бретань, чтобы присоединиться к нему на выходные. Он поехал несколько неохотно (ему редко было комфортно оставаться в домах других людей, и картина, нарисованная Рэем о его дяде Гийоме, была крайне отталкивающей), но, к его удивлению, это были расслабляющие и стимулирующие два дня.

Элегантное старое здание, покинутое, если не считать их троих и двух слуг, было отличным местом, где можно было бездельничать после пыльной пещеры на юге. Рэй был застенчивым, приятным человеком, а Гийом дю Роше, как только его отчужденная и фригидная оболочка дала трещину, оказался прекрасной компанией.

В отличие от многих коллекционеров раковин, он был начитанным студентом в области морской биологии и биологии в целом, и на второй вечер за ужином у них с Гидеоном состоялась весьма занимательная дискуссия о том, имели ли неандертальцы право на ветку Homo на древе гоминидов. К изумлению Рэя, они расстались добрыми друзьями и продолжили спорадическую переписку, состоящую в основном из статей из научных журналов, выделенных желтым цветом и выразительных пометок на полях.

"Да", - сказал Гидеон. "Я знаю Рошбонн". На самом деле, он планировал заскочить в manoir на выходных. "Я также знаю Гийома дю Роше, и у меня есть предчувствие, что он не будет в восторге от того, что кучка полицейских будет бродить по его дому и раскапывать его подвал".

"Вы были друзьями?" Спросила Джоли со странной интонацией.

"Да, в некотором смысле". Он взглянул на инспектора. "Ты сказал"были’?"

"Мне жаль сообщать вам, доктор Оливер ... Гийом дю Роше мертв".

"О, нет", - пробормотал Гидеон. Он был огорчен, но не удивлен. С его изуродованным войной телом было удивительно, что Гийом прожил так долго. "От чего?" - спросил он.

"Он был застигнут приливом в заливе Мон-Сен-Мишель, когда собирал ракушки. По-моему, в понедельник; в день начала конференции. Был составлен отчет."

Гидеон кивнул, слабо улыбнувшись. Что ж, в этом была своего рода правильность. Конечно, Гийом предпочел бы, чтобы все было именно так, там, на дне океана, вместо того, чтобы его поврежденные почки или печень отказывали, пока он лежал на больничной койке, погруженный в трубки. Хотя это было очень плохо; Гидеон с нетерпением ждал возобновления дебатов.

Они повернули к открытым воротам с железной решеткой, установленным между двумя высокими каменными столбами с резными сферами наверху, единственному отверстию в низкой стене из гранитных блоков, покрытых пятнами лишайника. Слева то, что раньше было небольшим огородом, было существенно расширено. Рабочие устанавливали стенки приподнятого ложа, и груды досок и черной земли усеивали землю.

В остальном все было по-прежнему. Сам особняк располагался в глубине двора площадью около 200 футов, посыпанного мелким гравием, - серое каменное здание, такое же поразительно красивое, каким он его помнил, с пятью стройными каменными трубами и сложным нагромождением ответвляющихся сзади крыльев поменьше.

Большая часть фасада была увита плющом - сплошной, колышущейся массой зелени, когда он был здесь летом, но сейчас только начинающей распускаться новыми листьями цвета ржавчины, так что можно было видеть толстые, искривленные, старые лозы, цепляющиеся за каменные блоки. Единственными признаками роскоши были украшения в стиле раннего барокко, вырезанные вокруг оконных переплетов, с завитушками и розетками, выглядевшие застенчиво и приглушенно на фоне классического фасада. Древний, выветрившийся каменный герб, возможно, более древний, чем само здание, был встроен в стену над арочным дверным проемом.

Под хруст шин по гравию Джоли остановила машину прямо перед дверью. Джон поднял глаза на герб, когда выходил из машины.

"Пудель?" сказал он через мгновение.

"Думаю, лев", - сказал Гидеон. Не то чтобы это не было похоже на пуделя.

"Лев, - подтвердил Джоли, - носящий ошейник ордена Святого Михаила. Фамильный герб, я полагаю. В те дни они видели не так уж много настоящих львов".

"Я вижу это", - сказал Джон.

На звонок открыла крупная женщина в просторном коричневом домашнем платье, которая приоткрыла толстую дверь на шесть дюймов и неприязненно посмотрела на них.

"Бонжур, Беатрис", - сказал Гидеон.

Она вытянула голову вперед, чтобы лучше его видеть. "Ах, - сказала она, и ее глаза заблестели, - джентльмен с хорошим аппетитом!"

Гидеон рассмеялся. "Приятно тебя видеть".

"Оперуполномоченный, мадам", - строго сказал Джоли, показывая ей свое удостоверение. "Можно нам войти, пожалуйста?"

Как только они прошли через вестибюль в салон, к ним поспешил невысокий мужчина с пылающими розовыми щеками и редкими усиками. "Я тот, кто вызвал полицию, инспектор", - сказал он с гордостью. "Меня зовут Рене дю Роше". Он протянул руку, и Джоли пожал ее, снова с легким, натянутым поклоном.

Дю Роше обвел жестом комнату, в которой кучками сидели несколько человек. "Это члены моей семьи. Моя жена..."

Джоли бесцеремонно прервал его. "Возможно, сначала вы были бы так добры показать нам останки, месье".

"Конечно, инспектор. Конечно." Он быстро провел их через комнату. Один из мужчин, смутно знакомый, улыбнулся Гидеону особенно дружелюбно. Сутулый и худощавый, в нем было что-то, что напомнило Гидеону Рэя Шефера, так что, возможно, это был родственник, которого он встретил, когда посещал Рошбонн раньше. Если так, то он совершенно забыл. Немного смущаясь, он мимоходом улыбнулся в ответ.

Большой подвал, пахнущий сыростью и мрачный, освещался четырьмя простыми лампочками, свисающими с провода, прикрепленного скобой к тревожно провисшему потолку. У одной из грубых каменных стен стоял древний, расшатанный рабочий стол, на котором лежал неопрятный сверток из чего-то, похожего на сгнившую белую мясницкую бумагу, сильно испачканную кровью, или землей, или и тем, и другим. Пакет был вскрыт и разложен под настольной лампой, чтобы показать груду коричневато-желтых костей.

В ближнем конце комнаты несколько больших прямоугольных булыжников были подняты и беспорядочно свалены в кучу, обнажив слой земли размером примерно двенадцать на три фута. В этом месте была вырублена траншея шириной в два фута, но она прекратилась всего через ярд. Кирка и две лопаты все еще лежали там, где их бросили на насыпанную землю. Вокруг короткой траншеи была проведена меловая линия.

"Контур тела скелета, завернутого в пакет?" Джон сказал. "Вы, ребята, дотошны".

Джоли мгновение смотрел на него, его обнаженная верхняя губа стала длиннее, чем когда-либо, но решил не отвечать.

"Добрый день, Флери", - сказал он невысокому мужчине с тяжелыми веками в застегнутом костюме и с красным шарфом, несколько раз обернутым вокруг шеи. "Ничего не было потревожено?"

"Нет, если не считать команду из лаборатории", - сказал Флери, который делал вид, что относится к своему шефу с сонным, скептическим весельем, пока не стало очевидно, что сардонические V-образные линии его бровей постоянно расположены таким образом. "Они были здесь в течение часа".

"И что?"

"Как обычно. Они ползали на животах, подбирая пинцетом невидимые предметы и складывая их в свои маленькие пластиковые пакеты, но я не думаю, что они что-то нашли. Обен сказал, что, по его мнению, это было что-то с войны, может быть, даже раньше."

Джоли кивнул. Он подошел к пустой траншее и присел на корточки, сначала осторожно задрав брюки. Он носил чулочные подтяжки, факт, который поразил Гидеона, поскольку соответствовал тому, что он предполагал о подходе инспектора к жизни. После нескольких мгновений разглядывания пустой ямы - если там и было на что смотреть, это ускользнуло от Гидеона - он встал и отряхнул безупречно чистые, одетые в серое колени, которые не соприкасались с землей и на десять дюймов.

"Не взглянуть ли нам на останки?" он сказал. "Возможно, нам лучше сразу установить, что мы имеем дело не со свиньей с полидактилией".

"Мы не такие", - сказал Гидеон. "Я могу видеть это отсюда".

"С расстояния тридцати футов? Все, что я вижу, это несколько ребер ". Они направились к столу.

"Этого достаточно, чтобы показать, что это то, что осталось от двуногого животного". Как всегда, Гидеон с легкостью перешел в режим преподавания. "У четвероногих животных грудные клетки по форме более или менее напоминают ведра для поддержки внутренних органов. Но у двуногих животных, естественно, внутренности не давят на ребра; их поддерживает таз, поэтому ребра имеют более широкие дуги, чтобы дать органам больше места ".

"А", - сказал Джоли. "Да, я понимаю".

"Эти..." Гидеон кивнул на кости. "- имеют закругленные дуги, так что оно должно быть двуногим. И поскольку не существует другого крупного двуногого животного - обезьяны в основном четвероногие и так устроены, - это должно быть человеческое существо ".

"Как насчет страуса?" Джон сказал.

Джоли нахмурился, но Гидеон рассмеялся. "Или страуса", - допустил он.

Сидя за столом, Джон зажал двумя пальцами уголок смятой бумаги. Он отломился. "Довольно старый, все верно".

"Мм, - сказал Джоли, - да. Трудно сказать, коричневое на обертке - это кровь или земля. Лаборатория выяснит ". Он рассеянно потрогал кусок истлевшей бечевки, которая под давлением рассыпалась в порошок, затем осмотрел кости.

"Ну, профессор, здесь не так уж много. Ни одной из костей-критериев, как вы, кажется, их назвали: ни черепа, ни таза, ни длинных костей."

"Нет". Гидеон придвинул портативный обогреватель немного ближе и изучил перепачканные землей кости, не прикасаясь к ним. Грудная клетка, включая позвоночный столб и обе лопатки, на спине, с ребрами, теперь наложенными одно на другое, как параллельные ряды костяшек домино, и кусками высохшего коричневого хряща, скрепляющего некоторые суставы вместе; большая часть правой руки под ней, также все еще слабо сочлененная увядшим хрящом; россыпь дополнительных костей кисти и стопы. Они действительно пролежали там некоторое время; не осталось и следа от характерного запаха свечного воска - запаха жира в костном мозге, - который выделялся из костей в течение многих лет после того, как мягкие ткани сгнили. И кости огрубели и начали трескаться от перепадов температур в течение многих летних и зимних периодов. Значит, он пролежал там по меньшей мере двадцать лет, а возможно, и больше.

Определенно больше. Там, в хрупких лопатках и ключицах, небольшие скопления фосфата кальция были вымыты кислой почвой. Пусть будет тридцать лет на least...no сорок, а может, и больше.

Но не намного больше. Не было никакой минерализации - "окаменения", - которая почти наверняка образовалась бы за пятьдесят или сто лет в этой почве. Итак: больше тридцати, меньше пятидесяти. Предположение Джоли об убийстве во время войны, вероятно, было верным.

"Ты прав насчет того, что это старое", - сказал он. "Я бы сказал, что это было здесь сорок-пятьдесят лет. И вы совершенно правы насчет того, что это забавная коллекция. Здесь всего около трети тела, если предположить, что все это части одного тела, но кости даже не соприкасаются. Руки, ноги и туловище."

"Так где же все остальное?" Пробормотал Джон. Он постучал ногой по каменному полу и ответил сам. "И под этим тоже, ты думаешь? В другом аккуратном маленьком пакете, перевязанном бечевкой?"

Джоли покачал головой, нахмурившись. "Если вы собираетесь похоронить тело под полом подвала, зачем утруждать себя расчленением его? Расчленение трупа - грязное, громоздкое занятие."

"Так я слышал", - мягко сказал Джон.

Джоли продолжал хмуриться. "Торс, руки, ноги. Трудно понять цель ".

"Это не кажется таким уж трудным", - сказал Джон. "Они могли разрубить тело на мелкие кусочки, возможно, чтобы перенести его с верхнего этажа сюда, вниз, так, чтобы никто не знал - ну, знаете, по нескольку кусочков за раз, - а затем просто завернуть куски в пакеты, которые поместились бы под отдельными камнями. Ты знаешь; случайно."

"Возможно", - сказал Джоли без убежденности.

"Ну, ты собираешься выкопать оставшуюся часть пола, не так ли?"

"Весьма вероятно".

" Вероятно? Я имею в виду, Господи, у тебя здесь треть трупа ..."

"Я хотел бы, - натянуто сказал Джоли, - сначала поговорить с кем-нибудь из людей наверху. Посмотрим, к чему это приведет ". Он повернулся к Гидеону, который внимательно изучал кости. "И что вы можете нам сказать, профессор?"

"Пока трудно что-то сказать", - сказал Гидеон. "Как ты сказал, самых полезных костей здесь нет. Но это определенно взрослый человек. Все эпифизы закрыты, и окостенение завершено. Впрочем, не пожилой; нет явного нароста костей в синовиальных суставах и не слишком полируется суставная поверхность."

"Взрослый", - сказала Джоли. "Скажем, кто-то от двадцати до шестидесяти?"

"От двадцати до пятидесяти".

"Я понимаю". Он ждал, что Гидеон продолжит, но Гидеону нечего было добавить. "И это все, что можно сказать?"

- Спросила Джоли. Его холодный взгляд говорил, что это вряд ли было тем бравурным выступлением, которого он ожидал от американского детектива-скелета. "Неужели нет никаких подсказок относительно расы? Пол, рост, идентификационные характеристики? Причина смерти...?"

"Извини", - сказал Гидеон с легким раздражением. Полицейские, как он узнал, аккуратно делились на две категории примерно в равной степени: те, кто ожидал от него чудес, и те, кто ожидал змеиного жира. Джоли не казалась человеком, ожидающим чудес. "Дайте мне пару часов, инспектор. Мне нужно разложить их и хорошенько рассмотреть ".

"Ладно, два часа. Флери, вы пойдете со мной. Мистер Лау, возможно, вам будет интересно присоединиться ко мне? Я уверен, - добавил он с холодной вежливостью, - это было бы очень полезно."

Джон покачал головой. "Не с моим французским, этого бы не случилось. Думаю, я останусь здесь, с доком. Может быть, я чему-нибудь научусь". Он внезапно рассмеялся, и сотня маленьких морщинок собралась в привычные складки смеха вокруг его черных глаз. "Возможно, я пропустил несколько моментов во время сегодняшней сессии".

СЕМЬ

Склонив голову набок, Джон наблюдал, как они вдвоем поднимаются по ступенькам. Затем он посмотрел на Гидеона. "Я ему не нравлюсь".

"О, ты ему нравишься, все верно. Но вы теснили его, когда раскапывали пол."

"Да, возможно, так оно и было, но, святая корова..."

"И он, вероятно, думает, что ты немного легкомысленна для копа".

"Я?" - переспросил Джон с искренним удивлением. "Легкомысленный?" Он покачал головой. "Нет, я просто ему не нравлюсь. Я не могу этого понять ".

"Я признаю, это поражает воображение", - согласился Гидеон и начал раскладывать кости примерно в их анатомическом соотношении, чтобы посмотреть, что у него получилось. Сначала грудная клетка. Там было все: двенадцать пар ребер, грудина, обе лопатки, обе ключицы, семнадцать позвонков от пятого шейного по второй поясничный. Верхний и нижний позвонки были покрыты грубыми рубцами; расчленяя тело, кто-то прорубил себе путь в очевидных местах - через горло прямо под челюстью (то есть между четвертым и пятым шейными позвонками) и через мясистую талию чуть выше тазовых костей (между четвертым и пятым поясничными позвонками).

Он поднял расшатавшийся позвонок, первый поясничный, и провел большим пальцем по его нижнему краю, затем проделал то же самое со вторым. "Ах, вот еще что. Смотри, это только начало некоторой остеофитии, здесь, на синартродиальной стороне центра ..."

"Док...!" Насколько знал Гидеон, было только одно обстоятельство, из-за которого голос Джона Лау стал жалобным.

"Ой, извини", - быстро сказал Гидеон. "Я имел в виду эти выступы по краю, ты видишь? Что-то вроде вала."

"Ну, почему ты с самого начала не сказал это по-английски?" Джон проворчал, как и много раз до этого. Он пристально посмотрел на кость и провел пальцами по краю. "Хорошо, я чувствую это…Да, прямо здесь", - сказал он с удовольствием. Возможно, он был нетерпим к научному жаргону и не проявлял себя наилучшим образом во время длинных лекций, но он был усердным учеником, всегда заинтересованным. "Что это, артрит?"

"Совершенно верно; артрит, приводящий к износу, который со временем настигает всех нас. Часть нормального процесса старения. У большинства людей это довольно отчетливо проявляется в нижней части спины к тому времени, когда им исполняется сорок, и с возрастом это становится более заметным - и доставляет больше хлопот ".

"Сорок", - торжественно сказал Джон, когда одна рука скользнула к его нижней части позвоночника. "Иисус". Ему был сорок один, на шесть месяцев старше Гидеона.

Гидеон положил кость обратно. "Поскольку разговор только начался, я бы сказал, что ему меньше сорока и больше тридцати. Может быть, тридцать два, тридцать три. Это должно понравиться Джоли." Он ухмыльнулся. "Я не уверен, что инспектор тоже мной доволен".

Джон кивнул. "Да, ну, ты довольно легкомысленный для профессора. Ему, наверное, не нравится, когда ты сидишь на столе во время лекции. Эй, ты сказал "он’?"

"Это верно. Это самец".

"Так почему же ты сказал Джоли, что не знаешь ее пола? И, - Его глаза сузились, - разве ты не говорила сегодня, что не можешь быть уверена в сексе, если у тебя нет таза, или черепа, или как там его, головки бедренной кости ...?"

"Это верно", - удивленно сказал Гидеон. "Я впечатлен".

Джон скромно пожал плечами. "Что-то, должно быть, разбудило меня на минуту. Так почему это самец?"

Разумный вопрос, но на него трудно ответить. Проблема заключалась в том, что это было трудно объяснить, кроме как сказать, что после почти пятнадцати лет работы с человеческим скелетом его глаза и кончики пальцев просто сказали ему об этом; этот печальный набор костей поддерживал тело мужчины, а не женщины. Но он не мог решиться сказать Джоли - которая была так решительно внимательна на конференции, и которая задавала такие тщательно продуманные вопросы, и которая делала такие регулярные заметки, несомненно, аккуратным и педантичным почерком, - что он просто знал; это было вопросом интуитивного, не поддающегося количественному определению чувства.

Джон - да, но не Джоли.

"Я просто знаю", - сказал он.

Джон кивнул в знак согласия. Когда-то, давным-давно, он был в лагере "змеиный жир", но он научился доверять суждениям Гидеона о скелетах почти так же сильно, как и сам Гидеон.

Большую часть времени.

"Док?" - спросил он полчаса спустя, пока Гидеон размышлял о значении похожих на бусинки узелков на концах ребер. Они позвонили в какой-то колокол, но он не был уверен, в какой именно. Это было что-то, что он видел в учебниках. Как это они назывались? Молитвенные четки, не так ли? Это звучало неправильно.

"Хм?"

"Ты закончил с этой частью?" Он указал на продолговатую ребристую пластину в передней части грудной полости.

"Ага. На данный момент."

"Ну, я думаю, ты кое-что пропустил".

"Что?" Сказал Гидеон рассеянно, все еще думая о костяных шишках на ребрах.

"Это". Джон коснулся пластинообразной кости. "Это грудина, верно? Грудная кость?"

"Это верно", - озадаченно сказал Гидеон. "И что?"

"Ну, посмотри на это!"

Гидеон послушно посмотрел. "Что насчет этого?"

"Это, ради всего святого!" Джон сказал. "Ты издеваешься надо мной или что? В парня стреляли. Даже я могу это понять!"

Гидеон, которому нравились вспышки криминалистического энтузиазма Джона, осмотрел круглое гладкое отверстие, в котором покоился кончик указательного пальца агента. "Нет, - тихо сказал он, - это всего лишь грудное отверстие. Совершенно естественно."

"Естественно!" Джон бросил на Гидеона один из своих старых змеиных взглядов. "Знаете, я уже видел грудины раньше; в них нет " совершенно естественных" отверстий, просверленных прямо посередине. В тех, которыми вы пользуетесь в Сен-Мало, нет никаких дырок, - добавил он обвиняющим тоном, -.

"Нет, но это потому, что у большинства людей его нет. В скелете много различных отверстий - грудинное, лобное, сосцевидное - просто незначительные дефекты окостенения, которые время от времени проявляются ".

Джон несколько секунд молчал, продолжая с сомнением рассматривать его. "Да, может быть". Он издал раздраженный звук. "В любом случае, как ты можешь быть так уверен? Я имею в виду, ты даже не рассмотрел это под увеличительным стеклом или что-то в этом роде ".

Гидеон выпрямился в полный рост и посмотрел Джону в глаза. "Нужен ли американскому детективу-скелету, - презрительно спросил он, - увеличительное стекло, чтобы определить отверстие в грудине, когда он его видит? Посмотри, какие ровные края отверстия. Это показывает, что это развивается. Пули не оставляют красивых, ровных отверстий. Круглые, может быть, но не гладкие."

"Иногда они это делают", - упрямо сказал Джон. "По дороге они так и делают".

"Нет, это не так. Они могут оставить ровный, скошенный периметр, но не мягкий, закругленный, как этот. Кроме того... - Он стряхнул коричневые, похожие на луковичную кожицу обрывки хряща, с помощью которых некоторые ребра все еще держались на грудине, и перевернул его. " - она такая же гладкая с обратной стороны. Вы когда-нибудь видели подобное выходное отверстие?"

Настойчивость Джона, наконец, ослабла. Он вздохнул. "Нет, я думаю, что нет…Эй, подожди, а это не может быть зажившее пулевое ранение?"

Гидеон открыл рот, чтобы заговорить, но был прерван.

"И не говори мне, что они не выглядят вот так, все гладкие и круглые, потому что ты тот, кто показал мне, что они выглядят именно так. И более того... - Он заметил улыбку Гидеона. "В чем прикол?"

"Зажившее пулевое отверстие прямо посередине груди?"

"Конечно, почему бы и нет? Сердце с левой стороны, верно? Так что пуля точно в центр может не попасть. Я думаю, это может повредить спинной мозг и все такое, но парень все равно мог бы жить, не так ли? " Похоже, он сам себя не убедил. "Или он не мог?"

"Джон, сердце находится в центре грудной клетки. Большая часть на левой стороне, да, но насколько сильно, зависит. Если вы хотите быть на сто процентов уверенным в том, что попадете кому-то в сердце, стрелять нужно в середину грудной клетки. Ты не можешь промахнуться. И если ты выстрелишь ему в сердце, он умрет. Всегда."

"Да, все в порядке", - пробормотал Джон, "но все же..."

"В любом случае, зажившая перфорация выглядит иначе, потому что вокруг нее образуется костная рубцовая ткань; края отверстия утолщаются. Так вот, эта дыра, как вы видите...

"Ладно, ладно, забудь об этом. Господи Иисусе, ты знаешь, какая заноза в заднице у парня, который все время должен быть прав?"

"Я не обязан быть прав, я прав", - с жаром сказал Гидеон. "Может быть, если бы ты бодрствовал во время тех лекций, на которые ФБР заплатило столько денег, чтобы отправить тебя, ты мог бы знать некоторые из этих вещей".

"Да, ну, может быть, если бы они не усыпили меня, я бы уснул".

Они на мгновение уставились друг на друга, а затем разразились смехом с непринужденностью старых друзей, которые не раз сталкивались с чем-то подобным, и Джон потянулся и сказал: "Эй, я умираю с голоду. Мы забыли об обеде, а сейчас уже пять часов ".

"Уже?" Это было удручающе. За час с лишним он почти ничему не научился. "Что ж, дай мне посмотреть, что еще я смогу найти, прежде чем вернется Джоли…Но я не думаю, что у меня получится чертовски много ".

"Не беспокойся об этом. Ты всегда придумываешь что-то странное. Джоли это просто понравится ".

Но результатов, странных или нет, было немного. Это было почти так, как если бы предусмотрительный убийца, предвидя внимание физического антрополога, тщательно убрал все, что могло бы пригодиться. Без черепа, таза или любой из костей конечностей он не мог даже предположить рост или вес.

Ну, может быть, предположение. Можно было приблизительно оценить рост по длине позвоночного столба, и у него действительно был позвоночный столб - за исключением небольшого вопроса о четырех верхних и трех нижних позвонках. Таким образом, у него оставалось семнадцать из двадцати четырех, чуть меньше семидесяти процентов от общего числа, к которым он мог применить старую таблицу коэффициентов Дуайта и экстраполировать ("выдумка", - сказал Джон, и он был недалек от истины) рост.

Когда он закончил нажимать кнопки на своем калькуляторе, результат составил 175,31 сантиметра - около пяти футов восьми дюймов, плюс-минус дюйм или около того в любом случае. Так что это было что-то. Он стоял, глядя на кости, размышляя, ластиком для карандаша постукивая по губам. Правда, 175,31 сантиметра действительно были немногим лучше, чем предположение; ему нужны были все позвонки, или бедренная кость, или большеберцовая кость, чтобы прийти к обоснованной оценке. Но его наметанный глаз, не обремененный требованиями научной обоснованности, подсказал ему, что 175 сантиметров не так уж сильно ошибочны. Это был человек с тонкой костью, ростом не более пяти футов девяти дюймов. И он был худощав; почти женская изящность ключиц и лопаток, которые у мускулистых мужчин были ребристыми и огрубевшими из-за растяжения сухожильных вставок мышц, предполагала изящество, возможно, даже хрупкость. Предполагая, что он не страдал ожирением (кости не содержали информации о жировых отложениях), его вес был бы где-то около 130 фунтов; не более 145.

Эти выводы были слишком шаткими, чтобы передавать их инспектору Джоли, который появился ровно через два часа, что оставило смущающе мало информации: останки принадлежали мужчине. (Пропорции ключиц, лопаток и грудины, сами по себе не являющиеся полностью надежными показателями пола, были достаточными, чтобы обеспечить надежную поддержку интуиции Гидеона.) Вероятный возраст был от тридцати двух до тридцати четырех. Расчленение было выполнено ножом в плечевом, тазобедренном, лучезапястном и голеностопном суставах, а также в пятом шейном и четвертом поясничном позвонках.

Только один момент, казалось, пробудил интерес Джоли. "Нож", - сказал он. "Ты имеешь в виду это буквально? Не топор? Или тесак?"

"Может быть, тесак, но он был разрезан, а не изрублен на куски. Если вы отрубаете человеку ступню топором, вы, естественно, делаете это в самой тонкой части голени, чуть выше выпуклости лодыжки." Медленная, волнообразная дрожь прокатилась по его позвоночнику. Что за чертовщина, о которой довольно серьезный, умеренно образованный профессор эволюции гоминидов безразлично болтает.

"Ну," продолжил он, изо всех сил стараясь игнорировать эту непрофессиональную реакцию, "эта выпуклость образована не костями стопы, она образована костями ноги - нижними концами большеберцовой и малоберцовой костей - так что, если вы разрежете узкое место, вы получите последний дюйм или два этих костей вместе с костями стопы. Но все, что у нас здесь есть, - это кости стопы. То же самое с другими порезами. Они были сделаны между костями и вокруг них, а не сквозь них. Ты не сможешь сделать этого, размахивая топором ".

Джоли погладил кожу за ухом пальцем. "Знаешь, один из мужчин наверху - мясник. Он хвастался, что когда-то изучал медицину. Ты же не думаешь...?"

"Один из мужчин наверху? Это случилось сорок, пятьдесят лет назад."

"Он был в этом районе сорок или пятьдесят лет назад. С тех пор его больше нет. Клод Фужере." Он произнес имя с медленным, вдумчивым ударением и повторил его. "Клод Фужере. Не привлекательный мужчина ".

"Это сделано довольно грубо", - сказал Гидеон. "Это не предполагает каких-либо анатомических знаний".

"Я полагаю, он учился всего год или два".

"Даже студент-медик первого курса справился бы лучше, чем это. Мясник поступил бы так же".

Джоли кивнул. "Хорошо. Есть ли что-нибудь еще, что ты можешь мне сказать?"

"Не сейчас, но я хотел бы еще раз взглянуть на это и принести еще несколько инструментов. Что-нибудь может подвернуться".

"Конечно", - сказала Джоли. Он не выглядел слишком обнадеживающим. "Кстати, наш мистер Фужере выразил желание приехать сюда, чтобы посмотреть на тебя за работой. Вы бы возражали?"

"Зачем ему этого хотеть?"

"Нездоровое любопытство, я не сомневаюсь, но он, казалось, чувствовал, что его медицинские навыки могут помочь. Или, возможно, его навыки разделки мяса. Он довольно самодовольно отметил, что именно он определил, что кости человеческие ".

Гидеону эта идея пришлась не по душе, но он не смог придумать обоснованного возражения. "Прекрасно, пока он держится в стороне".

"Хорошо, я скажу ему. Я хочу быть там, когда он придет ".

Он оживленно потер руки друг о друга. "Сейчас. Кости останутся здесь, в опечатанной комнате, до понедельника, когда наши криминалисты заберут их. Тебе хватит этого времени?"

"Конечно, я выйду завтра утром. У меня не запланировано никаких лекций, и я не планировал делать ничего конкретного ".

Внезапный, неожиданный образ Джули всплыл в его сознании, и он почти позволил себе печальную улыбку. Быть во Франции, когда особо нечего делать! Несколько лет назад все было бы по-другому, но несколько лет назад он не встретил Джули. Теперь мысль о грандиозных зрелищах и вкусных блюдах угнетала его, если он не мог насладиться ими с ней.

Он упрекнул себя, сорокалетнего мужчину, настолько влюбленного, что разлука со своей яркой, смеющейся, красивой женой, с которой прожил чуть больше года, сделала все серым и унылым. Он этого не одобрял; быть настолько зависимым от кого-то другого было гнилой психологией. Но как это было потрясающе - иметь кого-то, по кому можно так сильно скучать. После смерти Норы он думал в течение четырех долгих, черных лет, что это никогда не может случиться с ним снова. Но это было. В лице невероятно симпатичного смотрителя национального парка Олимпик.

Это действительно стало для него родным в этой поездке. Когда он согласился выступить на конференции, он, конечно, сожалел, что она уже согласилась на недельный семинар для руководителей Службы национальных парков в учебном центре Гранд-Каньона, но это не охладило его предвкушения удовольствий Франции. И все же он был здесь, рад отвлечься от каких-то обглоданных крысами, испачканных старых костей в сыром подвале ... в нескольких часах езды от Парижа.

Как нелепо по-юношески, подумал он с гордостью. И теперь он позволил себе слегка улыбнуться, пока Джон и Джоли поднимались впереди него по ступенькам подвала и не могли видеть.

ВОСЕМЬ

Когда они втроем шли по коридору мимо входа в салон, сутуловатый мужчина, похожий на учителя, который до этого улыбался Гидеону, поднял глаза со своего стула и одарил его еще одной неуверенной, пробной улыбкой. Гидеон вздрогнул и понял, что это был не кто-то, похожий на Рэя Шефера, это был Рэй Шефер. Он с энтузиазмом улыбнулся в ответ, и Рэй вышел в холл, чтобы пожать руку, на что с любопытством посмотрела кучка людей в салоне.

"Рэй, я не узнал тебя раньше", - сказал ему Гидеон без необходимости. "Ты снял бороду".

Рэй моргнул, глядя на него с выражением, казалось, счастливого изумления. "Ты помнишь мою бороду?"

"Конечно, хочу. Оно было ярко-красным; ты выглядел потрясающе - как пират ".

"Ну...!" Рэй рассмеялся, довольный, и густо покраснел. "Пират! Ну, теперь…Что вообще привело тебя в Бретань, Гидеон?"

"В Сен-Мало проходит совещание по судебной медицине. Рэй, я слышал о Гийоме. Я думаю, ты знаешь, как мне жаль ".

"Да, ну… я полагаю, такие вещи случаются. Знаешь, ему действительно понравилось с тобой встречаться. И он был не из тех, кто нравится многим людям ".

Гидеон представил Джона и Джоли, и все они кивнули и улыбнулись, или, возможно, Джоли не совсем улыбнулась.

"Да, - сказал Рэй, - я уже встречался с инспектором". Неловкие улыбки продолжались несколько мгновений.

"Как дела в Северной Калифорнии?" - Спросил Гидеон.

"О, прекрасно, просто прекрасно. Да, в следующем семестре я провожу новый семинар по комическим драматургам-реставраторам. Ты знаешь, Этеридж, Вичерли, вся эта разухабистая компания. Кто знает, может быть, даже Ванбру и Фаркуар ".

"Ах", - сказал Гидеон.

"Ха", - сказал Джон.

"Мм", - сказал Джоли, глядя на свой длинный, тонкий нос. "Вы меня извините? Я вижу, что Флери закончил свой отчет, и я хочу обсудить это с ним ".

Остальные смотрели, как он уходит. "Он брал у меня интервью в течение десяти минут", - сказал Рэй. "Боюсь, я ему не очень понравился".

"Кажется, он делает это с людьми", - сказал Гидеон. "Моя рабочая гипотеза заключается в том, что это как-то связано с его верхней губой".

"Вполне может быть", - задумчиво сказал Рэй. "Кто-нибудь из вас читал Генри Джеймса?"

Джон покачал головой. "Не нарочно".

"Ну," сказал Рэй, ничуть не обидевшись, "в "Портрете леди" есть отрывок, в котором он описывает общение с Каспаром Гудвудом как жизнь под какой-то высокой, строгой колокольней, которая возвышается намного выше тебя, отбивая часы и "создавая странную вибрацию в верхнем воздухе’. Он засмеялся. "Разве это не заставляет вас немного подумать об инспекторе Джоли?"

"Много", - с чувством сказал Джон.

Рэй радостно посмотрел на Гидеона. "Мне кажется, я не видел тебя с тех пор, как ты покинул Северную Калифорнию. Я слышал, вы с Джули сейчас женаты?"

"Да, мы такие. Послушай, я вернусь завтра утром. Почему бы нам не пообедать вместе и не заняться делами?"

"О, прошу прощения, я, э-э, занят на ланч". Рэй снова покраснел. "Как насчет кофе, когда приедешь сюда?"

"Прекрасно. В девять часов?"

"Замечательно. Давай просто..."

Бледная, светловолосая женщина с мягким, нерешительным взглядом на лице, слишком изможденном для ее тридцати лет, незаметно спустилась по лестнице и остановилась, пораженная, увидев незнакомцев.

"О! Простите... " Затем она увидела Рэя, и ее лицо ожило. "Рэймонд". Она произнесла это с легкой дрожью, произнося на французский манер, сочно и восхитительно. Внезапно она не выглядела такой изможденной.

"Почему, Клэр", - сказал Рэй. Его округлые плечи расправились в тот момент, когда он увидел ее. Он бесцеремонно, но безрезультатно дернул за концы своего галстука-бабочки и бросил быстрый, гордый взгляд на двух мужчин, прежде чем подошел к ней и взял ее за руку.

"Клэр Фужерэй", - неловко объявил он, - "Гидеон Оливер и Джон Лау. Джон и Гидеон, мадемуазель Клэр Фужере." Он сиял и ерзал.

Это, с интересом подумал Гидеон, удовлетворительно объясняло ситуацию с обедом. Он был откровенно удивлен; он давно разочаровался в шансах своего кроткого, не навязывающегося и - ну, немного сухого - коллеги на роман, но, к счастью, все выглядело так, как будто он ошибался. Он улыбнулся им двоим. "Я рад познакомиться с вами, мадемуазель", - сказал он искренне.

Рэй с довольным видом отступил назад, когда она пожимала ему руку. "О", - внезапно сказал он с новой улыбкой. "А это мой дядя, Бен Баттс".

"Кузен", - сказал голубоглазый мужчина с седыми волосами и мягким техасским акцентом, который вышел в коридор из салона. "То есть, муж кузины. Но парень здесь просто не примет этого." Он усмехнулся и нежно сжал заднюю часть шеи Рэя. "Послушайте, все там умирают от любопытства, но ни у кого не хватает смелости выйти и сказать об этом. Почему бы тебе не привести своих друзей внутрь и не рассказать нам, что происходило в подвале, вместо того, чтобы шептаться об этом здесь?"

"Но мы вообще не об этом говорили", - сказал Рэй.

"Хорошо, тогда", - сказал Бен любезно, "по крайней мере, пригласи их сесть и выпить. Они, вероятно, могли бы использовать один после двух часов там, внизу ".

"Звучит неплохо", - сказал Джон, и Гидеон согласился.

"О..." - сказала Клэр, отступая. "Я должен идти. Я не могу остаться..."

"Не будь такой, милая", - мягко сказал Бен. "Никто там не причинит тебе вреда ..."

Но, пробормотав извинение, она ушла, быстро поднявшись обратно по лестнице.

Бен со вздохом проводил ее взглядом и обменялся обеспокоенным взглядом с Рэем. "Я бы очень хотел, чтобы мы смогли заставить эту девушку немного вылезти из своей скорлупы. Боюсь, у нас здесь, в старом особняке, возникли некоторые трения, - сказал он Джону и Гидеону, - совсем как в нормальных семьях. Рэй, я когда-нибудь рассказывал тебе, что мой дядя Бо Уиллем сказал о семьях?"

"Нет, - сказал Рэй, начиная улыбаться, - я не верю, что ты это сделал".

"Ну, мой дядя Бо Уилл", - сказал Бен, переходя на восточно-техасский акцент, - "то есть, мой дядя Бо, который был женат на сестре моей матери Эсси, он сказал, что нет никаких проблем поддерживать мир в семье, просто пока ты никогда не совершишь ошибку, пытаясь собрать их всех вместе".

Пока они смеялись, Бен с поклоном пригласил их в гостиную, и Гидеон впервые внимательно осмотрел комнату. Именно здесь у них с Гийомом состоялась оживленная дискуссия за чашечкой кофе и местным бренди, за которой наблюдал ошеломленный, но веселый Рэй. Все было точно таким, как он помнил - высокий потолок с перекошенными, выкрашенными в оранжевый цвет балками, грубая люстра из кованого железа с ее анахроничными лампочками в форме свечей, огромный стол в стиле Людовика XIV в центре, длинноногие каучуковые растения, побуревшие от времени гобелены с едва видимыми оленями и охотниками в пиджаках. Казалось каким-то неправильным, что все они должны быть неизменными, в то время как жизнерадостный, проницательный Гийом, который казался самим сердцем мануара, вдыхая в него жизнь, должен был быть мертв. Действительно, люди в комнате, представленные Рэем как жена Бена Софи, а также Матильда, Рене и Жюль дю Роше, поразили его еще до того, как он заговорил с ними, как незваные гости, которые не имели права здесь находиться. Бен был прав, решил он; он мог выдержать выпивку. Что-нибудь поесть тоже.

Любезная Софи Баттс быстро успокоила его. Седеющая женщина с открытым, мужественным лицом, она с улыбкой подвинулась на диване и похлопала по месту рядом с собой.

"Доброго времени суток, мадам", - вежливо сказал он Матильде, которая сообщила ему, что он мог бы также говорить по-английски. Она и ее муж провели много лет в Лондоне; Джулс родился там. С тех пор, как умер Гийом, на самом деле, на французском в Рошбонне обычно говорили, только обращаясь к слугам ... или некоторым дальним родственникам, которым было трудно понимать английский.

Через несколько мгновений Марсель, такой же непроницаемый и молчаливый, каким был два года назад (Узнал ли он Гидеона? Невозможно было сказать), принесла Дюбонне для него и Джона, и в течение следующих двадцати минут, пока он потягивал и пережевывал закуски, он отвечал на вопросы о костях в погребе.

"И он действительно был обезглавлен? " - спросил Жюль дю Роше. "И у него отрезаны руки и ноги?" Пухлый Джулс проявил нездоровый интерес к более мрачным аспектам дела. В течение нескольких минут, сверкая маленькими глазками, он держал в одной руке наполовину съеденное канапе с лососем и оливками, забыв его съесть.

"Ну, тело было расчленено, да", - сказал Гидеон, глядя на него с отвращением.

"Очаровательно", - сказала Матильда, которая, очевидно, не разделяла сенсационных увлечений своего сына.

"Но кто это был?" - Спросил Рене. "Во имя всего святого, почему его похоронили в подвале? Кто его убил?"

Гидеон пожал плечами. "Полиции придется это выяснить. Все, на что я могу надеяться, это дать им описание, которое могло бы помочь. И пока я не придумал ничего полезного." Здесь он немного уклонялся, но мне не показалось разумной идеей распространять даже те несколько конкретных выводов, к которым он пришел. "Но, может быть, завтра я смогу узнать немного больше".

"Как?" - Спросила Джулс. "Что ты можешь сделать такого, чего еще не сделал?" Говоря это, он помахал рукой перед лицом, с видимым удивлением увидел в ней канапе и отправил его в рот, пропихнув последний дюйм или два толстым большим пальцем.

"Джулс", - выдохнула Матильда.

"Ну," сказал Гидеон, "конечно, полиция все еще ищет другие кости, и если они найдут таз или череп, мы могли бы многое рассказать. Тем не менее, даже если нет, при ближайшем рассмотрении может обнаружиться, о, какая-нибудь старая травма, например, заживший перелом, который может помочь в идентификации…Или, может быть, признаки болезни, даже детской...

"Детская болезнь?" Эхом повторил Бен. "Ты действительно можешь определить это по костям?"

"Зависит от болезни", - сказал Гидеон, воспользовавшись вопросом, чтобы быстро намазать ломтик копченой форели на тост. Он был осторожен, чтобы не вдавливать его большим пальцем. "Многие из них оставляют на скелете неизгладимые следы: туберкулез, рахит, полиомиелит…И тогда тоже могут быть признаки операций - о, скажем, при мастоидите ".

Он проглотил крекер, украшенный креветками и яйцом, пока они переваривали это. Джон, с завистью заметил он, убирал канапе с гораздо большей скоростью, не будучи обремененным разговором.

Когда Беатрис объявила ужин, Матильда, которая выглядела так, как будто надеялась избежать этой неловкой ситуации, без энтузиазма пригласила Джона и Гидеона поужинать с ними. Когда они отказались, сказав, что через несколько минут уйдут с Джоли, она выразила свое сожаление теплой искренней улыбкой и ушла в столовую, сопровождаемая всеми, кроме Джулса, который остался в своем кресле, надеясь услышать еще несколько ужасных подробностей.

"Доктор Оливер? Monsieur Lau?" Это был Джоли, стоявший в прихожей, явно не одобрявший это братание с домочадцами. "Я думаю, мы можем идти сейчас, пожалуйста".

В дверях он повернулся к Жюлю. "О, месье, я не видела месье Фужере некоторое время. Может быть, вы будете так добры передать ему, что он может осмотреть кости завтра в десять часов?"

Жюль собрал свое мягкое тело вместе и поднял рудиментарный подбородок. "Я прослежу, - холодно сказал он, - чтобы Марсель проинформировал его".

"Нацист что? " - спросил Джон. На этот раз он был на переднем сиденье, Гидеон - сзади, когда Джоли вез их обратно в Сен-Мало.

"Оберштурмбаннфюрер", - ответил Джоли, сворачивая с посыпанной гравием дороги на шоссе. "Это эквивалентно званию подполковника. SS Obersturmbannfuhrer Helmut Kassel. Вы помните казни в Плоужане, о которых я упоминал? Они действовали по его приказу. И среди погибших был некто Ален дю Роше, который, если верить людям в том доме, был ближе всего к ангелу, которого вы, вероятно, найдете на этой земле ".

Он вытянул губы, чтобы взять "Гитане", которую только что прикурил у приборной панели. "Возможно, так оно и было. В любом случае, согласно тому, что они сказали, Гийом дю Роше - ваш старый друг, доктор Оливер - убил нациста в отместку за смерть своего двоюродного брата. Конечно, нет сомнений в том, что Кассель бесследно исчез в октябре 1942 года. Я думаю, что теперь у нас есть некоторые основания думать, что Гийом ...

"... похоронил его в подвале", - сказал Джон.

"Казалось бы, так. Похоже, никто не знает наверняка, что было сделано с телом, а Гийом, как мне сказали, не говорил об этом более сорока лет. Он случайно не упоминал об этом при вас, доктор Оливер?"

"Ни слова. Я был здесь всего на пару дней. Мы говорили о филогенетических взаимоотношениях между гоминидами среднего плейстоцена и западными неандертальцами."

"Эй, без шуток", - сказал Джон. "Это, должно быть, было потрясающе. Мне жаль, что я пропустил это ".

Это был взрыв, вспомнил Гидеон. Впоследствии больной старик сказал ему, что уже много лет не получал такого удовольствия от вечера, и Гидеон ему поверил. Он еще немного подумал о Гийоме, невидяще глядя на огни больших грузовиков, проносящихся мимо во время ночных перевозок в Ренн. "Инспектор, - сказал он, - вы знаете, что именно случилось с Гийомом?"

"Он утонул во время прилива".

"Да, но ты знаешь, как это произошло? У него был какой-то приступ? Инсульт?"

"Нет, я так не думаю. Он был довольно далеко, собирая ракушки, и не заметил прилива, пока не стало слишком поздно возвращаться. Когда он начал бежать, он наступил на какой-то зыбучий песок. Там очень опасно".

"Мм".

"Что именно тебя беспокоит?" Спросила Джоли после паузы.

"Просто он не произвел на меня впечатления парня, который отправился бы туда, не зная точно, когда начнется прилив и когда именно ему придется возвращаться. Он был очарован приливами. У него была какая-то теория о двухгодичных циклах, и он составлял графики приливов на дюжину лет назад."

"Когда это ты его видел?"

"Почти два года назад".

"Ах. Что ж, насколько я понимаю, с тех пор его здоровье пошатнулось; к сожалению, его бдительность тоже. Он мог легко запутаться."

"Полагаю, да", - сказал Гидеон, не убежденный. "Все еще..."

"Доктор Оливер, - оживленно сказал Джоли, - я могу заверить тебя, что в смерти Гийома дю Роше нет ничего сомнительного. Его просто застали врасплох. Полдюжины свидетелей видели это, один с биноклем. Впоследствии его тело было найдено зарытым в песок по пояс. Это случалось много, много раз прежде, и это случится снова. Залив славится этим".

"Думаю, да".

Джон обернулся. "Хорошо, док, давайте послушаем это. Какова твоя теория?"

"У меня его нет", - честно сказал Гидеон. "Просто это… черт возьми, я не знаю. Это звучит неправильно ".

"Возможно, нам было бы лучше, - авторитетно заявил Джоли, - обсудить текущее дело - скелет в подвале. Несколько человек в особняке помнят Касселя; их описания подтверждают друг друга, и я надеюсь, что ваше расследование подтвердит их: высокий, сильный мужчина, очень арийской внешности ...

"Что?"

Холодный взгляд Джоли метнулся к нему в зеркало заднего вида. "Простите? Я что-то сказал?.. Ах, конечно. Ты предпочитаешь не знать, кого именно пытаешься идентифицировать. Я прошу прощения; вы сказали нам в первый день семинара."

"Что ж, это правда. Судебный антрополог ничем не отличается от других. Вы склонны находить то, что ищете. Но..."

"И все же, поскольку почти наверняка эти кости принадлежат герру Касселю..." Он снова взглянул на Гидеона. "Ты думаешь, что нет?"

Слова были достаточно вежливы, но даже в маленьком зеркале было безошибочно различимо страдальческое выражение глаз Джоли: что я такого сделал, что Бог счел нужным приставить ко мне этого трудного человека?

"Я думаю, что нет", - сказал Гидеон и прямо рассказал ему о своих расчетах роста и веса. "Рост пятьфутов девять дюймов, максимум. Сто сорок фунтов, максимум. Никто не мог принять его за "маленького и могущественного’, инспектор."

Джоли обдумывал это без удовольствия. "Не забывайте о психологической составляющей, доктор Оливер. Мы имеем дело с воспоминаниями сорокапятилетней давности. Не кажется ли вероятным, что представление людей об этом внушающем страх, могущественном коменданте было искажено временем во что-то еще более ужасающее, чем он был?"

"Это правда", - сказал Джон, на этот раз на стороне Джоли.

"Конечно, но этот парень был сложен по образцу Рэя Шефера. Как ты думаешь, даже сорок пять лет могут исказить это телосложение и превратить его в телосложение арийского супермена?"

"Да, но не забывайте о помадке, док", - внес свой вклад Джон. "Ты сказал там, в подвале, что не был уверен насчет роста и веса, не так ли?"

"Я не говорил, что не уверен, я сказал, что индикаторы не предоставляют технически убедительных данных".

"О, индикаторы не предоставили ... Ну, это другое. Это совсем другая история. Прошу прощения."

Гидеон вздохнул. "Ладно, ладно, ты прав. Я не могу это доказать, но интуиция подсказывает мне, что это был маленький парень, а не большой. Так лучше?"

Джон закинул локоть на спинку сиденья и обернулся, его темные глаза округлились. "Я прав?"

"В принципе".

"О, в принципе". Он снова повернулся к стойке и печально кивнул. "Ты заставил меня встряхнуться там на минуту. Я думал, что был совершенно прав ".

Если Джоли и нашел этот обмен забавным, он этого не показал ". Доктор Оливер, если говорить откровенно, мне кажется, что ты лезешь из кожи вон, чтобы чинить препятствия ...

"Препятствующий?" Гидеон повторил, оскорбленный. "Вы пригласили меня высказать свое мнение, и это то, что я высказал. Если ты уже решил, кто этот скелет, тебе не нужно..."

"Нет, нет, мне жаль", - поспешно сказала Джоли. "Я не это имел в виду. Мне просто пришло в голову, что со всей доступной информацией, указывающей на то, что это Кассель…Что ж, я ловлю себя на мысли, что, возможно, ваш modus operandi включает в себя определенный скептицизм, потребность спорить с очевидным, усложнять простое ... "

"Каждый раз", - весело сказал Джон. "Это его мотив, все верно. Вот как он стал детективом-скелетом Америки ".

Взгляд, которым Джоли наградила его, ледяным тоном дал понять, что он знал, когда его разыгрывали, и это его не забавляло. Он выпустил дым через свой длинный нос и раздавил сигарету в пепельнице. "Возможно, завтра мы узнаем больше", - коротко сказал он. "Я, конечно, распоряжаюсь раскопать оставшуюся часть подвала".

"Конечно", - сказал Джон и мудро промолчал.

Каждый со своими мыслями, они больше не говорили, пока Джоли не свернул на синем Renault с N137 на съезде с Сен-Мало.

ДЕВЯТЬ

Гидеон был одним из тех людей, которые могли просыпаться в установленное время без будильника, но этому инстинкту он никогда полностью не доверял. В результате он обычно заводил будильник перед тем, как лечь спать, и обычно просыпался рывком за десять минут до того, как он звонил, что позволяло ему нажимать на кнопку и не быть вытряхнутым из сна самим будильником. Таким образом, он также теряет дополнительные десять минут сна, которых он очень хотел в то время. Это была одна из тех маленьких проблем, с которыми ему еще предстояло разобраться.

Но он был удивлен на следующее утро, когда будильник зазвонил, когда он все еще спал. Он дважды нажал на кнопку, прежде чем понял, что это телефон. Вслепую он потянулся к нему, его сердце бешено колотилось. Ему не нравились телефонные звонки посреди ночи; именно так он узнал, что Нора мертва. Нащупывая трубку, он увидел время на светящемся циферблате и расслабился: десять минут восьмого. Совсем не середина ночи.

И все же, чертовски рано.

Он что-то прорычал в трубку.

"О-о, звучит так, будто его еще не кормили. Я не разбудил тебя, не так ли?"

"Джули?" Он улыбнулся и откинулся на подушки, снова закрыв глаза, позволяя ее голосу обволакивать его. "Я люблю тебя".

Он уже звонил ей дважды за те пять дней, что был во Франции. Каждый раз они разговаривали и смеялись почти час, как пара влюбленных детей. У него еще не хватило смелости спросить о счетах.

"Я тоже тебя люблю. Я ужасно скучаю по тебе. Когда ты возвращаешься?"

"Среда. Я продолжаю говорить тебе."

"Я знаю, но мне нравится это слышать. Еще четыре дня." Она вздохнула. "Это все еще долгий срок".

"Мм, я рад, что ты скучаешь по мне. Ты сейчас дома? Как прошел семинар супервайзеров?"

"Я только час назад вернулся из Аризоны. И теперь я знаю все об эффективном надзоре. Это не что иное, как вопрос создания климата, способствующего максимизации внутригруппового сотрудничества ".

"Я всегда думал, что это как-то связано с планированием, делегированием полномочий и тому подобными вещами".

"Это показывает, насколько ты устарел. Как жизнь в Сен-Мало? Все еще довольно скучно?"

"Ну, на самом деле, нет. Помнишь Гийома дю Роше, о котором я тебе упоминал? В его подвале нашли расчлененный скелет, и полиция пригласила меня зайти. Над чем ты смеешься?"

"Это потрясающе. Это всегда случается с тобой, не так ли? Итак, расскажи мне о своем расчлененном скелете ". По ее голосу он мог сказать, что она устраивается поудобнее.

Он кратко обсудил это с ней. "Все, - заключил он, - убеждены, что это офицер СС Кассель, которого Гийом убил в 1942 году. Даже Джон так думает. Но я так же уверен, что это не так. Может быть, сегодня я узнаю больше ".

"Что твой друг Гийом может сказать по этому поводу?"

"Гийом мертв. Он утонул в понедельник, в тот же день, когда я приехал сюда. Похороны были пару дней назад."

"О, мне жаль, Гидеон. Я знаю, он тебе нравился." Она на мгновение замолчала. "Тебе не кажется, что в этом есть что-то забавное?"

Его глаза распахнулись от удивления. "Это, конечно, так, но что заставляет тебя так думать?"

"Ну, я просто подумал…Это ужасно большое совпадение; вот тело, пролежавшее под домом сорок или пятьдесят лет. Затем, когда это, наконец, находят, выясняется, что человек, который предположительно это сделал, был похоронен за день до этого. Как удобно."

"Знаешь, это хорошая мысль", - восхищенно сказал он. "Я никогда не думал об этом".

"Кости найдены", - продолжала Джули, - "жертва опознана, убийца опознан, и все дело закрыто - и все это за один день. Только что умер единственный человек, который может подтвердить это - или поспорить с этим, держу пари - только что. И ты никогда не думал об этом?"

"Нет".

"Вы оступаетесь, доктор Оливер. Я думаю, брак сделал тебя мягким. Когда ты вернешься, мне придется сделать тебя менее довольным ".

"Просто попробуй", - сказал он, затем поудобнее растянулся на спине и приступил к милому, серьезному делу - сказал ей, как сильно он по ней скучал. И как он собирался показать это, когда вернется домой.

Час спустя, пока Джон, причитая, ходил на заключительную лекцию профессора Вуоринена ("Инвазии личинок Calliphoridae в непогребенные трупы двух-четырехнедельной давности". Множество цветных слайдов), Гидеона подобрал в отеле и отвез в manoir элегантно одетый, энергичный молодой человек с рыжими волосами и на каблуках-лифтах, который представился как сержант Денис. Рэй встретил их у толстой дубовой двери и вежливо пригласил Дениса присоединиться к ним за кофе.

"Нет, спасибо, месье", - сказал Денис так твердо, как если бы Рэй предложил двойной бренди. Он отвесил поклон в стиле Джоли и пошел сломать полицейскую печать на двери подвала, чтобы рабочие начали копать.

"Что ж, пойдем присядем", - сказал Рэй. "Я попросил Беатрис принести нам кофе".

Если повезет, Беатрис не воспримет просьбу Рэя в слишком узком смысле; он был ужасно голоден, хотя позавтракал в ресторане отеля в восемь. Каким бы вкусным ни был французский пти-десенер из круассанов, булочек и кофе с молоком, его выдержка составляла не более полутора часов. Французы, понимая это, часто устраивали второй завтрак в середине утра, чтобы продержаться до обеда, и если бы Беатрис предложила ему что-нибудь в этом роде, он бы не отказался.

В нише у окна салона сидели те же люди, которых он встретил накануне вечером, как будто они были там всю ночь, уходя только для того, чтобы переодеться. Сейчас, однако, они убирали обильный завтрак, и круассаны Беатрис выглядели намного лучше, чем те, что были в терминале.

Рэй и Гидеон прошли мимо группы, которая была погружена в беседу (за исключением Джулса, который поглощал круассаны так быстро, как только мог, намазывая их джемом и маслом), и направились к паре стульев в дальнем углу, но Рене с дружелюбной улыбкой перехватил их взгляд и помахал им рукой. Вежливого выхода не было. Слегка пожав плечами, они присоединились к остальным. На этот раз Бен подвинул свой стул, чтобы освободить для них место.

Беатрис пришла туда одновременно с ними и, к счастью, не забыла о его хорошем аппетите. Рядом с дымящимися кувшинами с молоком и кофе стояли две большие корзины; одна с круассанами, другая с булочками, обе теплые и ароматные - в общем, лучшее сочетание запахов, которое можно найти во Франции. Может быть, во всем мире.

"Мы разгадали твою тайну за тебя", - объявил Рене, бодрый и розовощекий.

"О?"

" Оберштурмбанфюрер СС Кассель. Вот кто это. Должно быть."

"Да, я кое-что слышал о нем". Гидеон опустил взгляд, чтобы разломить булочку. "Скажи мне, ты помнишь, как он выглядел?"

"Я никогда не забуду". Тень облака пробежала по невыразительному лицу Рене. "Никто не смог, кто был здесь, когда пришла беда. Очень красивый на немецкий манер; очень холодный, очень арийский. Светловолосый гигант..."

"Знаешь," указал Бен, "ты, возможно, немного преувеличиваешь эту "гигантскую’ вещь, что, возможно, может ввести Гидеона в заблуждение. Тогда ты был ребенком, а ребенку каждый взрослый кажется большим и сильным ".

"Рене было шестнадцать", - сказала Матильда. "В те дни это не было ребенком. Кроме того, я тоже очень хорошо помню эсэсовца. И я был... несколько старше." Через мгновение она добавила: "В то время". На случай, если кто-то подумал, что это все еще может быть правдой.

"Ну, что насчет костей, Гидеон?" Спросила Софи. "Они соответствуют описанию, или у тебя недостаточно информации, чтобы продолжать?"

Он колебался. У него было более чем достаточно поводов для продолжения, и нет, они не подходили под описание, что бы ни думал Джоли. Но от необходимости подстраховываться его спас кто-то, вошедший в салон. Шесть пар глаз повернулись в сторону новоприбывшего с откровенной враждебностью. Даже Рэй, которому, по опыту Гидеона, не часто удавались сердитые взгляды, справился с похвальным.

"Отец Клэр", - прошептал ему Рэй. Гидеон, стоявший спиной к дверному проему, обернулся из любопытства.

Клод Фужере, как и сказал Жоли, не был привлекательным мужчиной, по крайней мере, на вид. С короткой шеей и приземистый, излучающий воинственность, он остановился у входа в комнату, чтобы ответить на коллективный антагонизм своим выпученным, злобным взглядом. Затем он пробормотал мерзкий смешок и прошел мимо них в пустую столовую.

Боже милостивый, если это был отец Клэр, неудивительно, что в ее глазах был тот затравленный взгляд.

В салоне разговор прекратился, так что был слышен звон графина о бокал в другой комнате, затем глухое бульканье наливаемой жидкости и даже последовавшие за этим три жадных глотка. Раздался еще один приглушенный, презрительный смешок, и процесс повторился: звон, бульканье, буль, буль, буль. И снова звон... Гидеон вздрогнул. Было 9:15 утра.

"Скажи мне, Рене", - сказала Софи, ее голос звучал ярче и громче, чем раньше, "что вы с Матильдой будете делать? Ты оставишь свою работу в Германии и переедешь жить в manoir?"

"Ну, - сказал Рене, - мы на самом деле не..."

"Конечно, мы сделаем", - сказала Матильда. "Однако может потребоваться несколько недель, чтобы навести порядок. На данный момент довольно сложно передвигаться без автомобиля. Ситроен Гийома все еще стоит на автостоянке в Мон-Сен-Мишель, ты знаешь. Я надеялся, Рэймонд, что ты мог бы съездить туда и отогнать его обратно ".

"Машина? Да, конечно. Но как я туда доберусь?"

"Конечно, возьми чью-нибудь машину".

"Но больше ни у кого нет машины, моя дорогая", - сказал Рене. "Марсель встречал всех в аэропорту или на железнодорожной станции в Динане".

Матильда сердито пожала плечами. Ее не интересовали подробности. "Я полагаю, вы можете взять такси до железнодорожной станции и уехать оттуда, или, возможно, вы можете арендовать машину. Все это очень раздражает. Я не могу представить, почему Гийом оставил здесь только одну машину. Во Франкфурте у нас есть..."

"Ха!" Позади Гидеона Клод вернулся ко входу в салон. Никто не посмотрел в его сторону.

" -три автомобиля, и нам легко хватило бы еще одного. Это звучит показушно, я полагаю, но...

"Ha!"

Даже Матильда дрогнула. " - но что касается fact...as на самом деле..."

"Ha!" Раздался поразительно громкий треск.

Гидеон развернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как наполовину наполненный бокал Клода падает на покрытый тонким ковром каменный пол и разбивается в нескольких дюймах от того места, где за мгновение до этого раскололся графин.

"Иисус Христос!" Бен Баттс хрипло закричал. "Что это? Клод...!"

Тело Клода было неподвижным, руки раскинуты, пальцы судорожно хватали воздух. "Ха!" - воскликнул он. "Каах!" Из уголка его растянутых губ выступила тонкая белая пена, как будто его рот был полон мыла. Его выпученные глаза округлились.

"О, боже мой", - пробормотала Софи. "Он не может дышать!"

"Сделай что-нибудь!" Матильда командовала на все лады. "У него сердечный приступ!" И, как подразумевал ее тон, на моем обюссонском ковре.

Гидеон, такой же парализованный, как и все остальные, наконец поднялся со стула и направился к пораженному мужчине. Прежде чем он добрался туда, Клод дернулся, как будто через него пропустили электрический ток, застонал сквозь стиснутые зубы, затем резко бросился на пол, на спину, как цирковой артист, который на мгновение вскакивает на ноги без посторонней помощи, все одним движением.

Он, конечно, не вскочил на ноги. Он вообще не двигался, за исключением раскинутых рук, которые мягко опустились на пол рядом с ним в тихом движении ужасающей завершенности. Его веки были опущены наполовину, прикрывая остекленевшие и расфокусированные глаза. Когда мгновение спустя его рот открылся, из него хлынула пена и скатилась по щеке к уху.

Опустив голову, сцепив руки за спиной, Джоли выслушал краткое описание Гидеоном того, что произошло. Когда это было сделано, он кивнул один раз и вышел из вестибюля обратно в гостиную, чтобы обратиться к собравшимся домочадцам, которые сидели, нервные и подавленные, в алькове. Отсутствовали только Леона и Клэр, уединившиеся в своих комнатах.

"Леди и джентльмены," сказал он как ни в чем не бывало, "я хочу поговорить с каждым из вас в ближайшие несколько часов. После этого я рассчитываю попросить вас о сотрудничестве в том, чтобы оставаться поблизости в течение следующих нескольких дней ".

"Но мы должны улететь в Штаты сегодня вечером", - сказал Бен.

Другие тоже начали протестовать, но Джоли оборвал их. "Если кто-либо из вас сочтет крайне неудобным остаться, скажем, до вторника, на три дня, пожалуйста, сообщите мне, когда мы поговорим наедине. Но я надеюсь, что этого не произойдет. Это создало бы раздражающие и отнимающие много времени трудности для меня и для вас самих. Мадам, - обратился он к Матильде, - есть ли здесь комната, в которой мне было бы удобно проводить собеседования?"

"Полагаю, да", - неохотно согласилась Матильда. "Кабинет Гийома прямо через холл".

"И где-нибудь еще, кроме этого места, где люди могли бы с комфортом подождать? Боюсь, я должен попросить всех вас пока не возвращаться в свои комнаты."

Матильда устремила на него проницательный взгляд. "Твои люди собираются их обыскать?"

"Да, это они".

Она недовольно вздохнула. "На площадке возле центральной лестницы есть несколько стульев".

"Спасибо тебе. Флери, пожалуйста, проводи всех, как прикажет мадам дю Роше, и подожди с ними."

Послышалось какое-то бормотание, но все смиренно разошлись, за исключением Матильды, которая выразила сдержанное возмущение этими своевольными полицейскими методами в ее собственном доме.

"О, и позовите сюда кого-нибудь из патологоанатомического отделения", - крикнула Жоли вслед Флери. "Доктор Фурэ, если он свободен."

"Я надеюсь, что он настоящий доктор", - проворчала Матильда, бросив последний уничтожающий взгляд на Гидеона через плечо. Гидеон виновато развел руками. Его робкие, явно дилетантские попытки искусственного дыхания не встретили ее одобрения. И не со своими собственными, но Клод был настолько явно недосягаем для сердечно-легочной реанимации или любой другой земной помощи, что в любом случае ничто бы не помогло. Даже не настоящий доктор.

Так сказал доктор Лоти, пожилой врач, много лет лечивший Гийома, которого Марсель вызвал после шокирующего приступа Клода.

"Что ж", - сказал он Джоли, выходя из-за складной ширмы, которая была установлена вокруг тела Клода, и захлопывая свой черный кожаный чемоданчик, "твой друг профессор прав насчет причины смерти. Я уверен, что ваша лаборатория подтвердит это." Он кивнул Гидеону. "Запах горького миндаля; очень вкусно, молодой человек".

Взгляд Джоли на Гидеона не был особенно благодарным.

"Послушайте, инспектор, - сказал Гидеон, - это ваше дело. Я не хочу иметь с этим ничего общего. Я ничего об этом не знаю. Я просто случайно оказался здесь ".

"Похоже на то".

"Все, что я знаю о горьком миндале, это то, что я прочитал у Шерлока Холмса. Я даже не знаю, что такое горький миндаль."

"Мм". Джоли повернулась к Лоти. "Ты хоть представляешь, насколько быстрой была бы смерть?"

"В течение нескольких минут, вероятно, только очень немногих. Цианид - один из самых быстросмертных из всех ядов. Он нарушает способность крови переносить кислород в тот момент, когда попадает в организм ".

"Тогда мы, конечно, можем предположить, что это было в вине", - размышляла Джоли. Он стоял, глядя на бригаду криминалистов, которые фотографировали место преступления и суетились вокруг трупа, стоя на коленях. Один мужчина посыпал осколки разбитого графина черным порошком. "У тебя есть какие-нибудь отпечатки?" Джоли спросила его.

"Да. Думаю, не одного человека."

"Хорошо".

"Но ты знаешь," вызвался Гидеон, "тебе не пришлось бы прикасаться к графину, если бы ты хотел подсыпать в него яд. На самом деле, ты был бы сумасшедшим, если бы сделал это ".

Джоли долго смотрел на него сверху вниз, поджав губы. "Спасибо", - сказал он.

"Всегда пожалуйста". Забавно, что полицейские, похоже, никогда не проявляют особой признательности, когда услужливые непрофессионалы указывают им на самоочевидные факты. "Я думаю, - сказал он благоразумно, - что я выберусь отсюда и попробую еще разок надломить эти кости".

Инспектор Джоли не возражал.

Когда особняк был построен, лестничный колодец в юго-восточном углу, очевидно, располагался в массивной башне. Сама башня исчезла давным-давно, вероятно, при какой-то реконструкции девятнадцатого века, так что снаружи от нее не осталось и следа. Внутри, однако, истертые каменные ступени все еще вились спиралью в своей старой цилиндрической оболочке, а площадки представляли собой большие шестиугольные помещения из унылого серого камня, скудно украшенные мрачными фрагментами греческих и римских статуй и обставленные несколькими соответственно строгими деревянными стульями и скамьями.

Флери вывел членов семьи на лестничную площадку на первом этаже, через которую Гидеон должен был пройти по пути в подвал, и там они стояли или сидели, поодиночке или маленькими, мрачными группками, выглядя обиженными, раздраженными или сбитыми с толку. Гидеон отметил, что, похоже, не было особого повода для скорби. Неудивительно, учитывая его собственное краткое знакомство с Клодом.

Рэй (один из сбитых с толку) осторожно подошел к нему. "Значит, это был не сердечный приступ? Я имею в виду, когда здесь полиция и все такое...?"

Гидеон отвел его немного в сторону от остальных; вне пределов слышимости. "Похоже, что вино было отравлено, Рэй".

Когда его друг казался еще более сбитым с толку, Гидеон мягко сказал: "Похоже, его убили".

"Как будто’, - автоматически пробормотал Рэй, погруженный в свой собственный мир, - "в обоих случаях. Или "как бы то ни было’. Он мечтательно нахмурился, пока слова Гидеона доходили до него. "Убит", - наконец сказал он. "Но зачем кому-то хотеть..." Коварство не было одной из сильных сторон Рэя Шефера, и Гидеон увидел, как его глаза расширились от какой-то нежелательной мысли посреди его обычного ответа. "- чтобы убить Клода?" он закончил слабо и предсказуемо.

Гидеон изучал его мгновение. "Рэй, если ты что-то знаешь, ты должен рассказать об этом Джоли".

"О, я ничего не знаю", - сказал он, опуская глаза, чтобы посмотреть на свои пальцы. "Ничего важного; ничего, что могло бы иметь значение". Он сделал паузу и задумался. "Просто... ну, во время войны были кое-какие неприятности".

"Война? Ты имеешь в виду Вторую мировую войну?" Он с интересом посмотрел на Рэя. В Manoir de Rochebonne было ужасно много вибраций времен Второй мировой войны.

"Ну, да, конечно. В 1942 году." Рэй извивался и ерзал. "О, просто у Клода была возможность предупредить некоторых людей, что нацисты собираются их арестовать, но он этого не сделал, и СС их казнили. Одним из них был мой дядя Ален - вернее, мой двоюродный брат; брат Софи и Рене - и я предполагаю, что между ними были какие-то обиды ".

"Да, я понимаю, как это могло бы быть".

"Ну, я имею в виду действительно тяжелые чувства". Он поколебался, затем изобразил свою мягкую версию "какого черта", пожав плечами. "Дело в том, что Софи его просто обожала, и она никогда не простит Клода. Они даже не получили тело Алена обратно от нацистов ".

"Я понимаю".

"И Матильда была помолвлена с ним до того, как вышла замуж за Рене. И..."

"Послушай, Рэй, если ты думаешь о том, чтобы придержать это, потому что думаешь, что это защитит Софи или Матильду ..."

"Я?" С несчастным видом сказал Рэй и издал неправдоподобный смешок.

" - не делай этого. Расскажи Джоли, что ты знаешь."

"Но я не ... Гидеон, это было почти пятьдесят лет назад".

"Рэй, ничего не скрывай; это может привести к тому, что пострадает тот, кому ты пытаешься помочь. Поверь мне."

"Кто угодно", - сказал Рэй и погрузился в немое и нехарактерное для него уныние.

ДЕСЯТЬ

Сложив тонкие, изящные пальцы домиком перед губами и поставив локти на простой металлический стол в кабинете Гийома дю Роше, Жоли зачитал вслух записку, лежавшую на промокашке перед ним. Это было из бюро в комнате Матильды.

"Я принял решение по вопросу исключительной семейной важности’, - прочитал он. "Мы обсудим это в Рошбонне 16 марта’. Ты понятия не имеешь, что он имел в виду?"

Матильда потрогала ожерелье из тяжелых золотых звеньев у себя на шее. "Боюсь, что нет", - быстро ответила она. "Ты же понимаешь, что он отправил одну и ту же записку всем".

Джоли разжал пальцы. "Вы, ваш муж и ваш сын прилетели сюда из Германии - ваш муж отказался от нескольких дней работы - не зная, зачем вы прилетаете? Только по указанию твоего кузена сделать это?"

"Да, инспектор. Другие пришли значительно издалека. В этом не было ничего странного. Когда возникали важные для семьи деловые вопросы, Гийом просто посылал за нами, и мы приходили ".

"Но ты приехал в воскресенье, за день до этого. У тебя было много возможностей поговорить с ним. Эта тема никогда не возникала?"

"Все прибыли в воскресенье", - терпеливо объяснила Матильда. " У каждого было много возможностей поговорить с ним. Я был бы очень удивлен, если бы кто-нибудь из них знал об этом больше, чем я ".

"Даже Клод Фужере?"

Верхняя губа Матильды слегка скривилась. "Клод меньше всех".

"Клод и Гийом не были в хороших отношениях?"

"Я полагаю, что нога Клода Фужере не ступала в этот особняк более сорока лет".

"И почему это было, мадам?"

Ах, колебание, мимолетное смещение фокуса в ее глазах, сбор ресурсов для уклончивости.

"О, у него была какая-то размолвка с Гийомом - давным-давно, в сороковых. Я никогда не знал подробностей. В то время я был совсем маленьким ".

В то время вам было семнадцать, мадам, сказал себе Жоли, но решил пока оставить все как есть. Были более неотложные дела.

"Мадам дю Роше, можете ли вы вспомнить кого-нибудь, кто, возможно, хотел убить Клода Фужере?"

Глаза Матильды загорелись счастливой злобой. "Ну, есть кое-кто, кто приходит на ум, but...no это смешно, и я не из тех, кто рассказывает сказки..." Ее блестящие пальцы снова поднялись к ожерелью, когда она застенчиво остановилась.

С легким вздохом Джоли выдал то, чего от него ожидали. "Позвольте мне решить это, мадам".

"Очень хорошо, инспектор", - быстро сказала она. "Я понимаю, что большинство убийств совершается ближайшими родственниками. Разве это не так? Что ж, на твоем месте я бы посмотрела туда. - Она положила самый верхний подбородок на следующий ниже и многозначительно посмотрела на него.

Джоли не любил уговаривать, и у него это не очень хорошо получалось. И ему было наплевать на Матильду дю Роше.

"Если тебе есть что сказать, пожалуйста, говори четко", - резко сказал он.

Она пристально посмотрела на него, как будто решая, стоит ли наказывать его, сдерживаясь, но в конце концов ее инстинкты победили, в чем он был уверен. Как часто ей выпадали подобные возможности?

"У Леоны Фужере, - сказала она ровным голосом, давая ему понять, что он доставил ей удовольствие, - роман с мужчиной из Ренна; пожилым, чрезвычайно богатым вдовцом, который горит желанием жениться на ней. Он в старческом маразме, как мне вряд ли нужно указывать - или ты не знаком с Леоной?"

"Вкратце, мадам. Я думаю, она сочла бы развод более деликатным способом, чем убийство." Черт. Сарказм не завел бы его далеко. Был ли он раньше более терпимым к подлым и скучным людям, или это было его воображение?

"Возможно, более деликатный", - спокойно ответила Матильда, "но гораздо медленнее и с недостатком, заключающимся в необходимости иметь дело с препятствующими мелкими функционерами".

Он посмотрел на нее с новым уважением.

"Кроме того, - сказала она, - месье Грис - набожный католик. Он никогда бы не женился на разведенной женщине. Но вдова - ну, это совсем другая история ".

"Могу я спросить, как вы узнали об этом? Это общеизвестно?"

"В нашей семье? Я так не думаю. Я, конечно, никогда не говорила об этом; за исключением моего мужа, конечно." Она с вызовом посмотрела на него, но в его глазах ничего нельзя было прочесть. "Однако, так случилось, что у меня есть друг в Ренне, который держит меня в курсе. Вы можете быть уверены, что это правда ".

"Я в этом не сомневаюсь". Он встал. "Спасибо тебе за твою помощь". Джоли был известен среди своих коллег резким прекращением интервью, что часто приводило информаторов в шок, заставляя их сообщать больше информации, чем могли бы дать еще двадцать минут допроса. Он обошел стол к двери кабинета и открыл ее.

Матильда наблюдала за ним, не вставая.

"Есть ли что-то еще, что ты хочешь мне сказать?" спросил он с легкой улыбкой.

"Как, - ответила она, - за это нужно платить?"

Улыбка исчезла. "Простите, мадам?"

"Я должен содержать людей, которым вы приказали оставаться здесь?" Еда не бесплатна, и я уверен, вы в курсе, что пройдет некоторое время, прежде чем вопрос о поместье будет официально урегулирован ...

"Я не приказывал им оставаться здесь, я просил их о сотрудничестве", - сказал Джоли, выразившись более тонко, чем ему хотелось. "Но я уверен, что если вы поговорите с месье Бонфанте, он что-нибудь устроит".

Он искренне надеялся на это. Жалоба властной Матильды дю Роше на имя месье Пикара, государственного обвинителя, была не тем, о чем он хотел думать. И теперь, когда у него на руках новое убийство, дела пойдут еще хуже; к тому же на него будет наезжать бригада инструкторов по отбыванию наказания. Пожалейте бедного французского детектива. Понимал ли Джон Лау, насколько простой была его жизнь в ФБР? Джоли сомневался в этом.

Он с поклоном выпроводил Матильду, вернулся к столу и набросал еще несколько скупых заметок в разлинованном блокноте, в который время от времени записывал одно-два слова. Затем он повернулся к списку имен в начале, поставил галочку перед именем Матильды, как он уже сделал перед именами Рене, Беатрис и решительно молчаливого Марселя. Приложив палец к губам, он изучил оставшиеся имена, затем снова встал и позвал Флери.

"Не могли бы вы попросить мадам Фужере спуститься, пожалуйста?"

Еще одна потрясающая женщина, Леона Фужере. Не в стиле Матильды: Матильда производила впечатление, как производит впечатление пушечное ядро - тяжелое, плотное, цельное. Леона была грозна, как стрела, или, еще лучше, как отравленный дротик - быстрая, тонкая, ломкая, полная яда. Живая, как сорока, в костюме в черно-белую полоску, с огромными квадратными плечами, из-за которых ее аккуратная темная головка казалась крошечной, в ней не было даже намека на скорбную вдову; ни намека на дрожь, ни со вкусом сдерживаемой тоски по поводу того факта, что тело ее мужа было доставлено в полицейский морг всего полчаса назад. Фактически, она извергала поток оскорблений каждый раз, когда Джоли упоминала Клода.

"Нет, откуда мне знать, что имел в виду мой муж?" - сказала она с сильным итальянским акцентом, несмотря на четверть века, прожитые во Франции. "Я годами не обращал на него внимания. Половину времени он бредил от вина, другую половину он бредил просто от природной глупости ".

"Возможно, - сказал Джоли, - но на этот раз его замечания были очень конкретными". Он взглянул на свои записи. "При оглашении завещания он утверждал, что Гийом планировал составить новое завещание, не так ли? Он сказал, что это было целью совета ".

Она скривила рот. "Он сказал, он сказал. Несбыточные мечты. Откуда он мог знать, что задумал Гийом? Ты думаешь, Гийом доверился ему? Если бы он это сделал, он был бы сумасшедшим. За сорок лет мы ничего о нем не слышали; ни разу. Ты знаешь, когда я впервые увидел великого Гийома? В прошлое воскресенье." Она пожала плечами. "Не такое уж и удовольствие".

"Твой муж также сказал - тебе, перед смертью Гийома, - что остальных ждал сюрприз, что он знал кое-что, чего они не знали".

Ее подвижные брови поползли вверх. "Ты много знаешь".

"Ты не знаешь, что он имел в виду? Ты не знаешь причину совета?"

Она снова поморщилась. "Я же говорил тебе, это были несбыточные мечты. Кто знает, что значило письмо Гийома? Но мой муж - о, это было очень ясно для него. Гийом в преклонном возрасте был полон раскаяния за то, что вычеркнул его из своего завещания еще в Темные века. Он собирался сделать нас миллионерами". Она коротко рассмеялась. "Слушай, ничего, если я закурю?"

С благодарностью Джоли одобрил ее просьбу. Он прикурил ее "Американскую Вирджинию Слим", затем "Гитане" для себя и достал из ящика картонный контейнер для скрепок, чтобы использовать его как пепельницу.

"Мадам Фужере, почему вашего мужа вычеркнули из завещания?"

"Эй, как ты думаешь, сколько мне лет?" - спросила она с большим огорчением, чем показала из-за убийства своей пары менее двух часов назад. "Я родился в 1934 году. Клод ограбил меня с пеленок. Я не выходила за него замуж до 1952 года. Откуда я могла знать, что произошло в особняке, - она произнесла это слово с насмешливым наигранностью, - сразу после войны?"

"Ты хочешь сказать, что он никогда не говорил тебе об этом?"

"О, он все время говорил мне об этом".

Джоли кисло подумал, не передразнивает ли она его. "И что именно он сказал?" спросил он, его терпение начало иссякать.

"Ах, только то, что семья отвернулась от Гийома без всякой причины - только то, что они хотели сохранить поместье между собой".

"И ты в это веришь?"

"Конечно, я в это не верю", - сказала она презрительно. "Дело не только в этом".

"Но ты не знаешь, что".

"Нет, почему меня это должно волновать? Я сказал ему, что нам даже не стоит сюда приходить. И теперь кто-то убил его за его жадность". Она кивнула сама себе, выпустила струйку дыма и раздавила свою едва выкуренную сигарету в пачке. "Я благодарю их".

Джоли, у которой было обостренное чувство приличия, была оскорблена. "Мадам, - сказал он натянуто, - о ком вы можете подумать, кто мог хотеть убить вашего мужа?"

Леона откинула назад свою темную, обтянутую кожей голову и рассмеялась. "Если вы хотите знать всех людей в мире, которые ненавидели его до глубины души, у вас будет довольно длинный список". Она пристально посмотрела на него. "Ты можешь начать с меня".

Джоли в последний раз затянулся своей сигаретой и аккуратно затушил ее. "Очень хорошо, мадам", - сказал он спокойно, - "мы начнем с вас".

К 11:30 Джоли устала и была не в настроении. Он ничего не добился, и каждый человек, у которого он брал интервью, казался более раздражающим, чем предыдущий. Он знал, что это в основном от усталости, но не могло быть никаких сомнений в том, что Жюль дю Роше был на редкость непривлекательным молодым человеком, толстым, надутым, склонным к жеманству, сплетням и другому неприятному поведению.

Жоли прервал его, когда он излагал свою теорию о том, что Бен и Софи Баттс вполне могли отравить Клода Фужере из страха, что он оспорит завещание Гийома и лишит их ценной библиотеки Рошбонна. Этот тезис был с энтузиазмом выдвинут вслед за другими полезными идеями, указывающими на возможную вину Клэр, Рэя, Леоны, Марселя и Беатрис.

"Что касается причины, по которой Гийом дю Роше созвал всех вас вместе, - устало вмешался Жоли, - я полагаю, вы понятия не имеете".

"О, нет", - ответил Джулс, с готовностью меняя тему. "Я знаю, все в порядке".

Джоли скептически посмотрела на него. "О?"

"Он собирался продать manoir сети отелей - швейцарской, я думаю, или шведской - и он хотел рассказать семье о сделках".

"И как вы один узнали об этом, месье?"

"Он сказал мне об этом по телефону на прошлой неделе. Он сказал, что больше никто не должен знать, поэтому я никому не сказал ".

Под пристальным взглядом Джоли его пухлые, гладкие щеки угрюмо покраснели. "Если вы мне не верите, можете проверить записи телефонных разговоров. Ну, а ты не можешь?"

Джоли кивнул.

"И спроси Беатрис. Она соединила звонок. Она сказала мне, что он хотел рассказать мне, в чем дело. Иди вперед и спроси ее, если хочешь. В любом случае, почему я должен...

"Хорошо", - сказал Джоли. "Все в порядке". Теперь, когда он подумал об этом, Бонфанте, адвокат, сказал ему, что швейцарский гостиничный концерн годами добивался от Гийома продажи этого места. Он отхлебнул кофе, который Беатрис принесла ему десять минут назад; тогда он был тепловатым, сейчас остыл. "Почему только ты и никто другой?"

Джулс пожал плечами. "Это то, чего он хотел, вот и все. Он рассказал мне много вещей, прежде чем кто-либо еще узнал о них. Я был его любимчиком, ты знаешь."

Джоли пропустил мимо ушей эту невероятность. "И почему Фужере, которые не были его любимцами, были приглашены на этот конкретный семейный совет спустя столько времени?"

"Это как раз то, что я хотел бы знать", - сказал Джулс и рассмеялся, как будто он пошутил. Он многозначительно посмотрел на маленькую тарелочку с масляным печеньем, которую Беатрис принесла вместе с кофе Джоли.

"Пожалуйста", - сказала Джоли, указывая на нетронутое печенье. "Теперь, эти "договоренности’: какого рода договоренности?"

Джулс отправил в рот два печенья одно за другим, набивая их, как табак в трубку. Он с наслаждением слизал остатки с большого и указательного пальцев (оставив их блестящими, с неудовольствием отметила Джоли) и вздохнул, как человек, который только что получил отчаянно необходимую дозу. "Что-то насчет инвестирования доходов, или капитализации прибыли, или что-то в этом роде", - сказал он, жуя. "Боюсь, я слушал не очень внимательно. Ты же знаешь, я не разбираюсь в финансах. Бедный отец никогда этого не поймет, но я живу ради искусства ". Он скромно опустил глаза. "Я романист. Сейчас я работаю над книгой ".

"А", - сказал Джоли, не желая развивать эту тему.

"В нем рассказывается о борьбе сына банкира за реализацию своего духовного потенциала в мире грубого материализма и жадности", - вызвался Жюль.

Джоли изучала его в поисках каких-либо признаков шутки, но не нашла ни одного. Взгляд Жюля, который молодому человеку, казалось, с трудом удавалось оторвать от оставшихся двух печений, упал на них с выражением неприкрытой тоски.

Джоли пододвинула к нему тарелку. "Угощайтесь, пожалуйста. Я не голоден. Итак, ты можешь вспомнить кого-нибудь еще, кто, возможно, хотел убить Клода?"

Джулс отправил в рот первое печенье и надежно обхватил второе влажными пальцами, прежде чем ответить с ухмылкой. "Есть ли кто-нибудь, кто этого не сделал?"

Двадцатью футами ниже Джоли и Джулса, в древнем подвале, Гидеон спокойно работал в тепле портативного обогревателя, используя десятисильную лупу, которую он забыл захватить с собой накануне. Он опустил лампу с гусиным горлышком на три-четыре дюйма над столешницей и повернул головку так, чтобы свет падал горизонтально на кости, подчеркивая текстуру и неровности. Склонившись над ними, прижав объектив к щеке, а свое лицо всего в нескольких дюймах от них, он осторожно, миллиметр за миллиметром, перемещал каждый сегмент. Клод Фужере и Люсьен Жоли мирно исчезли из его памяти.

Через час он закончил свое тщательное исследование позвонков и выпрямился с ворчанием и гримасой, когда его собственный позвоночный столб со скрипом принял невероятную S-образную форму, которая была его нормальным и ненадежным человеческим состоянием - наказание, как он сказал своим студентам, за безрассудное хождение на задних лапах, когда у вас консольный позвоночник, просящий поддержки на каждом конце.

Пока он ничего не нашел. Никаких скелетных особенностей, облегчающих идентификацию, никаких признаков причины смерти. Там были только крошечные, в форме совка, выемки от резцов грызунов, которые разгрызали кости большую часть из сорока с лишним лет. Он потянулся, с наслаждением застонал, потер заднюю часть шеи и подошел к рабочей бригаде.

"Нашел что-нибудь?" он спросил сержанта Дениса.

Денис с отвращением покачал головой. "Но если здесь что-то есть, мы это найдем". Его глаза сверкнули решимостью.

Гидеон поверил ему на слово. Денис, очевидно, был человеком, который серьезно относился к своей работе. Он был там все утро, внимательно наблюдая за рабочей бригадой из трех человек, которые, тем не менее, продолжали работу в своем собственном неторопливом темпе, с терпимым добродушием игнорируя увещевания молодого человека о скорости и осторожности. К настоящему времени, отходя от первоначальной траншеи, они подняли большие камни примерно с трети пола подвала и теперь копались в уплотненной, кисло пахнущей земле на глубину около трех футов. Он наблюдал за ними несколько минут, достаточно долго, чтобы затекла боль в его шее, и вернулся к столу, чтобы продолжить свою работу.

Его медленный, утомительный осмотр костей кисти и стопы не дал ничего, кроме новых мышиных обглодок. То же самое для грудины, ключиц и лопаток. Он почти закончил с ребрышками и уже почти потерял надежду, когда наконец кое-что нашел. Это было на пятом ребре с левой стороны, на середине его длины; складка поперек узкой верхней части кости, глубиной около восьмой части дюйма. Это не было обычным углублением, и это также не было аномалией, как грудное отверстие.

И это, черт возьми, точно не было сделано мышью. На этот раз не в форме совка и не в одном из двух или трех параллельных рядов. Только одна выемка, которой там не место, сама по себе, с характерным V-образным поперечным сечением и краями, отличающимися четкостью.

Ножевое ранение. Судя по широкой, клиновидной форме зазубрины, это был большой нож с лезвием, которое заметно утолщалось по мере приближения к рукояти. Тоже с односторонним лезвием; в противном случае оно задело бы и нижнюю сторону ребра над ним. Скорее всего, большой кухонный нож или нож шеф-повара. Или, может быть, штык военного времени, учитывая время. И, конечно, ширина V ясно указывала на то, что это был не просто укол, а глубокий, убийственный толчок между ребер.

Без сомнения, это пробило бы левое легкое, и тогда…Он задумчиво пожевал свою щеку. Теперь точно, куда, черт возьми, мог подеваться нож, воткнутый в середину пятого ребра? Это было трудно представить; не так очевидно, как казалось. Середина ребра находится не в середине грудной клетки, а далеко сбоку; фактически ближе к задней части тела, чем к передней.

Пальцами правой руки Гидеон нащупал угол Луиса, легко прощупываемый бугорок на верхнем сегменте грудины. Это было место прикрепления второго ребра, и оттуда он сосчитал до пятого. Затем он медленно двинулся вдоль нее, с некоторым трудом прощупывая толстую грудную мышцу, которая покрывала ее.

В дальнем углу - в самом дальнем углу, как можно дальше от гниющих останков на столе - рабочие сидели на полу, удобно прислонившись к стене и наблюдая за ним. Избавленные от орлиного ока молодого сержанта Дениса, который ушел на ланч, они приготовили еду самостоятельно: бокалы красного вина из пластиковой литровой бутылки с завинчивающейся крышкой, ароматный рассыпчатый козий сыр и ломти хлеба, оторванные от пары багетов. На мгновение, однако, они приостановили разговор и даже сглотнули, чтобы восхищенными взглядами наблюдать, как американец так поглощенно проводит пальцами по собственной груди.

Гидеон кивнул им и ощупью двинулся вперед. Середина ребра была выше, чем он помнил - было легко забыть, как резко ребра изгибались вверх, спереди назад - и прямо под мышкой. На самом деле, глубоко в подмышечной впадине. Казалось бы, до этого места трудно добраться ножом, но, как он узнал за последние несколько лет, это не совсем обычное место для колотых ран. Жертва вскидывает руку, чтобы отразить выпад, нежная, уязвимая подмышечная впадина остается незащищенной, и нож попадает в цель. Другого способа открыть подмышечную впадину для атаки практически не было. Это, конечно, означало, что здесь была борьба или, по крайней мере, что жертва пыталась отбиться от нападавшего.

Он сложил лист бумаги и вставил остро загнутый край в вырез на кости. Судя по направленному вниз, немного вперед углу, лезвие вошло в сплетение нервов и вен, составляющих плечевое сплетение, а затем рассекло тонкие, неэффективные барьеры передней зубчатой мышцы и межреберных мышц, по пути заделав ребро. Затем в левое легкое и через прочный перикард.

И, наконец, неизбежно, глубоко в пульсирующий мышечный мешок, который приводил в движение всю систему кровообращения: левый желудочек сердца. Смерть, верная и немедленная.

Он снова повернулся к коричневому ребрышку на столе и осторожно провел по нему большим пальцем. Тремя дюймами дальше, на той же поверхности, было что-то еще: крошечный заусенец, настолько незаметный, что он не заметил его раньше. Он еще раз склонился над костью с увеличительным стеклом.

"И что? Это так же увлекательно, как все это?"

Гидеон начал. Поглощенный, он забыл, что время обеда пришло и ушло, забыл, что его отталкивает ужасный сценарий, который он придумывал, почти забыл, где он был, и он не заметил, как Джоли спустилась вниз, прошла через комнату и некоторое время стояла, наблюдая за ним. Подняв глаза, он был поражен, увидев, что Денис тоже вернулся, и рабочие снова были заняты раскопками.

Голова Джоли, как обычно, была слегка откинута назад, чтобы лучше видеть свой нос.

"Ну, я смог кое-что придумать", - сказал Гидеон.

"А?" Поднятая бровь Джоли была кратким выражением скептицизма. Сдержанный, вежливый, даже терпимый, но все равно скептичный.

"Он был убит..."

Самая маленькая из улыбок от Джоли. "А", - снова сказал он и снял очки, чтобы протереть их аккуратно сложенным носовым платком.

"Зарезан до смерти", - сказал Гидеон. "Нападавший был правшой. Во время борьбы." Он поколебался, затем закончил: "Кухонным ножом", - уверенно сказал он. За десять центов, за доллар.

Джоли медленно сложил свой носовой платок, как будто было очень важно, чтобы это было сделано по первоначальной складке, и положил его обратно в карман. "И все это из одного ребра?"

"Совершенно верно, инспектор". Ну, более или менее. Кое-что из этого было немного спекулятивным, но вид насмешливого превосходства Джоли немного пробирал его до глубины души, и он подумал, что необходима демонстрация силы.

Джоли зажгла сигарету и сделала длинную затяжку, все это время изучая его. "Возможно, мы могли бы обсудить это по одному пункту за раз?" - гнусаво спросил он, в то время как из его ноздрей повалили струйки синего дыма. "Заколот, ты говоришь. На ребре видна какая-то царапина?"

Гидеон показал ему порез. Джоли долго рассматривал это, используя увеличительную линзу. В отличие от Гидеона, он не сгорбился над этим, а стоял прямо, задрав голову, и смотрел на это свысока, как он делал на все остальное. Затем он продолжил исследовать остальную часть ребра, а также некоторые другие кости. Сигарета догорела на треть, прежде чем он что-то сказал.

"Я вижу много зарубок и порезов..."

"Мыши".

Джоли посмотрел на него снизу вверх тем долгим, медленным взглядом, которым Джек Бенни обычно смотрел на Рочестера или Фила Харриса после того, как они прикончили его зингером. Только у инспектора было больше носа, чтобы смотреть вниз, что делало это еще более эффективным. "Все они? Все до единого, кроме этого одного?"

"Это верно".

"Но только это от ножа и ничего больше".

Гидеон рассказал о U-образных резцах грызунов и V-образном поперечном сечении ножей.

Джоли сдержанно кивнул, слушая, склонив голову набок, и снова посмотрел в объектив. Он коснулся выемки аккуратно наманикюренным ногтем большого пальца. "Почему не другое животное? Возможно, собака, которая могла добраться до костей, или кошка? Или, - сказал он с улыбкой, - у них тоже резцы в форме совка?"

"Нет, в форме конуса. Или, скорее, клыки имеют конусообразную форму, и поскольку плотоядные животные кусают своими клыками, они оставляют множество конусообразных отверстий. Оборванные, очень узнаваемые. Нет, это определенно от ножа. Смотри." Он протянул кость Джоли. "Проведите пальцем по задней части разреза, то есть по части с внутренней стороны ребра. Чувствуешь шероховатость?"

Джоли сделала, как было сказано, и кивнула.

"Когда нож - или топор - разрезает кость, - сказал Гидеон, - это приводит в движение плотную кость перед ней, так что на выходе остается небольшой скол. Это все равно что распиливать деревянный брусок; сзади образуются щепки ".

Джоли снова потрогала порез. "Хорошо, допустим, что это был нож или другой острый инструмент ..."

"Нож", - сказал Гидеон, затем добавил: "Я думаю". Он начинал чувствовать некоторую жалость к инспектору и излишнюю напыщенность.

Джоли вдохнула, затем выдохнула. "А не топор, например? Разве ты не говорил минуту назад, что это повлияет на кость таким же образом?"

"Конечно, но такая грубая вещь, как топор, никак не могла отколоть только верхушку одного ребра; были бы другие повреждения".

Джоли уступил. "Да, ты прав", - сказал он и выпустил дым. Он легко провел рукой с длинными пальцами по нескольким тонким, коротким волосам на макушке. Гидеон понял, что по-своему он наслаждался происходящим, даже если пока не выиграл ни одного раунда. После утренних уклончивых ответов от неохотных интервьюируемых, эта череда прямых и безоговорочных ответов, вероятно, освежила.

"Ваши выводы весьма полезны и интересны, доктор Оливер", - сказал он, все еще не желая сдаваться, "но я должен сказать вам, что у меня все еще есть несколько оговорок относительно них".

Это делает нас двоих, подумал Гидеон, но он был еще не совсем готов признать это.

Джоли продолжил: "Например: я не слышал, чтобы вы предполагали, что есть что-то, что точно говорит нам, когда была нанесена рана".

"Нет, нет способа узнать, но почему это должно иметь какое-то значение?"

"Потому что," мягко сказал Джоли, "если бы это было сделано киркой одного из рабочих, которые наткнулись на это вчера, возникли бы некоторые сомнения в том, что это было причиной смерти. Нет?"

"О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ну, на самом деле, мы можем сказать наверняка ..."

Полицейский со вздохом прервал его. "Нет, дай угадаю. Без сомнения, кости, которые пролежали в земле некоторое время, обесцвечиваются, как и эти. А надрез, сделанный вчера, будет казаться свежим, белым на фоне коричневого. Я прав?"

"Ты," Гидеон улыбнулся, не огорченный тем, что Джоли наконец-то набрала очко, "и есть кое-что еще". Он положил ребрышко на стол прямо на пути косого света и нащупал пальцем небольшой заусенец. Затем он протянул Джоли объектив. "Посмотри туда".

Джоли посмотрел, его глаза сузились от сигаретного дыма. "Похоже, это какой-то дефект ... Небольшая причудливость ..."

"Завиток из костей ; вот что это такое. Как я уже говорил, живая кость реагирует на нож почти так же, как дерево, поэтому, если вы отрежете от нее тонкий ломтик, он загнется, как стружка. "

"А мертвая кость отличается?"

"Верно. Вы не смогли бы отрезать изогнутый ломтик от этого ребра сейчас так же, как вы не смогли бы отрезать кусочек фарфора. То, на что вы смотрите, - это место, где лезвие царапнуло по кости, когда она была живой ".

Джоли выпрямился и опустил объектив. "Но это в другом месте. Какое это имеет отношение к другому порезу?"

"О, я думаю, мы можем с уверенностью предположить, что это также было сделано в момент смерти - ни один из порезов не зажил - и что это произошло, когда нож был вытащен обратно. Направление и угол среза позволяют предположить, что нож, вероятно, был немного повернут, и ...

"Возможно’?" Джоли с сухим восторгом ухватился за это слово и наставил два пальца, в которых держал сигарету, на Гидеона. "Предложить’?‘Смело предполагать’? Ты имеешь в виду, что ты действительно допускаешь некоторую неуверенность? Даже подверженность ошибкам?"

Гидеон рассмеялся. "Нет, я просто не хотел показаться самоуверенным".

Джоли посмотрел на него, затем издал то, что для него было раскатистым смехом: серию из четырех отрывистых лающих звуков. Он бросил сигарету на каменную мостовую и раздавил ее каблуком. "В Динане есть ресторан, который тебе может понравиться. Что скажешь насчет ланча?"

ОДИННАДЦАТЬ

После часов, проведенных в темном подвале, Динан стал приятной переменой: старый, симпатичный городок, окруженный древними каменными стенами, почти скрытыми корявым плющом и ярко-зелеными лишайниками, с одной стороны которого возвышалась красивая, задумчивая крепость в виде средневекового замка. Центр города был построен прямо в пятнадцатом веке, весь прохладный, чистый, из серо-коричневого камня. Улицы были вымощены им, крепостные валы и покосившиеся, тесные старые дома были построены из больших его блоков. Ни дерева, ни штукатурки, ни кирпича; только камень. Но там было достаточно задорных маленьких деревьев в кашпо, достаточно крошечных садов, достаточно крошечных магазинов и ресторанов, чтобы сделать все это уютным и привлекательным, хотя и в натуральную величину, - этакий Диснеевский мир Средневековья.

Жоли припарковал машину за городскими стенами, на набережной Маленьких Фоссов, и они прошли через старый портал, затем по извилистым улочкам в гриль-бар "Дюгесклен", расположенный недалеко от площади Шам-Кло.

"Я думаю, тебе понравится", - сказала Джоли. "Традиционная бретонская кухня, хотя, как ни странно, ею управляет семья иранцев".

Вывеска снаружи гласила "Грильядес сюр Фе де Буа", а гриль оказался огромным открытым камином из камня, который был центральным элементом простой столовой, с живым огнем, распространяющим аромат походного костра, от которого у Гидеона потекли слюнки, прежде чем за ним закрылась дверь. На широкой почерневшей решетке, установленной над огнем, порции мяса и рыбы шипели под сверкающими зубами - эффектный надзор двух худощавых смуглых молодых людей. Радио на стойке позади них тихо играло "Саймона и Гарфункела".

"Нет", - сказал Гидеон, в основном самому себе, когда они сидели за приятно грубым и тяжелым деревянным столом, "я так не думаю".

"Прошу прощения?"

"Не иранцы. Они долихоцефальные, все верно, но только умеренно, с довольно деликатной морфологией черепа. И носовые кости практически плоские, что должно все уладить ".

"Ну да, - сказал Джоли, - это, безусловно, должно все уладить".

"Возможно, марокканцы, или, что более вероятно, алжирцы".

"И подумать только, - сказал Джоли, - что вчера подобное представление заставило бы меня улыбнуться".

"Теперь ты улыбаешься". Не то чтобы это было легко определить, но к этому времени Гидеон мог распознать легкое сжатие губ в сочетании с едва заметным приподнятием их уголков как веселую улыбку. Холодный, постоянно оценивающий взгляд едва ли подходил к этому.

"Ах, - сказала Джоли, - но это улыбка другого рода. Я должен признаться, что еще сегодня утром моей первой реакцией на ваши находки было то, что вы были... - Он пожал плечами. "...ну, желая расширить выводы, которые следует сделать на основе довольно скудных данных - своего рода художественное изобилие, вполне понятное при данных обстоятельствах".

Гидеон рассмеялся. "Инспектор, где вы выучили свой английский?"

Джоли чопорно склонил голову, принимая это за комплимент.

За первым блюдом "палурдес" - приготовленными на пару моллюсками в половинках панциря, политыми чесночным маслом, - Гидеон рассказал об остальных своих находках. Джоли сосредоточенно ковырялся в своих моллюсках, но время от времени одобрительно кивал.

"Отчасти это было художественное изобилие", - признал Гидеон. "Я думаю, что это был кухонный нож, но я бы не хотел ставить на это свою жизнь. А что касается того, что убийца был правшой ...

"Ах, да. Угол надреза на ребре, я полагаю? Это наводит на мысль, что удар был нанесен спереди жертвы, и поскольку он пронзил его левый бок ..."

"Верно. Я имею в виду, правильно."

Жоли промокнул губы салфеткой и отхлебнул из бокала Мюскаде. "Что ж, я бы счел это довольно разумным выводом, по крайней мере, до тех пор, пока не появятся другие доказательства". Примерно то же самое чувствовал по этому поводу и Гидеон, теперь, когда его прежний приступ воинственности прошел.

Когда подали основное блюдо, беседа прервалась, пока они поглощали пищу. Джоли был любителем поесть с энтузиазмом, и если его форель на гриле была так же хороша, как свежие сардины Гидеона, обжаренные на огне, то для его энтузиазма была причина. К тому времени, когда принесли сырную тарелку, Джоли выпил второй бокал вина и был настолько расслаблен, что фактически откинулся на спинку стула. Хорошее время, подумал Гидеон, чтобы выяснить, что происходило наверху, пока он был в подвале.

"Как продвигалось ваше расследование сегодня утром?"

Джоли молча кивнул, как будто это был ответ, и продолжил попытки прорубить себе путь через похожий на камень клин дыни.

"Делаешь успехи?"

Пожимаю плечами. Уклончивое ворчание.

"Я так понимаю, еще не разгадано?"

"Пока нет". На этот раз связная речь. Явное улучшение.

"Подозреваемые?"

"О, да".

"Что ж, это, безусловно, увлекательно - получать всю эту информацию прямо из первых уст". Он откусил от рулета, намазанного мягким, терпким баноном.

Джоли улыбнулась. "Все в особняке являются законными подозреваемыми". Он колебался, затем, очевидно, решил все-таки довериться Гидеону. "Марсель поставил графин с вином на буфет около десяти часов прошлой ночью, когда Клод унес предыдущий в свою комнату. Между тем и девятью часами утра у каждого была прекрасная возможность капнуть в него несколько сотен миллиграммов цианида. С отпечатками пальцев или без них."

"Вот тебе и возможность. Есть какие-нибудь зацепки, почему он был убит?"

Джоли удалось отделить от ломтика твердого сыра полумесяц и вилкой намазать его на хлеб. Он посмотрел на Гидеона, не поднимая головы, так что его брови были приподняты, а лоб наморщен. Неожиданно он разразился своим пулеметным смехом; настоящим, таким, в котором участвовали его глаза.

"За свою долгую и выдающуюся карьеру, доктор Оливер, я редко встречал так много заслуживающих доверия мотивов". Он отложил вилку и наклонился вперед. "Меньше чем за неделю Клод Фужере настроил против себя всех, до кого мог дотянуться". Он начал считать на пальцах. "Он выставил Жюля дю Роше на посмешище как ревущего и трусливого дурака, которым он, без сомнения, и является; он довел послушного Марселя Люпи до белого каления и неистовой ярости, оскорбив мадам Люпи; он унизил честь Бена Баттса; он - Итак, что я забыл?" Его указательный палец правой руки задержался над безымянным пальцем левой руки и опустился вниз. "О, конечно, он посвятил всю жизнь издевательствам и унижению своей жены и дочери. И Леона Фужере, которая не скрывает своего восторга по поводу его смерти, не та женщина, которую я хотел бы спровоцировать ".

Джоли перестал считать и медленно покрутил свой бокал за ножку, уставившись в осадок. "Ах, и в той, должно быть, запоминающейся сцене при оглашении завещания Гийома, он решительно намекнул, что оспорит его ; и это перед полным залом людей, которые существенно выиграли от его положений".

Гидеон слушал с возрастающим уважением, по мере того как Джоли продолжал развивать тему. Многое было обнаружено всего за несколько часов. "Люди обычно такие общительные?" он спросил.

"Друг о друге, да". Джоли улыбнулась. "Особенно об их родственниках. Я часто говорю, если вам нужны неопровержимые доказательства, поговорите с семьей вашего подозреваемого ".

Гидеон тоже улыбнулся. Это звучало так, как мог бы сказать дядя Бо Бена Уиллэм.

Джоли продолжал задумчиво вертеть свой стакан, затем допил то немногое, что в нем оставалось. "Но ты знаешь, я не могу сказать, что я сильно верю в то, что Клод был убит в качестве мести за оскорбленное достоинство или поруганную честь. Или даже чтобы избежать хлопот с разводом. Это просто случается не очень часто ".

"Что оставляет завещание. Ты думаешь, кто-то убил его, чтобы помешать ему оспорить это?"

Джоли немного поерзал. Ему не нравилось, когда его прижимали. "Не совсем. Вероятность успешного вызова была мала до абсурда. Просто не было оснований. Адвокат Бонфанте тщательно объяснил это всем после оглашения. Зачем кому-то рисковать убийством в таком случае?"

"Что ты имел в виду, говоря "не совсем’?" Он налил себе и Жоли вина из полбутылки нового Божоле, которое они заказали к сыру; полицейский поднял руку, когда стакан был на четверть полон.

"Ну, я думаю, что под поверхностью происходит что-то еще - что-то, о чем они не были так откровенны. Клод Фужере, кажется, громко и при каждом удобном случае заявлял, что причина, по которой Гийом созвал их всех вместе, заключалась в том, чтобы объявить о новом завещании, которое он собирался подготовить; предположительно, с самим Клодом в качестве основного бенефициара."

"Ты думаешь, это может быть правдой?"

Инспектор задумчиво покрутил вино в своем бокале. "Не совсем. Пока я не нашел ничего, что указывало бы на то, что это было нечто большее, чем принятие желаемого за действительное. И Бонфанте говорит, что Гийом годами не упоминал о своем завещании."

"Но ты не совсем уверен в этом?"

"Да, мне интересно об этом".

"Вы думаете, адвокат может лгать?"

"Жорж Бонфанте? Нет, нет, я знаю его много лет. И если вы думаете, что он сам мог бы стать интересным подозреваемым, боюсь, что это не так. Он не подходил к особняку с момента прочтения. Как и у других посторонних, я мог бы добавить. Итак, наши подозреваемые, если не наши мотивы, конечны и четко определены. Милая, старомодная загадка".

Гидеон попробовал немного пропитанного золой Монраше на куске рулета, соскребая большую часть крошек и изо всех сил стараясь не думать об ужасающих повреждениях, которые он видел на зубах доисторических народов, которые употребляли золу в пищу как нечто само собой разумеющееся. Но забота о своих зубах была повседневной заботой. Как часто вы встречались с действительно первоклассным Монраше?

"По какой причине Гийом собрал их все вместе?" он спросил.

"Ах, твой разум работает так же, как мой", - сказала Джоли; явно комплимент. "По словам Жюля, это было для того, чтобы обсудить продажу manoir сети отелей".

"По словам Жюля?"

"Джулс был единственным, кому он рассказал, по-видимому. Похоже, он был большим любимцем старика; они были очень близки."

"Джулс?" - Сказал Гидеон с удивлением, вспоминая мягкого молодого человека, который пускал слюни при мысли об отрубленных головах и руках.

Джоли криво улыбнулась выражению его лица. "Да, это кажется необъяснимой ошибкой в суждениях человека, в остальном хорошо известного своей проницательностью. Как тебе этот Монраше?"

"Это вкусно, но я надеюсь, что у твоих зубов толстая эмаль".

Он снова предложил бутылку вина, но Джоли отказалась. "Спасибо, нет. Я уже выпил слишком много. Обычно я ограничиваю себя одним стаканом за обедом ".

"Послушайте, инспектор", - сказал Гидеон, наливая немного себе, "я в замешательстве. Допустим, Гийом планировал составить новое завещание ...

"Я не думаю, что это вероятно. Клод был склонен обманывать самого себя."

"Но давайте предположим, что у него было, и поместье собиралось перейти к Клоду вместо остальных…Ну, Гийом умер пять дней назад, верно? Без составления нового завещания. Все было кончено; какая связь могла быть с убийством Клода?"

Джоли проглотил маленький кусочек хлеба с сыром и промокнул уголок рта салфеткой. "Да, это правда".

"Ну..." Гидеон поставил свой стакан. "Эй, ты хочешь сказать, что, по-твоему, в смерти Гийома все-таки было что-то подозрительное?"

Это было отклонено взмахом руки и кислым выражением лица. "Надеюсь, это был не каламбур. Почему ты упорно возвращаешься к этому? Какая у кого-то могла быть причина убивать Гийома?"

"Из-за денег в завещании", - сказал Гидеон. "Должно быть, многие люди хватали через край, чтобы заполучить в свои руки их акции".

"Конечно, они могли бы подождать еще год или около того".

"Еще один год?"

"Ты не знал? Это все, что доктор Лоти дал ему для жизни, и это было несколько месяцев назад ".

Гидеон почти выпалил: "Мне жаль это слышать", что было бы довольно странно при данных обстоятельствах. "Нет, - сказал он вместо этого, - я не знал".

"Ну, это общеизвестно. Доктор Лоти - хороший врач, но он не тот человек, с которым нужно иметь дело, если вы хотите хранить секреты. Итак, это тебя удовлетворяет?"

"Я полагаю, да", - с сомнением сказал Гидеон. Но с правдоподобным мотивом или без него, смерть Гийома просто не укладывалась в голове. Не то чтобы он ожидал убедить Джоли.

"Полагаю, да", - повторила Джоли с улыбкой. "Человек, который так легко не сдается. И все же в чем-то ты прав. Как ты говоришь, здесь где-то есть что-то подозрительное; что-то, что они знают, но не говорят мне, что-то не совсем ..." Он поискал слово и, к своему удивлению, нашел: "...кошерный. Что-то в прошлом, я думаю. Я начал задаваться вопросом, не может ли это иметь какое-то отношение к убийству эсэсовца ".

"Возможно, но ... Мне неприятно продолжать поднимать этот вопрос, но там, внизу, не Хельмут Кассель с зазубриной на ребре".

"Возможно, нет, возможно, нет". Джоли рассеянно кивнул; его внимание блуждало. "Ты не возражаешь, если мы не останемся на кофе? Думаю, мне пора возвращаться."

Гидеон поднял бокал, чтобы допить вино, но во второй раз остановил его в воздухе и поставил обратно на стол. "Что-то в прошлом, ты сказал? Инспектор, вам никто не рассказывал об Алене дю Роше? О том, что Клод был ответственен за его убийство?"

Выражение лица Джоли ясно давало понять, что никто этого не делал. Опустив голову, он, нахмурившись, слушал объяснения Гидеона, недовольный тем, что информация не всплыла во время его интервью. А также, подумал Гидеон, не слишком взволнованный тем, что ему придется выслушивать это от американского детектива-скелета.

"Возможно, я все-таки выпью еще немного вина", - сказал он, выслушав все это. Он налил примерно столовую ложку в свой стакан, покатал его на дне и мрачно выпил. "Странно, что никому не пришло в голову упомянуть об этом при мне".

"Ну, может быть, они просто хотели замять старый семейный скандал. Может быть, они забыли об этом или не увидели никакой связи ".

Джоли откинул голову назад и залаял. "Да, и, может быть, устрицы растут на деревьях".

Они согласились сами оплачивать свои обеды, и Джоли, который подумал, что с него, возможно, взяли слишком много, тщательно сравнил свой счет с ценами, написанными на доске за грилем. Но у него были проблемы с чтением размещенных цен, он наклонял голову вверх, затем вниз и, наконец, слегка приподнял очки и уставился вдоль носа на классную доску.

"Я ношу эти проклятые бифокальные линзы уже неделю, - пробормотал он, - и я привык к ним не больше, чем в первый день. Я все еще ничего не вижу, кроме как через дно. Это очень тяжело для шеи. Пусть вам никогда не придется их носить, доктор Оливер ".

Щеки Гидеона внезапно вспыхнули. И что ж, он заслужил покраснеть. Все эти самодовольные и безжалостные замечания по поводу надменной позы Джоли и взгляда свысока, и оказалось, что все дело в новых бифокальных очках, а вовсе не в чопорной помпезности. Или совсем немного. Даже широкая, чистая верхняя губа инспектора внезапно стала выглядеть более человечно, менее неуязвимо, чем раньше.

"Инспектор", - сказал Гидеон, "как вы думаете, мы знаем друг друга достаточно хорошо, чтобы вы могли называть меня по имени? Это Гидеон."

"О," сказал Джоли, роясь в своем кошельке с монетами, "да, конечно. Меня, хм, зовут Люсьен".

У Гидеона сложилось впечатление, что это было что-то, о чем он не рассказывал многим людям.

Когда они вернулись в особняк, их встретил взволнованный сержант Дени, который загнал их, запыхавшихся, в подвал. Была раскопана еще одна находка, на этот раз не завернутая в пакет, а просто закопанная в землю примерно в десяти футах от первой; всего девять осколков, загрязненных и обесцвеченных. На этот раз не кости, а предметы военного обмундирования.

Пара потрескавшихся черных ботинок с ремешками на подъемах; кожаный ремень в стиле Сэма Брауна, тоже черный, с пряжкой в форме диска; плечевой шнурок из плетеного металла; несколько потускневших медалей и военных знаков отличия; и остроконечная черная фуражка. А на колпачке, потемневшем от времени, но все еще злобно поблескивающем после всех этих лет, изображена Мертвая голова СС, любовно отлитая из матово-белого металла.

Гидеон и Джоли посмотрели друг на друга поверх головы взволнованного и словоохотливого Дениса.

"Сукин сын", - сказал Гидеон.

"Вуаля", - сказал Джоли.

ДВЕНАДЦАТЬ

"Значит, ты был неправ", - философски заметил Джон. "Знаешь, не то чтобы этого никогда не случалось раньше".

"Я не ошибаюсь", - настаивал Гидеон. "Я не совершаю подобных ошибок с материалом скелета; ты это знаешь".

"Что насчет тех костей, которые они нашли разбросанными вдоль магистрали Массачусетс, недалеко от, где это было, Стокбриджа? Помнишь? Тут ты был чертовски не прав ".

"Верно, но это была понятная ошибка, небольшое неверное толкование".

Джон остановился и уставился на него с притворным недоверием; или, возможно, это было откровенное недоверие. "Сказать нам, что кости принадлежали ребенку пяти-семи лет, когда парню на самом деле было тридцать два, - это небольшое недоразумение?"

"Господи Иисусе, Джон, у парня, как оказалось, был диостоз ключицы. Ты знаешь, какая это редкость?"

"Я даже не знаю, что это такое".

"Его график окостенения был полностью нарушен. Откуда я должен был это знать? Все, что у меня было, - это пара верхнечелюстных костей и ключица ...

Джон играл на воображаемой скрипке.

"Да ладно, Джон, в любом случае, это был всего лишь мой предварительный отчет. Когда они нашли остальную часть постчерепного скелета, я назвал правильный возраст, не так ли? Ну, не так ли? Я практически опознал этого парня для тебя ".

"Это правда", - признал Джон, и они снова пошли. "Но у тебя тоже не так уж много дел в подвале. Помни, ты был тем, кто сказал, что это было просто внутреннее чувство. Может быть, этот Кассель был огромным парнем с маленькими руками и ногами. Может быть, в детстве у него был полиомиелит, и его позвоночник сморщился или что-то в этом роде. Разве это невозможно? Ты не мог ошибиться насчет его размера?"

"Нет", - сказал Гидеон. Он покачал головой взад и вперед, пока они продолжали свой медленный темп. "Абсолютно нет. Не-а. Нет."

"Ну, до тех пор, пока ты сохраняешь непредвзятость". Раздался веселый детский смех Джона, и Гидеон тоже рассмеялся.

Они почти час прогуливались вокруг пруда позади особняка по гравийной дорожке, врезанной в террасный берег. Наступили ранние мартовские сумерки, пока Гидеон посвящал Джона в события дня, и над ними, на холме, вырисовывалось большое каменное здание, силуэт которого вырисовывался на фоне того, что осталось от света, его сложные, круто скошенные углы крыши и высокие каменные трубы, невыразительные, черные и острые, как вырезанные из бумаги. На заднем дворе несколько низкорослых, искривленных дубов, все еще голых, выделялись на фоне пустого розовато-серого неба.

В целом, размышлял Гидеон, выглядит совершенно зловеще; прекрасная обстановка для скелетов в подвале и убийств в гостиной. Или салон, как они это называли.

"Давай пройдемся еще раз", - сказал Джон. "У меня есть кое-какие идеи по поводу убийства Фужере". Они прошли несколько шагов в тишине, пока он приводил в порядок свои мысли. "Из того, что ты сказал, у Джоли больше мотивов, чем он знает, что с ними делать".

"Верно. Все, начиная со смерти Алена почти пятьдесят лет назад и заканчивая какими-то грязными инсинуациями, которыми Клод разбрасывался, когда они зачитывали завещание. Плюс тот факт, что он настроил против себя всех в этом заведении с первого дня, как попал сюда. Джоли едва ли знает, с чего начать."

"Ну, я думаю, может быть, я знаю. Первое, что ему нужно сделать, это выяснить, когда было запланировано убийство. Если убийца не установил это до этой недели, то это может быть связано с чем-то новым. Но если это было спланировано до того, как начался этот семейный совет, тогда, очевидно, Клода убили из-за чего-то, что произошло раньше."

"Я полагаю, Джоли согласился бы с тобой, но как он должен выяснить, когда это было запланировано?"

"Выяснив, когда был куплен цианид".

"И как..."

"Как он должен это выяснить? Используя те маленькие серые клеточки, которых, как предполагается, так много у этих французских детективов."

"Бельгиец, не француз. Пуаро был бельгийцем."

"Подумаешь, то же самое. Послушайте: Если убийство было спланировано заранее, то убийца мог заранее раздобыть цианид. Но если это было запланировано с тех пор, как началась эта семейная встреча, тогда он должен был получить это в последние несколько дней, верно? "

"Полагаю, да", - сказал Гидеон, его интерес усилился. Когда Джон начинал говорить как коп, он обычно был в чем-то замешан.

"Что вы имеете в виду, вы предполагаете?" Люди не ходят с пузырьком цианида при себе на случай, если они просто случайно столкнутся с кем-то, кого хотели бы прикончить. Они получают это не просто так. Итак, все, что Джоли нужно сделать, это выяснить, был ли этот конкретный цианид куплен до этой недели или нет. Если это было куплено раньше, тогда убийство было спланировано раньше; это должен быть один из старых мотивов, а не новый, и ничто из того, что Клод сделал или сказал после того, как он попал сюда, не имело к этому никакого отношения."

"Конечно", - сказал Гидеон через мгновение. "Ты прав".

"Конечно, я прав. Чему ты так удивляешься?"

"Я не удивлен. Мне просто интересно, как бы Джоли поступил, выяснив, когда был куплен цианид."

"Для начала он мог бы проверить аптеки и пункты снабжения химикатами в этом районе, чтобы узнать, не было ли чего-нибудь куплено за последнюю неделю".

"Будет ли место поставки химикатов хранить список людей, которые покупают цианид?"

"Во Франции, кто знает? Дома, в разных штатах все по-разному. Во многих местах покупатель должен расписаться в "книге отравлений’. Но даже если здесь этого не делают, насколько сложной могла бы быть проверка этого? Ты говоришь только о радиусе, может быть, пятидесяти миль без крупных городов, и сколько людей покупают цианид?"

"Я не знаю. Для чего это используется, кроме убийства?"

"Отравление крыс и кротов; что-то в этом роде - но уже не так часто, по крайней мере, в Штатах. Также, я думаю, они используют это в металлургии; вы знаете, серебрение. Я не знаю, для чего еще. Не так уж много."

Гидеон кивнул. "Почему пятьдесят миль? Почему не сто или пятьсот?"

"Просто приблизительная цифра. Я предполагаю, что тот, кто это сделал, не захотел бы исчезать из поля зрения слишком надолго, пока покупал товар, просто на случай, если позже это вызовет у него подозрения, а пятьдесят миль - это примерно то расстояние, которое вы могли бы проехать и все равно вернуться в течение двух-трех часов."

"Да, я думаю..." Гидеон остановил Джона, положив руку ему на предплечье. "Джон, никто никуда не ездил. Свободной машины не было. Ресторан Гийома был здесь единственным, и он все еще находится на Мон-Сен-Мишель ".

"Это правда?" Теперь сумерки скрывали лицо Джона, но Гидеон услышал оживление в его голосе. "Это делает все намного проще. Тебе просто нужно было бы проверить эти маленькие городки прямо здесь."

"Нет, кто-то, возможно, взял такси до Динана и купил его там или даже сел на поезд оттуда куда-то еще".

"Конечно, но сколько такси может быть здесь поблизости, и сколько пассажиров они могли бы взять? Это захолустье, док. Это было бы несложно проверить. Эй, ты думаешь, Джоли подумала обо всем этом?"

"Возможно", - сказал Гидеон, когда они снова направились к особняку. "Он кажется мне довольно сообразительным".

"Да, но ты никогда не знаешь наверняка. Забавно, как мелочи могут пройти мимо тебя. Ты думаешь, я должен упомянуть об этом ему?"

"Конечно", - сказал Гидеон. "Ему действительно нравится, когда ты указываешь ему, как делать его работу".

Джоли с самого начала был слегка раздражен, поскольку его прервали во время интервью с Софи Баттс в кабинете, и он слушал Джона, резко наклонив голову, выпрямив спину, нетерпеливо покачивая носком ботинка. Но, в конце концов, он был благодарен.

"Спасибо", - вежливо сказал он. "Конечно, я уже начал опрашивать местных поставщиков цианида, но должен признать, что обо всем этом я не подумал".

"Ты бы так и сделал", - великодушно сказал Джон. "Ты только что был по уши в дерьме".

"Совершенно верно. О, и вам обоим будет интересно узнать, что смерть Клода от отравления цианидом была подтверждена. Цианистый калий, растворенный в вине. Уровень в его крови составлял почти пять процентов; удивительно, что он прожил так долго ". Он слегка поклонился в направлении Гидеона. "Это вполне могло остаться незамеченным, доктор Оливер ... э-э, Гидеон. Отравление цианидом легко пропустить, если не искать его. На самом деле, это хороший выбор для убийства ".

"Что ж, спасибо, э-э, Люсьен; там был тот самый запах горького миндаля. Довольно сложно не заметить."

Когда Джоли вернулась в кабинет, Джон медленно повернулся к Гидеону. "‘Lucien’?" сказал он удивленно. "Гидеон’? Что происходит?"

"Ты просто должен знать, как с ним обращаться, Джон".

"Возможно", - сказал он, кивая. "Но знаешь, я думаю, парень наконец-то начинает ценить нас".

По пути к выходу они обнаружили Рэя, бесцельно слоняющегося по двору, пиная камешки. Казалось, сейчас самое подходящее время, чтобы затронуть то, о чем Гидеон давно хотел его спросить.

"Рэй", - сказал он без предисловий, - "что Гийом делал в бухте Мон-Сен-Мишель, когда он умер?"

"Гийом?" Рыжеватые брови Рэя приподнялись. "Ищу раковины. Я думал, ты знаешь."

"Я слышал, но откуда ты знаешь, что именно это он делал?"

"Он сказал нам - накануне вечером, за ужином. Он сказал, что у нас будет собрание на следующий день, но с этим придется подождать до полудня. Это должен был быть первый хороший день для сбора с октября, и он собирался провести в заливе все утро. Почему ты спрашиваешь?"

"Послушай, - сказал Гидеон, - для тебя имеет смысл, что он позволил приливу застать его врасплох?" Стал бы такой трезвомыслящий и систематичный парень отправляться туда, не сверившись с таблицей приливов?"

Рэй нахмурился. "Я полагаю, это немного удивительно, но ... ну, вы знаете, все говорят, что он становится рассеянным; ему почти восемьдесят. Я имею в виду, что он был."

"Тебе не показалось, что он становится рассеянным?"

"Я не знаю. Может быть, немного, но он был таким же пугающим, как и всегда; я могу тебе это сказать." Он обеспокоенно заглянул в глаза Гидеону, затем Джону, затем снова Гидеону. "Гидеон, в твоих устах это звучит ужасно… зловещий. Почему, ты хочешь сказать, что смерть Гийома тоже не была несчастным случаем, не так ли?"

"Я не знаю, Рэй", - добродушно сказал Гидеон. "Полиция не находит в этом ничего подозрительного, если тебе от этого станет легче".

Рэй вздохнул. "Все это чрезвычайно травмирует".

Гидеон сочувственно кивнул. Не так травматично, как могло бы быть, подсказало ему тревожное предчувствие.

"Док", - сказал Джон, когда Гидеон медленно проехал между столбами ворот и повернул арендованную "Кортину" вправо, фары выхватили стволы придорожных платанов, похожих на два ряда бесцветных бетонных столбов, - "ты делаешь это снова".

"Что делаешь?" Гидеон невинно удивился.

"Суешь свой нос во что-то, что тебя не касается".

"Я? Конечно, нет."

"Послушай, если ты думаешь, что в смерти Гийома есть что-то смешное, просто скажи Джоли. Не проводи свое собственное частное расследование ".

"Я уже сказал ему. Он не согласен ".

"Но теперь ты знаешь немного больше. Может быть..."

"Джон, без обид, но я позабочусь об этом сам. Не волнуйся, когда и если мне будет что сказать Джоли, я скажу ему. Я делаю это не для того, чтобы встать у него на пути, ты знаешь."

"Я знаю. Ты делаешь это, чтобы найти оправдание, чтобы больше не ходить на лекции о саркозапрофагах. Господи, я не знал, что могу это сказать." Он засмеялся и потянулся. "Эй, завтра воскресенье. Никакой школы. У нас есть какие-нибудь планы?"

"Ничего твердого. Мы собирались провести некоторое время в Сен-Мало - старой части: прогуляться по крепостным валам, увидеть могилу Шатобриана, могилу Жака Картье ..."

"Могилы", - проворчал Джон. "Отлично. Звучит как твой вид отдыха ".

"Хорошо, что ты скажешь, если между могилами мы зайдем к доктору Лоти?" Он живет в Сен-Мало."

"Кто такой доктор Лоти?"

"Он тот, кто вышел посмотреть на тело Клода. Он также был врачом Гийома, и я подумал, что мог бы задать ему пару вопросов. Хочешь пойти со мной?"

"Что случилось с тем, чтобы позаботиться об этом самому?"

"Я не говорил, что мне не нужна небольшая моральная поддержка от моих друзей. Кроме того, я знаю тебя; ты тоже думаешь, что происходит что-то странное."

Джон несколько секунд обдумывал эту идею. "По правде говоря, док, я не знаю. Но для чего существуют друзья?"

На следующее утро, когда они завтракали в столовой отеля "Терминус", комиссар полиции из одной из южных провинций подошел к ним, чтобы пожать руки.

"Мне очень жаль", - сказал он Гидеону на правильном, но неуверенном английском. "Я не могу остаться на вторую неделю. Мне очень понравилась программа ".

"Проблемы дома?" Спросил Джон, полицейский полицейскому.

"Бомбы с письмами", - серьезно ответил он. "Два на прошлой неделе местным политикам".

"Кто-нибудь убит?"

"Оба получателя были убиты. И двое случайных прохожих ранены. Это ужасно; как чума. В Америке любят оружие. Франция поражена этим".

"Я этого не знал", - сказал Гидеон.

"О, да. Повсюду: Париж, Марсель, даже Сен-Мало. Эти проклятые..." Его бледное морщинистое лицо гневно покраснело, затем застыло. Он поклонился и ушел.

Гидеон допил остатки своего кофе. "Чья очередь?"

"Твои", - сказал Джон и сунул ему банкноту.

Гидеон подписал его, записал номер своей комнаты, и они вдвоем вышли в вестибюль отеля.

"Бомбы с письмами - отстой", - сказал Джон.

"Я сам от них не в восторге".

"Нет, я имею в виду, что есть некоторые виды убийц, которым вы можете почти посочувствовать. Но кромсать лицо парня по почте, когда ты можешь быть за тысячу миль отсюда ... Наплевать, если кто-то другой откроет это и ему выколют глаза или оторвут руку - вы просто тратите еще десять баксов на пару унций коммерческой взрывчатки и дешевый детонатор, упаковываете это в конверт из манильской бумаги и отправляете другой. Ах, это отстой".

"Джон, я согласен с тобой. Тебе не обязательно быть наглядным ".

Когда они остановились у стойки регистрации, чтобы оставить ключи, мужчина за стойкой вытащил толстый простой конверт из манильской бумаги с полки позади него. На конверте был крупный штамп, но обратного адреса не было. Просто "М. Оливер, отель "Терминус", 20, улица Националь, 35400 Сен-Мало", - написано карандашом на обложке.

Гидеон и Джон взглянули друг на друга и рассмеялись с заметным отсутствием убежденности.

"Э-э, когда это пришло?" - Спросил Гидеон. "Я ничего не ожидал".

"Это было с сегодняшней утренней почтой. Срочная доставка. Что-то не так?"

"Неправильно?" Гидеон сказал. "Нет, конечно, нет". Он поднял конверт - осторожно - и осторожно взял его со стола, положив на обе ладони, как нестойкое суфле. Он был жестким и тяжелым, толщиной около четверти дюйма.

"Джон", - сказал он, идя очень медленно и не сводя глаз с конверта, - "Я что, становлюсь чрезмерно параноидальным?"

"Я не знаю насчет "overly’, но, да, я бы сказал, что ты становишься параноиком. Кто мог хотеть тебя убить?"

"Это то, что Рэй сказал о Клоде Фужере", - пробормотал Гидеон.

"Да ладно, ты просто напуган из-за того, что сказал тот французский коп. Давай выбираться отсюда. Мы должны быть в кабинете этого врача через двадцать минут."

"Нет, подожди минутку". Бар, который простирался в вестибюль, еще не был открыт. Гидеон положил конверт лицевой стороной вверх на один из круглых столов с пластиковой столешницей и посмотрел на него. Джон был прав; если бы не тот краткий разговор с комиссаром, он бы уже разорвал его и был бы на пути в Сен-Мало. Все те же…

"Джон, допустим, я подумал, что эта штука может оказаться бомбой ..."

"Ради спора, ты имеешь в виду".

"Верно. Есть ли какой-нибудь способ, которым я мог бы это проверить, или мне просто нужно было бы положить его в ванну и включить воду? Или вызвать полицию?"

"Нет, есть что-то вроде стандартной процедуры здравого смысла, которую ты выполняешь, если это заставляет тебя чувствовать себя лучше. Вы смотрите на точку отправления и отправителя. Если они необычные..."

"Здесь не сказано, кто был отправителем. Пункт отправления - Марсель, судя по почтовому штемпелю. " Он хмуро посмотрел на Джона. "Марсель?"

"Ладно, так кто в Марселе захотел бы отправить тебе письмо-бомбу?"

"Никто. Никто в Марселе не захотел бы мне ничего присылать. Я никого не знаю в Марселе ".

"Мм", - сказал Джон. "Что ж, двигаясь дальше, ты проверяешь почерк на адресе. Если это выглядит замаскированным ..."

"Печатными буквами", - мрачно сказал Гидеон.

Джон рассмеялся. "Хорошо, печатными буквами. Парень, ты действительно думаешь, что кто-то пытается взорвать тебя, не так ли? Ну, ты мог бы проверить его на гибкость ".

"Сгибаться?"

"Ты сгибаешь его - но только немного. Во многих из этих вещей есть пружинящие механизмы натяжения, и они кажутся немного пружинистыми. Иногда вы даже можете услышать скрип металла ".

Гидеон осторожно взял конверт за два угла, поднял его на уровень своих ушей и очень осторожно-

"Эй!" Джон крикнул: "Иди согни эту штуку где-нибудь в другом месте! Что ты пытаешься сделать?"

Гидеон положил его обратно и одарил Джона тем, что, по его мнению, было первоклассной имитацией взгляда инспектора Джоли Джека Бенни. "Я думал, - сказал он, - что это была просто паранойя с моей стороны".

"Я просто думаю, - пробормотал Джон, - что, если ты действительно так беспокоишься об этом, может быть, тебе следует позвонить в офис Джоли".

"Если я беспокоюсь об этом", - сказал Гидеон с глубоко удовлетворяющим презрением.

ЖОЛИ был в Рошбоне, и ни Дени, ни Флери не было в отеле полиции. Дежурный сержант был не столько несимпатичен, сколько нелюбопытен, сыпал скучными, монотонными вопросами, как под запись: Вам кто-то угрожал? У вас есть основания думать, что кто-то желает вам зла? Какие у вас есть причины думать, что в этой посылке может быть бомба? Ответы никак не пробудили его интереса, и Гидеону сказали, что ему не нужно утруждать себя тем, чтобы приносить предмет Динану. Просто оставьте это у сержанта Маллета в полицейском отеле в Сен-Мало. Сержант был бы рад позаботиться об этом, а полиция свяжется с профессором в должное время.

Радуясь, что он говорил не с Джоли, Гидеон застенчиво повесил трубку и всерьез задумался о том, чтобы вскрыть этот чертов конверт и забыть о сержанте Маллете. Но в конце концов, приведя (как он думал) в движение колесики полицейского правосудия, он почувствовал, что было бы лучше довести дело до конца.

Конверт был должным образом оставлен в полицейском участке у сержанта Маллета, или, скорее, в его отсутствие у измученного молодого полицейского, который пытался выступить посредником в шумном споре между владельцем ларька на площади Пуазоннери и автомобилистом, который предположительно задавил рыбу. (Гидеон мог бы усомниться в его переводческих способностях, если бы не бесспорно расплющенный морской окунь на прилавке.) И по

в 9:30 утра, опоздав всего на полчаса, они были в кабинете доктора Лоти в элегантном старинном особняке Сен-Мало в Ги-ла-Шамбре, сразу за крепостной стеной у ворот Сент-Винсента.

ТРИНАДЦАТЬ

Кабинет доктора Лоти представлял собой французскую версию представления Нормана Рокуэлла о том, как должен выглядеть кабинет врача: старые книги, тяжелая мебель из старого красного дерева, несколько удобных кресел из красного плюша, набитых конским волосом, потертый, хороший ковер на блестящем деревянном полу, большой письменный стол из золотистого дуба. Сам Пьер Лоти был чем-то похож на пожилого мишленовца, крупного и жизнерадостного, с круглым, похожим на пневматический торсом. Он сидел за своим столом, удобно скрестив пальцы на обтянутом жилетом животе, откинувшись на спинку деревянного вращающегося кресла и уставившись в потолок, пока говорил. И разговаривали.

"Забывчивый?" он сказал. "Вы имеете в виду, был ли он маразматиком? Была ли у него болезнь Альцгеймера? Он потерял представление о том, где он был, так что его пришлось вести домой? Нет-нет-нет-нет." Его бородки затряслись, когда он покачал головой.

"С другой стороны, это правда, что со временем он стал немного рассеянным, да. Немного нетерпим к нуждам других, немного закоренелый. Мужчина определенного возраста имеет на это право, ты так не думаешь?"

"Конечно, хочу", - вежливо сказал Гидеон. Доктор Лоти был не более чем на пять лет моложе, чем был Гийом, если это.

"Конечно", - согласился доктор Лоти. "Но вы знаете, очень многие люди не знают разницы между умом, который пуст или сбит с толку, и умом, который действительно "рассеян"; то есть находится где-то в другом месте, довольно эффективно концентрируясь на какой-то абстрактной или отдаленной проблеме и игнорируя непосредственные мелочи момента". Он кивнул, откидываясь немного дальше на спинку стула, довольный тем, как он это сформулировал.

Как и Гидеон, который спрятал этот привлекательный взгляд на рассеянность подальше, чтобы в следующий раз ему пришлось защищаться за то, что он бездумно опустил пачку писем, которые он только что получил, в следующий почтовый ящик, мимо которого он проходил. Это или что-то столь же тривиальное.

"В этом смысле слова, - бессвязно продолжал доктор Лоти, - да, я думаю, вы могли бы сказать, что Гийом был рассеян. К сожалению, этого достаточно, чтобы вызвать его смерть ".

"Ты думаешь, он так сильно сосредоточился на своем коллекционировании, что непосредственная тривиальность приближающегося прилива застала его врасплох?"

Доктор Лоти тихо усмехнулся. Не многие люди могут убедительно хихикать, но доктор Лоти был исключением. Его глаза закрылись, плечи затряслись, и низкое урчание приятно завибрировало у него в животе. "Ну, да, я знаю. Конечно. Что еще?" За полчаса это был его самый краткий ответ.

"Что происходит?" Джон спросил Гидеона. "Ты собираешься посвятить меня в это?"

"Извини", - сказал Гидеон. Невнятный французский врача, перемежаемый прочищением горла, смешками и посапыванием сигары, которая тлела чаще, чем была зажжена (доктор Лоти, казалось, наслаждался этим в любом случае), испытывал трудности с пониманием, и он на несколько минут забыл перевести. Он кратко подвел итог.

Джон пожал плечами. "Имеет смысл".

Да, это произошло. Исходя из логики, у него все еще было мало оснований думать, что в смерти Гийома было что-то большее, чем все говорили. Было только интуитивное, ноющее чувство, что это просто не подходит; прогулка в самую опасную бухту Европы без таблицы приливов просто не походила на Гийома дю Роше, независимо от того, где в тот момент находились его мысли. Продолжать было особо нечего, даже с учетом провокационных, но предположительных вопросов, которые задала Джули.

"Еще один вопрос, доктор Лоти..."

"Сколько угодно, сколько угодно. Утро воскресенья; пациентов нет ". Он широко наклонился вперед, чтобы достать из пепельницы размокший окурок сигары и засунуть его в рот, чтобы лучше обдумать следующий вопрос.

"Мне сказали, что Гийому осталось жить всего год. Это точно?"

"Достаточно близко. Я сказал ему об этом на его последнем экзамене в январе. Может, год, может, два. Его почки не функционировали должным образом, его селезенка, его печень…Ущерб, который он понес во время оккупации, наконец-то брал свое." Он снял с губ несколько влажных крошек табака и усмехнулся воспоминаниям. "Но, зная его, это, вероятно, было бы ближе к двум годам. Он был чем-то особенным, Гийом дю Роше ".

"Мм". Ничто никуда не вело. Как убедительно указал Джоли, поскольку Гийом в любом случае был так близок к смерти, зачем кому-то убивать его? Не ради наследства, конечно. Он начал готовиться признаться Джону, что его верная интуиция, возможно, на этот раз переступила черту. Это было бы не в первый раз, как наверняка отметил бы Джон.

"Послушайте, - сказал доктор Лоти, - позвольте мне вам кое-что показать. Ты интересуешься этими вещами." Он поднялся со стула и направился к своим дубовым шкафам с папками, испуская при этом слабый, чистый аромат лаванды. Он порылся с минуту, затем помахал пачкой рентгеновских снимков перед Гидеоном и начал вставлять их один за другим в зажимы теневого ящика на боковом столике; единственный предмет современной медицинской техники в офисе.

"Только взгляни на это", - радостно пробормотал он себе под нос, когда поднял прозрачные фотографии, сел перед ними и включил лампы дневного света позади них. "Это поразительно. Посмотри на это…Только взгляни на это..." Он жестом подозвал Джона и Гидеона поближе.

"Вы продолжайте, док", - возразил Джон. "Ты можешь объяснить это мне позже".

"Теперь, - сказал доктор Лоти Гидеону, - ты знаешь свои кости. Каким был бы ваш прогноз в этом случае?"

"Я не слишком хорош в чтении рентгеновских снимков, доктор. Я не..."

"Неважно. Просто для развлечения. Притворись, что ты врач. Какой диагноз?"

Гидеон сел рядом с ним и наклонился вперед, чтобы изучить два ряда фотографий. Он не мог разобрать размытые серые тени, которые представляли мягкие ткани, но он мог видеть, что все фотографии были одного человека, и состояние костей заставило его поморщиться.

"Так что бы вы сказали?" - настаивал доктор Лоти. "Он будет жить?"

"Будет ли он жить? Я бы сказал, что он был уже мертв ". Он указал на различные фотографии. "Шесть, семь сломанных ребер; раздробленная левая верхняя челюсть, раздробленная глазница - боже мой, некоторых осколков даже нет". Его палец скользнул по нижнему ряду. "Раздроблена правая плечевая кость, перелом левой подвздошной кости…И ноги! Похоже, по ним проехал танк…Ты не собираешься сказать мне, что это Гийом?"

Доктор Лоти рассмеялся и гордо кивнул. "Снимок сделан 16 августа 1944 года; впервые я увидел его в больнице в Сен-Серване - через два дня после освобождения ситэ. И ты прав, в некотором смысле. Обычный человек был бы мертв дважды. О, он был недалек от этого. Он находился под обломками здания на площади Гаснье-Дюпарк в течение десяти часов. Разорванная селезенка, пробитое легкое, разорванная печень, раздавленная гортань…И каждая рана была гнойной. Он бредил, бредил, у него были галлюцинации; несколько дней он не знал, кто он такой. Разумный врач сдался бы. Но я, я упорствовал." Он с нежностью посмотрел на прозрачные пленки.

Гидеон тоже смотрел. Видимые шрамы Гийома, какими бы шокирующими они ни были, не давали представления о таящемся под ними опустошении. "Удивительно, что он выжил".

"Не только жил, но и выздоравливал, насколько человек с такими травмами может выздоравливать. Но отсутствующий глаз, парализованная рука, несколько металлических штырей и распорок - для Гийома это были просто неприятности. Преодоление физических недостатков не было для него чем-то новым. В детстве его здоровье было очень хрупким, вы знаете."

"Нет, я этого не делал. Но разве ты не говорил, что не знал его до 1944 года?"

"Да, но позже я увидел семейные записи. Из всех дю Роше он был единственным, кто был болезненным ребенком: рахит, астма, ревматизм. Они возлагали на него мало надежд, но в конце концов он добился большего успеха, чем все остальные, вместе взятые. Что ж, он также не позволил своим боевым ранам остановить его. Как только ему стало достаточно хорошо, он вернулся к своему бизнесу и стал процветать. Он умер гораздо более богатым человеком, чем его отец, ты знал? Когда он вышел на пенсию в 1975 году, он все еще ездил в Париж три раза в неделю. Он был в девяти советах директоров. И ему удалось прожить полноценную жизнь кроме того."

Доктор Лоти наклонился вперед, источая запах лаванды, жидкости для полоскания рта и влажной сигары. "Ты понимаешь, что я имею в виду, когда говорю "полноценная жизнь’?" Его глаза блеснули.

"Э-э, да..." Сказал Гидеон неловко. Он не стремился получить клиническое описание сексуальных привычек Гийома дю Роше. "Что ж, - сказал он, вставая, - большое спасибо, что уделили мне время, доктор".

"С удовольствием, молодой человек". Врач выключил свет за стеклом рентгеновского дисплея, сунул сигару в рот и поднялся, чтобы протянуть руку.

Рука оставалась вытянутой. Гидеон, как завороженный, смотрел на теперь уже непрозрачные фотографии. Несколько минут он смотрел на них невнимательно, на самом деле не видя их, но когда яркий свет позади них внезапно погас, это оставило набор негативных остаточных изображений, темных там, где они были светлыми, светлых там, где они были темными. Это были те исчезающие образы в его сознании, а не фотографии на стекле, на которые он так пристально смотрел. Третий рентгеновский снимок слева в верхнем ряду, вид на грудную клетку вентрально; эта темная круглая тень…

"Доктор Лоти, - пробормотал он, - не могли бы вы снова включить этот свет?"

Врач сделал, как его просили, затем с любопытством повернул свое мягкое лунообразное лицо к Гидеону.

Гидеон напряженно ждал, пока флуоресцентная лампа замигала, а затем с жужжанием включилась. Рентгеновские снимки обрели четкую фокусировку, и на них появилось пятно, теперь не темное, а выпрыгивающее на него, белое на фоне матового стекла позади него. Как он мог это пропустить?

Он указал на это. "Это пятно - что это?"

"Это?" - спросила доктор Лоти, явно озадаченная. "Ты не знаешь? Я бы подумал..."

"У меня проблемы с чтением этих вещей", - снова объяснил Гидеон.

"Неужели?" Врач с сомнением посмотрел на него. "Ну, это грудинное отверстие".

"Я понимаю, я понимаю!" Джон перекрикивал пронизывающий, насыщенный солью ветер, который очистил крепостные стены Сен-Мало от других туристов и теперь гнал большие буруны Ла-Манша к основанию стен в пятидесяти футах внизу мощными пенящимися волнами. "Отверстие в грудине. Как у того парня в подвале. Что в этом такого?"

"Самое главное", - крикнул Гидеон в ответ, его лицо было отвернуто от ветра, "как я все время пытаюсь вам сказать, это то, что это практически доказывает, что тело в подвале не является немецким офицером - он дю Роше. Или, по крайней мере, он родственник Гийома дю Роше."

"Этого я не понимаю. Ты хочешь сказать, что каждый, у кого есть грудинное отверстие, состоит в родстве со всеми остальными, у кого оно есть?"

"Нет, конечно, нет, но подобные врожденные особенности, как правило, передаются по наследству. Ты имеешь какое-нибудь представление о частоте появления отверстий в грудине?"

"Нет, что?"

"Ну, я не знаю точно ..."

Это заслужило ворчание и косой взгляд.

" - но это редкость; судя по тому, что я видел, может быть, один раз на сотню человек. Итак, какова вероятность того, что в одном и том же доме совершенно случайно обнаружатся две возможности, которые выпадают раз в сто, одна на Гийома, а другая на тело в подвале?"

Джон обдумывал это, пока они продолжали идти. "Я не знаю. Что?" - наконец сказал он.

Гидеон издал недовольный звук. Джон умел выбирать особые моменты, чтобы мыслить буквально. "Угадай", - сказал он.

"Один раз на двести?"

"Один раз на десять тысяч".

"Без шуток", - сказал Джон, большую часть которого унесло внезапным порывом ветра.

"Да. Ты умножаешь вероятности. Джон, что ты скажешь, если мы спустимся с этих чертовых крепостных валов и пойдем куда-нибудь, где мы сможем поговорить, не крича друг на друга?"

"Отлично, из-за чего ты злишься? Ты тот, кто хотел подняться сюда ".

Достаточно верно. Легкая прогулка по вершине знаменитых укрепленных валов Сен-Мало казалась как раз тем, что было необходимо, чтобы обдумать то, что они услышали в кабинете доктора Лоти. Но ветер с берега стал противным, и небо потемнело, так что море на западе теперь было стально-серым и зловещим. И виды величественного города с шиферными крышами внутри стен, с такой любовью восстановленного после войны, потеряли свое очарование и стали мрачными и плоскими. И с минуты на минуту должен был начаться дождь; холодный, унылый мартовский дождь, дующий с Нормандских островов.

В бастионе Сент-Луис они спустились по каменной лестнице и отправились на поиски ресторана, где незадолго до этого появился "The post-breakfast hollow" - "пустота после завтрака".

"Как насчет здесь?" Предложил Гидеон.

Джон с сомнением посмотрел на вывеску, установленную на тротуаре. "Дегустация блинов", - медленно прочитал он. "Действительно звучит аппетитно".

"Это просто блинная".

"Да, но кто хочет блинчиков? Разве ты не хочешь для разнообразия настоящей еды?"

"Джон, я знаю, это трудно принять, но ты просто не найдешь Burger King в Сен-Мало".

"Ну, а как насчет..."

"И я не пойду в другую пиццерию по крайней мере два дня. Кроме того, Бретань славится блинчиками. Здесь все их едят. Они непобедимы. Поверь мне".

Так он читал в путеводителях, и так оно и оказалось, к счастью для его авторитета. За стойкой в столовой ловкий, уверенный в себе повар выливал черпак за черпаком жидкое тесто на круглую сковородку над газовой плитой, разравнивал маслянистую жидкость двумя небрежными, но точными движениями палочки и выпекал тонкие, нежные, идеальные блинчики со скоростью два-три раза в минуту. Помощник посыпал их начинкой, ловко свернул в прямоугольники, похожие на омлет, и доставил покупателям готовыми на пару почти так же быстро, как они сошли со сковородки. Джон и Гидеон съели галеты - темные, острые гречневые блинчики с начинкой из сливочно-белого сыра, ветчины и помидоров - меньше чем через минуту после того, как сели за стол.

Они с удовольствием проглотили их и заказали еще, прежде чем удобно откинуться назад, чтобы продолжить с того места, на котором остановились.

"Не так уж плохо", - признал Джон. "Хорошо, значит, эти отверстия в грудине доказывают, что Гийом и тот скелет были родственниками?"

"Да". Гидеон запил остатки своей галеты глотком горячего шоколада. "Ну, может быть, не совсем доказывает. Это вопрос вероятностей ..."

Глаза Джона закатились. "О, боже".

"Послушай, Джон, нет способа доказать что-либо подобное по костям и рентгеновским снимкам. Но когда вы сталкиваетесь с чем-то, что может произойти случайно только один раз из десяти тысяч случаев, вы должны предположить, что действует нечто иное, чем случайность. И в этом случае единственной разумной возможностью является генетическое родство между Гийомом и скелетом в подвале."

"А как насчет совпадения? Если это могло случиться случайно один раз из десяти тысяч, почему это не могло случиться один раз?"

"Возможно, но шансы на то, что ты ошибаешься, составляют девять тысяч девятьсот девяносто девять из десяти тысяч. Не лучшая ставка. В любом случае, ты действительно веришь в совпадения? Я не имею в виду абстрактно; я имею в виду как фактор в деле об убийстве ".

Джон налил себе еще немного пива из бутылки Kronenbourg, отхлебнул и задумался. "Нет", - сказал он. "Я не знаю. Я не знаю ни одного копа, который знает."

"Ладно, это решено. Теперь все, что мне нужно сделать, это убедить Джоли ".

Подали свежие блинчики; галетту с сырной начинкой для Гидеона и сладкий десертный блинчик со сливками и сахаром для Джона.

"Почему Джоли должно быть трудно убедить?" - Спросил Джон после пробного куска, который, очевидно, соответствовал его стандартам. "Парень странный, но он не тупой".

"Ну, во-первых, есть небольшая проблема с атрибутикой СС, которая была зарыта в подвале. И еще кое-что…Ну, я не могу придумать ничего другого, но Джоли придумает ".

"Эсэсовские штучки". Джон отложил вилку. "Я совсем забыл об этом. Как ты вообще это себе представляешь? Ты думаешь, один из дю Роше вступил в СС? У немцев были подразделения нацистской полиции, состоящие из местных граждан в оккупированных странах, не так ли? И Гийом был в Сопротивлении, верно? Может быть, он убил этого парня, потому что ..."

"Не-а. Ты говоришь о Милиции, я думаю. У них была второсортная униформа, ничего похожего на кричащие немецкие СС. Денис немного проверил; эта одежда определенно принадлежала к bona-fide Allgemeine SS, прямиком из Берлина, а знаки различия были оберштурмбанфюрерскими. Звание Хельмута Касселя".

"Так что же ты тогда думаешь..."

"Я не знаю, что я думаю. На данный момент это все равно было бы не чем иным, как спекулятивным выводом ".

Рука Джона потянулась к сердцу. "Спекулятивный вывод! Господи, док, я далек от мысли предполагать, что такой человек, как вы, опустится до спекулятивных умозаключений."

"Хорошо," сказал Гидеон, смеясь, "может быть, я делал это время от времени в определенных редких обстоятельствах, но в данном случае у меня просто нет никаких данных, на которые можно было бы опереться. Но меня не волнует, что еще они там найдут. Эти кости принадлежат дю Роше".

Джон медленно кивнул. "Итак, вопрос в том: кто?"

"О, кажется, я знаю, кто".

Брови Джона приподнялись.

"Ален дю Роше", - сказал Гидеон.

Брови Джона оставались сдвинутыми на несколько секунд. Вилка с блинчиками и крем Шантильи тоже вопросительно замерла. "Парень, которого убили нацисты? Тот, кого Клод не предупредил?"

Гидеон кивнул.

"Это безумие".

"Джон, все сходится. Он жил прямо там, в особняке, во время войны, и эти кости были похоронены там примерно в то время, когда он был убит. И так уж получилось, что никто, похоже, не знает, где находится его тело ".

"Да, но..."

"И эти кости выглядят как кости дю Роше; те же пропорции и структура, что и у Гийома, и некоторые из тех же особенностей; я мог видеть это на рентгеновских снимках. И помнишь, когда я сказал, что кости заставили меня подумать о Рэе? Это взгляд, который передается по наследству ".

"Что насчет Рене? Он сложен как дверная ручка. Как и Джулс".

"Ну, конечно. Нельзя ожидать, что все в семье будут похожи друг на друга, но там, где вы можете это увидеть, это отличительно ".

"Да, но я все еще не понимаю, почему это должен быть Ален. Почему не кто-нибудь другой из семьи?"

"Как вы думаете, сколько дю Роше бесследно исчезло в 1942 году?"

Вилка наконец закончила свое путешествие, и Джон задумчиво принялся жевать. "Хорошо, я согласен с тобой: мы здесь не говорим о доказательствах, но в этом есть большой смысл. Эй, подожди минутку. Если Алена убили нацисты, что он делает в подвале Гийома?"

"Да, это небольшая проблема".

"Я бы сказал, что для этого потребуется умозрительный вывод мирового уровня".

Они закончили есть и заказали эспрессо, прежде чем кто-либо из них снова заговорил.

"Док, ты собираешься рассказать все это Джоли?"

"Конечно, не то чтобы я с нетерпением ждал этого. Я знаю, что он ценит нас, но я не уверен, насколько ему нравятся эти новые и поразительные разработки каждые несколько часов ".

"Ну, тогда, что бы ты сказал, если бы я передал это тебе? Я думал заскочить в Рошбонн сегодня днем, чтобы вроде как посмотреть, как идут дела, в любом случае. Если вы не возражаете посетить те могилы самостоятельно."

Гидеон проглотил крошечную порцию кофе двумя насыщенными, горькими глотками. "Вот что я тебе скажу: Почему бы мне не поехать туда с тобой? Ты можешь высадить меня в Плоужане ".

"Плоужан? Что в Плоужане?"

"Джоли сказал, что там установлена мемориальная доска шести мужчинам, казненным нацистами".

Джон изучал его поверх края своей чашки. "Ты собираешься еще немного покопаться в вещах самостоятельно, не так ли?"

"Ну, все стало немного интереснее, и..." Увидев выражение лица Джона, он поспешно изменил курс. "Нет, честно говоря, что можно узнать в Плоужане?"

"Док", - сказал Джон со вздохом, - "каждый раз, когда вы начинаете думать, что вы детектив, я начинаю махать рукой, чтобы внести за вас залог".

"Джон, я не думаю, что я детектив. Все, что я хочу сделать, это ... ну, засвидетельствовать свое почтение Алену, я думаю. Посмотри, на что похож памятник. Вот и все".

И это было, более или менее. Но если бы из этого что-то получилось, это тоже было бы прекрасно. Ты никогда не знал.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Табличку было легко найти. В Плоужане было всего две пыльные улицы, пересекающиеся буквой "Т", и в центре буквы "Т" была небольшая голая площадь, посыпанная коричневым гравием, а в центре площади находился гранитный валун, окруженный черной кованой оградой. На граните была простая прямоугольная пластина из патинированной бронзы с несколькими строчками простых рельефных надписей.

16 OCTOBRE 1942 EN HOMMAGE AUX COMBATTANTS DES FORCES FRANCAISES DE LA RESISTANCE DONT LA LUTTE ET LES SACRIFICES ONT JALONNE LA ROUTE DE LA LIBERATION DE PLOUJEAN. FRANCOIS-RENE BRIZEUX CHARLES KERBOL AUGUSTE LUPIS HENRI DE PILLEMENT JEAN-PIERRE QUEFFELLEC ALAIN DU ROCHER

Гидеон медленно отвернулся от этого и посмотрел на свои часы. Два тридцать; через полчаса он должен был дойти до особняка и встретиться с Джоном, чтобы ехать обратно в Сен-Мало. Размышляя о том, что он только что прочитал, он направился к единственному кафе Плужана, крошечному заведению под навесом, выходящему окнами на площадь. Узнал ли он что-нибудь из таблички? Да, подумал он, возможно, так и было. "Любовь и жертвы", - гласило оно, - "борьба и жертвы". Там не было никаких упоминаний о казнях; даже упоминания о нацистах. Почему бы и нет? Была ли это просто достойная сдержанность маленькой деревушки, которой хватило крови и страсти? Или было возможно, что Рэй и его семья неправильно поняли историю? Что Ален и остальные пятеро погибли не от рук СС, а каким-то другим способом? Если так, то возникли новые возможности относительно того, как его тело оказалось в подвале Гийома.

"Без претензий", - было написано на засиженном мухами окне кафе, и интерьер оправдал свое обещание. Несколько грубых деревянных столов и стульев - не из народного дерева, а из утилитарного деревянного материала - шершавый пол, никаких меню, засиженные мухами туристические плакаты на стене (Венеция, Коста-дель-Соль, Майами). Трое пожилых мужчин сидели за одним из столов, держа в руках графин с красным вином. По тому, как внимательно и спокойно они смотрели, как он входит, он понял, что они говорили о нем. Кафе де ла Пэ Плужана, в отличие от своего парижского тезки, вряд ли находилось на туристическом маршруте, и любой незнакомец, без сомнения, заслуживал серьезного и продолжительного рассмотрения, особенно тот, кто потратил время на изучение их мемориала.

"Бонжур", - сказал он, и все трое кивнули в унисон, поворачивая головы, чтобы посмотреть, как он проходит мимо и выбирает столик.

Он заказал сидр буш, бретонский сидр, который бармен принес ему в бутылке с голубой фаянсовой чашей вместо стакана.

"Мужчины, чьи имена были на мемориальной доске", - непринужденно сказал Гидеон по-французски, когда бутылка была поставлена на стол. "Как они умерли?" Разговоры за другим столом резко прекратились.

"Казнен, месье", - сказал бармен.

"От немцев? СС?"

Бармен посмотрел на него, как на простака. "Конечно, месье".

Вот и все для этого наполовину сформировавшегося хода мыслей. Легко пришло, легко уходит. Тем не менее, за этим стоило проследить немного дальше. "Вы знаете, что стало с телами?"

"Тела?" сказал бармен, глядя на него так, как будто он был не только простодушен, но и опасен. "Нет, месье. Ты американец?"

"Да. Я слышал, что полковник СС, который был у руля в то время, был убит Сопротивлением. Это правда?"

"Так я слышал", - нервно сказал бармен. "Благодарю вас, месье".

Он вернулся в бар, оставив Гидеона смущенным и застенчивым. Задавать деликатные вопросы незнакомцам в незнакомом месте, особенно под пристальным вниманием, не было для него чем-то естественным. Это было хорошо, подумал он, как и много раз, что он переключился на физическую антропологию в первый год учебы в аспирантуре. Из него вышел бы отличный культурный антрополог.

Он отпил немного терпкого, прохладного сидра из миски, слегка отодвинул свой стул от другого стола и посмотрел на черно-белый телевизор, установленный на металлической полке над баром. Краем глаза он увидел, как бармен подошел к столику с тремя мужчинами, чтобы сообщить о своем странном разговоре с новичком. Он выпил еще немного сидра. По телевизору показывали мультфильм о Багзе Банни. Багз был одет в форму официанта (состоящую полностью из куртки с полотенцем через руку). На подносе за спиной у него лежала сигара с торчащим из нее шипящим фитилем. Он заботливо склонился над сидящим Элмером Фаддом, который был элегантно одет в стеганый смокинг и аскот.

"Постоянный клиент для вас, месье", - вежливо сказал Багз. "Voulez-vous encore un cigare?"

Но Элмер не собирался сдаваться. "Non merci," he said, "je suis bien a mon aise."

Как будет "Багз Банни" по-французски, лениво подумал он - Лапен Фу? Insecte le Lapin? Он не узнал. Самый старший из троих мужчин подошел к его столу и сел. Ему было около восьмидесяти, невысокий мужчина с глазами, похожими на блестящие кофейные зерна, носом, похожим на цуккини, и обвисшими, но пышными седыми усами. Его синий халат был покрыт темными пятнами, а вокруг него витал веселый, острый аромат крема для обуви. Морщины на его в остальном чистых пальцах были испещрены ею, как будто кто-то тщательно провел по ним ручкой.

"Бонжур", - снова сказал Гидеон.

"Американец, да?" - ответил мужчина.

"Да, это так".

Мужчина рассмеялся. "Я понял это, как только увидел тебя. Я сказал им." Его французский был простоватым, с сильным бретонским акцентом, и за ним трудно было уследить. "Так вы интересуетесь полковником Касселем, не так ли?"

"Ну..."

"Я могу рассказать тебе то, что ты хочешь знать", - сказал мужчина и проницательно улыбнулся. "Я знаю, кто ты, ты знаешь. Я знаю, откуда ты."

"Прошу прощения?"

Мужчина приложил указательный палец к своему огромному носу с оспинами и наклонился вперед. "Скажи...Эээ... Ааа", - прошептал он.

"Я боюсь..." - начал Гидеон в замешательстве, затем рассмеялся. Звуки были буквами французского алфавита. "ЦРУ?" - переспросил он. "Нет, я профессор антропологии. Я учу..."

Но мужчина только заговорщически кивнул головой.

"Ва... шин... тон", - прошептал он с той же уважительной интонацией. "Не пытайся меня одурачить".

Гидеон решил, что, возможно, он этого не сделает. "Да, - сказал он торжественно, - я из Вашингтона". На первый взгляд, это правда.

"Ааа", - мужчина вздохнул от удовольствия. "Я так и думал. Я всегда могу сказать."

"Что вы знаете о полковнике Касселе?" - Спросил Гидеон. Он предпочел бы быть немного менее прямым и немного более вежливым, но он полагал, что работа агента требует более смелого стиля.

"Что я знаю?" Под бесформенным халатом пожимались худые, старые плечи. "Я убил его".

Гидеон моргнул. "Ты убил его?"

Мужчина был оскорблен. Он повернулся к своим друзьям за другим столом и позвал их. "Эй, я убил его или нет?"

Они сразу поняли, о чем он говорит, и громко согласились, к которым присоединился бармен, что Жан-Оноре Бурже действительно убил его, и никто в деревне не сказал бы иначе.

Гидеон, чувствуя, что этого требует протокол, пригласил их и заслужил улыбки и кивки, заказав им еще по графину вина. Жан-Оноре вежливо поинтересовался, нельзя ли ему вместо этого Перно, и его принесли в тонком стакане с плавающим в нем кубиком льда. Он налил в него немного воды из приземистой бутылки с этикеткой "Anisette Berger", сделал довольный глоток получившейся молочно-зеленой жидкости и, довольный, откинулся на спинку кресла, чтобы рассказать им всем, как он убил оберштурмбанфюрера СС Хельмута Касселя.

Это было похоже на то, как отец рассказывает своим детям знакомую сказку на ночь. Когда он не мог вспомнить детали, они снабжали его ими, так что в итоге они многое рассказывали сами, а когда они противоречили ему по незначительному пункту, он говорил: "Нет, правда?" и спокойно пошел вместе с ними. Было много смеха.

Но по основным пунктам не было никаких противоречий, и смеха тоже не было. В отместку за убийства шести человек, имена которых указаны на мемориальной доске, Жан-Оноре и трое других Маки покончили с эсэсовцем. Один из трех других был местным парикмахером, второй - женщиной-школьной учительницей, а третьим был лидер: Гийом дю Роше. Только Жан-Оноре был все еще жив.

Касселя, который считал себя дамским угодником, заманили на дневное свидание со школьной учительницей в лесу Хунадайе недалеко от города. Там они убили его.

"Как?" - Спросил Гидеон.

"В основном молотком-гвоздодером", - любезно ответил старик. "Эдмонд хотел воспользоваться своей бритвой, но Гийом сказал, что лучше не делать чистых ножевых ран". Он одобрительно кивнул. "Он тоже был прав".

Работая быстро, они сняли с него форму, даже нижнее белье, и одели его в старую фермерскую одежду, которая пахла свиньями и навозом. Они пронесли его несколько сотен футов до дороги, которая проходит между Плоужаном и Планкоутом. Там Гийом, которому нацисты разрешили иметь автомобиль из-за его статуса и кажущейся покорности, переехал его, убедившись, что его лицо было разбито об асфальт. Тело оставили на дороге, чтобы его нашли власти - какой-то пьяный крестьянин, который встал на пути транспортного грузовика или мчащейся штабной машины, - и на этом все закончилось.

"Но разве не было никакого возмездия? Разве нацисты не..."

Жан-Оноре усмехнулся. "Не очень-то умные эти боши".

"Ну, видите ли, - объяснил один из других, - последнее, чего хотели эсэсовцы, - это допустить, что кто-то с таким званием мог быть убит. Они не хотели, чтобы мы знали, и они, конечно, не хотели, чтобы Берлин знал. А что касается регулярной армии, регулярной администрации, они просто хотели, чтобы СС убрались отсюда, и чем скорее, тем лучше; они ненавидели их больше, чем мы ".

"Возможно, столько же", - сказал Жан-Оноре. "Не больше".

"Столько же", - согласился мужчина. "Так что в конце концов они удовлетворились историей о том, что он просто исчез во время одной из своих небольших поездок куда-то; одного из его частных, необъявленных "расследований’ в Аргоат, или Морбиан, или, может быть, Нормандию. Никто не знал, где."

"Где угодно, только не в этом районе", - сказал Жан-Оноре. "Бюрократы везде одинаковы". Он со вздохом допил перно, отклонил предложенную порцию, вытер кончики усов большим и указательным пальцами и посмотрел блестящими маленькими глазками на свою довольную аудиторию.

"Что ты сделал с униформой Касселя?" - Спросил Гидеон.

"Что это за вопрос?" - спросил бармен.

"Нет, почему бы ему не спросить?" Жан-Оноре сказал. Он бросил мелодраматически загадочный взгляд на Гидеона. "Он должен знать много вещей". Гидеон кивнул, серьезно и загадочно.

"Форма..." - размышлял Жан-Оноре, копаясь в своих мыслях.

"Ты сжег это", - сказал один из других.

" Сжег это?" Гидеон сказал.

"О, да, это верно..." - сказал Жан-Оноре. "Ну, части, которые сгорели бы, не издавая запаха; части ткани. Остальное Гийом забрал с собой, чтобы где-нибудь похоронить. Может быть, в его винном погребе, - сказал он и засмеялся. "Боже мой, как больно было закапывать эти ботинки. Видели бы вы, во что мы были одеты вместо обуви ".

Итак, это все объясняло, и к большому удовлетворению Гидеона. Регалии СС просто не имели никакого отношения к костям в подвале. Два отдельных убийства, два отдельных захоронения. Никаких отношений, кроме того факта, что один был казнен другим, а другой убил, чтобы отомстить за него. Вот и все для эмблемы СС, которая так понравилась Джоли.

Но главные вопросы все еще оставались. Как скелет Алена (во всяком случае, треть его) вообще попал в подвал Гийома? Где было остальное? А теперь самое тревожное из всего: какую возможную связь мог иметь с этим Гийом? Ибо было почти невозможно, чтобы Алена расчленили и похоронили в его подвале без его ведома об этом. Он вздохнул. Чем больше он узнавал, тем больше все запутывалось.

Жан-Оноре решил, что, возможно, еще один перно все-таки был бы очень кстати. Гидеон купил это, поблагодарил старика и пожал всем руки, обнаружив, что подпрыгивает вверх-вниз, когда каждый по очереди вскакивает со своего стула. Уходя, он услышал ворчливый голос бармена: "Ну, какая ему разница, что случилось с униформой этого ублюдка?"

Гидеон оглянулся через плечо, закрывая за собой дверь. Там был Жан-Оноре, склонившийся над своим Перно, с блестящими глазами, объясняющий ситуацию своим внимательным дружкам.

"Скажи..." - прошептал он со знанием дела, приложив указательный палец к носу, "Эээ..."

Джон был прав. Джоли начинал ценить их, или, по крайней мере, он начинал привыкать к их появлению с проницательными взглядами, чтобы запутать его расследование смерти Клода. Когда Гидеон добрался до Рошбонна после десятиминутной прогулки по обсаженной деревьями дороге из Плоужана, он обнаружил инспектора на перекуре после того, чем тот занимался, дружелюбно прогуливаясь с Джоном по внутреннему двору и наслаждаясь редким весенним солнцем. Гидеон шел в ногу с ними.

"Ален дю Роше, да?" - было приветствием Джоли. Не совсем искреннее одобрение дедукции Гидеона, но и не презрительный отказ. Просто слегка удивленный, а не недружелюбный скептицизм, с которым он склонен был воспринимать идеи, отличные от его собственных. Гидеон тоже начинал привыкать к Джоли.

"Вы были правы, док. Люсьен на это не купился." Итак, они двое тоже перешли на имена, что было хорошо. Произношение Джона - Loosh 'n - вызвало не более чем мгновенное напряжение на тонкой коже под глазами Джоли. Что-то похожее на взгляд Матильды, когда он упомянул "Тараканью кость" в ее присутствии.

"Очень трудно понять, как это может быть Ален", - сказал инспектор. "Я позвонил нашему местному префекту полиции, как только мистер Лау - ахум, Джон - сказал мне, что ты думаешь. На самом деле, оказывается, что рост, вес и возраст Алена дю Роше соответствуют тому, что вы узнали из этих костей ".

"Ну, тогда..."

"Но так делают многие другие люди. Бретонцы в целом ниже и стройнее других французов, как, я уверен, вы знаете. И, к несчастью для вашей теории, просто нет никаких сомнений в том, что Алена казнили нацисты ".

"Да, я знаю. Это единственное, что не сходится; как он попал в подвал."

"Гидеон, он был схвачен эсэсовцами в 5 часов утра 16 октября 1942 года и доставлен в мэрию. Между 10 утра и полуднем были доставлены остальные пять Маки. Было много свидетелей, включая самого префекта в детстве. Никто из них так и не вышел снова. Нет, - спокойно сказал Джоли, идя прямо, заложив руки за спину, слегка повернув лицо к бледному солнцу, - все указывает на то, что кости в подвале принадлежат Касселю. Конечно, ты это видишь ".

"Нет, Кассель был сбит машиной и брошен на дороге возле леса Хунадайе".

Это было признаком того, насколько Джоли привык к ним, что он воспринял это без малейшей заминки и с терпимой покорностью выслушал, пока Гидеон рассказывал ему остальное из того, что он узнал в Плоужане. На самом деле это был Гидеон, который остановился на полушаге.

"Эй, я только что вспомнил", - сказал он. "Одно из имен на табличке показалось мне знакомым, но я не мог вспомнить его-

Lupis; Auguste Lupis. Разве Марселя и Беатриче не зовут Люпис?"

"Они, безусловно, такие", - с интересом сказала Джоли.

"Ты думаешь, возможно, отец Марселя, или дядя, или кто-то еще мог быть казнен вместе с остальными?" Спросил Джон. "Это дало бы ему чертовски вескую причину для желания убить Клода".

"Действительно, было бы", - сказал Джоли и слегка приподнял одну бровь. "Как раз то, что мне было нужно: другой мотив. Джентльмены, я не знаю, как вас отблагодарить ".

ПЯТНАДЦАТЬ

Иссохший человек?

Гидеон нахмурился, прочитав название на титульном листе. Одно из трех магистерских квалификационных эссе, которое он взял с собой, чтобы оценить на досуге, он отложил напоследок, но теперь, после двух с половиной часов, проведенных за работой над остальными в его комнате, время неизбежно пришло. Он мрачно посмотрел на имя писателя. Тара Мелник. Было ли это частью какого-то непреложного закона, что в каждом классе, каким бы приятным он ни был в остальном, должен быть один ученик, от присутствия которого у тебя болят зубы?

Наверное, так. Точно так же, как у президента всегда был бы его Сэм Дональдсон, так и у Гидеона всегда была бы его Тара Мелник. Он раздумывал дольше, чем следовало, о том, вставить ли пропущенную "h", и, наконец, сделал это, но с тяжелым сердцем. Он исправлял ее орфографию раньше, и ему сказали за его старания, что его рабская забота об устаревших правилах орфографии и грамматики была излишней в век звезды слова и идеального писателя. Более того, она сообщила ему, что в настоящее время среди прогрессивных лингвистодиаметристов принято считать - что это такое, он боялся спросить, - что отдельные языковые варианты действительны сами по себе как законные микрокультурные выражения.

Он поерзал на стуле, скучающий и не в себе. Аспиранты казались моложе в эти дни. И еще глупее. Это правда, что в сорок лет он был вдвое старше некоторых из них, но был ли он когда-нибудь таким же занудой, как Тара Мелник?

Тара Мелник. Что, в любом случае, случилось с Рутами; Дороти, Робертсами, Биллами? Откуда взялись Тарасы, Меганы и ианы? Погруженный в свою работу, не пропустил ли он какую-нибудь тайную миграцию кельтов из-за моря? Родители получили имена своих детей из романсов об арлекинах?

Он с отвращением уставился на оранжево-коричневые обои перед собой. Сначала ему понравился яркий, жизнерадостный рисунок, но потом Джон, у которого в комнате были такие же обои, невинно заметил, что это наводит его на мысль о гигантских оранжевых маргаритках в солнцезащитных очках. С тех пор все эти сотни ромашек смотрели на него сквозь свои тени, даже в темноте, когда он спал.

Что ж, он мог бы также посмотреть правде в глаза. Он покорно перевернул первую страницу газеты. "Кем себя возомнил Хомо сапиенс, - воинственно потребовал он, - этот самоназванный "умный примат"?" Что это за наша так называемая цивилизация, построенная на насилии над воздухом и водой, оторванная от невинной, питающей земли? И что ждет его впереди… если что-нибудь!!?? "

От получения ответа на этот тревожный вопрос его спас, по крайней мере временно, телефонный звонок. Пусть это действительно будет для меня, пробормотал он; не ошибка, а, честное слово, вмешательство, требующее внимания.

Он исполнил свое желание. Это был Джоли, очень деловой. "Гидеон, есть несколько вещей, о которых я хочу с тобой поговорить. Во-первых, мы нашли еще несколько костей в подвале. Я подумал, что тебе может быть интересно."

"Держу пари, что так и есть, инспектор!" Гидеон сказал это с пылом, который, должно быть, удивил Джоли. Со счастливым вздохом он отпихнул увядающего человека? в ящик стола и откинулся назад, чтобы послушать.

"Я почти уверен, что это оставшиеся части нашего захоронения, кто бы это ни был ..."

"Ален".

"Кто бы это ни был", - снова сказала Джоли, что показалось Гидеону достаточно разумным. "Там есть череп, кости таза, руки и ноги. Они были в двух упаковках - из той же бумаги, на той же бечевке, что и первая. Даже те же узлы."

"Кости в хорошей форме?"

"Такими они мне кажутся. Я их тщательно упаковал."

"Черт, было бы лучше, если бы я увидел их на месте ".

"Я полагаю, что да, но наши собственные люди уже проверили их на предмет пыли, обломков и так далее. Что необходимо, так это чисто антропологический анализ ".

"Даже если так, рассматривая их в их первоначальном контексте и отношениях ..."

"Прости, мой друг, но это уже сделано. Видите ли, их в любом случае нужно отправить в Париж. Мне и в голову не приходило, что для тебя это будет иметь какое-то значение ".

"Ну, это не так уж и важно. Я буду рад взглянуть на них для вас ". Значит, это не было бы хрестоматийной судебной антропологией, но это было бы намного лучше, чем "Иссохший человек "? И если бы это действительно был полный скелет, он был уверен, что смог бы однозначно решить вопрос о его идентичности, даже к удовлетворению Джоли.

"Пока они упакованы, - сказал он, - не могли бы вы оставить их здесь и избавить меня от поездки в ..." Его осенила новая идея преподавания. "Как насчет того, чтобы вместо этого привести их завтра утром в конференц-центр? Я провожу свой последний сеанс с восьми до десяти. Мы могли бы провести анализ прямо там, в классе. Это дало бы присутствующим шанс поучаствовать в реальном деле ".

Последовала долгая пауза, пока Джоли взвешивал уместность этого.

"Люсьен, они все копы, ты знаешь. Они на нашей стороне".

"Ну, да, хорошо", - наконец неохотно согласился Джоли. "Я принесу их сам".

"И вы привезете оригинальные кости тоже, если вы их еще не отослали?"

"Конечно". Гидеон услышал чирканье спички и вздох, когда прикуривал. Затем несколько негромких пощелкивающих звуков, которые указывали на то, что он ощупывал языком щепотку табака между зубами.

"Ты сказал, что было несколько вещей, о которых ты хотел поговорить?" Гидеон сказал.

"Да, есть. Джону это тоже будет интересно. Мы проверили местные источники цианида, и там их нет. Ближайший находится в Ренне."

"Так это, должно быть, означает ..."

"Во-вторых, в Плоужане нет службы такси, но есть одна в Гиссане - то есть "скорая помощь" из психиатрической больницы при необходимости выполняет роль такси - и за последнюю неделю туда поступило шесть вызовов; ни в одном из них не был замешан кто-либо из наших друзей из manoir".

"Что должно означать..."

"В-третьих, я составил график времени, основанный на наблюдениях каждого человека. По крайней мере, в течение нескольких дней никто не пропадал из поля зрения всех остальных более чем на два часа; этого времени недостаточно, чтобы добраться до любого места, где может быть найден цианистый калий, и обратно. Что должно означать...?" он подсказал.

"Это - как указал Джон - тот, кто это сделал, имел при себе цианид до прошлой недели. Он -или она - спланировал убийство Клода заранее."

"Правильно. Это было старое дело, а не новое ".

"Тебе столько же лет, сколько 1942, как ты думаешь? Кто-то сводил счеты военного времени с Клодом?"

"Я думаю, это не так уж маловероятно. Насколько нам известно, никто из них не общался с ним десятилетиями, так что же еще это могло быть? Ах, и кстати об этом, Огюст Люпис действительно был отцом Марселя. Он стал довольно эмоциональным, когда я столкнул его с этим ".

"Так ты думаешь..."

"Я думаю, - вмешалась Джоли, - что он еще один человек с древней, страстной ненавистью к Клоду, вот и все. Еще один в длинном списке."

"Да..." Гидеон задумчиво кивнул на маргаритки. "Но посмотри на это с другой стороны: твой список главных подозреваемых теперь короче".

"О? Как бы это могло быть?"

"Ну, если он был убит из-за чего-то, что произошло в 1942 году, это, вероятно, освобождает любого, кого там не было в то время, не так ли? Не определенно, но вероятно. В основном молодежь; Леона Фужере, Клэр, Жюль…Бен Баттс тоже ... и Рэй, - добавил он через мгновение, просто чтобы Джоли знала, что он объективен, был объективен с самого начала.

Наступила пауза. Гидеон мог представить его, откинувшего голову назад, с выпяченной нижней губой, в то время как он наблюдал, как дым медленно поднимается из его рта. "Почему бы нам просто не сказать, что это фокусирует интерес на тех, кто был здесь?" Сказала Джоли. "Матильда и Рене дю Роше, Марсель, Софи - у всех них было достаточно причин ненавидеть Клода. И еще есть Беатрис, жена Марселя; интересно, была ли она в этом районе в 1942 году. У тебя нет ни малейшего представления, не так ли?" добавил он сухо. "Похоже, у тебя есть способ узнать эти вещи".

"Ни малейшего проблеска", - сказал Гидеон, смеясь.

"Что ж, тогда, я полагаю, мне придется выяснить это самому. О, наконец-то, как я понимаю, вы передали небольшой пакет полиции в Сен-Мало этим утром."

"Посылка?" Он надеялся, что это не дойдет до Джоли. "О, да, это. Ну, дело в том, что я только что говорил с этим комиссаром о ... Ну, в общем, я оставил это у них. На всякий случай, ты знаешь."

"Да, это хорошая идея - быть осторожным. Саперы потратили добрую часть дня, разбираясь с этим."

"Они сделали?" Гидеон застенчиво рассмеялся. "Хорошо, давайте послушаем: что в нем было?"

Джоли испустил один из своих тихих, скорбных вздохов. "Бомба", - сказал он.

"Кто, черт возьми, хотел тебя убить?" Спросил Джон, откидываясь на спинку единственного кресла. Он принес бутылку арманьяка на ночь, но она так и стояла нераспечатанной на столе.

"Это то, что ты сказал сегодня утром", - ответил Гидеон, стоя у окна. Как и во многих небольших французских отелях, внутренние номера отеля Terminus выходили окнами в небольшой сад, который летом использовался как место для завтрака. "Когда ты сказала, что я параноик", - мрачно добавил он, глядя вниз на тускло освещенный клубок промокших за зиму растений, которые еще не подверглись весенней уборке.

" Ты сказал, что ты параноик. Я только что согласился с тобой."

"Что ж, мы оба были неправы. Кто-то действительно пытается заполучить меня." Он внезапно рассмеялся, упал спиной на кровать и сцепил руки за шеей, прислоняясь к покрытому валику, который днем заменял подушки. "Учитывая все обстоятельства, я бы предпочел быть параноиком. Ты прав", - добавил он с чувством. "Бомбы с письмами - отстой".

"Да. Что бы подумала Джоли?"

"Я думаю, то же самое, но он не выразил это в тех словах".

"Забавно. Я имею в виду, что, по его мнению, все это значило?"

"Он думает, что кто-то в manoir не хочет, чтобы я что-то узнал о костях. Марсельский почтовый штемпель ничего не значит, кроме того, что это хорошее место для того, чтобы заниматься подобными вещами. Он говорит, что если вы знаете нужных людей, то за двести долларов и телефонный звонок кто-нибудь сделает бомбу и отправит ее куда угодно, куда вы захотите. Вы не знаете парня, который это делает, а он не знает вас или человека, которому он это отправляет. Почти невозможно отследить."

"Ты знаешь, что это была за бомба?"

"Он назвал это спецоперацией ИРА".

Джон поморщился. "Очень жаль; это ничем не поможет. Это самый простой вид, который существует. Ребенок может сделать такое. Небольшая упаковка взрывчатки, обычный детонатор и игла. Когда ты открываешь письмо, оно втыкает иглу в детонатор и бла-бла-бла. Иногда. В половине случаев это не срабатывает ".

"Я рад это слышать".

Это было странно; этим утром, когда они только гадали о бомбе, причем более или менее игриво, идея потрясла его, даже если он чувствовал себя глупо из-за этого. Но теперь, когда он точно знал, что кто-то на самом деле пытался взорвать его, он был зол больше всего на свете. Одна из самых простых радостей жизни - вскрытие неожиданной посылки - никогда больше не будет такой простой и доставляющей удовольствие. И он был зол, потому что почти наверняка это был кто-то, с кем он недавно так приветливо болтал в "manoir", кто прокрался к телефону и сделал это, междугородний. Это было так чертовски… неспортивно.

"Так чего же кто-то мог бояться, что ты узнаешь?" Спросил Джон. "Например".

"То, что я действительно выяснил. Этот Ален дю Роше похоронен в подвале. Что бы ни говорилось на этой табличке, и что бы ни говорил префект полиции, и кто бы то ни было еще, тело Алена было похоронено - спрятано - под полом старого семейного дома."

"Позволь мне прояснить это. Ты думаешь, его не казнили нацисты? Ты думаешь, кто-то пытается скрыть убийство в семье? Как это могло быть? Как все могли неверно истолковать факты?"

Гидеон медленно покачал головой, прислонившись к подушке, рассеянно глядя в потолок. "Это поражает меня, но все ошибаются. Ален в этом подвале, а не в какой-то братской могиле ".

"Может быть, они вернули тело нацистам - чтобы похоронить его прилично, понимаете?"

"И нарезали его на кусочки и завернули в мясную бумагу, как телячьи котлеты?"

"Нет, я думаю, что нет". Джон помолчал несколько мгновений. Его стул, накренившийся на задние ножки, тихо постукивал о стену. "Но послушай: реально, почему кто-то должен ожидать, что ты узнаешь, что это Ален? Я имею в виду, кто вообще мог знать, что у него было отверстие в грудине?"

Гидеон рассмеялся. "Разве ты не помнишь? Прошлой ночью я провел полчаса в салоне - пока ты поглощал закуски - объясняя, что я делаю, любому, кто готов был слушать; как я был уверен, что тело не принадлежало Касселю, как оно было сложено как "дю Роше ", как я мог узнать о нем всевозможные вещи, и так далее, и тому подобное ".

"О, Боже, это верно. Умный, док."

"Блестяще".

"Джоли предоставляет тебе полицейскую защиту?"

"Нет, я просто должен проявлять разумную осмотрительность", - так он выразился. Он сказал, что парень, который отправил бы мне письмо-бомбу, вероятно, не из тех, кто стал бы стрелять в меня на улице, или пытаться задавить меня машиной, или что-нибудь в этом роде ..."

"Это правда, скорее всего, это не так. Но ты знаешь, он чертовски уверен, что такой парень, который подсыпал бы цианид кому-нибудь в вино, не так ли?"

"Полагаю, так и есть. Или она." Гидеон потянулся и поднялся с кровати. В висках у него было напряжение, а в основании черепа пульсировала боль. У него так редко болели головы, что ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что это было. Может быть, он был потрясен. Или, может быть, он был голоден.

"Я думаю, что пойду возьму что-нибудь поесть. Я пропустил ужин. Как насчет тебя?"

"Я?" сказал Джон, его удивленный смех показал, насколько нелепой была идея. "Нет, я ел стейк пару часов назад". Он подвинул свой стул вперед и встал. "Впрочем, я составлю тебе компанию".

"Все в порядке. Я был бы не против прогуляться на свежем воздухе, чтобы все обдумать".

Джон посмотрел прямо ему в глаза. "Док, давайте кое-что проясним прямо сейчас. Конференция заканчивается всего через пару дней, и мы отправляемся домой. До тех пор мне было бы намного комфортнее, если бы ты никуда не ходил без меня. Нигде. Понятно?"

"Джон", - сказал Гидеон, сдерживаясь, - "Джоли говорила о разумной осмотрительности, а не..."

"Да, но я знаю тебя; ты недостаточно благоразумен. Ты начинаешь копаться во всем..."

"Черт возьми, я не..."

"Послушай, ты можешь просто дать мне передохнуть?" Он рубанул воздух, повысив голос. "Просто ублажь меня хоть раз?"

Без всякой причины, которую он мог придумать, Гидеон расхохотался. "Хорошо", - устало сказал он, "Я дам тебе передышку". Он коротко сжал руку Джона. "Спасибо".

Он снял свою ветровку с открытой вешалки возле двери и бросил Джону его. "Итак, я полагаю, ты поедешь со мной на Мон-Сен-Мишель завтра после сеанса".

"Что находится на Мон-Сен-Мишель?"

"Романско-готическое аббатство. Одно из чудес западного мира. Я бы не хотел уходить, не увидев этого ".

"Да, так уж случилось, что именно там утонул Гийом, верно?"

"Ну, да. Я, возможно, тоже хотел бы взглянуть на приливную равнину, из любопытства."

"Хорошо, я иду", - сказал Джон. "Не смотри так мрачно. Там есть знаменитый ресторан.

Mere Poularde. Одна из святынь французской гастрономии". Джон скорчил гримасу. "Опять блинчики?"

"Омлеты".

"Знаешь, что первое, что я собираюсь сделать, когда мы вернемся в Штаты?" - Спросил Джон, надевая куртку.

"Купи гамбургер".

"Чертовски верно".

ШЕСТНАДЦАТЬ

На этот раз, когда Джули позвонила ему в 7 утра, он не спал почти два часа, якобы готовя свои заметки к уроку, но в основном размышлял о бомбах в письмах, убийствах, расчлененках и всеобщей мерзости людей.

"Привет", - сказала она. "Разве там еще не среда?"

Это было так, как если бы кто-то открыл окно и впустил свежий ветерок в зловонную комнату. Ее голос был сонным и теплым, вызывая яркий образ того, каково это - просыпаться рядом с ней утром, ее теплая обнаженная попка сладко прижималась к его бедрам и животу, его рука свободно лежала на ее талии, его лицо прижималось к шелковистому, ароматному, влажному после сна затылку. Ее шея.

Он отложил шариковую ручку и закрыл "Основы судебной антропологии" Стюарта. "Хотел бы я, чтобы это было так", - искренне сказал он. "Были", - поправил он. Вот что получилось, когда я снова оказался рядом с Рэем.

"Я тоже. Это безумие, но я не могу спать, когда тебя нет со мной; по крайней мере, не очень хорошо. В доме слышны всевозможные жуткие звуки, которых нет, когда ты здесь ".

"Что?" - спросил он, довольный и польщенный. "И это говорит тридцатилетний, самодостаточный смотритель парка, который до недавнего времени спал один всю свою жизнь?"

"Ну, я бы точно не сказал, что всю свою жизнь. Я имею в виду, было несколько ночей то здесь, то там ...

"Ладно, ладно, прости, что прозвучал самодовольно. Но приятно быть нужным".

"О, ты нужен, все в порядке", - сказала она с приятной теплотой. "Гидеон, как ты? Я беспокоился о тебе."

"Беспокоишься? Почему?"

"Потому что ты - я не знаю, ты всегда попадаешь в ... приключения, которые никогда не случались ни с кем другим. Там ведь все в порядке, не так ли?"

"Неправильно?" Он рассмеялся. "Нет, конечно, нет". Что было бомбой в утренней почте для по-настоящему предприимчивых? Кроме того, зачем поднимать это сейчас, когда это не могло послужить никакой цели, кроме как обеспокоить ее? "Позже" было достаточно хорошо. Если в результате должно было быть какое-то утешение, он не понимал, почему он не должен быть там лично, чтобы воспользоваться преимуществами. "Не то чтобы все было неинтересно", - сказал он. "Давай посмотрим, когда мы разговаривали в последний раз?"

"Вечер пятницы; утро субботы в твое время".

"Два дня назад. Дай мне подумать сейчас… Никакого прогресса в деле Гийома, но, похоже, те кости в подвале принадлежат двоюродному брату по имени Ален, который был убит нацистами. Джоли так не думает, но я уверен на девяносто девять процентов."

"Но что они тогда делали в подвале Гийома?"

"Ах, ты проникаешь прямо в суть вещей, не так ли? Никто не знает."

Он вытащил электрическую катушку из кружки с водой, которую подогревал, и плеснул в нее немного "Нескафе" из банки. "Я полагаю, единственная другая интересная вещь - это то, что у нас произошло убийство; еще один двоюродный брат, дальний родственник по имени Клод Фужере, которого все обвиняют в смерти Алена. Он знал, что эсэсовцы придут за Аленом, и не предупредил его. Кто-то подсыпал цианид в его вино. Он скончался в гостиной, на самом деле, вместе со всеми прямо там, включая меня."

Он безуспешно искал пластиковую ложку, которая, как ему казалось, у него где-то была, сдался и размешал ручкой молотый кофе, все это время прислушиваясь к ее тихому дыханию. "Без комментариев?"

"Я просто пытался решить, серьезно ты или нет".

"И что?"

"Я решил, что ты такой". Еще одно короткое молчание. "А ты разве нет?"

"Конечно".

"Гидеон, ты абсолютно потрясающий. Никогда не бывает скучно. Ты знаешь, кто это сделал?"

"Нет, но мы думаем, что это может быть как-то связано со смертью Алена, что делает большинство старших членов семьи подозреваемыми. Они все любили его. О, и есть даже шанс, что это сделал дворецкий. Нацисты убили его отца в то же время; также с ведома Клода ".

"Клод, похоже, замечательный парень. Я согласен с тобой; убийство, вероятно, как-то связано с этим, все верно."

"Я ценю вотум доверия".

"Не за что, но на самом деле я думал о цианиде".

"Придешь снова?"

"Разве нацистские шишки не использовали цианид, чтобы покончить с собой, если их поймают? Или я думаю о мышьяке?"

"Нет, ты прав. Это был цианид; потому что он действует так быстро. Геринг покончил с собой этим оружием в Нюрнберге. Гиммлер тоже надкусил стеклянную капсулу. Что заставляет тебя спрашивать?"

"Я просто подумал, что если кто-то мстил Клоду за сотрудничество с СС, то цианид был бы логичным выбором - знаете, своего рода символом, связывающим его с нацистскими военными преступниками. Есть ли в этом какой-нибудь смысл?"

"Ну, это кажется немного театральным, но я думаю, в этом есть смысл. Я упомяну об этом Джоли. Есть еще какие-нибудь намеки, которые я должен передать?"

"Ты ехидничаешь, но да, есть кое-что еще. Ты можешь сказать ему, что муж Матильды… Как его зовут?"

"Рене".

"Ты можешь сказать ему, что Рене невиновен".

"Хорошо, я обязательно это сделаю. Этим утром. Ты хотел, чтобы я назвал ему какую-то конкретную причину?" Он отхлебнул кофе.

"Ага. Вы можете указать, что, поскольку это он позволил рабочим раскопать подвал - Вы ведь говорили мне об этом, не так ли?"

"Да..."

"Тогда он не мог иметь никакого отношения к тому, что тело Алена оказалось там, внизу, иначе он никогда бы не позволил им приблизиться к этому месту".

Гидеон поставил кружку. "Джули, это действительно хороший довод! Конечно, он бы не стал! Я был ехидным, и настоящим приношу извинения. Отвратительно. Ты добиваешься большего прогресса там, в Порт-Анджелесе, чем я в Сен-Мало ".

Она рассмеялась, довольная. "Ты действительно сам об этом не думал?"

"Я даже не думал об этом". Он сделал еще один глоток кофе и прокрутил идею в голове. "Итак, если это правда, что убийство Клода уходит корнями в Оккупацию, и если это правда, что это был акт мести, и если Рене выбыл из игры ... остаются только Матильда дю Роше и Софи Баттс. И Марсель, конечно. Все они тогда были молоды, но они не забыли ".

"Не увлекайся сейчас; это слишком много "если"."

"Есть несколько", - признал он.

"Теперь, когда я внес свой вклад, ты не думаешь, что мы могли бы какое-то время поговорить о чем-то, кроме убийств, скелетов и нацистов, не так ли? Здесь все становится еще более жутким, чем когда-либо ".

Он улыбнулся. "Еще бы. Вы все устроились на ночь?"

"Ага. Я в постели."

"Хорошо", - сказал он, его голос смягчился. "Что на тебе надето? Та шелковистая загорелая штучка, я надеюсь; та, которая подчеркивает ту прекрасную, длинную, изумительную внутрисакроспинальную борозду, которая у тебя есть."

"Ах, - сказала она со вздохом, - вот так-то лучше".

Джоли принес на семинар три набора костей в отдельных коробках, и он, Гидеон и Джон пометили каждый набор разноцветной пластиковой лентой, чтобы идентифицировать их. Затем Гидеон попросил присутствующих разложить их все в правильном анатомическом положении.

Это было сделано к его удовлетворению и удовлетворению студентов. Из 200 видимых костей человеческого тела (остальные шесть были ушными костями, глубоко в черепе) присутствовали 197, мыши, по-видимому, сбежали с тремя маленькими костями запястья.

Затем Гидеон в общих чертах рассказал им об обстоятельствах находки, обсудил отверстие в грудине, указал и объяснил рубцы от ножа на пятом ребре.

"Теперь, что я хотел бы, чтобы вы сделали, - обратился он к двадцати с лишним стажерам, собравшимся вокруг стола, - это самостоятельно оценили пол, возраст и рост, выполнив те же шаги, что и я; к настоящему времени вы должны знать, каковы они. Посмотри, что ты можешь сделать и с расой. Вы разделитесь на три группы, и мы получим три отдельных отчета, а затем я расскажу вам, как я это вижу. Есть вопросы? Если нет..."

"Подождите минутку, пожалуйста, доктор". Говоривший был стройным, изящным чернокожим капитаном полиции из Найроби; многословный, членораздельный и оживленный. И всегда готов поспорить. "Откуда мы знаем", - требовательно спросил он на своем пулеметном английском, "что эти кости - один человек? Они были найдены в трех отдельных упаковках. Возможно, это части трех личностей. Или двое, или четверо. Кто может сказать наверняка?"

"Это очевидно", - раздраженно парировал офицер парижской Surete Urbain, стремясь поскорее приступить к упражнениям. "Мы нашли сто девяносто семь костей, все разные. Если бы здесь было больше одного человека, было бы несколько дубликатов: две нижние челюсти, две левые ключицы ...

"Верно", - Гидеон услышал, как Джоли тихо сказала позади него, очевидно, обращаясь к Джону.

"Нет, нет, нет", - сказал кениец. "Обнаружение дубликатов действительно доказало бы, что существует более одного захоронения. Но то, что их не нашли, не доказывает, что существует не более одного захоронения ". Он скрестил свои тонкие руки. "Это не подтверждается фактами".

"Это тоже правда", - согласилась Джоли.

Но класс предсказуемо заворчал на кенийца: разве доктор Оливер не говорил сто раз, что наука имеет дело не с доказательствами, а с вероятностью? И найти 197 костей без единого дублирования-

"Нет, подожди", - сказал Гидеон. "Капитан Морефу высказывает здравую мысль. Мы можем сделать лучше, чем это. На самом деле, у меня есть; пока вы собирали скелет, я немного сопоставил."

Он поднял пятый шейный позвонок, который был помечен синей лентой, и четвертый, помеченный зеленой. "Позвонки - это кости самой сложной формы и, вероятно, наиболее изменчивые кости в организме, и они прилегают друг к другу плотнее, чем любые другие; это то, что придает позвоночному столбу его прочность. Итак, эти C4 и C5 были в двух разных упаковках; если бы они были от двух разных людей, они могли бы примерно подходить друг другу - но не так."

Он поднял маленькие косточки с углублениями в центре и приложил их друг к другу. Они идеально подходят друг другу; такие же аккуратные, плотные и неотвратимо подходящие друг к другу, как пара складываемых стульев.

"Нет. Нет, доктор Оливер, нет." Капитан Морефу покачал своей прекрасной головой. "Как я могу принять это как доказательство? Как мы можем с уверенностью сказать, что у двух людей никогда не было очень похожих позвоночных столбов? Много раз я видел..."

"Подожди, капитан; дай мне шанс. Есть кое-что еще, и это настолько близко к доказательству, насколько мы можем получить в этом бизнесе. Если вы посмотрите на эти два позвонка... - Он сделал паузу и протянул их. "Вот, взгляни. Скажи мне, если что-нибудь увидишь."

Кениец взял их, медленно повертел в руках, сильно нахмурившись. Через несколько секунд он поднял глаза, его лицо преобразилось и улыбалось. "Эти царапины. Они совпадают ".

"Вот и все", - сказал Гидеон и объяснил остальным. "Капитан имеет в виду порезы, сделанные во время расчленения. Если вы держите соседние кости вместе в их естественном положении, вы можете увидеть, как некоторые отметины начинаются на одной кости и заканчиваются на другой. Как это могло произойти, если они не были вместе, когда делались надрезы? Дело закрыто; мы имеем дело с одним трупом ".

Он вправил позвонки. "Теперь приступай к своему анализу. И помни, начни с секса ".

"Какая разница, с чего мы начнем?" - кто-то хотел знать. "Почему сначала секс?"

"Отчасти потому, что вы должны знать пол, чтобы делать из этого другие выводы. У мужчин и женщин разные пропорции, как вы, возможно, заметили."

"Ни хрена себе", - сказал один из американцев.

"Но также", - сказал Гидеон с улыбкой, "определить пол скелета проще, чем что-либо еще, и приятно начать с чего-то легкого. Если бы вы просто подбросили монетку, вы были бы правы в половине случаев. По сравнению с определением возраста, это ничто ".

"Для тебя, может быть", - пробормотал кто-то.

"И для тебя тоже", - сказал он не совсем искренне. "Вы все видели, как я это делаю. Теперь давайте перейдем к делу ".

Упражнение шло медленно, пока группы измеряли, вычисляли и обсуждали. Гидеону не терпелось самому попробовать новый материал, но он смирился с тем, что придется подождать, наслаждаясь чувством преподавательского удовлетворения от того, что его ученики умело используют то, чему они научились у него.

Чуть раньше десяти три группы начали свои доклады. Они были единодушны в определении пола: скелет принадлежал мужчине. Гидеон поздравил их и объявил о своем согласии. Мгновенный взгляд на таз подтвердил то, что он уже знал.

Группы также договорились о росте; неудивительно, поскольку все длинные кости были на месте, и применение уравнений Троттера и Глезера было легкой задачей. Но оценка оказалась на удивление низкой: пять футов четыре дюйма плюс-минус два дюйма. Его собственная быстрая и приблизительная оценка по позвонкам составила пять на восемь, и он никак не мог ошибиться на четыре дюйма. Может быть, двое. Кроме того, Джоли уже сказал ему, что его находки соответствуют описанию Алена. Присутствующие как-то напортачили. Он разбирал с ними их работу за несколько минут и приводил их в порядок. Странно, что все три группы поняли это так неправильно.

Следующими были отчеты о гонках. Учитывая сложность - некоторые антропологи говорили о невозможности - определения происхождения по скелету, он не собирался просить их об этом. Но они хотели попробовать, используя несколько упрощенных рекомендаций, которые он им дал (и, он был уверен, различные стереотипы о толщине черепа, размере полости мозга и "примитивных" особенностях, которые многие из них принесли с собой). Гидеон позволил им идти вперед, уверенный, что опыт будет поучительным, если не что иное.

Это было. Две группы не смогли договориться между собой и оставили попытки, их предубеждения разлетелись в клочья. Гидеон подумал об этом как о спасительном и не неожиданном. Но итоговый отчет группы был отличным.

"Мы определили, - сказала серьезная женщина-инспектор уголовного розыска с медленным голосом, которая представила их отчет, - что останки принадлежат человеку монголоидной расы".

"Монголоид?" повторил Гидеон.

"Монголоидный", - заверили его. "Вполне вероятно, из Северо-Восточной Азии".

Любой, кроме солидного, безжалостно трезвого инспектора Хокинса, и тот мог бы подумать, что его разыгрывают. "Итак, откуда, черт возьми, у тебя монголоидность?" он спросил.

Инспектор Хокинс был невозмутим. "Мы применили анализ межмембрального соотношения и получили большеберцово-бедренный индекс 81,4", - ответила она, не запинаясь ни на одном слоге.

Что ж, у нее была правильная теория, по крайней мере, в остальном. Большеберцово-бедренный индекс 81,4 означал, что большеберцовая кость - берцовая кость - на 81,4 процента длиннее бедренной кости. И все, что меньше 83 процентов, обычно считалось монголоидным, отражая короткость азиатской голени по сравнению с верхней. У других рас типичное соотношение было намного выше.

"Вы брали физиологическую длину костей, а не максимальную длину?" он спросил.

Впервые крепкий инспектор Хокинс дрогнул. "... э-э... физиологической длины?"

Это все объясняло, подумал он с некоторым облегчением. На мгновение он начал задаваться вопросом, что происходит. Что касается расовых критериев, то соотношение между эмбрионами было неплохим, но для этого требовались более сложные измерения, чем он смог представить на занятиях. Он потратил несколько минут, рассказывая о применяемых принципах, но он не ожидал, что кто-то попытается их применить. Прекрасно, это был бы еще один хороший урок для них, который они могли бы взять обратно: использование наполовину понятых техник было ошибкой, которая могла привести к нелепым ошибкам. Лучше обратиться к эксперту, когда вы не были уверены в том, что делаете.

"Вот, позвольте мне показать вам, как это делается", - сказал он и, взяв штангенциркуль, подошел к столу и взял правую большеберцовую кость. "Итак, физиологическая длина длинной кости - это ее функциональная длина, которую вы ..."

Его голос затих, когда он осознал странный вес кости. Озадаченный, он присмотрелся к нему повнимательнее. Затем быстро на другую большеберцовую кость, а затем на обе бедренные кости. Это был первый раз, когда он по-настоящему исследовал их, и после двадцати или тридцати секунд изучения он все еще был озадачен.

С одной стороны, инспектор Хокинс была права, даже если она все сделала неправильно. Ему не нужны были штангенциркули, чтобы понять, что большеберцовая кость довольно короткая по сравнению с бедренной. Но его беспокоила легкость этих обычно плотных костей ног; это и их форма. В них было что-то странное; не дико странное, но

...что-то.

"Странно..." - сказал он, больше для себя, чем для кого-либо другого, и провел пальцами по пыльной, сухой, коричневой длине бедренной кости.

Класс видел его за работой раньше, и они привыкли к этому. Они терпеливо ждали.

Не Джоли. Он подошел к столу. "Что здесь странного?"

"Поклон", - сказал Гидеон рассеянно, продолжая водить рукой по кости. "Посмотри на древко. И вы видите перекрут в обеих большеберцовых костях - совсем немного, как будто кто-то схватил их за каждый конец и слегка повернул?"

"Нет", - сказал Джоли.

"Ты знаешь, что это значит?" Гидеон продолжил, все еще глядя на кости.

"Нет", - снова сказал Джоли, на этот раз с настороженными нотками в голосе.

"О-о", - пробормотал Джон из-за кольца медуз. "Похоже на еще один случай клеидокраниального гематоза".

Круг стажеров с интересом молча подался вперед, все одновременно, как медуза, сгибающаяся внутрь.

Гидеон посмотрел на Джоли. "Инспектор, я знаю, кто это".

Джоли посмотрел на него сверху вниз, запрокинув голову, поджав губы и прищурив глаза. "Ты знал, кто это был вчера".

"Я был неправ", - сказал Гидеон.

СЕМНАДЦАТЬ

По кругу прошла рябь предвкушения. Они прошли через три сеанса с Гидеоном, и они знали, что он был не прочь время от времени использовать драматический прием, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Но на этот раз они ждали напрасно.

"Я думаю, - сказал Джоли, - это то, о чем нам с профессором лучше поговорить наедине. Я уверен, ты понимаешь."

"Хорошая идея", - согласился Гидеон. То, что он должен был сказать, должно было испытать недавно приобретенную терпимость Джоли до предела, и никогда не годилось, чтобы уважаемый директор-инспектор устраивал истерику на глазах у своих коллег.

Когда они ушли, жужжа, Джоли закрыла за ними дверь, молча прошла через всю комнату обратно к столу, посмотрела на Джона, посмотрела на Гидеона и вздохнула.

"Я знаю, что буду сожалеть об этом ..." Он наклонил голову к столу, оглянулся на Гидеона и искусно сложил губы в круг, как будто собирался выпустить колечко дыма.

"Кто?" - спросил он подозрительно.

Гидеон решил, что лучший способ сказать ему - это просто сказать ему.

"Я думаю, это Гийом дю Роше".

После короткого момента ошеломленного молчания Джон хлопнул в ладоши и взвизгнул от радости.

Губы Джоли еще несколько секунд продолжали вытягиваться в форме рыбьего О, затем дрогнули и закрылись. Он медленно опустился на один из разбросанных стульев с очередным глубоким вздохом.

"Это..." - начал Гидеон.

Но Джоли покорно держала его за руку. "Под Гийомом дю Роше", - терпеливо пояснил он, - "Я полагаю, вы имеете в виду… Я горячо молюсь, чтобы вы имели в виду ... какого-нибудь давно потерянного родственника - о существовании которого, конечно, известно только вам, - у которого, случайно, то же имя, что и у Гийома дю Роше, утонувшего в прошлый понедельник в бухте Мон-Сен-Мишель?"

"Нет, я не..."

"Потому что вы не можете иметь в виду Гийома дю Роше, который утонул в прошлый понедельник в заливе Мон-Сен-Мишель и который был публично похоронен на семейном кладбище в Рошбоне за день до того, как были найдены первые из этих костей - эти очень старые кости". Редкий жалобный взгляд сморщил кожу вокруг его глаз. "Ты можешь?"

"Нет, я тоже не имею в виду этого Гийома".

"Да ладно, док", - засмеялся Джон. Он тоже опустился на один из черных стульев из пластика и хрома. "Что ты имеешь в виду? Кто этот парень?"

"Я имею в виду, - сказал Гидеон, - что, если я не ошибаюсь, человек, утонувший в заливе, на самом деле не был Гийомом дю Роше".

Выражения их лиц были настолько бесхитростно озадаченными - челюсти отвисли, брови взлетели, как у пары бездарных актеров, симулирующих изумление, - что он расхохотался. Справедливости ради, отметил он про себя, в роли американского детектива-скелета были свои моменты.

"Я почти уверен, что это настоящий Гийом, - сказал он, взглянув на скелет, - и он мертв со времен Второй мировой войны, а не с прошлого понедельника".

"Ну... но..." - Джон запнулся. "Ты сказал, что сам встречался с ним пару лет назад ..."

"Я встретил человека, который называл себя Гийомом дю Роше".

"И позволено ли нам знать", - спросил Жоли, восстанавливая равновесие, - "как вы пришли к выводу, что человек, который был известен как Гийом дю Роше столько, сколько кто-либо себя помнит - своей семье, своему адвокату, своим слугам, своему врачу и множеству других, кто его хорошо знал, - не был "настоящим’ Гийомом дю Роше?" Он вытащил свежую пачку "Гитанес" и разорвал ее; довольно раздраженно, как показалось Гидеону.

"Я вывел это из простого факта, что эти кости принадлежали настоящему Гийому. Следовательно, никто другой не мог быть им, независимо от того, сколько людей узнали его или думают, что узнали. Он пролежал в том подвале почти пятьдесят лет. По крайней мере, мне так кажется", - добавил он осторожно, помня, что менее двадцати четырех часов назад он говорил им, что кости принадлежали Алену. "Джон, ты помнишь, что Лоти сказала нам?"

Кончики губ Джоли слегка опустились. Ему не понравилось слышать, что они беседовали с доктором.

"Не совсем", - сказал Джон. "Я получил bonjour довольно хорошо, и я получил au revoir, но я не слишком много получил между ними".

"Он сказал, что у Гийома был рахит".

"Да, это верно; ты сказал мне". Его глаза расширились. "У этого скелета рахит?"

"Это чертовски верно. Кости ног демонстрируют скручивание, изгиб, укорочение - не экстремальное, но достаточное. Вот почему класс пришел к такой низкой оценке роста, и это то, что испортило их в гонке. Все это приводит к рахиту".

И, он был слишком смущен, чтобы упомянуть, как и бисероплетение на ребрышках, которое он заметил несколько дней назад и быстро забыл. Это совсем не четки. "Расшатанный розарий" - так назывались старые тексты по патологии, и это должно было выдавать. Но с учетом того, что рахит был такой редкостью в течение последних пятидесяти лет, и с учетом того, что этот конкретный случай был относительно легким, и с учетом того, что его справочники остались в Порт-Анджелесе…Будь у него время, он, вероятно, смог бы придумать дюжину оправданий, но простой факт заключался в том, что он пропустил это.

"Док", - сказал Джон. "Я ошибаюсь, или у вас не бывает рахита от недоедания? Зачем это такому богатому парню, как Гийом?"

"Это происходит из-за недостатка витамина D у детей. Это нарушает метаболизм костей. Но люди даже не знали, что такое витамины, когда он родился, и многие богатые дети получали их ".

Джоли зажег сигарету и, подойдя к столу, осуждающе уставился на кости. "Почему случай рахита так убедительно доказывает, что это Гийом? Как ты сказал, у других людей это было ".

"Но не какой-либо другой дю Роше, по словам Лоти. И это дю Роше, все верно; отверстие в грудине, пропорции скелета - кто еще это мог быть?"

"Я полагаю, что тот же вопрос был задан мне вчера", - сухо заметил Джоли. "В то время правильным ответом был Ален дю Роше".

"Что ж, я был неправ", - снова признал Гидеон. "Я исходил из той информации, которая у меня была на тот момент".

Джоли просто посмотрела на него.

"Когда вы получаете новые данные, вам приходится модифицировать свои гипотезы", - мудро заметил Джон со своего стула.

"Примерно в этом все дело", - улыбнулся Гидеон. "Послушай, может быть, это можно проверить. С зубами была проделана некоторая работа. Может быть, где-нибудь есть какие-нибудь стоматологические записи."

"После всего этого времени?" Сказала Джоли. "Я сомневаюсь в этом." Он нахмурился, поглаживая свою щеку, все еще проницательно глядя на кости, как будто ожидая, что они сами все объяснят. "Хорошо, допустим, ты прав ..."

"Вы его изматываете, док", - сказал Джон.

"Очень возможно", - признал Джоли. Он повернулся лицом к Гидеону сквозь завесу голубого дыма. "Если это так, это поднимает много новых вопросов. Кто его убил? Почему? Как было возможно хранить это в секрете все это время? Есть ли связь с убийством Клода?"

"У меня тоже есть хороший", - сказал Джон. "Если это барахло на столе - то, что осталось от Гийома дю Роше ..."

"Да?" Сказала Джоли, поворачиваясь.

"... тогда кто, черт возьми, утонул в заливе на прошлой неделе?"

Следуя добровольно установленным и взаимоприемлемым правилам, Джон и Гидеон дали себе передышку от множащихся тайн Рошбонна и не обсуждали их в течение большей части поездки на Мон-Сен-Мишель. Но когда они остановились заправиться на заправочной станции Elf недалеко от Сен-Жорж-де-Греен, Джон больше не мог сдерживаться.

"Док, я думал об этом", - сказал он, внимательно поворачиваясь к Гидеону, уперев ладони в бедра и уперев локти в бока. "Я не думаю, что в этом есть какой-то смысл. Как это могло кому-то сойти с рук? Это невозможно".

"Что в этом невозможного?"

"Ну, что ты хочешь сказать? Что после смерти Гийома кто-то подражал ему в течение следующих пятидесяти лет или около того и дурачил всех, кто его знал? Это невозможно сделать".

"Почему бы и нет? Помните, все думали, что он ушел, чтобы присоединиться к Сопротивлению в 1942 году. Когда он появился снова - то есть, когда появился фальшивый Гийом -"

"Давай, признай это. Послушай, что ты говоришь. Это похоже на реальную жизнь?"

"...никто не видел настоящего в течение целых двух лет".

"Док, док, ты слишком много смотрел телевизор. Я говорю вам, что это невозможно сделать; не совсем. Ты не можешь обмануть семью парня, его друзей…Слишком много мелочей, которые ты не можешь воспроизвести в точности - выражение его лица, то, как он улыбается, как он ходит, и двигается, и даже стоит; маленькие кусочки мелочей, которые он знает ...

"Даже," сказал Гидеон, "если бы лицо нового Гийома было так изуродовано шрамами, вы бы никогда не смогли его узнать? Даже с поврежденной гортанью, которая изменила его голос до шепота? Даже если большинство его костей были скреплены с помощью техники 1944 года, чтобы он ходил, и двигался, и стоял по-другому? Даже если он стал затворником и почти ни с кем больше не разговаривал? Даже если он уже жил в Рошбоне и знал распорядок дня?"

"Да, что ж, в этом есть смысл, но ты хочешь сказать мне, что его собственный врач не узнал бы его?"

"Лоти никогда не видела его, пока его не привезли в госпиталь в 1944 году".

"А как насчет рахита?"

"А как насчет рахита?"

"Ну, Лоти знала, что у Гийома в детстве был рахит. Неужели он не мог видеть, что у нового Гийома этого не было?"

"Джон, после того, как кости этого парня были раздроблены, ни один врач в мире не определил бы легкий случай рахита, если бы он не провел микроскопический анализ костной ткани. И зачем Лоти это делать?"

"Да, но..." Джон разочарованно покачал головой. "Его почерк, что насчет его почерка? Должно быть, где-то были вещи, которые он подписывал раньше. Ты говоришь мне, что никто никогда не замечал разницы в... - Он остановился и откинулся на спинку сиденья. "Вы собираетесь сказать, что парализованная рука была той, которой он писал до войны. Не так ли?"

"Я не знаю, но готов поспорить, что так оно и было".

Когда Гидеон оплатил счет и выехал обратно на шоссе N176, Джон задумчиво наблюдал за ним. "Ты действительно начинаешь верить в эту чушь, не так ли?"

"Боже, помоги мне", - сказал Гидеон, "Я думаю, что да".

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Мон-Сен-Мишель. Все видели фотографии величественной средневековой пирамиды, возвышающейся на скалистом острове прямо из моря, но никто не может удержаться от изумления при первом взгляде на настоящую вещь. Это как Большой каньон; ты можешь смотреть на его фотографии всю свою жизнь, но когда ты впервые стоишь на краю и смотришь вниз, на твои губы срываются слова: "Боже мой, я не знал, что это так выглядит!"

"Господи Иисусе, - сказал Джон, - я не знал, что это так выглядит!"

Они остановили машину на обочине дороги, чтобы посмотреть на нее с расстояния в полмили, у подножия длинной дамбы, соединяющей ее с неприметным городком Понторсон. Для Гидеона это тоже было неожиданностью. Он был готов к его размерам, к его суровой красоте, к тому, как оно изгибалось и взбиралось ввысь, беспорядочно перемещаясь во времени: у основания зубчатые крепостные стены времен Столетней войны; в центре пестрое нагромождение тесных каменных домов пятнадцатого и шестнадцатого веков; и, наконец, на вершине, само великое аббатство, его сердцевина восьмого века, измененная и увеличенная сто раз за тысячу лет, но при этом странно сбалансированная и состоящая из одного целого.

К чему фотографии его не подготовили, так это к их сырой, серой энергии. Несмотря на каменные узоры, шпили, арки, Мон-Сен-Мишель был грубо мужественным; твердым, простым, мужественным. Башни не парили, они вздымались и толкались; вся тесная скала была похожа на живое животное, собранное в кучу, мощное, беспокойно насторожившееся.

"Так где же это святилище французской гастрономии?" - спросил Джон, который никогда долго не пребывал в благоговейном трепете. "Даже омлет начинает казаться вкусным".

Но Mere Poularde был закрыт до официального открытия сезона 1 апреля. Как и большинство других ресторанов на Гранд-Рю. Они поднимались по крутой, узкой улочке, все более пессимистично оценивая перспективы пообедать. "Мы просто не можем прийти в такое место и поесть в одном из этих убогих заведений быстрого питания", - сказал Гидеон, имея в виду крошечные магазинчики, где продавцы с охлажденным видом продавали чуть теплые кусочки пиццы и черствые на вид сэндвичи, завернутые в пластик.

"Я могу", - сказал Джон, затем резко остановился. "Эй, я только что кое о чем подумал". Он защебетал от смеха. "Вау".

"Что?"

"Что ж, завещание Гийома выеденного яйца не стоит. Нет, если ты прав насчет этих костей."

Гидеон уставился на него. Каким бы очевидным это ни было, это не приходило ему в голову. "Конечно! На самом деле это был не Гийом, который выбрался, не так ли? Кто бы это ни был, он не имел никакого права отдавать собственность Гийома."

"Вот как я это вижу", - сказал Джон, снова начиная ходить. "Это становится все более странным с каждой минутой. Все те люди, которые получили что-то по завещанию - они не имеют на это права. Боже, вот еще одна отличная причина для убийства прямо здесь ".

"Что ты имеешь в виду? Какая им выгода от его убийства?"

"Не он, ты".

"О", - сказал Гидеон. "Я".

Он устало покачал головой. Мотивов было слишком много; в этом и заключалась проблема, как и сказал Джоли, и они продолжали придумывать новые. Если недействительное завещание действительно каким-то образом стояло за всем этим - и в этом был немалый смысл - тогда любой из наследников, которые знали, что Гийом на самом деле не был Гийомом, вполне мог желать Гидеону смерти. Но знал ли кто-нибудь из них? И даже если это так, при чем здесь Клод? Зачем убивать его? Конечно, не потому, что он угрожал оспорить завещание; Бонфанте ясно дал понять, что не смог бы этого добиться.

Возможно ли, что Клод знал об убийстве Гийома в 1942 году и кто-то убил его, чтобы оставить его в покое? Не очень вероятно. Если бы он знал, он бы рассказал давным-давно, вместо того, чтобы сорок лет кипятиться из-за завещания, которое, как он знал, было поддельным.

А как насчет притворяющегося Гийома, которому осталось жить всего год? Если предположить, что он был убит (в чем даже Гидеон начинал сомневаться), кому было выгодно каким-либо важным образом отсрочить его смерть на несколько месяцев?

Нет, здесь было замешано нечто большее, чем воля; и больше, чем мстительная ненависть к Клоду тоже. Чего-то им всем не хватало, чего-то в основе всего этого, что заставило бы все встать на свои места. В том, что это каким-то образом связано с темными делами в подвале Рошбонна в 1942 году, он почти не сомневался. Но что именно?

"Ты заметил, - пробормотал он Джону, - что чем больше мы выясняем, тем меньше, кажется, знаем?"

В этот момент, к счастью, они увидели зрелище, которое согрело их обоих: открытый ресторан, изысканная гостиница шестнадцатого века с висящей металлической вывеской филигранной работы над дверью. "Мутон Блан", - гласила надпись, а под ней, соответственно, была фотография довольной белой овцы. Это было то место, по поводу которого у Джона могли возникнуть сомнения, но когда они приблизились к нему, оттуда вышли два человека, и аромата pommes frites, который доносился за ними, было более чем достаточно, чтобы убедить его.

Сочетание запахов внутри было еще вкуснее, несмотря на обычный привкус сигаретного дыма: приготовленные на пару морепродукты, жареный картофель, запеченное мясо. Наверное, так пахло в 1600 году, с удовольствием подумал Гидеон, за исключением, конечно, табака, который не доставили бы из Северной Америки еще несколько десятилетий. Ресторан был заполнен примерно наполовину, и за столиком в глубине сидели Рэй и Клэр, а также Софи и Бен Баттс.

"Присоединяйся к нам!" - Крикнул Бен, как только они вошли.

Они пробирались между столами. "Я не знаю; ты и так выглядишь довольно переполненным", - сказал Гидеон с улыбкой.

"О, нет, пожалуйста, мы легко можем освободить место", - сказал Рэй, выглядя довольным видеть их, и Клэр пробормотала что-то похожее.

"Конечно", - сказал Бен. "Если ты не потираешь локти, еда просто разогревает".

"И кто это сказал?" Спросила Софи.

"Я полагаю, это был мой двоюродный брат Бобби Уилл".

"Я думал, твой кузен - Билли Роб".

Бен задумчиво посмотрел на нее. "Нет, Билли Роб - мой дядя со стороны матери; женат на Кларе Би. Бобби Уилл - мой двоюродный брат по отцовской линии, сын Вилли Боба ".

Под общий смех от соседних столов отодвинули пару стульев, и Гидеон и Джон втиснулись внутрь. Никто еще не заказывал еду, но они почти прикончили бутылку белого вина, и принесли новую бутылку и еще два бокала. Выбор отеля, вино за столом, гласила скромная этикетка, но оказалось, что это более чем обычное шабли.

Гидеон поднял свой бокал в приветствии. "Итак, - сказал он, - что привело вас на Мон-Сен-Мишель?"

Он чувствовал себя непринужденно с этими четырьмя. Из всех людей в Рошбонне они были теми, кому он доверял больше всего: Рэй, с мягким характером и серьезностью, и вообще вне подозрений; нежная Клэр Фужере, худая и бледная, но с румянцем на щеках, который, как он догадывался, был вызван не столько вином, сколько близостью Рэя; Софи Баттс, откровенная и солидная; Бен, с его легкой манерой лавировать между домоткаными поговорками и здравым смыслом юриста. Если бы один из них оказался убийцей, он был бы ужасно раздосадован. И удивлен.

Это был Бен, который ответил. "Мы приехали, чтобы забрать машину Гийома и отвезти ее обратно. Это показалось нам всем хорошим предлогом ненадолго выбраться из дома, прокатиться на поезде, посмотреть Монт перед отъездом ". Улыбаясь, он поднял свой бокал, чтобы произнести тост за остальных.

"Ты уходишь?" Спросил Джон. "Я думал, Джоли хотела, чтобы ты остался".

"Не могу", - сказал Бен. "В Southwest Electroplating в меню представлены большие блюда. Готовится иск сопоставимой стоимости на два миллиона долларов. В любом случае, Джоли с самого начала сказала нам, что мы можем отправиться послезавтра. Он знает, где нас найти, если мы ему понадобимся ".

"Мы с Беном улетаем завтра вечером десятичасовым рейсом из Парижа", - сказала Софи. "Эти двое уезжают следующим утром, поездом из Динана".

Гидеон с интересом посмотрел на Рэя и Клэр. "Вы идете вместе?"

"Они, конечно, такие", - радостно сказала Софи.

"О", - сказал Рэй и прочистил горло. "Что ж".

"Рэймонд был достаточно любезен, чтобы сопровождать нас с мамой в Ренн", - чопорно объяснила Клэр, глядя на свой бокал. "После этого он будет нашим гостем в течение нескольких дней".

"Ну, ты знаешь, я не должен возвращаться в Северный Калифорния до следующей недели," сказал Рэй, "поэтому я подумал…ты знаешь." Он потянул за концы своего галстука-бабочки и засиял от невыразимого счастья.

Софи сделала большой глоток вина и поставила свой бокал. "Не знаю, как кто-нибудь другой, но я мог бы съесть лошадь. Клэр, дорогая, почему бы тебе не сделать заказ для нас? Это всех устраивает?"

Это устраивало всех, и Клэр, которая, казалось, в своей скромной манере была довольна ролью в центре внимания, долго советовалась с официантом, прежде чем остановиться на блюдах традиционной нормандской кухни из трех блюд. К тому времени, когда заказ был сделан, большая часть новой бутылки вина была выпита, и уровень праздничности был высоким. В камине пылал огонь, а снаружи из-за прошедшего дождя блестели булыжники Большой улицы, что позволяло Гидеону наслаждаться приятной иллюзией того, что он путешественник шестнадцатого века, уютно устроившийся в прекрасной гостинице среди приятных товарищей.

"Говорю вам, дети", - сказал Бен, игриво обращаясь к Рэю и Клэр, "если вы не собираетесь спросить его, это сделаю я".

"О, дядя", - пробормотала Клэр, опустив глаза, затем немного порозовела. Ей шел румянец, решил Гидеон.

"Хорошо, тогда я так и сделаю", - заявил Бен. "У нас к вам технический вопрос, профессор. Говоря генетически, насколько тесно связаны эти дети? Причина, по которой они хотят знать ..."

"Бен", - сказала Софи, - "Я думаю, Гидеон может выяснить, почему они хотят знать".

"Я мог бы сделать довольно хорошее предположение", - сказал Гидеон. "В любом случае, кто вы двое, кузены?"

"Это как раз то, что мы не можем определить", - сказал Рэй с донниным недоумением. "Мы знаем, что мы, во всяком случае, не двоюродные братья, но после этого все становится необычайно запутанным".

"Вот что я тебе скажу", - сказал Гидеон. "Почему бы тебе не составить генеалогическое древо на несколько поколений, показав, кто кого породил ..."

"Кого", - автоматически пробормотал Рэй, затем поморщился. "Извини, сила привычки".

"- и я попытаюсь выяснить генетические связи на основе этого".

Это было хорошо воспринято, и они приступили к реконструкции генеалогии дю Роше, при этом Бен рисовал ее шаг за шагом на обратной стороне бумажной салфетки. Тем временем подали первое блюдо: разнообразные фруктовые соки, поданные к столу на трех широких металлических подносах, разложенных так же одинаково и красиво, как набор открыток. Три больших рака и четыре креветки, чередующиеся по кругу в центре, аккуратная горка маленьких соленых морских улиток, которых нужно вытаскивать из панцирей булавками, вставленными в пробку, и горка примерно из сотни крошечных серых креветок, которые Клэр показала им, как есть. Один зажал голову между большим и указательным пальцами, затем другой рукой быстро отрезал хвост, обнажив кусочек бледного мяса, почти лишенный вкуса, но, тем не менее, насыщающий вкус слабой, сочной эссенцией самого океана.

Мы ели медленно, с помощью булавок и пальчиков, так что Джон и Гидеон могли с удовольствием развлечься, пока остальные добродушно обсуждали самые темные уголки семейной истории. Затем, когда на стол поставили два черных котелка с маринадным молом, Гидеону была вручена аккуратно отпечатанная таблица, который достал свою ручку и начал работать, пока ел.

К тому времени, когда мидии превратились в блестящие иссиня-черные кучи пустых раковин, а остатки бульона со вкусом лука-шалота пропитались нарезанными багетами, он объявил о своих находках. "Вы пятые кузены".

"Что это значит для ... для детей?" Спросила Клэр, затем посмотрела вниз и снова покраснела.

Гидеон улыбнулся ей. Было приятно знать, что еще остались такие женщины, как Клэр. Ему понравилась идея о Клэр и Рэе как команде; вокруг тоже было не слишком много Рэев Шеферов.

"Это означает, - сказал он, - что вы двое разделены одиннадцатью степенями кровного родства..."

"Разве ты не рад, что спросил?" Джон сказал.

"Что означает, что вероятность того, что вы разделяете какой-либо конкретный ген, неприятный или иной, равна. 00049. И даже если бы вы это сделали, вероятность того, что кто-нибудь из ваших детей получит двойную дозу рецессивного вируса, составляет всего четверть от этого."

Вполне понятно, что Клэр все еще выглядела смущенной, и, повинуясь импульсу, Гидеон потянулся, чтобы положить свою руку на тыльную сторону ее руки. Было прохладно и сухо. Он мог чувствовать ее хрупкие сухожилия сквозь тонкую кожу. "С практической точки зрения, - сказал он, - вы вообще не родственники. Беспокоиться не о чем ".

Ее лоб, наконец, расслабился. "Спасибо вам, профессор Оливер", - сказала она с улыбкой и убрала свою руку обратно.

"Гидеон". Он заметил, что ее рука скользнула под стол, и рука Рэя украдкой потянулась к ней. Еще один бокал вина, и он, вероятно, сказал бы: "Благословляю вас, дети мои".

Основное блюдо - баранья нога, известная, как рассказала им Клэр, своим нежным, пряным вкусом, полученным благодаря выращиванию на близлежащих прибрежных соляных пастбищах, а также белая фасоль и жареный картофель, - было подано в атмосфере растущего товарищества, которое было усилено бутылкой свежего вина Medoc. Однажды Бен начал расспрашивать о расследовании убийства, но внезапное, заметное съеживание Клэр (или, что более вероятно, четкий пинок в голень от Софи) успокоило его. В основном, они говорили об истории и архитектуре Монта, о которых Клэр была скромно осведомлена.

"Я знаю что", - сказал Рэй, раскрасневшийся от вина и энтузиазма и выглядевший очень по-мальчишески со своими веснушками и бабочкой. "Давай выйдем в залив и посмотрим на Монт оттуда. При условии, - быстро добавил он, - что прилив еще не закончился, конечно.

Софи поставила свой кофе. "Ты в своем уме, Рэймонд?"

"Почему?" он ответил испуганным морганием. "О, я понимаю. Но то, что случилось с Гийомом, было нелепой случайностью; все это знают. Просто мне всегда хотелось прогуляться по заливу Мон-Сен-Мишель и увидеть аббатство, парящее позади меня в тумане, похожее на нос корабля, как описывал Генри Адамс ".

"О, я думаю, это замечательная идея, Рэймонд", - тепло сказала Клэр.

"Но разве это не опасно?" - спросила Софи. "В конце концов..."

"Нет, нет, тетя Софи, когда я была маленькой девочкой в Авранше, мы с подругой целыми днями играли на песке. Если вы просто обратите внимание на прилив, и знаете, как выглядят зыбучие пески, и следите за туманом, и не уходите в море в одиночку, это совершенно безопасно ".

"Это очень много требований", - строго сказала Софи.

"Нет," Бен засмеялся, "я думаю, Клэр права. Ни для кого не секрет, что Гийом становился немного, ну, забывчивым, и факт в том, что он никогда не должен был быть там один. Не то чтобы я знал, кто собирался его остановить." Он с улыбкой допил свой кофе. "Но в любом случае, боюсь, что все это спорно, ребята. Извините, что портю удовольствие, но, боюсь, нам пора возвращаться. Софи слегла с простудой, и я хочу, чтобы она подняла ноги и хорошенько вздремнула сегодня днем ".

"У меня есть идея", - сказал Гидеон. "Почему бы вам двоим не пойти вперед и не забрать машину Гийома обратно? Мы можем подвезти Клэр и Рэя позже. По правде говоря, я бы с удовольствием побродил по заливу сам, особенно с гидом, который кое-что о нем знает ".

Рядом с ним беспокойно зашевелился Джон. Гидеон наполовину ожидал глухого удара по собственной голени, но его не последовало; просто проворчал: "Я думал, ты хотел осмотреть аббатство", просто чтобы Гидеон знал, что у него ничего не выходит.

"Это замечательная идея, Гидеон", - сказал Рэй. "Клэр, как мы можем узнать о приливе?"

"В старом помещении охраны, недалеко от входа, внизу, есть туристический офис. У них там есть столы для уборки".

"Тебе не обязательно идти туда до конца", - сказал Бен. "У меня где-то здесь есть один..." Он безуспешно похлопал по карманам своей куртки и брюк и, наконец, нашел его в пальто, которое оставил на вешалке у двери. Он вернулся к столу, листая небольшую брошюру. "Ежегодник Марей", - прочитал Гидеон на синей обложке, - "Озера Сен-Мало и Мон-Сен-Мишель. 1987".

"Давай посмотрим", - сказал Бен. "Хм, двадцать третьего марта, верно?" Он осторожно провел пальцем по линии. "Точно, вот оно. Прилив был в 10:21 этим утром, а отлив начнется только в... 5:15." Он закрыл брошюру и посмотрел на часы. "Ты в хорошей форме. Сейчас всего чуть больше двух, так что у вас есть три часа, прежде чем оно хотя бы начнет подниматься ".

"Больше, чем это", - сказала Клэр. "Это будет - как вы это называете, мертвая вода?- по крайней мере, в течение часа после отлива." Она улыбнулась Софи. "Но я обещаю, что мы нигде так долго не задержимся".

"Хорошо", - ворчливо сказала Софи. "Но я все еще думаю, что это гнилая идея".

ЧТОБЫ спуститься вниз, им пришлось подняться. Путь к пескам начинался в садах аббатства на уступе у вершины скалы, и там они постояли несколько минут, глядя на затянутую туманом громаду залива Святого Михаила, находящегося в опасности с моря. Низкие дождевые облака, которые нависали над горой, переместились на запад, так что слева от них лесистая береговая линия была окутана туманом. Справа от них они могли видеть широкое пространство того, что выглядело как пустынный кустарник - знаменитые соляные пастбища, объяснила Клэр, первоначально засеянные столетия назад в тщетной попытке стабилизировать пески - а за ними далекие низкие крыши Авранша.

Перед ними был сам залив, ничем не примечательный, за исключением нескольких узких ручьев, которые пересекали его большими ленивыми изгибами. Все было окутано тонким туманом, пронизанным водянистым солнечным светом с розоватым оттенком, так что песок и небо сливались в невыразительный, дезориентирующий мир бледно-лилового цвета. Нет, не совсем смешанные. Там, на горизонте, в десяти милях или больше, Гидеон мог разглядеть серую, поблескивающую ленту, которая была отступающим приливом. Он некоторое время наблюдал за ним, пытаясь понять, видит ли он, как он меняется - в конце концов, это был самый быстротекущий прилив в Европе, - но он оставался тем же: плоской оловянной полосой, отделяющей гладкую и бесформенную землю от гладкого и бесформенного неба.

"Как ты назовешь эту собаку, - мечтательно спросил Джон, - с серой шерстью?" Большая собака, короткая шерсть..."

"Веймаранер?"

"Верно. Вот что напоминает мне этот песок; как, должно быть, выглядит веймаранер для блохи, прилетающей на посадку ".

Гидеон рассмеялся. "Удивительно. Я никогда раньше не знал, что ты склонен к поэтическим фантазиям ".

"Без шуток, док, так вот что это было?"

"Ты в хорошей компании, Джон", - сказал Рэй. "Вы будете рады узнать, что сам дю Геклен использовал ту же метафору в...1390 году, я полагаю, это было. Ну, не совсем то же самое, но достаточно близко."

"Это было бы трудно", - сказала Клэр. "Дю Геклен умер в 1380 году".

Ее глаза нерешительно метнулись по каждому из мужчин. Гидеон мог видеть, что она не привыкла шутить, и она пыталась оценить, не зашла ли она слишком далеко.

Взрыв смеха Рэя успокоил ее. "Это то, - сказал он с притворной строгостью, - чего я должен с нетерпением ждать? Целая жизнь придирок и придирок по поводу тривиальных арканов?"

"Да!" - сказала она, слишком бурля, как ребенок, который учится играть. "О, да!" Затем она захихикала; девичий, привлекательный звон удовольствия, который сделал ее почти хорошенькой. "Что бы это ни значило - то, что ты сказал". Она определенно вылезала из своей скорлупы.

Рэй сжал ее руку, выглядя взволнованным и довольным. "Возможно, нам следует спуститься сейчас", - чопорно сказал он. "Мы хотим быть уверены, что вернемся в течение трех часов".

У подножия горы им пришлось карабкаться по покрытым водорослями гранитным валунам, затем пробираться через пятьдесят футов черной грязи. Клэр, одетая в теннисные туфли, которые она брала с собой на прогулку, уверенно шла впереди. Когда они добрались до песка, она сказала: "Прежде чем мы пойдем дальше, я думаю, тебе было бы полезно узнать, как выглядит зыбучий песок. Хочешь, я тебе покажу?"

Она поднялась на вершину холма - приливная равнина, кажущаяся сверху такой невыразительной и гладкой, на самом деле была полна борозд, бугров и впадин - и огляделась вокруг, наклонившись к туманному сиянию и прикрывая глаза рукой, как моряк Гилберта и Салливана. "Вот!" - сказала она. "Приди!"

Они подошли к примерно круглому участку песка, возможно, десяти футов в диаметре. В отличие от плоской, неровной поверхности повсюду, она была глянцевой и гладкой, коричневой, а не лиловой. И ни в малейшей степени не выглядят опасными.

Она указала на участки поменьше поблизости. "Как вы видите, этого там изрядное количество. Летом, когда приезжают туристы, пески, слава Богу, более устойчивы. Но зимой ты должен смотреть, куда идешь. Гидеон, что-то не так?"

"Клэр, если это так очевидно, как мог Гийом этого не видеть?"

"Да, это хороший вопрос", - сказал Рэй.

"Но как он мог это видеть?" Спросила Клэр. "Даже под слоем воды толщиной в дюйм это невидимо. Поднимался прилив, и он, должно быть, вошел в него через воду... - Она с любопытством нахмурилась, глядя на него. "Разве не это произошло?"

"Я полагаю, это так", - сказал Гидеон, и он предположил, что так оно и было. Куда бы он ни посмотрел, везде находилось логическое объяснение случайному утоплению человека, которого он знал как Гийома. Всем разумные объяснения; никто не сомневался, даже Джон. И все еще…

Они вышли в залив минут на двадцать, ни разу не оглянувшись. (Это было предложение Рэя для усиления драматического эффекта, когда они, наконец, повернулись.) Когда они добрались до песчаной дюны высотой шесть или семь футов, они взобрались на нее и нашли похожую на кратер вершину, на которой они все могли удобно расположиться, прислонившись к стенкам впадины, оглядываясь на гору.

Оттуда аббатство действительно было похоже на нос огромного корабля, несущегося на них над морем песка. Некоторое время они лежали на спине под бледным солнечным светом, мирно впитывая его, погруженные в свои собственные мысли. Затем, подстрекаемая вопросами Рэя, Клэр начала рассказывать им историю скалы с тех времен, когда это был не Мон Сен-Мишель, а Мон Томб, и она поднималась не со дна моря, а из зеленого леса, известного как Скиси. Затем ужасный прилив нашей эры. 709 год уничтожил население и изменил ландшафт, так что, когда архангел Михаил появился там немного позже, это было на сегодняшнем одиноком монолите, почти в миле от берега.

Вскоре Гидеон услышал долгий, удовлетворенный вздох Джона, за которым немедленно последовало замедленное, ритмичное дыхание. Если бы Джон когда-нибудь страдал бессонницей (смехотворная предпосылка), ему не пришлось бы прибегать к таблеткам; все, что ему нужно было бы сделать, это сесть за что-нибудь, напоминающее лекцию. Но на этот раз Гидеон посочувствовал. Голос Клэр был мелодичным и мягким, а песок под ними излучал тепло, которое ему каким-то образом удалось впитать от тонких солнечных лучей.

Он вытянул ноги и скрестил их в лодыжках, наслаждаясь убаюкивающей историей Клэр и парящим над ними аббатством со шпилем. Когда-нибудь он приведет Джули сюда, на это самое место, чтобы она посмотрела на это вместе с ним. Сначала они пообедают в Mouton Blanc; это было необходимо. Все было бы не так, как раньше, если бы этот прекрасный ягненок не излучал свое собственное тепло изнутри.

Он не осознавал, что дремлет, пока его веки внезапно не открылись, оставив его напряженным и настороженным. Он не мог плыть по течению долго. Клэр все еще жила в десятом веке. Джон все еще спал.

"Послушай!" сказал он настойчиво. Зачем, он не был уверен. Только то, что там было что-то…

Клэр остановилась на полуслове. Джон мгновенно проснулся. Все они некоторое время сидели, напрягая слух, затем вскочили на ноги и огляделись вокруг.

"Это невозможно!" Рэй плакал. Остальные просто смотрели, онемев.

Возвышающаяся впадина, в которой они сидели, не позволяла разглядеть дно залива или даже нижние укрепления аббатства. Теперь они увидели, что их песчаный горб превратился в миниатюрный Мон-Сен-Мишель, остров высотой шесть футов, окруженный огромным, тонким, как ткань, слоем воды, прерываемым сухими участками везде, где земля немного поднималась. За ними простыня утолщалась и простиралась до горизонта. Впереди, примерно в тысяче ярдов, они могли видеть его приближающийся край, неравномерно ползущий к горе, как пленка ртути.

"Прилив!" Сказала Клэр, все еще глядя. "Как это может быть?" Она посмотрела на свои часы. "Сейчас только 3:40".

"Может-может ли таблица приливов быть неправильной?" Пробормотал Рэй.

"Нет, нет", - сказала Клэр. "Я так не думаю. Я никогда не слышал ни о чем подобном ".

Гидеон и Джон обменялись коротким взглядом. Может быть, таблицы приливов и отливов и не могли лгать, но Бен Баттс чертовски уверен, что мог. Гидеон стиснул зубы; черт возьми, он почувствовал слабое шевеление - чего? Настороженность? Подозрение?-когда Бен прочитал таблицу приливов, но он отмахнулся от этого как от сильной паранойи. И он не смог придумать вежливого способа попросить разрешения самому взглянуть на стол.

Но сейчас не было времени развивать эту мысль. И если они не уберутся оттуда в спешке, у них никогда не будет времени заняться чем-то другим. Даже за те несколько секунд, что они наблюдали, уровень воды вокруг дюны плавно поднялся, как жидкость, просачивающаяся в бассейн со дна, и некоторые сухие участки уже были поглощены. Звук, который разбудил Гидеона, понял он, был жужжащим гулом миллионов пузырьков, лопающихся на песке, когда вода просачивалась сквозь него. И теперь раздался более громкий звук, отдаленный, но более зловещий; устойчивый гул, похожий на колоссальный водопад глубоко внутри пещеры. Даже когда они автоматически повернулись к нему, холодный ветер, наполненный отвратительным влажным запахом морского дна, трепал их за волосы и хлестал по лицам.

"Это основная часть прилива", - сказала Клэр без выражения. "Это будет здесь через несколько минут. Нам придется бежать в Монт."

"Но как мы увидим зыбучие пески?" - Спросил Рэй, звуча скорее с любопытством, чем испуганно. "Разве мы не вмешаемся в это?"

"Если мы это сделаем, это не причинит нам вреда, пока мы не теряем голову и держимся вместе. Это не засосет тебя под воду, как это бывает в фильмах, но это захватывает тебя и удерживает на время прилива. Но если ты не будешь сопротивляться, если ты бросишься плашмя, когда почувствуешь, что тебя поймали, кто-нибудь другой сможет тебя вытащить ". Она сделала усилие, чтобы улыбнуться. "Большую часть времени. Я думаю, теперь нам лучше попытаться вернуться ".

"Забудь об этой "пробной" истории", - сказал Джон. "Давай просто сделаем это".

Они спустились с дюны и размеренной трусцой зашлепали вперед по спокойной воде глубиной по щиколотку, пытаясь догнать наступающий прилив и выбраться на сухой песок, но к тому времени, как они добрались до того места, где раньше был край, он продвинулся еще на пятьсот футов вперед, и вода доходила им до икр. Позади них рев был более диким, ветер сильнее, небо хмурое, мутно-серое. Джон и Гидеон тяжело дышали, Клэр и Рэй тяжело дышали. Их обувь, наполненная водой, была похожа на груз, без которого было невозможно обойтись из-за гальки и ракушек. Баранина в желудке Гидеона больше не была такой вкусной.

Тем не менее, все было лучше, чем могло бы быть. Никто не наступал на зыбучие пески, и они были уже на полпути к горе. Если скорость прилива не увеличится, они, вероятно, пройдут весь путь, не столкнувшись ни с чем худшим, чем промокание.

Они двинулись дальше, и еще через пять минут достигли участка наклонного песка, который ведет к подножию горы. Возбужденные и смеющиеся, они устроили шоу, перешагнув через ползущую кромку воды высотой в дюйм на сушу. На Северной башне несколько наблюдателей кричали и махали руками. Джон ухмыльнулся и сцепил руки над головой, по-боксерски, что, казалось, сбило их с толку.

"Вот это", - сказал Рэймонд, когда они двинулись вверх по склону в ботинках, в которых при каждом шаге хлюпала вода, - "это то, что я называю приключением. Преодолеваем прилив Мон-Сен-Мишель! Прямо как в Верселе! Я никогда не думал, что это случится со мной." Он счастливо улыбнулся, с ясными глазами и затаив дыхание. "Не то чтобы я сожалею, что все закончилось".

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

До конца было еще далеко. Вместо того, чтобы продолжать плавно подниматься вверх, песчаное дно опустилось, и еще через несколько мгновений они оказались на краю берега высотой шесть футов, глядя вниз на мелкий, коричневый, быстро текущий ручей. Они были не более чем в сотне ярдов от скалистого основания горы.

"Откуда, черт возьми, это взялось?" Сказал Джон, его брови сошлись на переносице. "Мы не пересекали это, когда выходили".

"Раньше было сухо", - мрачно сказала Клэр. "Это не река, это прилив. Сначала она течет по самой низкой поверхности, затем распространяется. Каждый день появляются новые каналы. Нам лучше поскорее перебраться на ту сторону."

Рэй казался озадаченным ее серьезностью. "На самом деле это не выглядит слишком сложным. Это не может быть больше дюжины футов в ширину, и я думаю, что это всего около двух футов д ..."

Его прервал новый звук, отличный от рева водопада позади них; странное, шипящее ворчание, которое безошибочно и быстро приближалось. Они с тревогой посмотрели в ту сторону, и через несколько секунд густая волна темной воды, почти такая же высокая, как берега ручья, тяжело скатилась по ней к их ногам, толкая перед собой кромку грязно-желтой пены и куски плавника и пластика. Когда это с шипением прошло, вода в ручье закачалась взад-вперед, а затем беспокойно убыла, как вода в ванне. Но это не утихло полностью.

"Цена поднялась почти на фут", - мрачно сказал Гидеон, рассказывая им то, что, как он знал, они знали. Вода также текла быстрее, с небольшими вспучиваниями и завихрениями там, где раньше их не было.

"Мы собираемся промокнуть, не так ли?" - приглушенно, но неустрашимо пробормотал Рэй. "Ну, первое, что нам нужно, это разумный тактический план ..."

Но Джон, как хорошо знал Гидеон, не был силен в тактических планах. "Мы сделаем цепочку", - коротко сказал он. "Я захожу первым. Затем Клэр протягивает мне свою руку, затем вы берете ее за руку, док, затем Рэй берет вашу." Он подошел к краю берега.

"Джон, подожди", - сказала Клэр.

Но он уже скользил ногами вперед в ручей, съезжая по осыпающемуся берегу на заднике своих штанов. "Ну, в любом случае, не слишком холодно". Он слегка покачнулся, когда его ноги коснулись дна. Уровень воды доходил ему до бедер. "Но берегись; течение сильнее, чем кажется". Он поднял к ним руку. "Пойдем. Док, не могли бы вы вроде как передать мне Клэр?"

Не более чем за минуту они преодолели путь без происшествий. Джон, который в такие моменты склонен был видеть себя капитаном корабля, оставался в воде, пока не раздал всех.

Затем, когда Гидеон опустился на колени, чтобы помочь ему подняться, раздалась еще одна шипящая, ворчащая прелюдия, и еще одна темная приливная волна, на этот раз гораздо большая, похожая на кильватерный след корабля, сердито вскипела вниз по течению. Оно врезалось в Джона, когда он пытался вскарабкаться наверх, вырвав свою руку из руки Гидеона и пронеся его на своем гребне двадцать футов, как кусок пенопласта, прежде чем небрежно отшвырнуть его в сторону, оставив его цепляться за противоположный берег, тот, с которого они пришли.

"Я в порядке, я в порядке!" - кричал он, брызгая слюной, но шлепнулся и оступился, прежде чем смог выпрямиться. "Парень, поток становится сильнее с каждой секундой".

И выше, заметил Гидеон. Вода теперь поднималась выше пояса Джона, вздымая его лыжную куртку. Следующий всплеск поднял бы его до подмышек. "Давай, Джон, оно поднимается. Тебе нужна помощь?"

"Не, я в порядке. I’m-"

Он замер, открыв рот, с выражением, которое Гидеон, коренной калифорниец, всегда ассоциировал с первыми толчками землетрясения: озадаченное, прислушивающееся выражение, как будто вы не могли заставить себя поверить, что надежная старая земля действительно покачнулась под вами. Не важно, через сколько землетрясений вы прошли, первая недоверчивая реакция была одинаковой.

Только землетрясения не было.

"Зыбучие пески?" - Настойчиво спросил Гидеон.

"Я думаю, да", - сказал Джон. "Моя нога... я не могу..."

"О, Боже мой", - сказала Клэр. "Джон, не пытайся двигаться!"

Ему удалось рассмеяться. "Кто может двигаться?" Но он все равно потянул к берегу, безрезультатно. Края крошились под его пальцами и крошечными лавинами скатывались в ручей. Он покачал головой и посмотрел на них. "Что нам теперь делать, ребята?"

"Мы вытащим тебя", - сказал Гидеон. "Как глубоко ты увяз?"

"Я не знаю". Он наклонился, держа лицо над поверхностью, пока исследовал дно рукой. Случайная волна попала ему в рот и заставила его закашляться. Нет, не случайный всплеск. Уровень воды поднялся еще на дюйм. Гидеон беспокойно заерзал. Он не сомневался в том, что сможет спасти своего друга, но беспомощный и зависимый Джон Лау был неестественным и тревожащим явлением.

"Чуть выше лодыжек", - крикнул Джон, перекрикивая быстрое бульканье ручья и более глубокий рев на заднем плане. Он закачался под напором течения и попытался удержаться, упершись одной рукой в берег. Было больше песчаных лавин.

"Это не так уж плохо", - сказала Клэр Гидеону. "Мы должны быть в состоянии вытащить его".

"Нам нужно что-нибудь, за что он мог бы ухватиться", - сказал Рэй, отвлекшись достаточно, чтобы оставить предлог в конце.

Клэр кивнула. Она была единственной в длинном пальто, и она быстро сняла его и передала Гидеону. Она вздрогнула, когда порыв сырого ветра облепил ее шелковое платье, облегавшее ее худую фигуру. Рэй быстро снял свой макинтош и накинул его ей на плечи.

Гидеон взял пальто Клэр, но покачал головой. "Ни за что. Из банка это не достанет, - тихо сказал он. "Я собираюсь войти и вытащить его".

"Но зыбучие пески..." - начала Клэр.

"Может быть, это только там, где Джон. Вы с Рэем держитесь за один конец пальто, а я войду, держась за другой. До него всего несколько шагов. Если я наткнусь на зыбучие пески, ты можешь вытащить меня обратно, и мы попробуем что-нибудь еще ".

Например, что, мрачно подумал он, спускаясь с берега, держась одной рукой за рукав пальто. Давайте просто надеяться, что у Рэя был хороший, аккуратный альтернативный тактический план, полностью разработанный. Они вдвоем над ним вцепились в пальто со скрежещущей зубами решимостью, их хрупкие тела напряглись, как будто на другом конце у них был резервуар.

Это было хорошо, что они сделали. Он приготовился к более жесткому течению, чем раньше, но оно все равно застало его врасплох. Это был уже не жесткий, сокрушительный толчок, через который они пробирались несколько минут назад, а интенсивное всасывание, которое вцепилось в его тяжелую, промокшую одежду и дернуло его вправо, как жука, пойманного пылесосом. Он потерял равновесие еще до того, как нашел его, и скатился бы вниз по течению, если бы не упорные каблуки Клэр и Рэя и решительная хватка за их полы пальто. Его ноги дрейфовали, как серпантин в потоке, он упрямо держался за рукав, пока не выпрямился, повернувшись боком к течению, чтобы оказать как можно меньше сопротивления. Песок под его ногами казался достаточно твердым.

"Это как бы захватывает тебя, не так ли?" Сказал Джон, едва слышно из-за нарастающего шума воды.

"Без проблем", - сказал Гидеон. "Все под контролем. Ты готов, чтобы тебя спасли?" Он осторожно посмотрел налево. Никаких скачков на пути.

"Я не знаю об этом", - сказал Джон. "Это будет адским ударом по моему эго".

"Гидеон!" Звонила Клэр. "Если с твоими ногами все в порядке, не рискуй - попробуй дотянуться до него, не шевеля ими!"

В этом был смысл. Все, что им было нужно, это чтобы они оба застряли в зыбучих песках. Твердо стоя на ногах и крепко ухватившись одной рукой за рукав пальто, Гидеон протянул другую руку и перегнулся через ручей, дрожа от напряжения оставаться на ногах в мощном и безжалостном течении. Но даже когда его рука была вытянута до предела, так что он кряхтел от усилия, его напряженные кончики пальцев были на фут ниже кончиков пальцев Джона.

На берегу Рэй с трудом избавлялся от своего твидового пиджака, не выпуская пальто Клэр из своей хватки. "Гидеон, если я отдам тебе свою куртку, ты можешь позволить Джону взять ее. Если бы я мог просто..."

Но Гидеон сомневался, что схема "пальто-Гидеону-куртка-Джону" предоставит достаточно рычагов, чтобы вытащить 200-фунтовое тело Джона из песка. И он все равно не был уверен, что сопротивляющийся Рэй сможет вовремя освободиться. Даже за ту минуту или около того, что он был в ручье, уровень воды пугающе поднялся. Теперь это зависело от его грудной клетки, и очень скоро ему стало бы невозможно стоять на ногах. Рана уже доходила Джону почти до подмышек, так что он пытался удержаться на ногах, гребя руками, как человек, идущий по воде.

Нет, не было времени ждать. Теперь он понял, что ему следовало сделать, так это перейти ручей вброд там, где они пересекали его раньше и знали, что там нет зыбучих песков, а затем вытащить Джона с берега на противоположной стороне. Но теперь было слишком поздно для этого. Он собирался рискнуть с зыбучими песками.

Он осторожно двинулся к Джону, "скользя" по поверхности, как сказала им Клэр, если они окажутся рядом с ним. Он осторожно продвинул левую ногу вперед, нащупывая зыбучий песок (на что это было похоже?), напряженно прислушиваясь к следующему всплеску. Его вытянутые пальцы были в десяти дюймах от пальцев Джона ... в шести дюймах…Клянусь Богом, он собирался это сделать. Два дюйма…

Джон потянулся к нему. "Только... немного..."

"Хм..." Гидеон продвинул ногу вперед еще на пару дюймов.

В тот самый момент, когда их кончики пальцев соприкоснулись, он шагнул в нее, и он понял выражение лица Джона. Ощущение было такое, как будто он поставил левую ногу на раскачивающуюся лодку, или сделал шаг на шатком батуте, или на старомодной водяной кровати. Или огромная, шаткая миска с желатином, которая опрокинется, если он приложит к ней немного веса. Это было совсем не то, чего он ожидал, и это было странно, все верно.

Он пошатнулся, потерял равновесие и откинулся назад на ногу, стоявшую на твердом песке. Когда он это сделал, все стало еще хуже. Еще одна волна, на этот раз извилистый, грохочущий бурун, прокатилась по каналу к ним, и Клэр с Рэем яростно дернули за куртку, вытаскивая его на берег и убирая с дороги.

"Джон!" - тщетно закричал он, вскакивая на ноги, чувствуя себя в безопасности, но все еще способный чувствовать прикосновение пальцев своего друга к своим собственным. Они были так мучительно близки…Он ничего не мог поделать, кроме как смотреть, бессильный и потрясенный, как огромная волна воды пронеслась мимо них, похоронив Джона на ужасные, медленные секунды.

"Смотри, с ним все в порядке! Он жив!" - Выпалил Рэй, когда голова Джона наконец показалась из оседающей воды.

С плотно закрытыми глазами, спутанными и мокрыми черными волосами и надутыми от задержки дыхания щеками его голова показалась Гидеону похожей на что-то, насаженное на пику на Лондонском мосту, но через мгновение он доказал правоту Рэя, сделав глубокий вдох и открыв глаза.

"Я думаю, пришло время для плана Б", - слабо крикнул он через ручей. Вода, поднимаясь все быстрее и быстрее, плескалась у его подбородка. Он с опаской посмотрел направо, ожидая следующего всплеска.

И Гидеон почувствовал первый болезненный укол настоящего страха. Что, черт возьми, он собирался делать? Как он собирался вытащить Джона, прежде чем его прикончит следующая волна? Будь он проклят за то, что был настолько глуп, чтобы вляпаться в дерьмо, когда они были почти дома!

Тяжело дыша от разочарования, практически переступая с ноги на ногу, он дико озирался в поисках палки, шеста, идеи, но, конечно, ничего не было. Рэй и Клэр стояли, сгорбившись, без каких-либо предложений, все еще бессмысленно цепляясь за промокшее черное пальто. Джон, черт бы его побрал, просто бесполезно сидел там, как шишка на бревне, по уши увязший, и ему нечего было сказать. Еще один всплеск и-

Услышав свистящее, рокочущее бормотание, все они резко посмотрели вверх и увидели, как тусклый, коричневато-серый бурун, толкая перед собой груду обломков и желтой пены, плавно и злобно катится к ним по каналу, на этот раз так высоко, что вода переливается через борта.

И у Гидеона появилась идея. Он быстро побежал вверх по течению вдоль берега, к приближающемуся буруну, успев сделать всего четыре или пять шагов, прежде чем поравняться с ним. Затем, оттолкнувшись от края берега, он нырнул в него, совершив неглубокий прыжок под углом назад по течению, в

Направление Джона. Краем глаза он заметил, что Клэр и Рэй уставились на него, открыв рты.

На уме у него было схватить Джона - более или менее удержать его под водой, - когда мощная волна унесла Гидеона вниз по течению, и использовать объединенный импульс волны и свой собственный вес, чтобы вытащить Джона из песка. Во-первых, не такая уж и хорошая идея, и в лучшем случае наполовину сформированная, но это было все, о чем он мог думать, и при данных обстоятельствах это было неплохо.

Или этого бы не было, если бы не две вещи. Во-первых, его поспешное погружение привело его не к вздымающейся вершине волны, а прямо перед ней, под тяжелым, нависающим завитком. Вместо того, чтобы двигаться вперед в направлении Джона, он был отброшен грохочущей водяной завесой и вынужден был лечь вниз, растянувшись и искривившись, сильно удариться о песчаное дно и выбить из него большую часть воздуха. Затем, прежде чем он смог поднять голову на поверхность и сделать вдох, большая часть волны швырнула его кувырком вперед, сбитого с толку и задыхающегося, близкого к панике , потому что Джон к этому времени тоже был под водой, его ноги крепко увязли в зыбучих песках, и Гидеон не мог видеть, где он. Был бы только один шанс схватиться за него, и если бы он упустил, тогда-

Он попытался силой открыть глаза, но пронзительная боль от соленой воды заставила их закрыться. Разрываясь от усилий задержать дыхание, неспособный отличить верх от низа, он яростно размахивал руками и даже ногами, отчаянно надеясь схватить Джона, когда тот проносился мимо. И чудесным образом он врезался прямо в него.

Именно в этот момент вторая вещь пошла не так. Когда бурун обрушился на него, Джон инстинктивно отвернул от него лицо и не видел, как Гидеон нырнул внутрь. Поэтому, когда какое-то отвратительное существо, вытащенное из глубины приливом, вцепилось в него сзади своими извивающимися щупальцами, он, естественно, вслепую ударил кулаком в эту массу так сильно, как только мог.

Удар пришелся Гидеону прямо под диафрагму и выбил застрявший воздух изо рта взрывом пузырьков. Конвульсивно он усилил хватку, только для того, чтобы его снова ударили, на этот раз в грудь, а затем, неуклюже и с уменьшающейся силой, в боковую часть шеи. Голова раскалывалась от нехватки кислорода, он непроизвольно набрал полный рот морской воды, и его тут же вырвало вместе с остатками воздуха в легких. Ему нужно было вынырнуть подышать воздухом, если бы он мог понять, какой путь ведет наверх, но если он отпустит Джона…

Лениво вращающиеся точки света сказали ему, что он теряет сознание, что больше не может сопротивляться непреодолимому притяжению приливной волны. Он начал терять связь с тем, где он был, что он делал. Мучительный огонь в его груди отступил в какое-то более отдаленное измерение. Его разум провис и поплыл, и он, должно быть, начал судорожно втягивать воздух, потому что соленая вода внезапно обожгла ему нос. Он остановил себя, чтобы не набрать его в легкие, но на этот раз он не смог его изгнать; оно скопилось в задней части его горла, как ледяное желе. Он смутно осознавал, что его ноги дернуло назад со всей силой волны, так что он был вытянут горизонтально под поверхностью воды, как флаг во время шторма, цепляясь жесткими и бесчувственными руками за скользкий, пористый материал воротника Джона.

Пришло время отпустить, уступить течению и быть унесенным прочь, время оставить Джона умирать с миром, но он все еще держался, не в силах приказать своим каменным пальцам разжаться. Смутно он осознал, что Джон все еще слабо сопротивляется, дергая Гидеона за запястье. Разгневанный Гидеон слабо встряхнул ошейник. Почему этот тупой ублюдок не мог позволить ему умереть с миром? Джон сопротивлялся сильнее, и Гидеон, смутно разъяренный, встряхнул его сильнее в ответ, когда новая приливная волна мощно потянула их.

Было ощущение, что из бутылки выскакивает пробка, а затем он снова кувыркается, его руки все еще сжимают воротник Джона, и Джон кувыркается и подпрыгивает вместе с ним. Как во сне, не понимая, что происходит, он, тем не менее, понял, что сделал то, что пытался сделать. Когда он открыл рот, чтобы ликовать, ожидающая морская вода хлынула внутрь, а за ней последовала клубящаяся, похожая на гриб чернота, заливаясь в его горло и расширяясь, заполняя раздувающиеся внутренности.

"Я думаю, с ним все в порядке", - раздался над ним взволнованный голос Клэр.

"Конечно, я в порядке", - раздраженно сказал Гидеон. Или был им? Он лежал на спине в двух или трех дюймах воды, с поднятой головой и щекой, прижатой к холодной, мокрой ткани. Платье Клэр, понял он. Его голова лежала у нее на коленях. Что происходило? Они все еще были в заливе? С ним произошел несчастный случай? Fallen? Внезапно он вспомнил и приподнялся на локтях.

"Джон..."

"Прямо здесь", - сказал Джон. "Я в порядке". Он стоял на коленях рядом с Гидеоном. "Спасибо, что пришли за мной, док", - неловко сказал он. "Извини, что я тебя ударил".

"Не думай об этом", - ошеломленно сказал Гидеон. "В любое время".

"Как ты себя чувствуешь?"

"Прекрасно". И он был, более или менее. Боль в горле, тошнота, легкая тошнота, мышцы слабые, как у младенца, и все еще дрожат, но он, казалось, не пострадал. "Как долго я был в отключке?"

"Не более чем на пару минут. Я не уверен, был ли ты когда-нибудь полностью отключен."

Казалось, прошла целая неделя. "Как я сюда попал? Это ты вытащил меня оттуда?"

Джон покачал головой. "Не мог. Нас выбросило на возвышенность на пару футов воды. Я пытался вытащить тебя, но у меня не хватило сил. Я даже не мог вытащить себя. Все, что я мог сделать, это вытащить твою голову из воды. Мы бы просто лежали там и купили это при следующем всплеске, если бы Рэй не вытащил нас. И как раз вовремя".

"Рэй вытащил нас?"

"Теперь, действительно", - заметил мягкий голос Рэя с другой стороны Гидеона. "Необходим ли такой подчеркнуто недоверчивый тон?"

Гидеон и Джон оба пошатывались, но могли идти без поддержки, и вчетвером они наконец достигли подножия горы, выбрались с приливной равнины и усталой, не слишком устойчивой вереницей поднялись по каменным ступеням в сады. Глядя прямо перед собой, они с достоинством прошли (что было нелегко; Джон потерял свои ботинки и носки, Гидеон - один из своих ботинок) мимо угрюмой группы людей, которые вытягивали шеи, чтобы увидеть их с Северной башни.

"Как ты думаешь, почему они так на нас смотрят?" Спросил Рэй, его голос звучал легкомысленно. "Они злятся на нас за то, что мы были достаточно безмозглыми, чтобы весело выйти навстречу набегающему приливу, или потому, что мы испортили им день, в конце концов не утонув?"

В их шатком состоянии это показалось забавным, и они пошли по Большой улице, фыркая и задыхаясь от смеха. Но к тому времени, как они добрались до машины, у них возникла предсказуемая реакция; они были подавлены, и их зубы начали стучать от холода. Их одежда, с которой все еще капала вода, прилипла к ним, как лед. Гидеон остановился в первом же отеле, к которому они подъехали, коричневом, грязном старом здании рядом с железнодорожной станцией на улице Куэнон в Понторсоне, в нескольких кварталах от дамбы.

Хозяйка, мадам Глюж, не отличалась исключительным гостеприимством. С какой именно целью, спросила она на простом французском, они хотели комнату? Задав им этот вопрос, прежде чем взять на себя обязательство относительно того, есть ли свободное место, она сложила свои коренастые, обтянутые свитером руки и подозрительно посмотрела на них, ожидая, что они будут защищаться.

Ее настороженность была понятна; четверка не вызывала доверия: трое мокрых, перепачканных иностранцев - двое из них неповоротливые, опасные на вид дьяволы - и нахмуренная француженка, все промокшие и без багажа. Мускулистый азиат был на самом деле босиком, как будто он пришел прямо из джунглей, другой крупный был одет только в красно-серую кроссовку для бега, и у всех у них был перевозбужденный вид с дикими глазами. Наркотики? Виски? Кто знал, какова была их история? Беглецы от полиции? Сбежавшие заключенные, которые только что выплыли на берег? Вряд ли это зрелище согреет сердце владелицы провинциального отеля, привыкшей к тихой клиентуре из респектабельных (или, по крайней мере, одиноких) путешествующих представителей бизнеса.

Рэй не помог делу, пообещав, что они будут в пути к шести, поскольку комната нужна им всего на час, но Клэр быстро объяснила, что их застало в заливе, и они просто хотели остаться достаточно долго, чтобы принять горячий душ и, если возможно, высушить одежду.

Очень хорошо, сказала мадам, немного оттаяв от мягких манер Клэр, но для всех них было бы невозможно делить одну комнату. Мужчины в одном, женщины в другом. На разных этажах. Только когда это недвусмысленное условие было смиренно принято, она смягчилась. Она брала с них плату только за одну комнату, а не за две, и если они оставляли свою одежду за дверью, она велела отнести ее в подвал и положить в сушилку для белья.

С соблюдением приличий, гарантированных таким образом, мадам Глюж смягчилась еще больше. Пока они снимали мокрую одежду, она постучала в их двери, принеся в каждую комнату по изолированному кувшину черного кофе с добавлением коньяка - и попутно убедившись, что Клэр была там, где она должна была быть. Тем не менее, это была доброта, и ее приняли с благодарностью, так что к тому времени, когда они сдали свою одежду и надели одеяла или покрывала, их сердца и тела начали согреваться заново.

На этаже был один душ, и пока Рэй, великолепно задрапированный в покрывало из синели королевского синего цвета, крался, как индейский вождь, по тусклым коридорам в поисках его, Гидеон и Джон, пара смельчаков в простых серых одеялах из шкафа, сидели в комнате, пили бодрящий кофе и разговаривали.

"Что ты думаешь, Джон?" Вряд ли было нужно говорить о чем.

"Я думаю, Клэр была права; таблицы приливов не лгут".

"Вот что я думаю. Так почему Бен Баттс должен хотеть прикончить нас?"

"Я не думаю, что он это сделал, док. Я думаю, он хотел прикончить тебя, а остальным из нас просто повезло, что они были рядом ".

"Я?" Гидеон резко поставил свою чашку на низкий столик. "Почему?" Прежде чем слова слетели с его губ, он кивнул Джону. "Не бери в голову, глупый вопрос. Интересно, почему мне так трудно привыкнуть к тому факту, что кто-то пытается меня убить." Он снова взял чашку и сделал укрепляющий глоток, затем поднес ее к носу и насладился густым, сладким, острым ароматом бренди.

"Бен", - задумчиво произнес он. "Почему Бен? Что бы он имел против Клода? Что бы он имел против Гийома? Зачем их убивать?"

"Гийом?"

"Фальшивый Гийом, я имею в виду; мистер X. Я не знаю, как еще его назвать".

Джон разлил остатки кофе в их чашки. "Ты никогда не сдаешься, не так ли?" - сказал он, смеясь. "Ты собираешься доказать, что беднягу убили, был он убит или нет".

"Джон, ты серьезно? Если мы там больше ничему не научились, то, по крайней мере, теперь мы знаем, как это было сделано. Бен был чертовски близок к тому, чтобы утопить всех нас... - Он допил последнюю порцию согревающего кофе. " - какими бы жизнерадостными и сообразительными мы ни были. Неужели так трудно поверить, что он сделал то же самое с 'Guillaume’? Как ты думаешь, где бы мы были прямо сейчас, если бы были больны, и стары, и хромы?"

Джон медленно кивнул. Завернутый в одеяло, со сложенными на груди руками и задумчивым смуглым плоским лицом с высокими скулами, он действительно был похож на воина равнин девятнадцатого века, позирующего для своего портрета кисти Кэтлин, далекого и непостижимого.

"Док, вы правы", - сказал он глубокомысленно.

"Я только что подумал о другом моменте. Бен - корпоративный юрист Southwest Electroplating."

Взгляд Джона говорил о том, что если кто-то и был непостижим, то это был не он.

"Гальванопокрытие - это то же самое, что посеребрение, не так ли?" Гидеон сказал. "Разве ты не говорил мне, что цианид используется при серебрении? Конечно, у Бена не было бы никаких проблем сбежать с небольшим количеством цианида из его собственной фирмы так, чтобы никто об этом не узнал."

"Да", - сказал Джон, не убежденный, "только цианид не так уж трудно достать любому. Но я думаю, об этом есть над чем подумать ". Он покачал головой. "Я не знаю, док. Трудно представить Бена тем, кто стоит за всем этим. Тебе кажется, что это правильно?"

Нет, - со вздохом признал Гидеон, - это не так. И чем больше он думал об этом, тем менее правильным это казалось. Во-первых, он слишком сильно любил Бена, чтобы добровольно признать его убийцей, но пусть это пройдет. Было слишком много других вещей, которые не сходились, слишком много откровенных нелепостей. Конечно, Бен Баттс был достаточно умен, чтобы придумать менее причудливый план убийства, чем этот. Как он мог знать, что Гидеон появится в Мон-Сен-Мишель именно в этот день, и как раз вовремя, чтобы его вытолкнули в надвигающийся прилив? И если он каким-то образом знал, был ли он действительно таким монстром, который пожертвовал бы и другими тоже? Скажи, что он был; как он мог рисковать, что они все будут убиты? Потому что, если бы это было не так, возникли бы неловкие вопросы, подобные тем, которые они с Джоном сейчас задавали. И откуда Бен мог знать, что они захотят прогуляться по заливу, в любом случае? Что он делал, таская с собой таблицу прилива в надежде на ничтожный шанс, что у него будет возможность сыграть с ними свою забавную маленькую шутку? Это просто не заслуживало доверия.

С другой стороны, если не для этой цели, тогда зачем у него была с собой таблица приливов? Он, конечно, не планировал выходить в залив сам. И с другой стороны, был один ошеломляющий, неоспоримый факт, который перевешивал все остальное: Бен дружелюбно заглянул в свою таблицу приливов и спокойно предоставил им дезинформацию, которая была не просто немного неточной - ошибка такого рода, которую вы бы допустили, если бы случайно прочитали неправильную строку в таблице приливов, - но чрезвычайно и случайно неточной. Такую ошибку ты бы допустил, если бы пытался утопить нескольких своих друзей.

"Я полагаю, - сказал Джон, - что нам следует позвонить Джоли и рассказать ему об этом". Он сделал паузу и задумчиво поднял брови. Это был не его первый выбор.

Это тоже не принадлежало Гидеону. "Не знаю, как ты, Джон, но я устал доставать Джоли каждой мелочью. Почему бы нам просто не пойти и самим немного не поговорить с Беном?"

"Ты в деле". Джон ухмыльнулся и плотнее натянул сползающее одеяло на плечи. "Я не могу дождаться, чтобы увидеть, что скажет эта мать, когда мы войдем в дверь".

ДВАДЦАТЬ

То, что сказал Бен, было: "Хи, хи, хи".

На первый взгляд, это не было необоснованным. Они зашли в универмаг Monoprix недалеко от Динана, чтобы купить толстовки (их пальто еще не высохли) и кроссовки взамен потерянной или промокшей обуви. Французы не особенно крупные люди, особенно в Бретани, и одежду по размеру, подходящему Джону и Гидеону, было нелегко достать. В результате двое мужчин вышли из магазина в одинаковых ярко-фиолетовых толстовках, у каждого на груди был изображен пухлый и улыбающийся улитка. На ногах у них были свободные, похожие на тапочки парусиновые туфли особенно отталкивающего желтовато-зеленого цвета с эластичными боковыми лентами вместо шнурков; такого рода вещи квазимодо могли бы носить с большим эффектом.

Гидеон также купил расписание приливов, обложка которого была идентична обложке Бена. Пока Рэй и Клэр ходили по магазинам, он потратил несколько минут, чтобы обсудить это с Джоном. Они не были удивлены тем, что нашли. Послеполуденный отлив 23 марта не был показан в 5:15, поскольку

Бен сказал, или где-то рядом с этим. Это было более чем на пять часов позже, в 11:33 вечера, но прилив был четко показан в 4:43-16:43 по французской системе - когда у Бена были все основания думать, что они все еще будут в заливе. Гидеон тихо присвистнул, когда увидел высоту: 13,05 метра, при предыдущем минимуме в 0,90 метра. Изменение почти на пятьдесят футов за один приливный цикл! Он испустил долгий вздох. Им действительно повезло.

Каждый месяц был на другой странице, по одному дню на строку. Он просмотрел всю страницу для марта, без особой надежды ища какой-нибудь источник честной ошибки со стороны Бена. Но не было никаких отливов в 5:15 утра или вечера. Он пролистал остальную часть буклета, чтобы посмотреть, был ли отлив в 5: 15 двадцать третьего числа любого месяца, на случай, если Бен получил правильную строку, но не ту страницу. Не было. Прилива не было ровно в 5:15, утром или днем, прилива или отлива, в любой день года.

Тогда обойти это было невозможно; правильно это было или нет, но Бен Баттс, в своей улыбчивой и добродушной манере, намеренно отправил их в прилив Мон-Сен-Мишель, который даже в тот момент уже неуклонно катился к ним.

Все это вызвало у него приступ смеха, когда они вошли в салон, что было совершенно неожиданным. Он был один, очевидно, первым спустился вниз, чтобы дождаться звонка на коктейли перед ужином, и он сидел в одном из кресел с изогнутой спинкой перед камином, спиной к двери, казалось, поглощенный спортивным разделом "Интернэшнл Геральд трибюн". По твердому предложению Джона, Рэй и Клэр поднялись в свои комнаты, чтобы переодеться, стойко поддерживая свою веру в его невиновность во время поездки.

"Привет, Бен", - тихо сказал Гидеон позади него, внимательно наблюдая за выдающим признаком, когда он обернулся - внезапной бледностью изумления, возможно, или глубоким румянцем ярости. Вместо этого это пронзительное и убедительное ржание удовольствия.

"Это здорово!" - воскликнул он, разглядывая их фиолетовые толстовки и зеленые ботинки. "Все, что тебе нужно, - это подходящие шапочки. Что ты собираешься сделать для своего первого номера?"

Вряд ли это было рычание проклятого убийцы. Сомнения Гидеона снова начали нарастать.

Пока они молча смотрели на него, ухмылка Бена стала жестче. "Ладно, я сдаюсь. Во что мы играем?"

"Бен, у тебя все еще есть таблица приливов?" Спросил Джон, улыбаясь.

"Конечно, конечно, хочу". Он аккуратно сложил газету, встал и начал похлопывать себя по карманам. "По крайней мере, я думаю, что знаю. А." Он достал его из левого заднего кармана своей мохеровой куртки. Джон взял его и передал Гидеону.

"Что происходит?" - Неловко спросил Бен. "Почему у меня такое чувство, что все на меня злятся? Я неправильно прочитал таблицу или что-то в этом роде?" Внезапно его лицо вытянулось. "Ты шутишь. Я бы не смог ".

"Давай просто посмотрим", - сказал Гидеон. Он быстро перелистнул страницу за март, нашел строку за текущий день и переместил палец в колонку, озаглавленную "Низкие приливы и отливы". Он уставился, моргнул и уставился снова. Затем он посмотрел на остальных, совершенно сбитый с толку.

"Согласно этому, отлив был в 5:15", - пробормотал он.

"Ну, конечно", - сказал Бен. "Это то, что сказано, не так ли?"

Гидеон достал буклет, который он купил в Mono-prix, и сравнил его с буклетом Бена. Обложки были те же, все в порядке, и на первый взгляд содержимое тоже. Всего шестьдесят четыре страницы, в основном информация о лодках и реклама, и скреплены посередине одним здоровенным скрепляющим элементом. Информация о приливах за март была на странице 32, которая была левой центральной страницей в каждой книге, и даты и дни недели в двух буклетах совпадали. 1 марта было показано как воскресенье, и так далее. Но содержание столбцов - время и высота приливов - было совершенно другим. Гидеон быстро выяснил, что касается данных за месяцы на страницах 31, 33 и 34, которые были другими страницами, напечатанными на том же сложенном листе. Остальные страницы, казалось, были одинаковыми в каждой брошюре.

"Бен, где ты взял эту штуку?"

"Из машины. Это было в дверном кармане. Я хотел посмотреть, будет ли у нас возможность понаблюдать за приливом ".

"Машина? Какая машина?"

"Я же говорил тебе; тот, которого мы подобрали на Мон-Сен-Мишель. Машина Гийома. Ситроен. Как насчет того, чтобы рассказать мне, что происходит?"

"Ничего, Бен", - сказал Джон. "Просто выясняю кое-какие вещи".

"Не говори мне этого, Джон. Возможно, я не самый умный человек в мире, но я уверен, что знаю разницу между куриным дерьмом и куриным салатом ". Он тихо рассмеялся. "Так обычно говорила моя тетя Гасси".

Они оставили его ошеломленно смотреть им вслед и вышли в коридор.

Гидеон посмотрел на Джона. "Что ж, я полагаю, это ответ на этот вопрос".

"Что отвечает на что? В чем вопрос?"

"Вопрос в том, почему Гийом вышел в залив, не проверив таблицу приливов? И ответ в том, что он этого не делал. У него была с собой эта маленькая жемчужина прямо в машине; совершенно милое маленькое расписание, за исключением небольшого вопроса в несколько страниц посередине. В какой день он умер, ты помнишь? В прошлое воскресенье?"

"Понедельник. Это было бы, э-э-э...

"Шестнадцатый". Гидеон нашел соответствующую строку. "Он вышел утром, и, руководствуясь этим, он не ожидал бы прилива до раннего вечера. Тогда как, на самом деле..." Он закрыл поддельную таблицу приливов и открыл таблицу от Monoprix. "... она достигла максимума в пять минут одиннадцатого. Неприятный маленький сюрприз. Возможно, вы помните, что с нами происходило нечто подобное ".

Джон мрачно кивнул. "Ладно, док, ты победил. Я верующий. Его подставили. Так что ты думаешь, Бен..."

"Не обязательно Бен. Любой из них мог подправить эту штуку в интересах Гильома, и тогда Бен мог бы сделать именно то, что, по его словам, он сделал: невинно взял столик, когда увидел его в машине. Я надеюсь на это ".

"Я тоже". Он покачал головой. "Послушай, тебе не кажется немного странным, что убийца оставил такую улику, просто валявшуюся в машине целую неделю?"

"Не совсем. Кто бы это ни сделал, вероятно, никогда не думал, что кто-то заподозрит смерть Гийома. Мне практически пришлось утопить нас всех, чтобы убедить тебя ".

"Это то, что мне в тебе нравится. Ты никогда не придаешь этому значения. " Он взял открытые буклеты у Гидеона и пристально посмотрел на них. "Что ты имел в виду, ‘обработанный’? Вы говорите о крупном производстве здесь. Посмотри на бумагу и печать на фальшивых страницах. Они точно такие же, как настоящие. Это потребовало усилий. Это должно было быть подготовлено намного раньше времени, и тот, кто это сделал, должен был иметь под рукой реальный график приливов, что означает ...

Гидеон качал головой. "Нет, я думаю, все было проще, чем это. Если бы я мог залезть в файлы Гийома, думаю, я мог бы показать тебе."

"Файлы Гийома? Они, должно быть, прямо здесь, в его кабинете, где Джоли проводил большую часть своих интервью." Он сделал несколько шагов к закрытой двери и повернул ручку. Дверь открылась. "Что нас останавливает?"

Гидеон колебался. "Тебе не кажется немного неловким, что ты шныряешь по домам других людей без приглашения?"

"Ты издеваешься надо мной?"

"Ну, я знаю".

"Док", - сказал Джон со вздохом, "вы должны преодолеть эту чрезмерную чувствительность. То есть, если ты когда-нибудь надеешься действовать как настоящий детектив."

"Это последнее, что я надеюсь сделать", - пробормотал Гидеон, но вошел следом за Джоном. Они оставили дверь приоткрытой, как бальзам для его совести (на самом деле это не было слежкой, если они делали это открыто) и включили свет.

Кабинет сильно отличался от других комнат, которые видел Гидеон, его содержимое отражало суровую индивидуальность его умершего владельца: функциональный серый металлический стол, на котором не было ничего, кроме мраморного набора ручек с двумя аккуратно вставленными в держатели ручками; два картотечных шкафа с тремя выдвижными ящиками из синей стали в тон (неохотная уступка косметическим соображениям?); трехсторонняя стеклянная витрина, заполненная крошечными ракушками, тщательно расставленными длинными скучными рядами. Все маркировано, эффективно и безжалостно аккуратно, частное святилище строгости в роскошном особняке.

Гидеон подошел к шкафу с картотекой справа, к ящику с надписью "M-P." Там, в висящей папке под надписью "Marees", он быстро нашел то, что и ожидал найти: графики приливов Гийома, набор синих буклетов, все выглядело точно так же, как те, которые он уже видел, за исключением лет. Всего их было одиннадцать, расположенных по порядку (естественно) с 1976 по 1986 год. Таблицы за 1987 год не было на своем месте. Предположительно, это был тот, который он получил от Бена, и который он теперь положил на стол рядом с тем, который он купил в магазине.

Он сел и начал просматривать стопку, начиная с 1976 года, открывая каждую на странице за январь, бегло просматривая ее и переходя к следующей брошюре.

"Так что же мы ищем?" Спросил Джон, склонившись над его плечом.

"Мы ищем год, где даты ..." Но он уже нашел это. "Вот, - сказал он, - Тысячадевятьсот восемьдесят первый. Смотри." Он указал на запись в разделе "Расписание" за 1 января. ""J", - сказал он, - для jeudi. Четверг."

"Да", - сказал Джон. "И что?"

"Итак, в 1981 году январь начинался в четверг, точно так же, как и в этом году, что означает ..." Он перевернул несколько страниц. "- что дни для марта также должны соответствовать."

"Если только 1981 год не был високосным".

"Этого не было".

"Держу пари на что угодно, в этом есть какой-то смысл", - сказал Джон.

"Тебе лучше поверить в это. Посмотрите на послеполуденный прилив 23 марта 1981 года." Он ткнул пальцем в это место.

"Шестнадцать сорок три", - сказал Джон, все еще не понимая. "Ха. В то же время, что и сегодня. Это забавно ".

"Это более чем забавно. Если мы сопоставим остальное время с тем, что указано в расписании Monoprix, я думаю, они тоже совпадут. Но только на страницах с 31 по 34." Он открыл буклет Monoprix, чтобы сравнить, и удовлетворенно вздохнул. "Видишь?"

Даже трехстрочное объявление внизу страницы 32 соответствовало. "Le Galle Freres, Opticiens", - гласила надпись. "L’ ami de vos yeux." Но реклама на странице 32 той, которую Бен нашел в машине, была посвящена алюминиевым лодкам.

"Док", - сказал Джон, хмуро глядя на буклеты, - "Я все еще не ..."

"Джон, посмотри на отдельные страницы. Вы видите какие-нибудь указания на год? Здесь их нет. Просто "Марс", или "Аврил", или что угодно. Они печатаются в точно таком же формате каждый год, и единственное место, где вы можете найти дату, - это обложка. Точно так же, как расписание, по которому мы ходим ловить моллюсков в бухту Секвим. Это было бы проще всего на свете..."

"- чтобы открыть скрепку и переключать страницы с одного года на другой!" Джон стукнул кулаком по столу. "Черт! Пока вы использовали год, в котором даты приходились на одни и те же дни недели, вам это могло сойти с рук!"

"Наконец-то, свет".

"Неплохо", - одобрительно сказал Джон. "Кто-то слышит, как старик говорит, что на следующее утро собирается навести порядок, пробирается сюда ночью, переключает несколько страниц с 1981 на 1987 год ..."

"И наоборот, так что в расписании 1981 года нет ни одной пропущенной страницы, на случай, если Гийом случайно посмотрит".

Джон медленно кивнул. "И прощай, Гийом".

"Верно. Только, конечно, на самом деле это был не Гийом."

"О, да." Джон постучал указательным пальцем по виску. "Трудно сохранять ясность в этих мелких деталях. Иногда я начинаю задаваться вопросом, кто я такой. Эй, нам лучше посвятить Джоли в это дело прямо сейчас, ты так не думаешь? Послезавтра большинства из этих людей здесь не будет ".

Гидеон воспользовался телефоном в кабинете, чтобы связаться с инспектором, дозвонившись ему домой. Джоли, не прерывая, выслушал его отчет об измененных таблицах приливов. Он был впечатлен достаточно, чтобы обойтись без своих обычных едких замечаний о продолжающемся вкладе Гидеона в дело, но не настолько, чтобы признать, что был неправ относительно убийства "Гийома".

"Я думал, что просил тебя проявить разумную осмотрительность", - был его комментарий. "Я должен был подумать, что это будет включать в себя сохранение дистанции от Рошбонн".

"Я так и сделал, Люсьен, но, э-э, вмешались события".

"Я не уверен, что мне нравится, как это звучит. Есть ли какие-либо другие события, о которых вы должны мне рассказать?"

"Ничего важного". Казалось, было неподходящее время упоминать, что они вчетвером почти инсценировали собственное утопление в заливе.

"Что ж, - сказала Джоли, - я думаю, будет лучше, если я приду туда, и ты можешь с таким же успехом подождать меня сейчас, если не возражаешь. Джон там? Держись к нему поближе. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось ".

"Верно, верно", - проворчал Гидеон.

"И сохрани фальсифицированные расписания для меня. А еще лучше, отдай их Джону на хранение ".

"Люсьен, это может тебя удивить, но я вполне способен ..."

"И постарайся не трогать их. Там вполне могут быть отпечатки пальцев."

"О", - сказал Гидеон. "Конечно". Он посмотрел на два расписания, разложенных на столе нажатием всех пяти пальцев левой руки. "Рад, что ты упомянул об этом".

Пока он убирал остальные расписания обратно в шкаф, в дверях возникла Матильда, неряшливо-внушительная в темно-синем свитере, жемчугах и темной юбке в клетку со складками.

"Я могу вам чем-нибудь помочь, доктор Оливер?"

"О ... э-э, нет", - сказал Гидеон, застигнутый, так сказать, с руками в кассе. Он застенчиво закрыл ящик с файлами. "Я просто, э-э..."

"Да", - сказала она холодно. "Я понимаю, вы были достаточно любезны, чтобы отвезти Рэймонда обратно. Надеюсь, ты останешься на ужин? Вы тоже, мистер Лау?"

"Ну..."

"Отлично", - сказал Джон со своего невинного места на углу стола. "Нам бы это понравилось".

Она холодно посмотрела на дружелюбных фиолетовых улиток, улыбающихся из их грудок, на гигантские зеленые тапочки на их ногах. "У тебя случайно нет с собой какой-нибудь... ах, менее фантастической одежды, я полагаю? Ну, неважно. Пожалуйста, поднимитесь к нам наверх на аперитив, когда закончите здесь, - Она слабо улыбнулась. "- с тем, что ты делаешь".

"Ух ты", - сказал Джон, когда она ушла. "Держу пари, это похоже на ад, когда тебя ловят, когда ты шныряешь по чьему-то дому без разрешения".

"Это так", - сказал Гидеон. "Иногда я удивляюсь, как я позволил себе ..." - Эхо их предыдущего разговора неожиданно всплыло в его голове. "Джон, то, что ты сказал раньше о том, что иногда задаешься вопросом, кем ты был ..." Он хлопнул в ладоши. "Это рискованно, но, Боже мой, почему я не подумал об этом раньше?"

"Я не могу себе представить", - вежливо сказал Джон.

"Закрой дверь, ладно? Нам нужно сделать еще один звонок ".

"Доктор Лоти, помните, вы говорили мне, что, когда Гийома дю Роше нашли в развалинах в Сен-Мало, у него были галлюцинации?"

"Да, конечно". Доктор был разбужен после ужина; он все еще жевал.

"И что он не знал, кто он такой?"

"Да, это верно".

"Хорошо, вы можете вспомнить, была ли у него простая амнезия, так что он понятия не имел, кто он такой? Или он воображал себя кем-то другим?"

"О, - сказал доктор Лоти, - я очень хорошо помню".

"И что?"

"Он воображал, что он был кем-то другим. Он требовал этого в течение двух дней ". Продолжая демонстрировать неожиданную склонность к напряжению, доктор Лоти продолжил свое неторопливое пережевывание.

"И это было...?"

"Он считал себя своим кузеном Аленом".

Бинго. Целый набор кусочков головоломки с грохотом встал на свои места.

"Возможно, вы слышали о нем?" - подсказал доктор Лоти, возможно, разочарованный отсутствием открытого ответа.

"Я уверен", - выдохнул Гидеон. Обращаясь к Джону, он сделал успешный жест поднятым кулаком, который вызвал озадаченное хмурое выражение лица.

"Это было довольно сильное заблуждение", - продолжил доктор Лоти и усмехнулся при воспоминании. "Он почти убедил меня, хотя я прекрасно знал, что бедный Ален дю Роше был казнен немцами несколько лет назад. И вот однажды утром, внезапно, к нему вернулась память. Он был самим собой, Гийомом дю Роше, именно таким ".

Вот так просто. Алена дю Роше, героя Сопротивления нашей любимой памяти, оплакивали как погибшего от рук СС эти сорок пять лет. Только сейчас - вот так просто - казалось, что он был жив все это время, еще неделю назад, живя на широкую ногу как Гийом дю Роше, владелец поместья… в то время как сам Гийом лежал, превращаясь в пыль и кости, в мрачном подвале. Гидеон кивнул с чем-то похожим на удовлетворение. Не столько потому, что он ожидал этого (он ожидал, но это был не более чем выстрел в темноте), а потому, что это, казалось, соответствовало определенной странной симметрии во все более причудливых изгибах и искажениях в Доме дю Роше.

"Да, да, я помню это очень хорошо", - сказал доктор Лоти, устраиваясь поудобнее в своем кресле тоном, явно более склонным предаваться воспоминаниям, чем возвращаться к своему ужину. "Чрезвычайно интересный случай..."

Гидеон остановил его. "Это, безусловно, так. Вы были очень полезны, доктор. Большое спасибо".

"АЛЕН!" Джон взорвался. "Как, черт возьми, это мог быть Ален?"

Гидеон, предвидя такую реакцию, вывел его на улицу, прежде чем рассказать о том, что он узнал. "Ты чокнутый, ты знаешь это?" Джон бредил, обращаясь к черному небу, пока они шагали по внутреннему двору. "Ты всегда это делаешь! Ты-Ой!"

Он ушиб палец ноги об одну из балок для новой подпорной стены в огороде. "Черт возьми, почему у них здесь нет никакого света?" он проворчал и наклонился, чтобы потереть палец ноги через тонкий парусиновый ботинок. "Послушай, как Ален мог быть жив все эти годы? Нацисты убили его в 1942 году; были свидетели. СС..."

" - вывел его однажды рано утром в мэрию, и больше его никогда не видели. Это не обязательно то же самое, что быть убитым ".

"Хорошо, так что же тогда с ним случилось?" - Потребовал Джон, выпрямляясь. "Как ему удалось сбежать? Где он был между 1942 и 1944 годами?"

"Кто знает? Он мог быть где угодно."

Джон фыркнул и сделал один из своих судорожных жестов нетерпения. "Хорошо, скажи мне, какой должна быть теория? Что, пока он был в больнице, ему внезапно пришел в голову план убить настоящего Гийома и завладеть его собственностью?"

"Я так не думаю", - сказал Гидеон. "Я почти уверен, что Гийом был уже мертв. Не забывай, его тоже не видели годами. Он тоже исчез в 1942 году".

"Господи, - сказал Джон, заставляя их снова идти, - это чертово дело кишит исчезающими людьми".

"На самом деле, - сказал Гидеон, размышляя вслух, - он исчез через день или два после того, как это сделал Ален - предположительно, чтобы присоединиться к Сопротивлению. Только теперь все выглядит так, как будто это Ален куда-то сбежал, в то время как Гийом выбрался не из своего собственного подвала. И когда Ален вернулся после освобождения, он решил, что мог бы прожить более полную, продуктивную, осмысленную жизнь как его пропавший двоюродный брат, купающийся в деньгах, чем как он сам.

"Я полагаю, - добавил он задумчиво, - для тебя это звучит немного причудливо".

"Немного? Блин." Они прошли молча несколько ярдов. "Так что ты думаешь - что Ален убил настоящего Гийома - я имею в виду, в 1942 году - похоронил его в подвале и просто позволил всем думать, что он сбежал с Сопротивлением?"

"Нет, я пока не понимаю, как мы могли бы зайти так далеко. Возможно..."

"Потому что," сказал Джон с едва заметным изменением в голосе, "ему пришлось бы убить его, не так ли? Или, по крайней мере, он должен был знать, что Гийом был уже мертв, когда все остальные думали, что он ушел сражаться с немцами. Иначе, как он мог быть уверен, что однажды не вернется?"

Как обычно, Джон быстро изменил курс после своей первой взволнованной реакции на неожиданную новую гипотезу и перешел к конструктивному мышлению.

"В этом, - признал Гидеон, - есть смысл".

Они подошли к высоким каменным столбам ворот и остановились, вглядываясь в темноту. Платаны, растущие вдоль дороги, были смутно видны, густые, черные как смоль на фоне прозрачной черноты неба. Гидеон задрожал, когда ночной холод пробрался сквозь его одежду, и они повернулись и пошли обратно к особняку.

Когда они подошли к куче досок, о которую споткнулся Джон, Гидеон остановился. Что-то шевельнулось на задворках его памяти. "Знаешь, - сказал он, - это забавно..." Но что бы это ни было, ускользнуло от него, как пятнышко в видении, которое ускользает, когда пытаешься на нем сосредоточиться.

"Что смешного?" Спросил Джон, затем рассмеялся. "Неважно. Я не думаю, что хочу знать. Я могу выдержать не так много за раз. Эй, как ты думаешь, кто еще знает, что этот так называемый Гийом на самом деле был Аленом? Предполагая, что он был."

"Я предполагаю, что никто из них этого не делает. Зачем рассказывать им? Единственные, кто помнит настоящего Гийома, - это Матильда, Рене и Софи, и все они были подростками или младше в 1942 году. Когда Ален появился два года спустя и заявил, что он Гийом, кто мог с ним поспорить? Он был подходящего возраста, он знал все тонкости, он с самого начала был очень похож на Гийома, и он был таким заштопанным, что никто, возможно, не смог бы заметить разницу - даже Матильда. Несмотря на то, что она была с ним помолвлена, она была всего лишь ребенком, когда он ушел, и ему было бы не слишком сложно сохранять дистанцию. Он одобрительно кивнул собственной логике. "Нет, я бы поспорил, что никто так и не раскусил его за все эти годы".

"Да?" сказал Джон, который без комментариев выслушал это длинное изложение. "Ну, ты бы проиграл".

Гидеон замер, положив пальцы на ручку дубовой двери. "Почему?"

"Поскольку кто-то так боялся, что ты узнаешь, кем на самом деле был этот скелет, они попытались снести тебе голову. Или ты опять забыл?"

Гидеон нахмурился, затем рассмеялся. "Я забыл. Снова."

Коктейли перед ужином подавали в зале в стиле Людовика XV, гостиной на верхнем этаже, полной затхлого, красивого хлама восемнадцатого века: бержеры с пышной обивкой, хрустальные подвесные люстры, часы ormolu, пестрые гобелены Бове в стиле Буше и Фрагонара. Изящные паркетные полы и декоративная золоченая лепнина на стенах провозглашали его центральным украшением Рошбонна, но более четырех десятилетий им мало пользовались, поскольку оно было слишком роскошным для своего сурового владельца. Но Матильде это вполне подходило, и она была полна решимости вернуть ему былую славу.

Осознание того, что это был последний вечер, который они все будут вместе, казалось, придавало часу коктейлей искрометность, почти праздничность, так что на этот раз они отказались от своих обычных группировок, чтобы объединиться в новых сочетаниях.

У камина, облицованного вишневым деревом, щеголеватый и щедро одеколонированный Рене с бокалом в руке играл "сеньора дю мануэра" для щебечущей, энергичной Леоны Фужере. Леона, в своем поразительном, хрупком образе в неоново-оранжевом комбинезоне, перетянутом ремнем из лакированной кожи, часто смеялась, запрокидывая голову так, что отблески люстры заставляли мерцать ее черные итальянские глаза.

В нескольких футах от них, несколько чопорно сидя в трех королевских креслах из мятого красного бархата и позолоченного дерева, Матильда, Клэр и Софи тихо болтали, Матильда часто поднимала глаза, чтобы безрезультатно посмотреть на своего розового и оживленного мужа. И, стоя на другой стороне комнаты, Рэй, Бен и Джулс разговаривали по-мужски. Или, по крайней мере, Джулс сделал. Прислонившись задом к инкрустированному игорному столу, с бокалом мартини в одной руке и быстро меняющейся чередой канапе в другой, он болтал со своей отвлеченной и невосприимчивой аудиторией.

Среди всех них с подносом напитков скользил Марсель с гранитным лицом, в то время как Беатрис слонялась у входа в маленькую буфетную в своем коричневом платье, похожем на палатку, время от времени ворчливо вынося свежие закуски.

Когда Гидеон и Джон вошли, Рэй отделился и обеспокоенно подошел к ним.

"Ты говорил с Беном?" спросил он низким голосом. "Ты все еще не думаешь...?"

"Он не лгал о том, что было в расписании", - заверил его Гидеон. "Кто-то изменил эту штуку".

"Слава небесам". Он с облегчением глотнул шабли, затем сделал двойной глоток. "Измененный? Ты имеешь в виду… изменены? "

"Вероятно, не для того, чтобы добраться до нас", - сказал Джон, небрежно оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что в пределах слышимости больше никого нет. "Кто-то использовал это, чтобы убить Гийома".

Глаза Рэя открылись шире. "Убить Гийома?"

"Верно. О, кстати, Гийомом был Ален".

Гидеон подумал, что Джона, который несколько минут назад пережил нечто подобное, можно простить за это. Рэй ответил с удивительным апломбом, проглотив полный рот вина, даже не поперхнувшись им. "Скажи мне, - сказал он, когда все было благополучно опущено, - вел ли я особенно уединенное существование? На что похожа жизнь других людей?"

"Только когда детектив-Скелет рядом", - сказал Джон.

Рэй медленно огляделся вокруг. Остальные все еще были вовлечены в свои разговоры или свои задачи, но бросали тревожные или даже враждебные взгляды в сторону Гидеона и Джона. Гидеону показалось, что они почти сбились в кучу для взаимной поддержки против новоприбывших, как будто в Manoir de Rochebonne действительно все было просто прекрасно - или было бы, если бы не вторжение этих двух непрошеных гостей. Что ж, подумал он, в каком-то смысле они были правы.

"В это так трудно поверить", - тихо сказал Рэй. "Один из этих людей на самом деле убийца. Но кто? Нет, кого. Нет, кто. Боюсь, это действительно меня достает ".

"Monsieur?" Марсель протянул поднос с напитками.

"Merci." Когда Гидеон взял один из тонких рифленых бокалов с вермутом, зазвонил телефон. Марсель отвернулся, но Матильда, подойдя ближе, подняла его. Она выслушала, что-то пробормотала и неохотно протянула Гидеону, ее лицо было деревянным. "Для тебя".

Это был доктор Лоти.

"Да, еще раз здравствуйте, это я. Я думаю, возможно, мы могли бы отключиться раньше ", - с надеждой сказал он.

"Да, я думаю, так и было", - сказал Гидеон, раскаиваясь в том, что практически повесил трубку на пожилого врача раньше.

"Ах. Что ж. Я не закончил то, что говорил тебе. Тебе будет весьма интересно. Видите ли, Гийому на самом деле не удалось вернуть свою память "просто так’. Это была фигура речи. Все это сделала Матильда дю Роше ".

"Mathilde?" Гидеон невольно воскликнул и взглянул на нее. Она осталась стоять в нескольких футах от него, нервная и подозрительная, наблюдая за ним, напрягая каждый нерв, чтобы услышать, не утруждая себя притворяться иначе. Бровь дернулась при звуке ее имени.

Он отвернулся от нее и прижал трубку к плечу. "Что ты имеешь в виду?"

"Именно то, что я сказал, молодой человек. Без Матильды Гийом бы умер. Конечно, он никогда бы не восстановил свою личность. Ах, Матильда -Матильда Сильвестр, какой она была тогда; стройная, пышногрудая девушка с кожей цвета лепестков розы. Она только что обручилась с Рене, и она добровольно работала медсестрой в больнице. Она сидела с изуродованным телом, которым был Гийом, целых два дня и большую часть двух ночей, разговаривая с ним, напевая ему, удерживая его интерес сосредоточенным на этом мире, а не на следующем." Доктор Лоти тяжело вздохнул.

"И что?"

"И? К нему вернулась память. Без нее этого бы никогда не случилось, я убежден в этом. И с этого момента он начал поправляться. Вы могли видеть это в нем, в возобновившемся огне в этом единственном свирепом глазу, поблескивающем сквозь бинты. Он решил, - с сентиментальным наслаждением произнес доктор Лоти, - жить".

"Я понимаю", - медленно произнес Гидеон.

Он решил жить, все верно - с искренней помощью и советом Матильды, - но не своей собственной жизнью. Еще кусочки головоломки: Будучи девушкой, Матильда была помолвлена с Аленом; Гидеон уже знал это. Теперь казалось, что она все еще была влюблена в него, когда он вернулся. Какими бы ни были их причины - его ужасные травмы, ее помолвка с Рене - они решили не начинать с того, на чем остановились. Но они достаточно долго думали вместе, чтобы вынашивать заговор, в результате которого богатство Гийома на сорок долгих лет оказалось в руках Алена, а не Клода ... и, наконец, неделю назад, в руках Матильды.

"Это не сентиментальные фантазии старика", - предостерег его доктор Лоти. "Я говорю вам как ответственный врач: если бы не Матильда, Гийом дю Роше никогда бы не вернулся к этой жизни".

"Я верю тебе", - сказал Гидеон. "Искренне".

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Когда Гидеон повесил трубку, Матильда все еще пристально смотрела на него. На этот раз он вернул ей пристальный взгляд, обдумывая услышанное. Не могло быть никаких сомнений в ее причастности к обману Алена; очень вероятно, что она была его автором. Во что еще она была вовлечена?

"И что доктор Лоти хотел от вас?" - потребовала она ответа, прежде чем он убрал руку с телефонной трубки.

Он не хотел привлекать ее. Лучше позволить Джоли разобраться с этим. Но когда он запнулся, подыскивая ответ, она подтолкнула его.

"Это было из-за Гийома, не так ли?" Ее мелодичный голос прорезал болтовню. Разговоры прекратились; головы повернулись в их сторону.

"Да, так и было". Очевидно, не было особого смысла отрицать это.

"Что он тебе сказал?"

"Я думаю, было бы лучше, если бы мы поговорили в более уединенном месте, Матильда".

Гидеон услышал умоляющий шепот Рене позади себя. "Что это? О чем, черт возьми, он говорит? Что за...?"

"Ш-ш!" - повелительно сказал кто-то, и сеньор дю мануэр затих.

"Я не боюсь говорить в моем собственном доме, перед моей собственной семьей", - твердо сказала Матильда. Она стояла, расставив свои коренастые ноги, ее глубокий квадратный нос агрессивно выдавался вперед. "Я полагаю, что имею полное право знать, что вы обсуждали".

Что ж, Джоли это не понравилось бы, но Матильда явно была полна решимости разобраться во всем прямо сейчас, а Гидеон был не в настроении играть в игры, отговаривая ее. Это был долгий день.

"Матильда, - сказал он, - я знаю, что Гийом дю Роше был убит в 1942 году. И я знаю, что Ален не был убит в 1942 году, а был жив еще неделю назад, играя роль Гийома ".

Раздался коллективный вздох и несколько восклицаний ужаса. Рене недоверчиво рассмеялся. Затем, внезапно, наступает полная тишина, полная ожидания и замешательства. Ошеломленные лица уставились на Гидеона. Ленивое, безразличное тиканье золотых часов на каминной полке разрывало тишину.

"И я знаю, что ты тоже это знаешь", - решительно закончил он.

Под слоем пудры лицо Матильды на мгновение покраснело. Затем, словно кто-то, наконец, сбросивший с плеч бремя, которое она несла слишком долго, она глубоко вздохнула. "Да", - сказала она, ее голос был абсолютно ровным. "Ты совершенно прав".

Теперь последовал взрыв вопросов и восклицаний. Люди кричали друг на друга, на Матильду, на Гидеона. Матильда подождала, пока шум утихнет. "Думаю, я хотела бы присесть", - объявила она и выпрямилась на одном из продавленных бархатных стульев, сложив руки одна на другой на коленях.

"И стакан вермута, я думаю". Она отпила немного из рифленого бокала, который принес ей Марсель, и открыла рот, чтобы заговорить.

"Мама, - сказал Джулс, - ты действительно не обязана..."

"О, помолчи, Джулс. Какая теперь разница? Это исключено. Я знал, что он узнает ". Жюль пожал плечами и удалился, а Матильда продолжила, не обращаясь ни к кому конкретно. "То, что говорит доктор Оливер, правда. Гийом мертв уже сорок пять лет. Человеком, который умер на прошлой неделе, был Ален дю Роше ".

"Невозможно!" Сказала Софи. "Ты думаешь, я бы не узнал Алена? Мой собственный брат?"

"Ну, ты этого не сделал", - гордо сказала Матильда. "Все эти годы Ален был здесь, в особняке, и никто из вас не догадывался". Она презрительно переводила взгляд с одного лица на другое, бросая им вызов, затем сделала размеренный глоток вермута. "Ален не был казнен нацистами. Они позволили ему уйти ".

"Но... но..." - заикаясь, пробормотал Рэй.

Бен был более немногословен. "Почему?"

Рука Матильды потянулась к нитке жемчуга, которая лежала на ее черном свитере. "Ну, я не совсем..."

"Они отпустили его за то, что он донес на других, не так ли?" - Спросил Гидеон.

Раздался возмущенный гул отрицания, но Матильда на мгновение закрыла глаза, затем открыла их и кивнула. "Да", - сказала она, глядя прямо перед собой. "Они пытали его электрошокерами". Она пристально посмотрела на него. "Откуда ты вообще можешь это знать?"

Он не знал; он догадался. Джоли сказал ему, что Алена подобрали на рассвете, остальных - пятью или шестью часами позже. В то время он задавался этим вопросом, а теперь просто сложил два и два. Он не ответил на вопрос Матильды. Чем больше она думала, что он уже знает, тем больше она рассказывала.

"Мы все думали, что они убили его", - продолжила она без эмоций, - "но он пришел сюда, в manoir, на следующую ночь, незадолго до одиннадцати. Я был здесь два дня. Мы все пытались утешить друг друга, как могли, ожидая услышать что-то определенное. Гийом, Рене, я. Ты тоже, Софи."

"Да, я помню", - тихо сказала Софи.

"Мы с Гийомом были единственными, кто еще не спал. Когда он открыл дверь и увидел Алена, стоящего там, он был в ярости ".

"В ярости?" - Спросил Рэй. "Почему он должен быть в ярости?"

"Он сразу понял, что произошло. Он заставил Алена признать это. Для него Ален был предателем, трусом. Не забывай, Гийом уже убил эту эсэсовскую свинью несколькими часами ранее, в отместку за его смерть. Его предполагаемая смерть". Она раздраженно взглянула на кольцо восхищенных лиц. "Не могли бы вы все сесть, ради всего святого? Я чувствую себя, как... я не знаю что. И не смотри так нелепо мрачно. Это случилось сорок пять лет назад."

Они послушно опустились на стулья, развернув их лицом к ней. Гидеон прислонился к одному краю приставного столика с мраморной столешницей, Джон - к другому. Только Марсель и Беатрис, рядом с невидимкой, остались стоять на краю комнаты.

"Мне пришлось вытащить Гийома из горла Алена", - сказала Матильда. "Я был так потрясен и счастлив увидеть его живым, что едва осознавал, что делаю. Он был ужасно слаб от того, что они с ним сделали. Я отвел его на кухню посмотреть, есть ли там немного бренди и чего-нибудь поесть. Он пытался объяснить Гийому, что он изо всех сил пытался выстоять, но Гийом был вне себя, кричал от ярости."

"Нет", - сказала Софи почти самой себе, - "Как это могло быть? Я был здесь. Если бы на кухне раздавались крики, я бы услышал это из своей комнаты ".

"Нет, моя дорогая, ты забываешься. Ты был в истерике. Гийом заставил тебя принять снотворное за ужином. Тебе было всего десять, ты знаешь."

"Мне было всего десять? Да, это верно, - медленно произнесла Софи, вспоминая. "Но Рене?" Она посмотрела на него. "Ты не слышал?"

"Я могу проспать что угодно", - сказал он. "Я всегда мог".

"Продолжай, Матильда", - сказал Бен.

Матильда поминутно потягивала вермут. "Гийом вошел на кухню после нас. Он прижал Алена к стене, он сбил его с ног, он - я искренне верю, что он убил бы его, если бы Ален не ..." Впервые она дрогнула.

"... пырнул его одним из кухонных ножей", - сказал Гидеон.

"О, нет", - сказала Клэр, приложив пальцы ко рту. Послышались новые вздохи.

"Да", - сказала Матильда. "Гийом занес кулак над головой, как какой-нибудь библейский патриарх - он использовал его как дубинку, - и Ален, чтобы спастись, схватил со стойки огромный нож и ударил его. Только один раз, прежде чем я смог двигаться." Ее веки на мгновение дрогнули. "Гийом выглядел таким ужасно удивленным".

Гидеон поймал взгляд Джона и кивнул. Это идеально сочеталось с тем, чему они научились у скелета: поднятая рука, тяжелый кухонный нож, один удар.

"И это история", - сказала Матильда, пожимая плечами. "Гийом был мертв, а Ален сбежал, наполовину обезумев от раскаяния. Я понятия не имел, что делать. Я сказал всем, что Гийом ушел, чтобы присоединиться к Сопротивлению. Я вообще не упоминал Алена."

"Ты сказал, Ален сбежал?" Ошеломленно сказала Софи. "Где?"

"Он действительно присоединился к Сопротивлению; на севере. Он был очень храбрым", - с вызовом сказала Матильда. "Он не был трусом, и он не был предателем". Она допила вермут, и Марсель выступил вперед с другим. Матильда покачала головой и протянула ему пустой стакан. "В следующий раз, когда я увидел его, он был в больнице в Сен-Серване. Я зашел в комнату и там, в кровати, весь-весь скомканный, как...

И внезапно все это чопорное сооружение рухнуло. Ее губы задрожали, пальцы дернулись на жемчужинах, и из нее вырвался единственный, хриплый, мужской всхлип, причиняющий боль.

И неудивительно, подумал Гидеон. На что, должно быть, это было похоже, когда девятнадцатилетнюю девушку с кожей цвета лепестков розы осенило, что искалеченный, скрюченный ужас, лежащий раздавленной кучей на кровати, был ее красивым, спортивным любовником?

Рене встал, раскинув руки. "Моя дорогая Матильда..."

Она безапелляционным взмахом отправила его обратно в кресло. Откуда-то она достала маленький носовой платок и промокнула свой нос. Красные пятна, которые выступили на ее щеках, уже почти исчезли. Весь эмоциональный всплеск состоял из одного рыдания без слез.

"Ален понятия не имел, что смерть Гийома все еще держалась в секрете", - сказала она, и платок исчез там, откуда он появился. "Мы решили, что лучше всего для него было притвориться Гийомом. Он не думал, что сможет это осуществить, но я знал, что он сможет. Они с самого начала были так похожи телосложением, и с его таким изломанным телом, кто мог с уверенностью сказать, что он не был Гийомом?" Она хладнокровно огляделась вокруг, снова полностью контролируя себя. "И, конечно, он действительно унес это. В течение сорока пяти лет."

"Но почему? " - спросил Рэй. "Все считали, что Гийом ушел сражаться. Неужели ты не мог оставить все как есть и просто позволить людям предположить, что его где-то убили?"

"Да", - сказал Бен. "К чему притворство?"

"Что ж". Матильда перебирала пальцами свои жемчужины и поджимала губы. Это был критический вопрос, и Гидеон чувствовал, что готовится фальсификация.

Джон тоже. Он сделал свой первый вклад, и это показало, что у него все в порядке. "Потому что ты знал, что по старому завещанию Гийома все унаследует Клод Фужере".

Леона Фужере, которая владела английским не так хорошо, как некоторые другие, выпрямилась при имени своего мужа и задала дочери серию отрывистых вопросов по-французски.

Матильда подождала, пока Клэр закончит с краткими, смущенными объяснениями, затем ответила Джону. "Да, ты совершенно прав. На самом деле, это была идея Алена ".

Леона недоверчиво фыркнула.

"Нет, правда, так и было. Для него было важно, чтобы домен остался у дю Роше. Мысль о том, что это может достаться Клоду, была ужасна для него. Я согласилась с ним." Она посмотрела на Клэр. "Мне жаль, моя дорогая. Я уверен, ты понимаешь."

Клэр не выглядела так, как будто она поняла, но Леона поняла. "Конечно, ты согласился", - сказала она на своем французском с итальянским акцентом, ее голос резко повысился. "Ты знал, что однажды все придет к тебе!"

"Это, - неубедительно усмехнулась Матильда, - явно нелепо".

В последовавшей за этим задумчивой, оценивающей тишине Рене наклонился к Жюлю, который в одиночестве сидел на пухлом маленьком диване и пил свой третий мартини, поданный ему с тремя фаршированными оливками на зубочистке, как он научил делать Марселя.

"Ты знал все это?" Рене спросил его.

Джулс, казалось, собирался отрицать это, затем небрежно пожал плечами. "Да, я знал".

"Я этого не знал", - сказал Рене без злобы.

Джулс с жалостью посмотрел на него и облизал первую оливку с зубочистки.

"Давай вернемся немного назад, Матильда", - сказал Бен. "Ты похоронил Гийома в подвале? Это его скелет, который они нашли?"

"Да, конечно", - сердито сказала Матильда. "Как ты думаешь, сколько скелетов там, внизу?"

Рэй уставился на нее, его лицо посерело. "Но это было... это было расчленено!"

"Да", - сказала Матильда после паузы. "Это верно. Марсель, я бы все-таки выпил еще вермута." Когда его принесли, она проглотила немного, выпрямилась и устремила взгляд вдаль. "Мы не знали, что с ним делать", - сказала она без всякого выражения, как будто читала по сценарию на языке, которого не понимала. "Вместе с телом. Мы не могли поверить, что это действительно произошло. Мы положили его в большую каменную раковину на кухне, и я помог Алену начать его расчленять. Ты знаешь, что тесак все еще там? Я смотрел на это несколько дней назад."

Рука, поднесшая стакан к ее рту, слегка дрогнула; не настолько, чтобы пролить вермут. "Беатрис использовала его для карбонад фламанд, я полагаю".

"О, сладкий Иисус Христос", - выдохнул Бен, единственный звук в наэлектризованной тишине.

"Видите ли, мы собирались сжечь его, и мы знали, что он не сгорит весь сразу", - мрачно продолжила Матильда, решив довести дело до конца. "Мы развели огонь в кухонном камине. Но когда мы... " Тик дернулся в плоти под ее глазом и был полностью взят под контроль. "...сунул руку в огонь, стоял ужасный запах, и она почти не горела, и она... она зашипела, вы видите".

"Матильда, пожалуйста, остановись", - неуверенно сказала Софи. "Этого достаточно".

Но Матильда пробивалась вперед, устремив каменный взгляд в никуда. "Я сказал, что мы должны сначала отварить кусочки, чтобы избавиться от жира, но Ален просто не мог этого вынести; он был на исходе своих сил. Поэтому мы завернули их - куски - в пакеты, которые могли поднять, и отнесли в подвал ..."

Она ослабевала, начиная оседать, миллиметр за миллиметром, на спинку стула. "А потом мы закопали пакеты под камнями", - сказала она, успокаиваясь. "Это заняло у нас до рассвета. Потом Ален убежал, а я пошел домой ".

Джон проскользнул вдоль стола, чтобы присоединиться к Гидеону, пока Матильда говорила. "Где, черт возьми, Джоли? Она готова во всем признаться".

Гидеон с сомнением кивнул. Верно, тайна костей в подвале была удовлетворительно раскрыта, но он не был уверен, насколько был достигнут прогресс в том, что происходило на прошлой неделе: запоздалая смерть Алена в заливе, отравление Клода, его собственное едва не убийство. Но несколько идей по этому поводу тоже начали пробиваться на поверхность. Тот мусор во дворе заставил его задуматься. Он что, залез не на то дерево? Или не та ветвь правильного дерева? Он задумчиво оглядел комнату.

Беатрис и Марсель, почти не знавшие английского, бесстрастно наблюдали за Матильдой. Большинство остальных уставились на нее, наполовину очарованные, наполовину в ужасе, как люди в зоопарке смотрят через стекло на чудовищную змею.

"Мадам..." Сказала Клэр своим нежным голосом. "Тетя Матильда… это ты убил моего отца?" Нелегко говорить безобидные вещи, но со стороны Клэр это было не столько обвинение, сколько робкий вопрос.

Однако этого было достаточно, чтобы выпрямить позвоночник Матильды. Она снисходительно посмотрела на Клэр. "Мое дорогое дитя, какая необыкновенная идея!"

"О, да?" Сказала Леона, на этот раз прибегнув к своему грубому и шаткому английскому. Хорошо натренированный слух Гидеона подсказал ему, что она научилась этому в Неаполе; вероятно, на улицах Неаполя. "Может быть, ты боялся того, что он мог узнать - Клод". Он заметил, что теперь она была вполне прозаичной. Мысль о том, что Матильда могла убить своего мужа, похоже, беспокоила ее не так сильно, как мысль о том, что она могла выставить его (и, следовательно, себя) из Domaine de Rochebonne. Во всяком случае, ее оценка Матильды, похоже, возросла.

"Выяснить?" Матильда ответила после минуты убедительно изумленного молчания.

"Да, когда он спустится туда, в подвал - может быть, он что-нибудь увидит, узнает что-нибудь..." Английский Леоны или ее воображение подвело ее. "Кто знает?" она запинаясь закончила и откинулась на спинку стула.

Матильда оглядела комнату, затем обратилась к Гидеону. "Я понятия не имею, о чем говорит эта женщина".

"Клод спускался в подвал?" Мягко спросил Рене. "Я этого не знал".

"Он собирался уйти", - сказала Леона, снова прибегнув к французскому. "Чтобы посмотреть, что он делал". Она указала на Гидеона, вытянув к нему свои флуоресцентно-оранжевые губы.

Джулс поставил свой стакан с раздраженным стуком. "Должен сказать, я не понимаю, почему мы должны сидеть здесь и слушать это", - ворчливо сказал он, его мягкие, детские щеки покрылись угрюмым румянцем. "Я имею в виду, вот эта женщина, гостья в нашем доме, и у нее есть, есть..."

Гидеон перестал слушать. Еще несколько последних оставшихся кусочков странной формы, которые бессвязно гремели в его мозгу, только что упали в свои гнезда.

"... придется сидеть здесь и слушать это", - угрюмо закончил Джулс, вернувшись к тому, с чего начал.

Гидеон, задумавшись, посмотрел в сторону дверного проема. "Марсель?"

Слуга вздрогнул. "Monsieur?"

"В день смерти Клода Фужере вы сказали ему, что он может спуститься в подвал в десять часов, чтобы посмотреть, как я работаю?"

Гидеон поморщился, чувствуя себя глупо. Тяжелый вопрос прозвучал как реплика из старого шоу Перри Мейсона. Остальные, включая Джона, неуверенно уставились на него. Марсель тоже. Он развел руками и покачал головой, чтобы показать, что не понимает. Быстрый взгляд, брошенный им на Беатрис, однако, показал, что имя Клода запомнилось достаточно хорошо.

Гидеон повторил вопрос по-французски, пытаясь сделать его немного менее напыщенным.

Нет, - защищаясь, ответил Марсель, - он не говорил этого месье Фужере. Почему он должен? Последовало неловкое, агрессивное движение его жилистых плеч, еще один быстрый взгляд на Беатрис. Ему не нравилось, когда его расспрашивали о Клоде Фужере.

Но Гидеон имел в виду другую игру. "Жюль, разве ты не сказал Марселю передать эту информацию Клоду?"

Наступила пауза, пока Джулс собирал губами остатки оливок. "Какая информация?"

"Ночью перед смертью Клода", - терпеливо сказал Гидеон, "Джоли попросила тебя сказать Клоду, чтобы он спустился в подвал на следующее утро. Ты сказал, что скажешь Марселю, чтобы он передал это дальше."

Жюль засунул оливку языком за щеку, предположительно, для дальнейшего внимания. "Я действительно сказал ему".

"Похоже, он ничего не помнит".

Джулс раздраженно взглянул на Гидеона. "О, я не знаю. Может быть, у меня не было возможности упомянуть об этом. В этом не было особого смысла после смерти Клода, и он действительно умер ужасно рано на следующее утро - смехотворно рано, если можно так выразиться ". Он закинул ногу на ногу, выглядя довольным этой гротескной попыткой пошутить.

"Да", - сказал Гидеон, решив, что если когда-либо и был момент для развязки, то это был он. "Ты убил его".

Реакции были разными. Как и ожидалось, Клэр ахнула, а Рэй выглядел ошарашенным.

Леона рассматривала Джулса с откровенным новым интересом.

Матильда медленно открыла рот. "Джулс?" прошептала она.

"Нет, правда?" Рене пробормотал Софи, сидящей рядом. "Ты думаешь, это правда?"

Рядом с Гидеоном Джон пробормотал: "Мне нравится эта часть".

Гидеон ждал, когда Джулс скажет сам за себя. Молодой человек вынул оливку изо рта и положил ее в пепельницу, раздвинув свои пухлые бедра, чтобы наклониться вперед.

"Это глупо. Зачем мне это делать?"

"Потому что при оглашении завещания он сказал, что не верит, что Гийом действительно написал его. Вы знали, что он учился на врача, и вы боялись, что если он увидит скелет, то узнает рахит и поймет, что это был Гийом."

Джулс рассмеялся. "Ну и что? Почему меня это должно волновать? Я не убивал Гийома, не так ли?" Он многозначительно посмотрел на свою мать, затем протянул свой пустой бокал Марселю.

"С тебя хватит, Джулс", - ледяным тоном сказала Матильда. Джулс сердито посмотрел на нее, но поставил стакан.

"Нет, тебя это не волновало", - сказал Гидеон, "но ты чертовски заботился о наследстве. И если бы кто-нибудь узнал, что парень, написавший это завещание, был не тем, за кого себя выдавал, это был бы конец всему. Никакого сказочного наследства для твоих родителей - или для тебя, находящегося не слишком далеко по линии. И это было то, чего ты не собирался допустить ".

"Доктор Оливер, - объявила Матильда своим самым властным контральто, - я не могу позволить тебе ...

"Помолчи, Матильда", - резко перебила Софи. "Давай разберемся с этим раз и навсегда, ради Бога".

Гидеон почти мог видеть крошечные шестеренки’ вращающиеся за маленькими глазками Джулс. "Я понимаю твою точку зрения", - сказал он с натянутой рассудительностью, "но зачем придираться ко мне? Я не единственный здесь, кто знал о мошенничестве, не так ли?" Он позволил своему взгляду еще раз остановиться на своей матери. На его верхней губе выступила капелька пота.

"Что за жалкое маленькое дерьмо", - пробормотал Джон уголком рта.

Гидеон согласился. Какой бы дискомфорт он ни испытывал, когда бил по лбу похожего на слизняка Джулса, он быстро исчезал.

"Это верно", - сказал он. "Два человека знали; ты и твоя мать. Но только один человек знал, что Клод увидит кости на следующий день. И это ты".

"Ты не в своем уме. Тот инспектор рассказал мне об этом, пока мы все пили. Кто угодно мог услышать".

"Нет, остальные ушли на ужин. Там были только ты, я и Джон ".

Джулс облизал губы, начиная выглядеть обеспокоенным. Он уже почти обвинил свою мать. Собирался ли он обвинить Джона сейчас?

"Должно быть, я упомянул об этом кому-то другому. Я уверен, что сказал Марселю. Марсель, не..."

"И, конечно, именно поэтому ты пытался убить и меня тоже; чтобы я не догадался, что там, внизу, был Гийом".

Снова вздохи. Он забыл, что никто из них не знал о письме-бомбе. Это превращалось в настоящий вечер для всех них.

"Это нелепо!" Сказала Джулс с внезапной горячностью. Красные полосы снова появились на его пухлых круглых щеках. "Я не собираюсь здесь сидеть ..."

"И Ален тоже. Вот почему ты позаботился о том, чтобы он утонул в заливе."

Изумленное моргание Джулса с отвисшей челюстью было настолько прозрачно искренним, что на мгновение Гидеон подумал, что, возможно, он что-то неправильно понял, но он понял, что то, что он видел, было просто изумлением Джулса от того, что кто-то вообще осознал тот факт, что произошло убийство. И это был умный поступок; за это Гидеон отдавал ему должное, если это можно было назвать кредитом. Это была чистая удача, и ничего больше, что обнаружило это.

Джулс закрыл рот так сильно, что у щенка щелкнули зубы. "Я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать это - это оскорбление - от того, кого-кого даже не пригласили ..."

"Но почему?" Сказала Софи. "Зачем убивать Алена после стольких лет?"

Гидеон ответил. "Потому что Ален собирался признать, кем он был на самом деле. Вот о чем собирался говорить совет. Джулс был единственным, кто знал, и он не мог позволить этому случиться. Верно, Джулс?" Он надеялся, что его слова звучали уверенно; чем дальше он заходил, тем глубже погружался в догадки. Странные ситуации, в которых он оказался.

"Нет! Неправильно!" Теперь Джулс кричал; мартини начало проступать в его глазах, в его речи. Его детский ротик в форме дуги скривился в гримасу. "Это было для того, чтобы сообщить нам, что он продает это место отелю!"

"Продажа его дома отелю - "дело исключительной семейной важности’?"

"Откуда мне знать, что имел в виду старый пердун?" Жюль развел руками, умоляя остальных. "Он рассказал мне, в чем дело!"

"Да, я знаю, что он это сделал. Ты был единственным, кто знал."

Он опустил руки. "Верно", - сказал он подозрительно.

"Это то, что заставило меня задуматься, почему ты лгал об этом, и ответ был не слишком сложным, чтобы придумать". Гидеон начинал уставать, желая, чтобы Джоли пришла, или чтобы Джулс просто сдалась и признала это.

Он этого не сделал. " Ты лжешь!" он кричал.

"Нет, Джулс", - сказал Гидеон и приготовился к тому, что, как он надеялся, было нокаутирующим ударом. "Он не продавал Rochebonne сети отелей. Если бы это было так, не было бы особого смысла расширять огород, не так ли?" Он затаил дыхание. Он был по локоть погружен в спекулятивные умозаключения здесь. Вполне возможно, что сделка с сетью зависела от того, будет ли сад больше, или что они заплатят за это, или от дюжины других возможностей.

Но нет, он угадал правильно. Лоб Джулса внезапно заблестел от пота. Область под его глазами и вокруг рта, казалось, осунулась и приобрела блестящий серый цвет.

"Я, - сказал он с жалкой, промокшей попыткой сохранить достоинство, - сейчас ухожу". Когда он встал, с его колен посыпались крошки.

"Нет, - любезно сказал Джон, - ты не такой. Ты остаешься прямо там ".

Джулс сердито повернулся к нему. "Ты не можешь..."

"Я уверен, что могу. Считайте это гражданским арестом ".

"Ты-ты даже не гражданин!"

"Все равно, - сказал Джон, непринужденно скрестив руки на груди, - на твоем месте я бы просто сел обратно и подождал, пока Джоли приедет".

"Джоли уже здесь", - произнес знакомый бодрый голос с порога. Он вошел в комнату и чопорно встал перед Джулс. "Месье дю Роше, пожалуйста, считайте, что с этого момента вы находитесь на службе в гвардии. Ты будешь задержан..."

Жюль дико посмотрел на Матильду. "Мама ..."

Она пристально посмотрела на него. "Ты убил Алена", - сказала она голосом, похожим на треск льда. "Твой собственный отец".

На этот раз Гидеон тоже был частью ошеломленного молчания. Потребовался Рене, чтобы сломать это.

"Его отец?" сказал он, так же широко раскрыв глаза, как и все остальные. "Ты хочешь сказать, что Джулс не мой сын?"

Если бы не печальные обстоятельства, Гидеон мог бы подумать, что это было сказано с облегчением.

ДВАДЦАТЬ ДВА

"Хочешь еще кофе?" - Спросила Джули.

"Конечно", - сказал Гидеон, начиная подниматься.

"Я приготовлю". Она вскочила и направилась на кухню.

"Я думал, ты собираешься сделать меня менее довольным".

"Я полагаю, что то, что тебя чуть не убили, дает тебе право на один день побаловаться. Завтра все изменится, приятель."

Они поздно завтракали в гостиной. Гидеон откинулся назад, заложив руки за шею, и вытянул ноги, наслаждаясь тем, что вернулся домой, снова с Джули. Через большое окно он мог смотреть вниз с холма и видеть, как паром с кижучом из Виктории только что обогнул Эдиз-Хук и прокладывал себе путь сквозь утренний туман в гавань Порт-Анджелеса. На кухне Джули производила домашние шумы и радостно насвистывала.

"Я счастливый человек", - сказал он ей.

"Тебе лучше поверить в это", - крикнула она в ответ. "Что там за ситуация с бубликами?"

"Много. Лосось и сливочный сыр тоже."

Он приехал незадолго до десяти вечера накануне. Джули встретила его в Sea-Tac, и большую часть долгого пути до Порт-Анджелеса - медленного, величественного парома через Пьюджет-Саунд, а затем семьдесят миль по заросшему черным лесом шоссе на полуострове Олимпик - он рассказывал ей, как все сложилось в Рошбонне. Добравшись до дома, они открыли бутылку коньяка, который он привез из Франции, и их разговор и внимание переключились на более интимные и приятные вещи. Было три часа ночи, прежде чем они, наконец, погрузились в сон, и они проснулись только в половине десятого.

"Ты слышал какие-нибудь жуткие звуки прошлой ночью?" он звонил.

"Я действительно слышал некоторые довольно странные истории, теперь, когда ты упомянул об этом, да".

Он рассмеялся. "Я имею в виду, после того, как мы заснули".

Она вошла с подносом. "Нет, не после", - сказала она, улыбаясь, а затем скорчила гримасу. "Гидеон, ты же на самом деле не собираешься носить эти вещи, не так ли?"

Он посмотрел вниз и пошевелил пальцами ног. "Тебе не нравятся мои туфли? Подожди, пока не увидишь мою новую толстовку ".

"О, дело не в том, что они мне не нравятся. Я думаю, что холст цвета шартрез чрезвычайно красив, и этот повседневный мешковатый образ очень привлекателен, очень к месту. Просто некоторые из твоих других мне нравятся больше ".

"Ну, я не могу найти свои серые кроссовки. Ты не знаешь, брал ли я их?"

Смеясь, она села рядом с ним и налила им кофе. "Ты знаешь, что никогда не отправляешься в путешествие, ничего не оставив после себя? Однажды ты придешь домой без меня, а потом будешь бродить по дому, бормоча что-то себе под нос и задаваясь вопросом, чего же тебе, кажется, не хватает."

"Когда человеку нужно обдумать запутанный случай, - сказал он наставительно, - его не могут беспокоить сиюминутные мелочи текущего момента. Как насчет того, чтобы передать мне бублик?"

Она сделала и рассеянно откусила кусочек сама. "Я все еще думаю, что моя теория о цианиде была хорошей".

"О том, что это символическое оружие мести? Это был хороший номер. Это просто не оказалось правдой, вот и все; небольшая проблема. Это постоянно случается с самыми прекрасными теориями, поверьте мне ".

"Я полагаю, что да..."

Гидеон оторвал взгляд от намазывания сливочного сыра на половинку рогалика. "Тебя что-то беспокоит?"

"Вроде того. Послушай, ты сказал, что Джулс не покупал яд в Бретани, верно? Он привез это с собой из Германии ".

"Верно".

"Ну, почему? Если он решил убить Клода только после того, как обнаружился скелет, зачем ему покупать его заранее и приносить с собой?"

"А, хороший вопрос. Мы с Джоном неправильно это поняли ". Он вернулся к бублику, выложив на сыр пару тонких, влажных слоев копченого лосося и положив сверху вторую половину. "Он принес с собой цианид, чтобы убить Алена".

Она покачала головой. "А?"

"Он собирался отравить Алена, но когда подвернулся шанс сделать это намного более тонко, с помощью графика прилива, он ухватился за это. Это оставило у него немного отличного цианида, чтобы пустить его в ход, когда бедняга Клод встал у него на пути."

"Очаровательно. Замечательная семья, в целом. Ты хочешь спокойно поесть, или я могу задать еще несколько вопросов?"

"Спрашивай", - сказал он, прожевывая.

"Был ли у Матильды роман с Аленом в те годы, когда он притворялся Гийомом?" Они все еще любили друг друга?"

"Я так не думаю. Я знаю, что она была ничуть не ближе к нему, чем остальные, в любом случае, за последние двадцать лет или около того."

"Но как же Джулс? Ты думаешь, у них могла быть единственная интрижка в память о старых временах, и результатом стал он?"

"Могло быть. Этого было бы достаточно, чтобы заставить их покончить с этим прямо там ".

Она рассмеялась. "Еще один вопрос, и это все. Что заставило Алена внезапно захотеть признаться после сорока пяти лет притворства Гийомом?"

"Никто не знает наверняка, но Матильда сказала, что в течение многих лет он все больше впадал в депрессию из-за того, что жил чужой жизнью, что однажды он пожаловался ей на то, что его похоронили с чужим надгробием".

"Я могу это понять", - сказала она с легкой дрожью. "Значит, когда он обнаружил, что ему осталось жить всего год, это решило его?"

"Похоже на то".

Она тихо потягивала кофе, наблюдая через окно, как большой паром, гудя, медленно подошел к причалу. "Трудно представить, что Рэй Шефер планирует жениться".

"Я знаю, но Клэр была практически создана для него. Думаю, и наоборот тоже. Они планируют пройти этим путем летом. Она тебе понравится".

"Я уверен, что так и сделаю". Она наклонила голову, чтобы положить ее на плечо Гидеона, но теперь внезапно села. "Наследство - кто его получит?"

"Ну, Джоли говорит, что, по его мнению, это сработает следующим образом: Завещание, составленное Гийомом в 1941 году, - последнее, которое кто-либо может найти, так что это единственное, что имеет значение. В то время он оставил все своей ближайшей родственнице; сестре своего отца. Она умерла в 1942 году, немного раньше Гийома, что означает, что это должно было достаться Клоду, ее сыну ".

"Ты хочешь сказать, что Клод был прав? Он действительно был законным наследником?"

Гидеон кивнул. "Но теперь, когда он мертв, Джоли говорит, что это перейдет к Клэр, и, возможно, что-то к Леоне".

"Мм, значит, тетя Софи не получит свою библиотеку".

Гидеон покачал головой. "Клэр отвела ее в сторону и сказала, что хочет, чтобы это было у нее. Софи, конечно, сказала "не в твоей жизни", но она была бы рада иметь пару книжек с картинками. Клэр также сказала слугам, что им не нужно беспокоиться о своей стипендии."

"Она действительно звучит мило. Но мне интересно, не создаст ли это проблем между ней и Рэем."

"Ты имеешь в виду, потому что она собирается разбогатеть? Ты серьезно?"

"Ну, да. Это обязательно приведет к некоторым большим переменам для них, и Рэймонд очень милый человек, но вы должны признать, что он склонен немного нервничать, когда что-то нарушает его приятный, упорядоченный распорядок ".

Гидеон откинул ее голову назад к своему плечу и погладил ее густые, черные волосы. "Ну, ты знаешь, что говорят: может быть, деньги и не приносят счастья, но они, несомненно, успокаивают нервы".

Она засмеялась и прижалась немного теснее. "Кто сказал?"

"Ты хочешь сказать мне, - сказал Гидеон, - что я никогда не рассказывал тебе о моем дяде Буббе Джиме?"

Убийство в руках королевы

Аарон Элкинс

Эдвард Холл-Уоддингтон, O.B.E., M.A., доктор философии, F.S.A., нервно провел рукой по розовому паштету с печеночными пятнами, рассеянно откидывая назад прядь волос, которой не было почти сорок лет.

"О, дорогая", - сказал он с дрожью в голосе. Его белые брови сошлись над крючковатым, выступающим носом, который в остальном не гармонировал с хрупким и отстраненным лицом. "Мое слово, профессор Оливер! Всего час? Но здесь есть на что посмотреть ..." Его слова печально оборвались, и рука переместилась с его лба, чтобы взять на себя бремя его послания, неопределенно указывая на пыльные стеклянные витрины и затхлые коридоры, которые лежали за дверью его крошечного, загроможденного офиса.

"Хотел бы я, чтобы у меня было время осмотреть все в музее, сэр", - вежливо сказал Гидеон Оливер. Он сидел, более чем немного скрючившись, на маленьком приставном стуле за столом пожилого археолога, его плечи были слишком широкими для узкого пространства между столом и стеной, его длинные ноги были вывернуты в сторону. "Вообще-то, Дорчестера вообще не было в нашем маршруте, но я не мог представить, что окажусь в Англии, не засвидетельствовав свое почтение".

"Чтобы быть уверенным, чтобы быть уверенным", - сказал профессор Холл-Уоддингтон, розовые щеки выдавали его удовольствие. "И для Памми тоже, без сомнения?" Брови поднялись, и из-под них блеснули веселые голубые глаза.

"Пам тоже", - сказал Гидеон, улыбаясь.

Главным достоянием Музея истории и археологии Большого Дорчестера стал кусок изогнутой потемневшей кости размером шесть на восемь дюймов, большая часть задней части человеческого черепа возрастом тридцать тысяч лет, который был обнаружен во время бомбардировки во время Второй мировой войны в близлежащем Паундбери и, к счастью, признан таким, каким он был, любительским, но компетентным историко-археологическим обществом Большого Дорчестера. Человек из Паундбери имел значительное антропологическое значение, потому что в Британии, столь богатой археологическими памятниками, было заметно отсутствие скелетных остатков древнего человека. С самого начала фрагмент ласково и вполне естественно окрестили "Пумми". (С типичным английским презрением к средним частям имен Паундбери произносится как "Пам-ри".)

Было необычно разместить такой предмет в провинциальном музее, находящемся в ведении общества любителей антиквариата, но профессор Холл-Уоддингтон придал значительный вес заявлениям общества, когда была сделана находка. В 1944 году он был одним из ведущих английских археологов, коллегой Грэхема Кларка, В. Гордона Чайлда и Леонарда Вулли, и Дорчестер получил право сохранить свою находку. Когда профессор ушел на пенсию из Британского музея более тридцати лет спустя, после смерти своей жены, общество робко пригласило его стать куратором музея. Он с благодарностью согласился, и коллекция стала любовью всей его жизни.

"Что ж, давайте пойдем и посмотрим на него, хорошо?" - сказал он, вставая с неожиданной живостью. "Мы пойдем по проторенному пути к его делу. Знаете, старина привлекает к себе довольно много внимания. На самом деле, вы второй американец, нанесший ему визит на этой неделе ".

"О? Еще один антрополог? Кто-то, кого я мог бы знать?"

"Нет, нет, я сомневаюсь в этом. Я не узнал его имени. Студент, судя по его виду. Провел большую часть утра, слоняясь без дела ".

Когда они вышли из маленького офиса в почти пустынные выставочные залы, Гидеон увидел, что в музее совсем не пыльно и уж точно не пахнет плесенью. Это только выглядело так, как и должно было быть: мешанина стеклянных витрин высотой по пояс с рядами скучно выглядящих серых наконечников для снарядов и каменных осколков, каждый из которых тщательно идентифицирован и занесен в каталог на собственной машинописной карточке. Невероятные и, казалось бы, неуместные предметы стояли в темных углах, были прислонены к стенам и даже лежали незащищенными на потертых столах из темного дерева. Гидеон признался себе, что это был вид, который ему нравился, потому что он не был сторонником музея как развлекательного центра, с кнопками для нажатия, рычагами для нажатия и гладкими, неэксплицитными плакатами. Они мало чему научили, и они привлекли орды малоинтересных детей, которые прыгали от изобретения к изобретению, не понимая ничего, что стоило бы знать. Нет, именно так и должен был выглядеть музей, каким бы старомодным он ни был. Ему даже нравился запах: меловая, кремнистая смесь старого обработанного камня и полироли для пола.

Их продвижение к выставке в Паундбери было медленным и запинающимся. Профессор Холл-Уоддингтон останавливалась почти у каждого предмета, мимо которого они проходили, чтобы пробормотать несколько слов о нем и, если он не был упакован, любовно провести по нему рукой.

"Фрагменты формы для колокола. Снято в 1717 году. Не часто видишь такие ".

"Ах", - сказал Гидеон.

"Здесь романо-британский саркофаг. Найдено в 1925 году. Тело было полностью покрыто мелом, за исключением головы. Что вы об этом думаете? Довольно любопытно."

"Ха", - сказал Гидеон. "Интересно".

"А это старые акции боро. Раньше стоял у стены ратуши. Они, конечно, сунули бы ноги в дыры. У вас есть какие-нибудь предположения, когда все это началось?"

"Э-э, нет, боюсь, что нет", - сказал Гидеон.

"Ha! Думал, ты не станешь. Есть предположение."

"Шестнадцатый век?"

"Шестнадцатый век!" - воскликнул профессор Холл-Уоддингтон в восторге. "Мое слово, нет! Это из англосаксонских времен. А в 1376 году парламент постановил, что в каждом городе должен быть их набор. Декрет никто не отменял, вы знаете. Это наше ".

"Это так?" Гидеон вежливо вздохнул, с тайной тоской глядя на футляр, в котором, как он знал, лежала знаменитая тюбетейка.

Старик сделал несколько шагов вперед, но довольно решительно остановился в десяти футах от цели. "Теперь сюда", - сказал он, нежно кладя руку на чудовищные, грязные мехи, стоящие дыбом у стены, как будто какой-то пятидесятифутовый гигант-кузнец прислонил их туда на несколько секунд, пока он пил воду из ведра. "Теперь вот настоящие мехи из кузницы в центре города".

"Мм", - сказал Гидеон. "Ах".

"Большинство авторитетных источников в Беллоуз утверждают, что они были изготовлены в 1792 году, вы знаете, но я твердо придерживаюсь 1796 года или даже позже. Что бы вы сказали, профессор?"

Тот факт, что существовала такая вещь, как авторитет Беллоуза, стал новостью для Гидеона. "Ну", - сказал он, "э…Я бы сказал, в 1796 или 1797 году."

"Ах, и ты был бы совершенно прав. Совершенно верно. У меня нет сомнений по этому поводу. Однако мне было бы любопытно узнать о вашем собственном обосновании." Он устремил свои откровенные, ясные, голубые глаза с ожиданием на Гидеона.

"Что ж", - сказал Гидеон. Он мягко кашлянул и выглядел удивленным. "Это череп Паундбери вон там?"

"Что?" Профессор Холл-Уоддингтон оглянулся через плечо на футляр с золотым осколком кости внутри. "Ну да, конечно, это так. Я все время забываю, что ты физический антрополог, а не еще один старый антиквар, как я." Он приятно усмехнулся. "Вот ты где, проделал весь этот путь, чтобы отдать дань уважения старой Памми, а я тут болтал о беллоузе".

"Вовсе нет", - быстро сказал Гидеон. "Это было захватывающе".

"Любезно с вашей стороны так сказать, но теперь давайте взглянем на него, хорошо?"

Однако оставалось преодолеть одно препятствие - экспозицию, состоящую из чего-то похожего на две жутко выглядящие вилы, соединенные цепью на манер ножниц, и профессор Холл-Уоддингтон не смогла обойти это мимоходом.

"Знаешь, что это такое?" Из-за отсутствия обычного вежливого бормотания Гидеона, он заговорил немного громче. "Это старый сенный дьявол. Используется для перевозки сена из фургона в стог, понимаете ... "

Гидеон едва слышал его. Он смотрел на фрагмент черепа Паундбери, всего в нескольких футах от него. Что-то было не так с этим, настолько дико неправильно, что это заставило его на мгновение усомниться в своих чувствах. "Человек из Паундбери", - прошептал он, не осознавая, что говорит вслух. "Разве это не должен быть пожилой мужчина с длинной головой ...?"

"Должно быть?" Профессор Холл-Уоддингтон повторила, сбитая с толку. "Конечно, это так. Ле Гро Кларк сам состарил его, определил пол и оценил черепной индекс. Сэр Артур Кит подтвердил это, как и ваш собственный Хутон ".

Гидеон был хорошо осведомлен обо всем этом. Он сам изучал фотографии и слепки человека из Паундбери и никогда не сомневался в первоначальном анализе. "Профессор, - сказал он, - возможно ли изъять это из дела - разобраться с этим?"

Хранитель использовал ключ, висевший у него на поясе, чтобы открыть маленький, обычный висячий замок, и поднял стеклянную крышку футляра. Он откинул в сторону четыре простых пружинных зажима, которые удерживали покрытый черным бархатом блок, к которому двумя проволочными петлями была прикреплена потемневшая от времени кость. Странно посмотрев на Гидеона, он отступил назад и вежливо указал на это. "Пожалуйста", - сказал он.

Гидеон поднял кубик и повернул его так, чтобы он мог более внимательно рассмотреть обратную сторону фрагмента. Ему понадобилась всего секунда, чтобы подтвердить свое впечатление.

"Это не человек из Паундбери, сэр".

"Не человек из Паундбери?" Старый археолог неуверенно рассмеялся. "Не человек из Паундбери?"

"Боюсь, я не понимаю, как это может быть". Женщина из Паундбери, может быть, или девушка из Паундбери, но не мужчина из Паундбери. Гидеон не сомневался, что то, что лежало у него в руке, было левой задней частью черепа женщины - совсем не пожилой, а лет двадцати с небольшим. И явно широкоплечий, а не длиннорукий.

"Посмотрите на затылочный гребень, - сказал он, - или, скорее, на его отсутствие - и на надушный гребень. Они недостаточно ярко выражены, чтобы быть мужскими ...

"Но сам Ле Гро Кларк стоял прямо здесь, прямо там, где вы сейчас… Или это было в моем кабинете...? Да, в моем кабинете..."

"И посмотрите, сэр", - мягко настаивал Гидеон, - "вы можете сами видеть, что ни на одном из швов не видно даже зарождающегося закрытия, так что ей, вероятно, не больше двадцати четырех или двадцати пяти ..."

"Но, конечно, это человек из Паундбери. Это, должно быть, человек-Паунд-бэрри. Почему, что еще это могло быть?" Его тонкая, в коричневых крапинках рука сделала неуверенное движение к губам.

"Трудно сказать", пальцы Гидеона с кажущейся небрежностью коснулись краев фрагмента. "Все в порядке, это старое. Не тридцать тысяч лет, но все равно добрых две или три тысячи. Исходя из предположения, я бы сказал, что она может принадлежать к одной из популяций брахицефальных бокалов, одной из более поздних групп, возможно, 1400 или 1500 до н.э. ".

"Нет, нет". Профессор Холл-Уоддингтон недовольно покачал головой. "Говорю вам, это совершенно невозможно. Как можно… как...?"

Его голос дрогнул, когда он впервые внимательно взглянул на череп. "Почему, - сказал он, обвиняюще указывая на это пальцем, - это не Пемми".

Он выхватил это у Гидеона. "Ты знаешь, что это такое? Это из Саттон Белл - вы знаете Саттон Белл? Более позднее место раскопок возле Эйвбери - 1500 год до н.э. или около того. Посмотри сюда." Он быстро прошелся вдоль зазубренного периметра черепа и нашел несколько выцветших крошечных цифр, написанных ручкой: SB J6-2. "Видишь? Но как это странно! Как это попало в кейс Памми? И где Памми?"

"Этот фрагмент - он из коллекции музея?"

"Да, конечно, но это должно быть на складе в подвале". Напряженная кожа вокруг его глаз слегка расслабилась. "Кто-то, должно быть, случайно поменял их местами, ты так не думаешь? Да ведь Пам, должно быть, прямо внизу, в подвале."

Бегство в подвал было совершено со скоростью и прямотой, на которые, по мнению Гидеона, профессор Холл-Уоддингтон была неспособна. Оказавшись там, дверцы металлического шкафа для хранения были приоткрыты, содержимое поспешно перерыто, и, наконец, крышка пыльной картонной коробки с надписью SB J6-2 была небрежно брошена через всю комнату. Профессор Холл-Уоддингтон сунул лицо в коробку.

"Пусто! Пумми…Памми, похоже, была..." Он держал коробку в дрожащих руках и посмотрел на Гидеона удивленными глазами. "Но зачем кому-то понадобилось красть фрагмент теменно-затылочной кости возрастом тридцать тысяч лет?"

ДВОЕ

"Зачем кому-то красть эту штуку тридцатитысячелетней давности?" Спросила Джули, в ее черных глазах было не меньше удивления.

"Это выбивает меня из колеи", - сказал Гидеон.

Она остановилась и подняла лицо вверх. "О, пахнет замечательно. Что бы это ни было, давайте возьмем немного ".

Он с готовностью согласился, обрадованный возвращением ее здорового аппетита. Она чувствовала затяжные последствия смены часовых поясов в течение трех дождливых и мрачных дней в Лондоне, и их пребывание оставило ее немного подавленной, что для нее не типично. Его тоже угнетал огромный город - заметно более внушительный, чем в последний раз, когда он видел его шесть лет назад, - и он был рад выбраться из него.

Как только они взяли напрокат маленький Ford Escort и поехали на запад, мимо спальных городков, через Хэмпшир, а затем в зеленые холмы Дорсета, они начали приободряться, и теперь, с путеводителем в руках, они только что отправились в приятное небольшое приключение по изучению Дорчестера.

Аромат, привлекший их внимание, оказался исходящим из пекарни, расположенной через несколько дверей на Хай-стрит, они зашли и сели за крошечный деревянный столик, заказав два больших куска теплого яблочного пирога "Дорсет" и чайник чая. Они оба любили кофе, но, в конце концов, это была Англия, и какой смысл путешествовать за границу, если ты повсюду носишь с собой свои старые вкусы и предрассудки? Кроме того, они попробовали английский кофе.

Пока они ели, Гидеон воспользовался возможностью понаблюдать за Джули и поздравить себя с удачей, что он часто делал в последнее время. А почему бы и нет? Жизнь была полной и сладкой, слаще, чем он имел право ожидать. Когда четыре года назад была убита Нора, он не мог представить, что когда-нибудь снова полюбит; он едва мог думать о жизни. И теперь, что поразительно, он был женат. Рядом с ним была Джули, которая уплетала; энергичная, хорошенькая, яркая, крепкая Джули, которую он не знал год назад, и которая теперь была центром его существования. Она уволилась с работы в парковой службе; он был в отпуске на осенний квартал; и они проводили бессвязный, ни с чем не сравнимый медовый месяц в Англии. И это было так, как будто его жизнь начиналась заново.

"Знаешь, - внезапно сказала она, откладывая вилку и откидывая назад прядь темных блестящих волос, - ты определенно не похож на всемирно известного антрополога". Она тоже изучала его; мысль была абсурдно приятной.

"Я не антрополог с мировым именем".

"Да, это так. Ты сказал мне; по крайней мере, дважды. И вы, безусловно, самый известный в мире детектив-скелет ". Это относилось к неудачному ярлыку, который появился в журнальной статье о его идентификации некоторых человеческих останков, которые были похоронены в течение тридцати лет. Прозвище прижилось, и Гидеон потратил немало усилий среди своих коллег по Университету Северной Калифорнии, пытаясь избавиться от него.

"Прикуси язык", - сказал он. Затем, через мгновение:

"Как должен выглядеть всемирно известный антрополог?"

"Не похоже на тебя. Он не должен быть большим и широкоплечим, с носом боксера и красивой, теплой, волосатой грудью, и...

"Эй, допивай свой чай", - сказал он, смехотворно счастливый. "Я думаю, нам лучше осмотреть достопримечательности".

Они вернулись на почтенную и оживленную Хай-стрит с ее приятным нагромождением старых коттеджей, солидными окнами-эркерами в георгианском стиле, древними, покрытыми пятнами лишайника церковными стенами и фасадами двадцатого века. В течение часа они посетили статую Томаса Харди в Верхней части О'Тауна, восхитились остатками римской стены, пересекли каменный мост, на котором объявление сообщало им, что он закрыт для "локомотивных тягачей и других тяжелых экипажей", и осмотрели различные места, предположительно являющиеся моделями для декораций в фильме Харди "Мэр Кэстербриджа".

Послушно следуя кратким инструкциям в своем путеводителе, они повернули налево у окружной лаборатории, прошли по узкому коридору с высокими стенами до его конца и поднялись по лестнице. Покончив с этим, они оказались на парковке.

Согласно их книге, это место, где находится дом № 7 по Шир-Холл-Плейс, где Харди жил с июня 1883 по июнь 1885 года - теперь там, без необходимости, появилась автостоянка.

Оттуда их направили в особняк из серого камня под названием Коллитон-Хаус, прототип дома Люсетты, Хай-Плейс-Холл.

Гидеон прочитал вслух из путеводителя. "Герб над парадным входом чрезвычайно интересен: Соболь, серебряный лев безудержного роста, обнаженный с Бендлетом Гулом - ’ Джули, тебе это действительно нравится?"

"Это ты?"

Им не потребовалось много времени, чтобы согласиться с тем, что это не так, и беглый просмотр остальной части книги дал им радостную информацию о том, что неподалеку протекает река Фром с ее многочисленными зимостойкими ассоциациями, которая мирно течет между тенистых берегов, за которой следует деревенская речная тропа.

Они решили на время отбросить навязчивые ассоциации и прогуляться по буколической, пустынной тропинке в свое удовольствие. У их ног журчала крошечная речушка, а в нескольких ярдах за ней возвышалось замшелое основание холма с плоской вершиной, на котором впервые был построен Дорчестер - или Дурновария, как его называли во времена римской империи. По другую сторону дорожки один за другим тянулись аккуратные огородики, а за ними, вдалеке, лежали одинокие Дерноверские пустоши, подернутые дымкой в бледном послеполуденном свете.

"Я продолжаю задаваться вопросом, зачем кому-то понадобилось брать этот чертов череп", - внезапно объявила Джули, как только они некоторое время шли тихо.

"Я тоже".

"Это знаменито, не так ли?"

"Для физических антропологов, да".

"Ну, тогда разве это не стоит денег? Разве это не могло быть украдено для продажи?"

"В другой музей, вы имеете в виду? Ну, музей заплатил бы за что-то подобное, конечно - кучу денег. Но Пам-пам бы не продавался. Любой порядочный физический антрополог, который внимательно посмотрел бы на это, понял бы, что это Человек из Паундбери, и он знал бы, что Человеку из Паундбери место в музее Дорчестера. Так что, даже если бы какой-нибудь сомнительный музей захотел купить украденные материалы, в этом не было бы смысла ".

"Вы имеете в виду, что есть только один человек из Паундбери? Разве нет других из того же… те же самые люди, которые более или менее похожи на него?"

"Нет", - сказал Гидеон, делая паузу, чтобы посмотреть, как несколько тощих детей кормят кусками хлеба жирных уток, "он единственный в своем роде. Он, конечно, Homo sapiens, но никто другой из того времени и того места не был найден. И он удивительно долихоцефален - длинноголовый. Был ли он просто таким чудаком, или все его люди выглядели так же, никто не знает, потому что он единственный, кто у нас есть. Есть даже некоторые антропологи, которые хотят выделить его в отдельный подвид - Homo sapiens poundburiensis или что-то в этом роде ".

"Неужели? Они хотят постулировать существование целой подвидовой популяции на основе одного фрагмента... - Она внезапно разразилась смехом, напугав уток. "Боже мой, я начинаю говорить, как ты!"

"Вот что случается с женатыми людьми".

"Через пять дней?"

Гидеон пожал плечами. "Вы, должно быть, быстро учитесь".

"Думаю, да". Она потянулась к его руке, когда они двигались по низкому каменному мосту. "Ну, в любом случае, если не музей, то как насчет частного коллекционера? Разве не предполагается, что у некоторых сказочно богатых чудаков есть собственные коллекции украденных рембрандтов или Вермееров, даже если они никому не могут их показать? Разве это не стоило бы денег для такого человека?"

"Рембрандтов я вижу, но старый осколок черепа? Он должен был бы быть довольно эксцентричным, все верно ".

"Ммм", - сказала Джули, подумав. "Ладно, может быть, это какая-то шутка? Может быть, Памми просто спрятали, а не украли, а другой череп был подложен в футляр как розыгрыш."

"То же самое пришло в голову и мне. Но для чего?"

"Чтобы выставить профессора Холл-Уоддингтон в глупом свете? Может быть, ты не должен был найти это и сказать ему по-хорошему. Возможно, предполагался большой скандал ".

"Возможно… Все это довольно предположительно, не так ли?"

"Да, но это захватывающе".

Они пересекли последний пешеходный мост и с удивительной внезапностью оказались вне пятнистой тени и снова на Хай-стрит, в нескольких кварталах от того места, откуда начали.

Гидеон посмотрел на свои часы. "Хочешь еще немного прогуляться?"

"Не-а".

"Хочешь заскочить в паб?"

"Они откроются только через час".

"Это верно. Что ж, давайте посмотрим, что мы можем сделать?"

Она склонила голову набок, глядя на него. "Вот ты в своем медовом месяце, рядом с твоей прекрасной молодой невестой, а твой отель находится менее чем в двух кварталах отсюда ... и ты не можешь придумать, чем заняться?"

"Нет", - сказал он вежливо, - "ничего. Но почему бы нам не подняться в нашу комнату, не снять одежду и не лечь? Может быть, мне что-нибудь придет в голову ".

Прошло два часа, прежде чем они прибыли на ужин к судье Джеффрису на Хай-стрит, старинной гостинице с мрачным прошлым, где останавливался барон Джордж Джеффриз, председательствующий судья на кровавом судебном заседании 1685 года, когда были казнены семьдесят четыре противника Кромвеля-роялиста. Тем не менее, столовая была уютной в стиле паба в стиле кантри, старинное помещение с грубыми потолочными балками и окнами из волнистого освинцованного стекла в каменных многослойных окнах.

"Что бы вы подумали", - сказал Гидеон, когда они устроились в черной, блестящей деревянной кабинке, "о том, чтобы провести следующий день или два в Чармуте? Поскольку мы все равно находимся в этом районе, я бы хотел заглянуть на раскопки неподалеку - Стоунбэрроу Фелл. Я подумал, может быть, мне лучше зайти и посмотреть, как дела у Нейта Маркуса ".

"Ну вот мы и пришли", - сказала их торопливая официантка и поставила на стол пинты горького, которые они заказали. Джули и Гидеон чокнулись тяжелыми стеклянными кружками в безмолвном тосте.

"Почему ‘лучше заглянуть’?" - Спросила Джули. "А кто такой Нейт Маркус? Твой старый друг?"

Гидеон кивнул. "Я не видел его несколько лет, но мы оба были аспирантами в Висконсине под руководством Эйба Голдштейна. Он глава отдела антропологии в каком-то месте под названием Гелден Колледж в Миссури. Когда Эйб услышал, что мы с тобой подумываем о том, чтобы пойти этим путем, он предложил мне заехать и посмотреть, не смогу ли я уберечь его от неприятностей."

"Какого рода неприятности?"

Гидеон пригубил прохладный, успокаивающий горький напиток. "То же, что и всегда", - сказал он. "Нейт подставляет многих людей не в ту сторону. Он может быть довольно ... ну, резким ".

"Грубый? Ты имеешь в виду грубость?"

"Да, грубо. И дерзкий, и саркастичный, и агрессивный, и тонкокожий. Всезнайка... высокомерный..."

"Это один из твоих старых друзей? Я бы хотел услышать, как ты описываешь врага ".

Гидеон рассмеялся. "По правде говоря, он мне действительно нравится - по крайней мере, большую часть времени, - даже если я не совсем уверен, почему. Мы с ним просидели много ночей за кувшинами пива в старом студенческом союзе в Мэдисоне, обсуждая антропологические мелочи до четырех утра. Это хорошие воспоминания ".

"Ну, он все еще звучит ужасно. Что он делает, руководя раскопками?"

"Во-первых, его техника раскопок безупречна. Во-вторых, место падения Стоунбэрроу - его личное открытие. Насколько я понимаю, он одним внимательным взглядом осмотрел это место - заметьте, неагрессивное; просто поросшая травой вершина холма - и объявил, что там был курган бронзового века, хотя сам курган разрушился от непогоды. И вдобавок ко всему, он сказал, что это была уэссекская культура, если быть точным; около 1700 года до н.э. ".

"И был ли он прав?"

"На этот раз он был, что, как вы можете себе представить, вызвало раздражение у многих людей. Вы можете догадаться, как Общество антикваров Уэссекса, которое является очень трезвой, профессиональной группой археологов, относится к какому-то дерзкому, воинственному американцу - которым, боюсь, является Нейт - который приходит и находит курган на их заднем дворе ".

Джули нахмурилась, отпивая из своего бокала. "Но если он был прав, то он был прав. Кажется не очень профессиональным держать обиду из-за этого ".

Гидеон рассмеялся. "Мне неприятно разочаровывать вас, но антропологи такие же люди, как и все остальные. Дело в том, видите ли, что теперь это место радиоуглеродным методом датировано 1700-1600 годами до н.э., в точности как он и предсказывал, что делает его самым ранним точно датированным курганом бронзового века в Англии; это потрясающая находка, и она может ответить на множество вопросов ".

"Что ж, это хорошо для всех заинтересованных сторон, не так ли? Я все еще не понимаю, почему это Общество любителей древностей Уэссекса должно затаить обиду."

"Они этого не делают. На самом деле они очень почетно спонсируют раскопки, хотя большую часть денег выделяет фонд "Горизонт". Но это все равно должно раздражать, а Нейт, как обычно, сам трубит в свой рог, так что ссоры продолжаются и продолжаются ".

Официантка принесла меню, и они заказали копченую макрель, за которой последовал пирог со стейком и почками, а также еще по порции горького. Маленькая комната заполнялась, и Гидеон, в кои-то веки, наслаждался близостью других. Мягкий британский смех и вежливая, цивилизованная английская речь создали приятную, ненавязчивую атмосферу.

Скумбрию принесли немедленно, на каждую тарелку положили целую темную рыбину, и они молча принялись за дело, снимая золотистую кожицу и отделяя нежную мякоть от ребер и позвоночника. Они были голоднее, чем думали, и больше не разговаривали, за исключением бормотания признательности, пока не перевернули рыбу и не соскребли вилками последние кусочки мяса.

Джули вытерла губы и отодвинула рыбий скелет, настолько совершенный, что его можно было препарировать, затем сделала глоток из нового стакана. "Ах," сказала она удовлетворенно, "мой разум снова ясен. Но я все еще не понимаю, почему они ссорятся. Если твой друг был прав насчет этого бронзового века, то он был прав. Верно? Из-за чего тут сражаться?"

"Как обычно, Нейт что-то нашел". Гидеон рассеянно провел пальцем по гладким круглым ямочкам в своей пивной кружке. "Насколько я понимаю, он утверждает, что получил неопровержимые доказательства того, что культура Уэссекса является прямым результатом микенского распространения, и - вот что всех взволновало - он говорит не о простом старом культурном распространении, а о фактическом физическом переселении с Пелопоннеса непосредственно в Англию".

"Неопровержимое доказательство микенского распространения!" Джули воскликнула, ее глаза расширились. "В прямом переселении душ! Боже мой, неудивительно, что все взволнованы ".

"Да..." Он посмотрел на нее поверх края своего бокала, приподняв одну бровь. "Молодая женщина, вы забавляетесь со мной?"

Джули рассмеялась. "Я бы не посмел. Но о чем, черт возьми, ты говоришь?"

"Я говорю о том факте, что Нейт - один из немногих археологов бронзового века, которые категорически отвергают параллелизм как механизм передачи культурных ..."

"Гидеон, дорогой, сжалься, пожалуйста".

Гидеон застонал. "Боже мой, разве ты не был несовершеннолетним антропологом? Чему вас учат в Вашингтоне? Хорошо, позвольте мне попытаться сделать это проще; никакой теоретической чепухи ".

"Это было бы здорово".

"В Англии основная культура бронзового века называется ‘Уэссекс", понятно?"

"Как в Уэссексе Томаса Харди".

"Верно. Что ж, эта уэссекская культура появилась довольно внезапно и вытеснила более раннюю культуру мензурки - мензурки были последними людьми эпохи неолита, теми, кто построил Стоунхендж. Вы слышали о Стоунхендже?" Джули справедливо проигнорировала это, и Гидеон продолжил. "Теперь вопрос в том, как сюда попала эта передовая уэссекская культура с ее технологией изготовления металла? Откуда это взялось? Кто принес это? Было ли это фактической миграцией людей, или это было просто принятие Мензурками некоторых технологий и социальных обычаев европейцев, с которыми они торговали? В наши дни общепринято последнее ".

Любой преподаватель, обладающий даже минимальным восприятием, знает признаки отсутствия интереса к аудитории, которая не желает оскорблять. Пристальный взгляд напряжен; брови сдвинуты в ожидании и сосредоточенности; подбородки опираются на руки, чтобы лучше позволять внимательно наклоняться вперед. Но взгляды стеклянные и непоколебимые, восторженные выражения лиц слегка расфокусированы, позы скорее жесткие, чем настороженные. Итак, Джули села за стол напротив.

"Как мы все знаем, - продолжал Гидеон, - жители Уэссекса были изобретателями видеоигры. Они носили брючные костюмы из полиэстера и жили в четырехэтажных домах, полностью построенных из брошенных раковин улиток ".

Ни на мгновение не ослабевало ее восхищенное и неослабевающее внимание. Затем она разразилась смехом. "Ты крыса! Ладно, ты меня поймал. Боюсь, я немного не понимаю таких слов, как ‘технология металла’. Но на самом деле, расскажите мне о Нейте Маркусе. Мне действительно интересно ". Она сурово моргнула, чтобы продемонстрировать.

Гидеон улыбнулся. "Ладно, в двух словах: Натан Маркус, вероятно, единственный антрополог, который считает, что некая группа микенцев-мореплавателей отправилась из Греции и поселилась в Англии, где они в одиночку положили начало британскому бронзовому веку примерно в 1700 году до н.э. Сейчас нет особых сомнений в том, что британский бронзовый век уходил корнями в Эгейское море, но свидетельства указывают на его распространение в Англию медленно, в течение столетий, через Европу, возможно, вообще без какой-либо миграции людей".

"Без какой-либо миграции? Как это могло быть?"

"Ну, просто благодаря культурному распространению. Точно так же, как сегодня вы найдете английскую рок-музыку по всей России или французские вина в Канзасе и Нью-Мексико".

Официантка принесла им пироги со стейком и почками. Это был первый раз, когда Джули попыталась совершить подобное. Она разломила корж вилкой и осторожно понюхала острый пар.

"Пахнет нормально", - с сомнением сказала она и увеличила отверстие, чтобы заглянуть внутрь. "Какие фигуры - почки?"

"Почки как бы исчезают при приготовлении. Все эти куски - говядина ". Невинная ложь, но она была бы благодарна ему за это.

Она наколола крошечный кусочек мяса, положила его в рот и осторожно прожевала. "Это неплохо".

"Конечно, нет". Он подцепил вилкой кусок своего собственного толстого пирога. Он чувствовал, что англичан несколько оклеветали в вопросе их питания. Были, конечно, и нелепости вроде запеченных бобов на тостах и тех злополучных, неизбежных сосисок на завтрак, но он нашел кухню в целом мягкой и безобидной: камбала, хек, окорок, говядина и горка на горке гороха с жареной картошкой.

"Так вот из-за чего спор?" - Спросила Джули. "Спор о бронзовом веке?"

"Вот и все. Нейт считает, что культура Уэссекса - и, следовательно, британского бронзового века - была лично привнесена микенцами, а все остальные говорят, что она пришла путем медленного распространения ".

"Вряд ли это похоже на то, из-за чего можно сходить с ума от драки".

"Антропологи - забавные люди, как, я уверен, вы начинаете понимать, но когда дело касается Нейта, это еще не все. Поскольку респектабельные журналы не хотят касаться его теории, он продвигает ее везде, где только может - в журналах, газетах, ток-шоу, - и это не способствует его авторитету среди антропологов ".

"Что насчет его теории? Как вы думаете, он может быть прав?"

"Я сомневаюсь в этом, но я недостаточно знаю об этом, чтобы иметь законное мнение. По правде говоря, я не могу сказать, что сам нахожу бронзовый век таким уж увлекательным. Слишком недавнее."

"Тысяча семьсот до н.э. - это недавно?"

"Конечно, для антрополога. Ты когда-нибудь слышал, что сказала Агата Кристи о том, что была замужем за одним из них?"

"Я не знал, что она была".

"Да, знаменитое: Макс Маллоуэн. Она сказала, что это было замечательно - чем старше она становилась, тем интереснее он ее находил ".

"Я надеюсь, что это правда", - сказала Джули, смеясь. Она отодвинула в сторону свой не совсем доевшийся пирог. "Это было вкусно", - сказала она немного неуверенно, - "но я думаю, тебе нужно привыкнуть к этому." Она отпила горького и серьезно посмотрела на него. "Гидеон, ты же не собираешься позволить себе ввязаться в теоретический спор, не так ли? Это наш медовый месяц ".

Он накрыл своей ладонью ее руку на бокале. "Ты действительно думаешь, что я предпочту ввязаться в академическую перепалку, чем проводить время с тобой? Я люблю тебя, Джули Тендлер..."

"Оливер".

"Оливер…Я забыл, что собирался сказать ".

"Как сильно ты меня любишь".

"О, да. Что ж, давайте посмотрим. По шкале от одного до десяти я бы сказал, ну, может быть, а, ну..."

"Я собираюсь ударить его", - пробормотала она в свой стакан.

Он убрал ее руку со стакана и провел тыльной стороной ее пальцев по своим губам. Ее глаза внезапно вспыхнули в полутьме ресторана, и он почувствовал, как его собственные увлажнились. Как это было необыкновенно - быть женатым на этой изумительной женщине. На мгновение он прижал ее руку к своей щеке, затем положил ее обратно на стакан, обхватив ее пальцы вокруг ручки.

"Неважно, как сильно я тебя люблю, - сказал он, - я не собираюсь поощрять самодовольство. В любом случае, все, что я намерен сделать, когда мы доберемся до Чармута, это нанести часовой визит на сайт и поздороваться с Нейтом. Вот и все ".

"И после этого мы предоставлены сами себе? Больше никаких костей? Только чай со сливками, загородные прогулки и обеды в пабе?"

"Ни костей, ни камней, и, слава Богу, никаких трупов. Детектив-скелет путешествует инкогнито, и никто не знает, где его найти." Он со стуком поставил свою почти пустую кружку. "А теперь, если ты думаешь, что пирог со стейком и почками хорош, подожди, пока не попробуешь патоку!"

ТРИ

Прогулка от Чармута до водопада Стоунбэрроу была настолько великолепной, что Гидеон чуть было не вернулся в отель Queen's Armes, чтобы взять с собой Джули, но она была непреклонна. Она отметила, что он наносил профессиональный визит, и она не собиралась следовать за ним, чтобы болтаться как невежда, в то время как все остальные болтали о микенском переселении душ и культурном распространении.

"Кроме того, - сказала она, - мы женаты шесть дней, а я еще не выполнила ни одной супружеской функции".

Он ухмыльнулся ей, но она рассмеялась прежде, чем он успел что-либо сказать. "Забавные вещи не в счет; я имею в виду работу по дому. Ты знаешь, мне еще нужно постирать? Мы стирали наши вещи в раковинах, и все становится грязным. Я хочу пойти в честную прачечную ".

Казалось, она говорила серьезно, и Гидеон на этом успокоился. После обеда он оставил ее наедине с ее женскими обязанностями и вышел на Лоуэр Си Лейн, мимо светлых, чистых домов типа "постель и завтрак" и частных коттеджей деревни, к песчаному пляжу. Там, в былые времена, река Чар проложила мягкую, пышную U-образную долину, спускающуюся к морю между высокими прибрежными скалами. Высоко на этих утесах, куда можно добраться по пологой, но неуклонно поднимающейся тропинке, находился водопад с красивым, хотя и избыточным названием Стоунбэрроу - на современном английском языке холм Стоунхилл.

Он пересек деревянный пешеходный мост через ставшую крошечной реку Чар и направился вверх по зеленому широкому склону в хорошем, размашистом темпе, наслаждаясь свежим океанским воздухом и долгожданным ощущением работы мышц. День был прохладный, облачный, в нескольких милях от берега лежала огромная полоса тумана, но воздух был чистым, а море отливало зеленью и серебром, освещенное узкими столбами солнечного света, которые скользили по его поверхности, как прожекторы. К востоку, позади него, находился Чармоузт в долине, как в книжке с картинками, а в миле за ним, вниз по изгибающемуся побережью, находился Лайм-Реджис, компактный и красивый, с его знаменитым каменным волнорезом Кобб, змеящимся в океан. Перед ним зеленый холм с округлыми плечами поднимался к вершине холма, а в нескольких милях дальше над побережьем Дорсета маячил массивный и квадратный холм с удачным названием "Золотая шапка".

Недалеко от вершины холма тропинка вывела к самому краю головокружительно отвесных скал, и Гидеон инстинктивно попятился. Он находился на высоте добрых четырехсот футов над пляжем, и почва под ним была явно неустойчивой. Край дорожки местами осыпался, и даже пока он смотрел, несколько камешков упали свободно, вызвав небольшой скользкий оползень. Тем не менее, он сделал паузу, чтобы оценить сцену. Это были знаменитые скалы для всех, кто хоть что-то знал об окаменелостях. Именно здесь, у подножия этой стены из голубой лиасской глины, примерно в полумиле за Чармутом, десятилетняя Мэри Эннинг случайно наткнулась на двадцатипятифутовый скелет иктиозавра и поставила научный мир 1811 года на уши. Это было именно то, что Нейт Маркус надеялся сделать со своими "неопровержимыми доказательствами" микенской высадки. Что ж, удачи ему, но Гидеон был бы очень удивлен, если бы у него были эти доказательства, или если бы они существовали.

В сотне футов от вершины холма, где тропинка прорезала густые заросли дрока, был последний из четырех перелазов. Здесь был возведен десятифутовый проволочный забор, и на нем была надпись по трафарету: Ведутся археологические раскопки. Посетители допускаются только с предварительного разрешения. Общество антикваров Уэссекса. Тяжелый висячий замок на толстой цепи подтвердил предупреждение.

Не было никакой информации о том, как получить разрешение, и он подумывал о том, чтобы перелезть через забор и испытать на себе гнев Общества антикваров Уэссекса, когда порыв ветра донес несколько обрывков едва слышного разговора сверху, с дальней стороны вершины.

"Привет!" Гидеон закричал. "Есть кто-нибудь дома?"

Через несколько секунд рослый молодой человек с розовым лицом рысцой спустился по дорожке и подошел к другой стороне забора.

"Привет", - сказал он. "Хочешь поучаствовать?" Это был американец лет двадцати пяти, с толстой шеей и покатыми плечами, с пушком на щеках и здоровой улыбкой фермерского парня. На его верхней губе блестели редкие светлые усики, тщательно ухоженные, но, очевидно, никогда не достигавшие большого размера.

"Да", - сказал Гидеон. "Я антрополог; старый друг доктора Маркуса".

"Конечно, без проблем". Из кармана своих джинсов он достал ключ. Как только Гидеон прошел через ворота, молодой человек закрыл и запер их снова, потряхивая замок, чтобы проверить его.

"Я Барри Фаско", - представился он.

"Рад познакомиться с тобой, Барри. Ты студент Гелдена?"

"Ага, все мы такие. Я имею в виду работников: меня, и Сандру, и Леона, и Рэнди. Доктор Маркус и доктор Фроули, конечно, профессора." Он сверкнул своей обаятельной улыбкой. "Не то чтобы они не работали. Я просто имел в виду, что те, кто делает настоящую работу - вы знаете, работу простого человека - это студенты. Не то чтобы я жаловался ..." Он продолжал в этой приветливой, хотя и невнятной манере, пока они взбирались на гребень.

Оказавшись там, Гидеон увидел, что вершина Стоунбэрроу-Фолл была травянистым округлым лугом, который, казалось, находился на самой вершине мира холмистых зеленых холмов и бескрайнего моря, со скалами и склонами холмов, обрывающихся во всех направлениях. Сам раскоп находился примерно в ста футах от края утеса и состоял из двух клиновидных ям диаметром около двенадцати футов в самых широких местах, расположенных подобно двум большим кускам пирога, разделенным на четвертинки.

На более мелком участке, который был вырыт примерно на полтора фута, находились три человека: молодые мужчина и женщина примерно того же возраста, что и Барри, которые на коленях скребли дно ямы (работа пеона?), и мужчина постарше - не Нейт Маркус, - который склонился над ними, внимательно наблюдая.

"Ты просто хочешь посмотреть?" - Спросил Барри.

"На несколько минут".

Пока Барри спускался в траншею и приступал к работе, Гидеон подошел к единственной веревке, которая защищала раскопки от вялой группы из девяти или десяти школьников и женщины с мрачным лицом. Веревочное удержание вряд ли было необходимым: зрители не могли быть менее восторженными.

И неудивительно. При археологических раскопках не очень часто находили бронзовые маски, или золотые кубки, или древние черепа с драгоценными камнями в глазницах. В основном, раскопки состояли из медленного часа за часом осторожного соскребания земли. Когда что-то обнаруживалось, шансы были девяносто девять из ста, что это было фрагментарно, неописуемо и грязно-коричневого цвета - кусок закопченного кухонного горшка, двухдюймовый сегмент костяного шила, выброшенный обломок кремня или гранита; все это было неузнаваемо и не представляло никакого возможного интереса для непрофессионала. И даже тогда никто не просто "откопал" кусок горшка или костяной инструмент. Один расчищал территорию вокруг него миллиметр за миллиметром, фотографируя его, рисуя, измеряя и записывая по ходу дела. Основными инструментами были совок, мотыга и щетка, а не кирка и лопата. Как вид спорта для зрителей, это было далеко не захватывающе.

"Миссис Кимберли, можем мы, пожалуйста, сейчас уйти?" - капризно взмолился толстый мальчик. "Я ужасно голоден".

Раздался сдавленный смешок, и несчастная миссис Кимберли выстроила детей в ряд. "Можно подумать, что здесь будет на что посмотреть после того, как ты проделал весь этот путь", - ворчливо проворчала она и увела их прочь. Барри побежал за ними, чтобы пропустить их через ворота.

Прошла еще минута, прежде чем пожилой мужчина впервые поднял голову, подняв пухлое лицо с глазами, печальными, влажными и поникшими, как у бассета.

"Да?" угрюмо сказал он Гидеону.

"Я ищу доктора Маркуса. Вы можете сказать мне, где его найти?"

"И ты...?"

"Гидеон Оливер. Старый друг ".

Мужчина печально вздохнул и встал. "Я посмотрю, доступен ли он". Он с серьезным видом выбрался с дальней стороны ямы, маленький, мягкий человечек с маленькими ножками, который казался неуместным в полевой экспедиции, и суетливо пробрался между насыпными кучами к сборному зданию из гофрированного металла.

Барри вернулся и смотрел на Гидеона с откровенным, но несколько озадаченным благоговением на его открытом лице. "Боже, - сказал он, - ты тот самый Гидеон Оливер?"

Гидеона время от времени спрашивали об этом, иногда человек, знакомый с его публикациями по систематике гоминидов плейстоцена, но гораздо чаще кто-то, кто читал мрачный отчет о его консультационной работе в полиции или ФБР. Он никогда не находил удовлетворительного ответа.

"Что ж, - сказал он, скромно улыбаясь, - я Гидеон Оливер".

Понятно, что это, казалось, смутило Барри, поэтому Гидеон добавил: "Я преподаю антропологию в Северной Калифорнии".

Серьезное, дружелюбное лицо несколько прояснилось. "Ну и дела, сэр, я уверен, что слышал о вас".

По легкой отсутствующей улыбке было ясно, что молодой человек знал, что Гидеон был кем-то, но не совсем знал кем.

Награда за славу, подумал он. "Спасибо, Барри, как насчет того, чтобы представить меня своим друзьям?"

Двое других были поглощены, или делали вид, что поглощены, своей уборкой, но Барри с энтузиазмом окликнул их. "Привет, ребята, это профессор Оливер из Северной Калифорнии". Затем, указав на женщину, он сказал: "Это Сандра Мазур".

Она подняла глаза с колен, и Гидеон увидел худое, бледное лицо, длинноносое и элегантное по-лошадиному, с острыми, нежными скулами, на которых туго натянута кожа.

"Привет, профессор", - радостно сказала она. Одной рукой она вынула сигарету из уголка рта. Другой рукой она отвесила ему шутливый салют, поднеся лопатку ко лбу. Гидеону показалось, что в небрежном, непринужденном приветствии было что-то фальшивое, что-то, что не сочеталось с тенями под ее глазами или напряженной, почти изможденной линией ее тонких губ. Щеточка у нее на лбу отбросила назад несколько светлых, тонких прядей, выбившихся из-под шерстяной повязки.

"Доброе утро", - сказал он. "Похоже, у тебя там что-то есть". Он указал на маленький черный предмет перед ней, бугристый и бесформенный, и все еще лишь частично извлеченный из земли.

"Да, я думаю, это кожаная пряжка для ремня. Что вы думаете?"

"Может быть, или, может быть, браслет - ну, знаешь, для лучника".

"Да!" - воскликнула она. И снова у Гидеона возникло ощущение, что она перестаралась. "Эти отверстия могли быть там, куда уходили ремешки, не так ли?" Она снова склонилась над ним, приседая, чтобы сдуть крошки грязи, когда разрыхляла их. Ее зубы впились в нижнюю губу - чтобы показать ее сосредоточенность?- и когда прядь прекрасных волос снова упала ей на глаза, она проигнорировала это.

"А это, - сказал Барри, - Леон Хиллиер".

Третий человек в траншее уже поднимался и вытирал руки о джинсы. Было что-то слегка знакомое в привлекательном, уверенном в себе лице с хорошо подстриженной золотистой бородой, компактном теле и лаконичных, почти жеманных движениях, но Гидеон не мог вспомнить, где он видел его раньше.

"Детектив-скелет", - сказал Леон - немного сухо, как показалось Гидеону, но на умном лице была достаточно радушная улыбка, и вымытая рука была протянута.

"Верно", - сказал Барри, а затем, с удовольствием, когда это щелкнуло: " Верно, детектив-скелет! Черт возьми!"

Гидеон пожал Леону руку. "Мы встречались, не так ли?"

"Не совсем", - сказал Леон. "Я выступил с докладом на соискание премии Грабоу на прошлогодней встрече Triple-A в Детройте. Вы, наверное, видели меня ".

Гидеон вспомнил. Премии Грабоу - это три приза по тысяче долларов, присуждаемые Американской антропологической ассоциацией за лучшие студенческие работы года, а премия Леона занималась выявлением широкой культурной ценности на основе анализа керамики. Гидеон счел, что это довольно длинное описание общих культурных ценностей и короткий анализ керамики, но это было сделано со знанием дела. Он помнил, как его отпугнула некоторая наглость в манерах Леона, самодовольное ожидание уважения, которое ему причиталось от аудитории, состоящей из выдающихся мужчин и женщин, многие из которых были в два или три раза старше его.

"Я сделал", - сказал Гидеон. "Я думал, это была хорошая газета".

"Спасибо. На следующий день я присутствовал на вашей дискуссии по популяционной генетике неандертальцев. Я думал, ты сделал несколько чертовски хороших замечаний ".

Это было передано как мужчина мужчине, один коллега другому, и Гидеон был свежо и необоснованно уязвлен бесцеремонным самодовольством Леона.

Пока они разговаривали, Барри начал подбирать смятую жвачку и фантики от конфет, которые оставила школьная группа. "Ты знаешь, как доктор Маркус относится к ведению домашнего хозяйства", - сказал он Гидеону.

"Нет, я не знаю. Он сторонник?"

Ответил Леон. "Проверка в белых перчатках каждый день. Один инструмент не на своем месте, одна лопата грязи там, где ее не должно быть, и мы должны остаться после урока на двадцатиминутную лекцию ".

Трое студентов захихикали между собой и вернулись к работе.

Когда пожилой мужчина все еще не вышел из сарая спустя еще минуту или две - почему так долго?- Гидеон сказал: "Похоже, у вас идут интересные раскопки. Не возражаешь, если я спущусь и взгляну?"

"Конечно!" Сказал Барри. "Вы можете рассказать нам о ребрах".

"Ребрышки?" Гидеон нырнул под веревку и легко спрыгнул в яму.

Сандра откинула свои песочного цвета волосы тыльной стороной запястья. "Мы обнаружили пару сломанных ребер там, в северо-восточном квадранте", - сказала она, щурясь сквозь сигаретный дым, "и мы спорили о них несколько дней. Все, кроме Леона, говорят, что они люди. И он не сдастся, потому что не может поверить, что мог ошибаться ". Она одарила Леона яркой, зубастой улыбкой.

Леон не вернул его. Он раздраженно дернул головой. "Просто так получилось, что я оказался прав".

"Что ж, давайте посмотрим", - сказал Гидеон.

В стене траншеи были тщательно выкопаны две секции ребер, грязь вокруг них была стерта, так что они лежали, как подношение богам, на восьмидюймовом земляном пьедестале. Гидеон опустился на колени, чтобы бегло взглянуть на них, затем выпрямился.

"Почему ты так уверен, что они не могли быть людьми, Леон?"

Поджав губы, Леон изучал кости с профессиональной беспечностью. Он рассеянно достал из кармана ветровки мятную конфету и большим пальцем отправил одну в рот. "Все дело в форме. Это трудно выразить словами, но они просто не похожи на людей ".

"Но они подходящего размера", - вставил Барри. "Слишком маленький для коровы, слишком большой для собаки".

"Нет, Леон прав", - сказал Гидеон. "Они не люди; недостаточно изогнутые. Если бы вы сделали поперечный разрез человеческого тела и посмотрели сверху на ребра, то грудная клетка имела бы форму сердца, что-то вроде большого, жирного яблока, с плодоножкой сзади, там, где находится позвоночник. Но грудная клетка четвероногого - скажем, оленя, которым, я думаю, это и является, - была бы по форме больше похожа на ... о, на удлиненное яйцо - на самом деле, как ведро."

"Ну и дела, - сказал Барри, - по-моему, они действительно выглядят как люди".

"Нет, человеческие ребра более изогнуты, как дуги круга. Вы можете видеть, что они гораздо более сглажены ".

"Да, это вызвано эволюцией", - легко сказал Леон. "У четвероногого животного гравитация заставила бы вес внутренних органов переноситься на переднюю часть грудной клетки, поэтому она, естественно, имела бы форму ведра, чтобы вместить их. Но человек, так сказать, стоит на задних лапах, поэтому его органы не опираются на ребра, а вместо этого они располагаются красивым, просторным кругом ".

Он быстр, подумал Гидеон; в этом нет сомнений. По сравнению с этим остекленевшие глаза Барри показывали, что он остался далеко позади.

"Это верно", - сказал Гидеон, - "за исключением того, что это не вызвано эволюцией. Строго говоря, эволюция не является причиной чего-либо; это набор реакций, адаптаций ...

"Ну, да", сказал Леон, "это один из способов взглянуть на это ..." Он остановился, увидев, что вернулся мужчина постарше.

"Боже мой, доктор Оливер", - сказал мужчина со скорбным извинением, "я, должно быть, был на обеде, когда вы сказали, кто вы такой. Нейт много раз говорил о тебе ". Его влажные глаза сияли смущенной искренностью. Этот человек действительно похож на бассета, подумал Гидеон. Даже его уши были мешковатыми.

Он пожал руку Гидеону, искреннее, доверительное рукопожатие двумя руками, левой рукой сжимая локоть Гидеона. "Я Джек Фроули, помощник Нейта. Я младший профессор в Гелдене ". Он слабо улыбнулся. "Мне искренне приятно познакомиться с вами".

Хотя Гидеон никогда его не встречал, он знал, кто такой Фроули. Когда-то он был многообещающим ученым, и к тому времени, когда ему исполнилось двадцать пять, он получил звание адъюнкт-профессора. Однако два десятилетия назад он опубликовал статью в журнале American Antiquity, в которой допустил ряд элементарных статистических ошибок. Опубликованные отклики были уничтожающими и жестокими, в освященной веками манере ученых обществ, и Фроули никогда не осмеливался публиковаться снова, насколько знал Гидеон.

В академическом мире это означало полную остановку его карьеры, и более двадцати лет он оставался адъюнкт-профессором в Гелдене. Когда два года назад старый Блэсси ушел в отставку с поста главы департамента, Фроули, старший преподаватель, даже не рассматривался в качестве замены, а младший Нейт Маркус был привлечен из резерва "Вестерн Кейс".

"Ну, что ж, возвращайтесь", - сказал Фроули с елейным гостеприимством, которое не убедило. "Я уверен, ты хочешь увидеть Нейта".

Гидеон повернулся к Леону. "Извините, я надеюсь, мы сможем закончить это в другой раз".

"В любое время, Гидеон", - сказал Леон. "Всегда рад услышать ваше мнение".

Гидеон?…Выслушать ваше мнение? Что, черт возьми, это был за способ, которым аспирант разговаривал с профессором, с которым он только что познакомился? Но тогда, почему он не должен быть уверен в себе? И почему он, Гидеон, должен раздражаться из-за неформальности со стороны кого-то, кто немногим более чем на десять лет моложе? Он уже ревниво оглядывался через плечо на следующее поколение ярких молодых антропологов? Теперь появилась тенденция к тому, чтобы за ними наблюдали.

Когда они шли к сараю из гофрированного металла, Фроули сжал предплечье Гидеона и придвинулся ближе. От него несло несвежим трубочным табаком. "Итак, Гидеон, - сказал он доверительно, - могу я называть вас Гидеоном?- Я хотел бы со всей откровенностью поделиться с вами некоторыми мыслями ".

Смутное беспокойство Гидеона проявилось более отчетливо. Люди, стремящиеся "поделиться" с ним вещами, отталкивают его - особенно после минутного знакомства. То же самое делали люди, которые сжимали его руку - мужчины, во всяком случае, заговорщически или как-то иначе, и устремляли на него блестящие, прямо стреляющие взгляды. И он никогда не был большим поклонником двойного рукопожатия.

"Черт возьми!" Неожиданно воскликнул Фроули. Не глядя, куда идет, он споткнулся об угол узкой траншеи недалеко от сарая.

"Что это?" - Спросил Гидеон. "Испытательная яма?" Если немного повезет, Фроули может забыть о своих искренних мыслях.

"Испытательная яма, да. Нейт подумал, что здесь может быть курган или какие-то здания с уничтоженными элементами поверхности."

Гидеон не видел причин так думать, но тогда никто и не верил, что на месте основных раскопок что-то было, кроме Нейта. "Вы ничего не нашли?"

"Ничего. В полутора футах под поверхностью мы натыкаемся на ледниковый тилл. Я имею в виду оледенение Рисса - средний плейстоцен. Мы, конечно, не собирались находить под этим ничего интересного; ему было бы по меньшей мере двести тысяч лет."

Гидеон улыбнулся про себя. Двести тысяч лет. Примерно тогда все стало становиться интересным, насколько он был обеспокоен.

Но не настолько, насколько это касалось Фроули. Мужчина постарше подтолкнул его - положив руку ему на локоть - а затем, когда они подошли к двери в сарай, он еще раз сжал предплечье Гидеона. Что бы это ни было, он хотел сказать Гидеону со всей откровенностью, похоже, Гидеону придется это услышать.

"Да?" он сказал.

Фроули услышал прохладу в его голосе. Рука упала с руки Гидеона, и серьезное лицо, которое смотрело прямо на Гидеона, исчезло вместе с кислым запахом табака.

"Ну, просто тебе следует знать, что, со всей откровенностью, Нейт не совсем в себе. Он был очень..." Он поджал губы, пережевывая слова. "Я хочу сказать, что он, ну, ужасно полон решимости доказать, что он прав насчет микенцев, принесших культуру Уэссекса с собой в Англию".

"Вы не согласны с его теорией?" - Спросил Гидеон.

Фроули выглядел обиженным. "А ты?"

Это был справедливый, хотя и удивительно прямой вопрос. "Нет", - сказал Гидеон. "Это имело какой-то смысл в тридцатые и сороковые годы, когда никто не осознавал масштабов торговли бронзового века. Но сейчас кажется довольно упрощенным придумывать морское путешествие протяженностью в три тысячи миль, когда долгосрочные торговые контракты объясняют все намного лучше ".

"Ну, вот и все", - сказал Фроули, слегка успокоившись. "Но это не моя точка зрения. Я имею в виду идею - думаю, я вполне мог бы сказать факт, - что эта его ... одержимость мешает ему быть объективным. Все это самозащита, и эта борьба с Обществом антикваров… Ну, я думаю, возможно, это повлияло на его суждения, сделало его немного ... ну, параноиком ".

Рука на мгновение метнулась вперед, чтобы снова коснуться руки Гидеона. "Я не имею в виду, что он не выполняет первоклассную работу. Нет, сэр, ни за что, ни на минуту. Я пытаюсь сказать, - тут искренние и сияющие глаза снова были обращены на Гидеона, - что ему нужна помощь, ваша поддержка. Он внес несколько замечательных вкладов. Он замечательный человек, великий человек ".

Что, гадал Гидеон, все это значит? Небольшой разумный, не слишком тонкий удар в спину со стороны лояльного, обойденного вниманием старшего преподавателя? Но почему с Гидеоном? Какое он имел к этому отношение?

Фроули выпрямился, мужественно сдерживая свои эмоции. "Может, нам теперь войти, Гидеон?"

ЧЕТЫРЕ

Судя по тону Джека Фроули, Гидеон почти ожидал, что войдет в гостиную похоронного бюро, и сразу почувствовал облегчение от дружелюбного, знакомого беспорядка археологической мастерской. Большую часть небольшого помещения занимали два сдвинутых вместе старых стола, на которых лежало несколько недавно сколоченных керамических изделий с еще свежими капельками клея на них; несколько почерневших, не поддающихся идентификации кусочков металла; и пять или шесть маленьких бумажных пакетов, помеченных жирными черными цифрами. Там также был изъеденный коррозией, но впечатляющий бронзовый кинжал, рядом с которым лежали золотые гвозди, которыми была утыкана его рукоять, и несколько сгнивших деревянных щепок, которые, по-видимому, были всем, что осталось от самой рукояти. Очевидно, что до сих пор это были продуктивные раскопки.

Вокруг стола было втиснуто пять или шесть складных металлических стульев, и на одном из них, рядом с электрическим обогревателем, сидел Нейт Маркус. Несмотря на предупреждение Фроули, он был очень похож на себя: маленький и жилистый, напряженный и саркастичный. Он был человеком необычайно волосатым. Черные и энергичные, его волосы, казалось, всегда находились в процессе овладения им, блестя иссиня-черным и шероховатым на его худых щеках, спускаясь низко на лоб толстым обезьяньим клином, сходясь над глазами в мохнатых циклопических бровях, от которых на полпути к носу спускались пушистые щупальца. В вырезе его расстегнутого воротника торчал блестящий пучок, похожий на гнездо из спутанных проводов.

Я точно знаю, что он собирается сказать, подумал Гидеон, и как именно он собирается это сказать. Ну, смотрите, кто здесь, скажет он с тем насмешливым нью-йоркским акцентом, которого он так и не утратил, знаменитый детектив-скелет.

"Посмотрите, кто здесь", - решительно сказал Нейт. "Какой потрясающий сюрприз".

"Привет, Нейт. Приятно тебя видеть ".

"Конечно". Нейт сложил руки на груди. "Присаживайтесь. Выпейте немного кофе ".

"Спасибо", - сказал Гидеон, неуверенный в себе, чувствуя, что принимает не чашку кофе, а вызов.

Фроули юркнул в угол. "Я позабочусь о кофе", - сказал он с подчеркнутой шутливостью. "Это основная обязанность помощника режиссера". Он занялся кофейными принадлежностями, которые так же вездесущи, как штангенциркули или ацетон в археологических мастерских по всему миру.

Нейт уставился на Гидеона невыразительным взглядом. "Ладно, Гид, чего ты хочешь?"

Даже для Нейта это было довольно бесцеремонно, и Гидеон почувствовал нарастающий укол раздражения в задней части шеи. Или он был излишне чувствителен? Его раздражал Леон; ему не нравилась Сандра; он считал Фроули отвратительным; и теперь Нейт казался еще грубее, чем обычно. Может быть, у Гидеона просто был один из его мизантропических дней, и все это было у него в голове. С другой стороны, мягко успокоил он себя, он не испытывал неприязни к Барри, не так ли? Нет, это было не его восприятие; было что-то неловкое, что-то не в духе в атмосфере Стоунбэрроу Фелл.

"Я ничего не хочу", - спокойно сказал он. "Я путешествовал по этому району со своей женой, поэтому подумал, что стоит поздороваться. И Эйб Голдштейн хотел, чтобы я передал вам его наилучшие пожелания ".

Повисло тягостное молчание, пока Фроули приносил три кружки кофе, неуверенно зажатые в его белых руках. Он аккуратно положил их на стол. "Ну вот и все. Видишь, даже ассистенты режиссера на что-то годятся ". Он сидел по другую сторону от Нейта, за углом стола.

Нейт продолжал сердито смотреть на Гидеона. "Ты думал, что зайдешь", - наконец сказал он.

"Да".

Когда Нейт просто продолжал смотреть на него с кривой, несмешной ухмылкой на лице, Гидеон встал, озадаченный и злой. Он выполнил свой долг и не хотел, чтобы на него смотрел сварливый и враждебный коллега, который, возможно, когда-то был другом, но которому он явно был не нужен в данный момент.

"Вы не имеете никакого отношения к расследованию?" Резко сказал Нейт, когда Гидеон отодвинул свой стул. "Это то, что ты мне хочешь сказать?"

"Что?"

"Расследование дела о падении Стоунбэрроу", - сказал Фроули.

Гидеон покачал головой. "Я не понимаю, о чем ты говоришь".

"Нет?" Нейт вопросительно посмотрел на него. "Ладно, почитайте". Он потянулся к полке позади себя, достал газету и бросил ее на стол перед Гидеоном, который откинулся на спинку стула. Это была вчерашняя газета West Dorset Times, и заголовок занимал две крайние левые колонки.

НАРАСТАЮЩИЙ КРИЗИС В СТОУНБЭРРОУ ПАЛ

Профессору Натану Г. Маркусу, откровенному и противоречивому руководителю археологических раскопок в Стоунбэрроу-Фелл (Чармут), предстоит самое серьезное испытание на данный момент.

The Times стало известно, что Уэссекское антикварное общество (WAS) и Нью-йоркский фонд антропологических исследований Horizon Foundation, которые спонсируют экспедицию, вскоре проведут совместное расследование, которое состоится в Чармуте, по обвинению профессора Маркуса в ненадлежащем управлении и непрофессиональном поведении. Обвинения вытекают из конфиденциального письма с жалобой, отправленного WAS в Фонд Horizon.

Секретное письмо, копию которого удалось получить Times, протестует против "враждебных заявлений профессора Маркуса в адрес общества в частности и английской археологии в целом". В нем также утверждается, что "его необоснованные и невероятные заявления относительно микенского поселения на юге Англии дискредитируют всех заинтересованных лиц и бросают тень на репутацию самой археологии". Кроме того, в беспрецедентном письме выражаются "высказанные сомнения в компетентности и объективности профессора Маркуса".

Профессор Маркус в заявлении для Times сказал, что его утверждения согласуются с фактами и что "Общество антикваров Уэссекса пыталось заполучить меня с первого дня…Они не признают очевидной правды, даже когда эта чертова штука смотрит им в лицо, только потому, что американец придумал это. Послушайте, я рад, что у них много практики в подборе собственных слов, потому что я собираюсь вылить большую тарелку прямо перед ними ".

Эти обвинения и встречные обвинения звучат на фоне растущих слухов об удивительном и сенсационном новом открытии в Стоунбэрроу Фелл; том, которое придаст правдоподобность неортодоксальным теориям профессора Маркуса. Когда его спрашивали об этих слухах, американский ученый только улыбался.

Ожидаемое прибытие на место происшествия профессора Гидеона П. Оливера, всемирно известного специалиста по анализу скелетов и реконструкции, как полагают информированные источники, наводит на мысль, что предполагаемая новая находка состоит из одного или нескольких человеческих скелетов. Предполагается, что профессор Оливер сыграет значительную роль в расследовании поведения своего соотечественника.

Гидеон во второй раз уставился на последний абзац, затем опустил газету и поднял глаза.

"Как, черт возьми, я оказался замешан? Как мог... этот..." Он взглянул на верхушку мачты. "... "Вест Дорсет Таймс" даже знала, что я приеду? Никто не знал, что мы едем в Чармут ".

Это было практически правдой. Гидеон говорил об этом со своим старым другом и учителем Эйбом Голдштейном, но Эйб жил в тихом уединении в Секиме, штат Вашингтон, в шести тысячах миль отсюда. Никто другой не мог знать. Они даже не забронировали номер в отеле Charmouth, вместо этого доверившись многочисленным вакансиям в межсезонье.

"Будь я проклят", - сказал он. "Нейт, я даю тебе слово, что не имею никакого отношения ни к какому расследованию. Я даже не знал, что такое было ".

Снова воцарилось тягостное молчание. У единственного маленького окна жужжала и лениво постукивала не по сезону муха-мухомор. Нейт, который внимательно изучал Гидеона все время, пока читал, казалось, пришел к внезапному решению.

"Хорошо, хорошо, я тебе верю. Прости, приятель, возможно, я становлюсь параноиком ". Он поиграл лезвием старого кинжала, снимая грубую зеленую патину тонкими волосатыми пальцами. "Это, черт возьми, БЫЛО. Они сделают все, чтобы выставить меня в плохом свете. Готов поспорить на что угодно, что они стоят за этим ".

Паранойя, сказал Фроули, и теперь Нейт тоже это сказал. Гидеон начал задаваться вопросом, не было ли в этом чего-то особенного. Он взглянул на Фроули и был встречен понимающим взглядом, о котором обычно говорят, что он "полон смысла".

"Нейт", - сказал Гидеон, - "ты знаешь, что "БЫЛО" - это серьезная группа археологов. Я не думаю..."

"Не вешай мне лапшу на уши. Черт возьми, Гидеон, я их так потряс тем, что я здесь нахожу, что они сделают все, чтобы меня уволили - чтобы им приписали всю славу старой доброй Англии. Ублюдки!" Его рука сомкнулась на лезвии, и на секунду Гидеону показалось, что он собирается вонзить хрупкое орудие в стол, но он лишь на мгновение сжал его и бросил на пол. "Черт возьми, чему я так радуюсь? Это все та же старая история ". Он внезапно ухмыльнулся, его зубы казались очень белыми на фоне смуглого лица, и постучал по газете. "Но я сделал им все, что мог, да?"

"Да, здорово видеть, как вы завоевываете друзей для Америки".

Нейт рассмеялся, запрокинув голову и лая в потолок. Это было слишком громко и продолжалось слишком долго, и артерии в его горле вздулись, как жирные черви. Гидеон снова обнаружил, что скорбные глаза Фроули многозначительно устремлены на него.

Нейт наклонился и хлопнул Гидеона по руке. "Позволь мне сказать тебе, приятель, я действительно рад, что ты не с ними. Мне бы не хотелось думать, что ты был на их стороне ".

Гидеон улыбнулся в ответ, но был смутно обеспокоен. Были ли стороны? На чьей стороне он был? Теория Нейта была ошибочной и заслуживала опровержения, в этом нет сомнений, но этот человек когда-то был близок ему, и Гидеон не мог не беспокоиться. Эйб Голдштейн, как обычно, был прав; Нейта Маркуса нужно было уберечь от неприятностей.

"Нейт", - тихо сказал Гидеон, желая, чтобы скорбно внимательный Фроули ушел, "все это микенское дело… Ты уверен, что не подвергаешь себя опасности? Расследование Horizon - это серьезная вещь; это может повлиять на всю вашу карьеру ".

"Все, что я сказал, правда", - горячо сказал Нейт. "Послушайте, я могу доказать, что микенцы принесли бронзовый век в Англию". Он уставился на Гидеона, затем внезапно повернулся к Фроули. "Верно?"

Фроули был пойман, когда подносил кружку к губам. Он, отфыркиваясь, отложил ее, затем достал из одного нагрудного кармана короткую трубку с металлическим чубуком, из другого - кисет из фольги для табака. "Ну, да, - сказал он, - я бы, конечно, сказал, что то, что мы нашли, является значительным подтверждением вашей теории, да". Его пухлые глазки скользнули по Гидеону, а затем опустились на его трубку, в которую он усердно тыкал скрепкой.

Неудивительно, что Нейт вляпался по уши. Если остальные его сотрудники были похожи на Фроули, он не получал никаких честных отзывов или аргументов.

"Послушай, Нейт, - сказал Гидеон, - я знаю, что ты взволнован этим, но подумай о том, что ты говоришь. Как вы можете доказать что-то подобное? В лучшем случае..."

"Хорошо", - отрезал Нейт, - "тебе не нужно читать мне нотации". На мгновение его горячие черные глаза вспыхнули, но огонь погас так же быстро, как и появился. "Извините", - сказал он. "Наверное, я немного нервничаю. Ты прав, ты прав. Предполагается, что мы ученые; мы имеем дело с вероятностями, а не с определенностью. Но только кажется, что это так чертовски очевидно ..." Он ухватился за край стола и наклонился вперед. "Послушайте, если микенского вторжения не было, как вы объясняете внезапное появление сложного, многоуровневого общества с надписью ‘Эгейское’ на всем его протяжении? Скажи мне это! Откуда взялись эти вырезанные геометрические мотивы на керамике? Фаянсовые бусы?" Он снова схватил бронзовый кинжал. "Это?"

Гидеон говорил так мягко, как только мог. "Ты знаешь, я не специалист по бронзовому веку, Нейт. Но даже я знаю, что аргументы, которые вы приводите, были опровергнуты десятилетия назад. Насколько я знаю, вы единственный современный ученый, который все еще принимает их."

"И это делает меня неправым?"

"Конечно, нет. Послушай, ты эксперт, не я. Все, что я пытаюсь сказать, это то, что то, как вы ведете дела, привлекло к вам фонд "Горизонт" и Общество антикваров Уэссекса, и вам, возможно, захочется быть чуть менее воинственным. Если это расследование пойдет против вас и вас уволят отсюда, вы никогда не получите другого законного расследования ".

Нейт нетерпеливо вздохнул, щелкая тыльной стороной пальца по осколку керамики. "Послушай, ты думаешь, я не знаю, что ты пытаешься мне помочь? Я ценю это, поверь мне. Но я должен сделать это по-своему. Ты хочешь, чтобы я сказал, что не верю в то, что, как я знаю, является правдой? Я знаю, что я прав; Джек знает это; все мы здесь знаем это ".

Фроули продолжал уклончиво ковырять в своей трубке. Гидеон сердито набросился на него. "Джек, ты ничего не хотел бы сказать по этому поводу?"

Фроули пошевелился и покачал головой, не встречаясь взглядом с Гидеоном. "Возможно, у меня есть определенные, э-э, незначительные разногласия, но то, что говорит Нейт, э-э, имеет реальный смысл". Трубка, казалось, была готова, и он сосредоточился на поиске спичек, карман за карманом.

Было удивительно, что Нейт, никогда не отличавшийся особой добротой по отношению к соглашателям, терпел подхалимство Фроули, не говоря уже о том, чтобы поощрять его. Или, может быть, не так уж и странно. Нейт изменился. Он, конечно, всегда был энергичным, часто пылким, и все же под его страстью всегда скрывалось то здоровое чувство юмора, которое позволяло ему высмеивать себя и сохранять разумный баланс. Но если это все еще было там, то пока не всплыло на поверхность. Был ли он настолько захвачен своей странной теорией, что не распознал соглашателя, когда увидел его - даже такого малодушного, как Фроули?

"Гид", - сказал Нейт, - "ты знаешь, что написала "Таймс" - слухи о новом сенсационном открытии? Что ж, это правда. У меня есть доказательство, с которым никто не может поспорить. Ты не поверишь в это!" Он говорил с нарастающим волнением, как будто собирался обнять себя или потереть руки. Вместо этого он вскочил со стула и принялся беспокойно расхаживать взад-вперед по узкому пространству за столом. Гидеон понял, что он похудел. Его одежда хлопала на нем, как будто была на два размера больше. Эта битва, в которой он участвовал, съедала его изнутри.

"Просто подожди", - сказал он. "Подождите, пока не соберется эта чертова инквизиция. Какой пинок под зад они получат - какой сюрприз!"

"Это были бы останки человеческого скелета, о которых упоминалось в газете?" - Спросил Гидеон.

"Правильно". Он по-волчьи ухмыльнулся. "Ревнуешь?"

"Заинтересовался. С вами работают какие-нибудь физические антропологи?"

"Нет, и если вы имеете в виду, что, будучи невежественным археологом, я могу неверно истолковать улики, обнаруженные на скелетах, тогда приходите через две недели и убедитесь сами".

"У меня есть идея получше. Почему бы мне не взглянуть на то, что у вас есть прямо сейчас?"

"Э-э-э, я хочу, чтобы это стало сюрпризом для Horizon".

"Я сделаю сюрприз; это твой ребенок, каким бы он ни был. Я обещаю никому не рассказывать о том, что я видел. Послушайте, во-первых, мне действительно чертовски любопытно посмотреть, что у вас есть. Во-вторых, может быть, я мог бы указать на некоторые вещи, которые вы упустили - это мое дело, вы знаете ". И еще, подумал Гидеон, может быть, я смогу показать тебе, что ты направляешься к адскому фиаско, и, может быть, ты послушаешь. Что бы ни раскопал Нейт - и если он сказал, что это сенсационно, то, вероятно, так оно и было, - это вряд ли могло подтвердить теорию, которая изначально была несостоятельной.

Нейт качал головой все время, пока Гидеон говорил. "Нет", - твердо сказал он. "Я думаю, мы просто продолжим и проведем официальное открытие в Великой инквизиции".

Это было сказано окончательно, и в этот момент Гидеон сдался. Он пытался помочь и получил отпор. И когда до этого дошло, это было не его дело. Нейт был взрослым мужчиной, главой департамента и директором раскопок, и он не раз показывал, что способен выпутываться из собственных трудностей так же, как и попадать в них. Кроме того, сказал себе Гидеон (лишь немного постфактум), он обещал Джули не ввязываться в академические скандалы во время своего медового месяца, и это было обещание, которое он собирался сдержать - независимо от того, насколько ему было любопытно узнать о таинственной находке Нейта. Он понятия не имел, в какую игру играет Фроули, но это тоже было проблемой Нейта.

Он сделал первый глоток безвкусного, уже остывшего кофе и поставил кружку на стол. "Хорошо, Нейт, делай это так, как ты хочешь. Я желаю тебе всего наилучшего; ты это знаешь ".

"Эй, не сходи с ума". Нейт, теперь более расслабленный, взял кусок керамики, задумчиво потирая его большим пальцем. "Где ты собираешься быть через две недели? Все еще в Чармуте?"

"Нет, я уезжаю завтра. Мы подумали, что поедем на запад, проведем некоторое время в Уэльсе, посмотрим Ирландию, а затем вернемся в Лондон через пару недель ".

"Ну, не могли бы вы придумать, чтобы на обратном пути снова остановиться в Чармуте?" Расследование назначено на двадцать девятое ноября."

"Я не думаю ..."

"Подожди, не говори "нет". Я в беде, Гид. Комиссия по расследованию настроена категорически против меня. Они уже приняли решение. Они найдут какой-нибудь способ скрутить..."

"Я на это не куплюсь, Нейт. Horizon и The WAS объективны, осведомлены..."

Его протест был отклонен. "Они археологи, как и я. Что они знают о скелетах? Послушай, чувак, нам бы не помешал хороший физический антрополог; кто-то, у кого нет корысти, кому мы все доверяем, потому что мы чертовски уверены, что не доверяем друг другу ".

Гидеон покачал головой. "Забудь об этом. Последнее, что мне нужно, это быть в комиссии по расследованию - вашего поведения, не меньше. Нет, спасибо."

"Послушай, все, о чем я прошу тебя, это быть там, может быть, в течение часа, когда я покажу им, что у меня есть. Знаете, просто будьте экспертом; делайте свое дело, высказывайте нам свое мнение.

Называйте это так, как вы это видите ".

"Нейт, у меня медовый месяц".

"Хорошо, позвольте мне сформулировать это так". Он серьезно посмотрел на Гидеона. "Я знаю, ты думаешь, что я обманываю себя, и, возможно, так оно и есть. Но я не сумасшедший, ты знаешь. А что, если я прав? Что, если самая важная находка бронзового века этого столетия, возможно, любого века, вот-вот откроется? Я прошу вас быть первым физическим антропологом, который посмотрит на это. Ты был бы прямо там, на торжественном открытии; ты был бы тем, кто провел первоначальный анализ ... "

Гидеон вздохнул, затем рассмеялся. Какой антрополог мог бы сказать "нет" этому? Кроме того, это могло бы дать ему последний шанс помочь Нейту, удержать его от чего-то еще более глупого, чем он уже совершил. "Ну, - сказал он, - когда ты ставишь это таким образом ..."

Нейт рассмеялся и протянул руку для рукопожатия. Когда он это сделал, прохладный сквозняк из-за спины Гидеона зашуршал бумагами на столе.

"О, извините. Я не знал, что вы были на конференции ".

Нейт посмотрел через плечо Гидеона. "Без проблем, Рэнди, заходи. Гид, это Рэнди Александер, претендент номер один на звание лучшего студента в мире ".

Непринужденно смеясь, вошел крупный, грубо выглядящий мужчина с бумажным пакетом в руках. Ему было около тридцати пяти, всего на несколько лет моложе Нейта и Гидеона, с длинноватыми вьющимися каштановыми волосами, небрежной, раскованной походкой и окружавшей его атмосферой ленивого, несколько нарочитого распутства.

"Привет, профессор. Кажется, я слышал о вас."

Определенно, это был его день публичного признания, подумал Гидеон, но даже это сомнительное посвящение, второе за час, было быстро отменено.

"Или, - сказал Рэнди, - может быть, я просто слышал, как доктор Маркус говорил о вас, как о старом друге".

"Мой старший", - сказал Нейт. "Мы с Гидеоном пили разбавленное пиво в ратуше Калифорнийского университета пятнадцать лет назад".

"Без шуток". Рэнди подошел к металлическому шкафу рядом с кофейными принадлежностями и, тихо насвистывая, начал доставать вещи из пакета и раскладывать их по полкам.

"Ты все достал?" Фроули спросил его.

"Ага. Кофе, блокноты, молоток, стамески, бечевка, все необходимое ".

"Что ж", - сказал Гидеон, вставая. "Я думаю, я пойду дальше".

Рэнди обернулся с удивительной скоростью. "Я пропущу тебя через ворота".

"Эй, Гид...?" Сказал Нейт.

Гидеон ждал.

"Я рад слышать, что ты снова женился". Он улыбнулся - прежней улыбкой, которую помнил Гидеон, застенчивой и быстрой, и неожиданно эльфийской на этом напряженном, худом лице. "Ты из тех парней, которым нужно жениться, ты знаешь это? Поздравляю и желаю удачи. Как ее зовут?"

"Большое спасибо, Нейт. Ее зовут Джули". Гидеон был тронут; в нем проглядывал проблеск прежнего Нейта. "Нейт, ты уверен, что не хотел бы, чтобы я конфиденциально взглянул ..."

"Ни за что, приятель. Поверь мне. Увидимся двадцать девятого".

Снаружи сгустился густой туман. Океан, береговая линия и окружающие холмы были невидимы, а на падении все было нечетким и мрачным.

Рэнди что-то бормотал с безразличием, когда они проходили мимо трех других студентов в яме, но как только они с Гидеоном оказались за небольшим, поросшим травой холмом, он остановился. "Могу я поговорить с вами, доктор Оливер?"

"Конечно".

"Речь идет об этой микенской истории. Послушай, если я расскажу тебе кое-что довольно дикое, ты пообещаешь не упоминать мое имя в этом?"

"Нет, я не буду, Рэнди. Если ты хочешь мне что-то сказать, продолжай. Но никаких условий."

Сонные веки Рэнди приподнялись. Это был не тот ответ, которого он ожидал. "Это действительно серьезно. Я имею в виду, я думаю, ты должен знать ".

"Я думаю, вы говорите не с тем человеком. Вы, вероятно, знаете намного больше о бронзовом веке, чем я ".

"Но вся эта микенская история, все это напортачено ..."

"Рэнди, ты говорил с Нейтом? Его лай намного хуже ..."

Рэнди рассмеялся. "О, конечно, поговори об этом с Маркусом. Ты не представляешь, как это смешно ".

"Значит, Фроули?"

Он нетерпеливо покачал головой. "Он бы ничего не предпринял по этому поводу. Это безумие ... Доктор Оливер, я знаю, вы можете что-то с этим сделать, прежде чем кто-нибудь попадет в настоящую беду… Я не знаю, я просто чувствую, что могу доверять тебе, понимаешь?"

Гидеон почувствовал ту же двойственность, что и в дни детства цветов, когда кто-то, кого ты никогда раньше не видел, подходил к тебе с улыбкой, совал тебе в руку маргаритку и энергично желал хорошего дня. Был ли Рэнди таким честным, каким пытался казаться, или это было притворством для его собственного развлечения? Тем не менее, серые глаза, на одном уровне с глазами Гидеона, умоляли, ожидая сигнала к продолжению. Гидеону казалось, что он все утро танцевал и уклонялся, чтобы не попасть в трясину Стоунбэрроу Фелл, но теперь, неохотно, он кивнул.

"Хорошо, но никаких условий. Если я смогу не впутывать в это твое имя, я сделаю это, но не могу обещать ".

"Не-а, - сказал Рэнди, - сделки нет. Если... - Он резко остановился, его взгляд сфокусировался за Гидеоном.

"Частная беседа?" Сухо спросил Нейт. Он только что преодолел подъем.

"Неа", - сказал Рэнди с вкрадчивой беспечностью, - "просто поговорили о делах".

"Ну, я искал тебя. Когда закончишь, приходи на раскопки. Теперь, когда все в сборе, я хочу обсудить наши проблемы с третьим уровнем. Я думаю, нам нужно поговорить о псевдостратиграфических показателях ".

"Будет сделано, шеф; моя любимая тема".

Он был неразговорчив, пока шел с Гидеоном к воротам, и когда они добрались туда, он оглянулся им за спину. На вершине гребня был Нейт, который смотрел им вслед, почти скрытый туманом.

Рэнди открыл ворота. "Ладно, ты победил", - поспешно сказал он. "Могу я поговорить с тобой позже? Где ты остановился?"

Гидеон глубоко вздохнул. Он думал, что ему удалось соскочить с крючка с относительно неповрежденной честью. "На вооружении королевы, но завтра мы уезжаем".

"Как насчет сегодняшнего вечера? В пять часов?"

"Хорошо", - покорно сказал Гидеон, "я буду там".

В 17:45 Гидеон захлопнул роман Нгайо Марша, который он позаимствовал в библиотеке отеля, и раздраженно швырнул его на низкий столик.

"Пойдем поужинаем".

Джули оторвала взгляд от своей книги. "Я думал, ты сказал, что у него действительно было что-то на уме".

"Он сделал, но он был довольно застенчив по этому поводу. Я думаю, он просто передумал ".

"Как ты думаешь, о чем это было?"

"Я не знаю, но, по правде говоря, я просто рад этого не слышать. Там наверху происходит какая-то очень забавная динамика ".

"Возможно, что-то задержало его на раскопках. Почему бы не дать ему еще несколько минут?"

"Уже больше часа темно. Они давно закрылись. Кроме того, я думал, ты хотел, чтобы я держался подальше от академических дрязг."

"Да, но в твоих устах это прозвучало важно. Вы знаете, где он остановился?"

"Нет, и в любом случае, какого черта я должен гоняться за ним? Он тот, кто хочет поговорить со мной, не так ли?"

Джули встала и подошла к нему. Она перегнулась через спинку большого кожаного кресла и поцеловала его в щеку. "Бедный малыш. Он становится сварливым, когда голоден, не так ли?"

Смеясь, он встал и обнял ее. "Я люблю, не так ли? Пойдем, возьмем немного настоящего английского ростбифа и эля. Если его что-то задержало, он может позвонить и оставить сообщение.

"О, кстати," - сказал он, когда они надевали пальто, "говоря об академических разборках, в которые я так умело не ввязываюсь, двадцать девятого ноября состоится расследование ..."

ПЯТЬ

Они вернулись в Чармут 27 ноября, после утренней поездки по проселочным дорогам. Гидеон, которому стало тесно после стольких лет, проведенных в машине, отправился на долгую прогулку по пляжу, в то время как Джули, изголодавшаяся по какой-нибудь современной американской фантастике, отправилась на поиски книжного магазина.

Это была хорошая прогулка для расслабления мышц, которая стала еще приятнее, когда он нашел маленький, идеально свернутый ископаемый аммонит среди гальки. Однако через час ветер начал усиливаться, и день быстро превращался в грязный серый день с мокрым снегом, так что к тому времени, как он вернулся в "Королевские доспехи", он насквозь продрог и был рад закрыть за собой деревянную дверь старой гостиницы. Он тоже был рад увидеть красноватое мерцание на стене длинного вестибюля напротив комнаты Тюдоров. Это означало, что в уютной старинной комнате, которая служила гостиной для ординаторов, был разведен огонь.

Считалось, что маленькому отелю Queen's Armes более пятисот лет, и хотя снаружи на протяжении многих лет его много раз оштукатуривали и модернизировали, каменная кладка в стиле тюдор и почерневшее от времени дерево внутри подтверждали эту репутацию. Его владелец Энди Хиншор - жилистый, нервный, стремительный мужчина, хотя приветливый и общительный - приветствовал возвращение Джули и Гидеона так, как будто они были его лучшими и старейшими клиентами.

На данный момент они были его единственными клиентами, и отсутствие других гостей порадовало их. Уединение в старинной гостиной эпохи тюдоров с бокалами шерри и потрескивающим в огромном каменном камине огнем обещало самый восхитительный способ, какой только можно вообразить, провести несколько зимних вечеров в тихом сердце английской сельской местности.

Поэтому Гидеон услышал голоса, доносящиеся из гостиной, с ощущением, что в его дела вторглись неприятным образом. Проходя мимо, он заглянул внутрь и увидел двух мужчин в деловых костюмах, сидящих в креслах - тех самых, которые он придумал для себя и Джули, - возле камина. Одним из них был худощавый мужчина лет сорока в безупречно сшитом сером костюме, элегантный, длинноногий мужчина со стильно вылепленными седеющими волосами и поджарым аристократическим лицом. Другой, сутулый и неуклюжий, в старом твидовом пиджаке, стоял спиной к Гидеону. Они выглядели неприятно устроившимися, как будто собирались остаться на некоторое время.

Недовольный Гидеон поднялся по лестнице и открыл дверь в свою комнату. На кровати была записка от Джули.

Дорогой муж (как весело!):

Отваливаются ли глушители с машин? У нас что-то отвалилось, и это подозрительно похоже на одно из них. Мистер Хиншор порекомендовал гараж в Тонтоне, так что я поехал туда посмотреть, смогут ли они приклеить это обратно.

Проклятия, в конце концов, мы не одни. Пара археологов переехала сюда, и один из них (я забыл его имя *) говорит, что знает вас. Они просили меня передать вам, что будут в зале Тюдоров сегодня днем и хотели бы, чтобы вы зашли. Один из них - сексуальный, интересный англичанин, похожий на Шерлока Холмса (я имею в виду Раззла Батбоуна), но другой (тот, кто тебя знает), боюсь, в некотором роде неудачник.

Надеюсь, я вернусь к 5:30.

Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!

С искренними пожеланиями,

(миссис) Джули Т. Оливер * Баркл? Аркл? Карбункул?

P.S. Я думал о том, чтобы заняться с тобой любовью у камина в тюдоровской комнате сегодня вечером. Как ты думаешь, твои друзья будут возражать?

P.P.S. Смотрите страницу 2 газеты, чтобы узнать больше о падении Стоунбэрроу.

Держа записку в руке, Гидеон с опаской нахмурился. Она никогда раньше не ездила одна по Англии. Запомнит ли она, что ты выехал не на ту сторону? Она возвращалась по скользким дорогам после наступления темноты; ему это не нравилось. И где, черт возьми, был Тонтон? Он поймал себя на том, что озабоченно покусывает нижнюю губу, улыбнулся и отложил письмо. Она была вполне компетентной женщиной тридцати лет, бывшей старшей парковщицей, которая однажды хладнокровно спасла его в глубине Национального парка Олимпик. Она прекрасно обходилась без него всю свою жизнь, и беспокоиться сейчас из-за того, что она вела машину одна, было ничем иным, как предосудительным, снисходительным и атавистическим сексуальным шовинизмом, который следует пресечь до того, как он начался. Неважно, что это было так приятно.

На углу кровати лежал номер "Вест Дорсет Таймс". Гидеон открыл вторую страницу и нашел короткую статью вверху страницы.

СТОУНБЭРРОУ СНОВА ПАЛ

Вызвавшие споры археологические раскопки в Стоунбэрроу-Фелл по-прежнему вызывают интерес к другому делу: таинственному исчезновению мистера Рэндалла Александера, сотрудника компании. Мистера Александера никто не видел и не слышал о нем с 13 ноября. Опасения по поводу нечестной игры нарастают, и главный констебль Кевин Блэкмор вчера запросил помощи Нового Скотленд-Ярда в этом вопросе. Понятно, что детектив-инспектор Герберт Т.М. Бэгшоу уже на месте происшествия.

Он сел на кровать со странным, тревожным чувством дурного предчувствия. Рэнди так и не появился в ту ночь и не смог оставить сообщение, так что они с Джули уехали на следующий день - 14 ноября, не так ли?- не получив от него никаких известий. Гидеон был немного обеспокоен в то время, но он забыл об этом до конца дня. Но теперь он внезапно почувствовал… ответственный? Виновен? Как будто, будучи более восприимчивым к Рэнди, он мог бы предотвратить… что? Мысль, плохо сформулированная и неясная, ускользнула от него.

Он встал и подошел к темному окну, глядя наружу, но видя только свое отражение, а за его спиной уютную комнату. Рассеянно подбрасывая и ловя маленькую тяжелую окаменелость, которую он нашел на пляже, он попытался привести в порядок свои мысли.

"Думаю ли я, что его убили, это все? Это то, что меня беспокоит? Что кто-то убил его - Фроули? Даже Нейт?- сбросил его со скал, чтобы он не выдал мне секрет, который собирался раскрыть в пять часов?" Он произнес это вслух, чтобы посмотреть, как это звучит, и это прозвучало глупо. Было много объяснений, которые нужно было просеять, прежде чем перейти к этому. Не то чтобы в его обязанности входило проводить какое-либо расследование. Все еще…

Он заглянул в крошечную телефонную книгу и, стоя у окна, набрал номер окружной полиции. Инспектор Бэгшоу из Скотленд-Ярда, как ему сказали, занимался этим конкретным делом, но инспектор уехал на весь день. Не возражает ли он поговорить с сержантом Фрайером?

Гидеон рассказал сержанту Фрайеру все, что помнил о своем разговоре с Рэнди, с каждой секундой чувствуя себя все более нелепо. Сержант был вежлив, но не слишком оживлен, и, казалось, потерял всякий интерес, когда Гидеон объяснил, что это имело отношение к предполагаемому микенскому поселению в 1700 году до нашей эры.

"А, - сказал он со своим северным акцентом, - вы сами антрополог, не так ли, сэр?"

"Да".

"О, да", - сказал сержант Фрайер, как будто это все объясняло.

Когда он спросил Гидеона, как долго он пробудет в Карантине и где с ним можно связаться позже, Гидеон мог сказать, что он сделал это скорее из вежливости, чем по делу.

Если у него и был какой-то долг в этом деле, то теперь он его выполнил, и все же он все еще чувствовал себя неустроенным и на взводе. Он снова взял телефонную книгу, нашел "Отели и гостевые дома" и начал набирать номер. Он поймал Нейта с третьей попытки, в "Баклане".

"Нейт, я просто звонил узнать, есть ли какие-нибудь новости".

"Новости? Что за новости?"

"О Рэнди Александере".

"Рэнди?" Сказал Нейт с каким-то отвращением и неверием. "Кто знает, где этот придурок? С меня хватит с него."

"Ты не волнуешься? В газете, похоже, думали, что он, возможно, мертв ".

"О, да ладно… the Times? Они хватаются за все, что только можно, чтобы выставить раскопки напоказ. Я говорил вам, у них есть что-то вроде вендетты против меня ".

"Ну, как ты думаешь, что с ним случилось?"

"Я думаю, ему просто стало скучно, и он снова сбежал. Вероятно, где-то арендовал мотоцикл и колесил с инструментами по стране ".

"Еще раз, ты сказал?" Он чувствовал себя так, словно кто-то снял тяжесть с его плеч.

"Это то, что я сказал. Однажды он занимался этим два месяца, не говоря уже о двух неделях, в Миссури - пришлось наверстывать целый семестр, не то чтобы ему было наплевать. И затем он делал это в течение двух или трех дней в течение нашей первой недели здесь. Но это делает свое дело. С ним покончено. Он может пойти и найти кого-нибудь другого, чтобы приставать. Привет, как тебе новая симпатичная аспирантка?"

"Нет, спасибо. Нейт, в тот же день, когда он исчез ..."

"Сбежал", - раздраженно сказал Нейт.

"Он назначил мне встречу на пять часов в тот день. Он сказал, что хотел сказать мне кое-что, о чем ему, похоже, было неудобно говорить с тобой. Ты знаешь, о чем это было?"

"Нет, о чем это было?"

"Это то, о чем я тебя спрашиваю".

"Откуда мне знать?"

"Ладно, неважно. Думаю, я ни о чем не беспокоился ".

"Ты точно был там, приятель. Послушай, Гид, этот парень не один из твоих типичных аспирантов. Он бродяга, бездельник. Он просто забавляется в школе. Вы знаете, кем он на самом деле хотел быть? Питчер. Парень провел шесть лет в колонии несовершеннолетних. Он был левшой, у него должен был быть отличный быстрый мяч, пока он не вывихнул руку. Тогда он был барабанщиком в рок-группе. Затем он утверждает, что был наемником в Африке -"

"И теперь он хочет быть археологом?"

"Не спрашивай меня, чувак. Ты знаешь, чем он занимается дома? Он участвует в одной из так называемых преступных банд - все ботаники среднего возраста, как и он. Вы бы видели его вертолет - он около двадцати футов в длину; вам практически нужно лечь на спину, чтобы управлять им ".

"Он делает это в Гелдене?"

"Ну, на самом деле он не такой тупой", - неохотно признал Нейт. "Он более или менее умеет читать и писать, и он при деньгах; Туалетная бумага "Александер" его старика - не то чтобы старик не кричал, что его нужно отрезать. В любом случае, этого достаточно, чтобы попасть в Гелден - на самом деле, не обращайте внимания на чтение и запись. Я изначально голосовал против допуска этого парня, но мое решение было отклонено. Но на этот раз я вышвырну его задницу из департамента. Декан может засунуть его в курс классической литературы, если захочет. Послушайте, почему мы говорим о нем? Что в этом такого?"

"Ну, он просто казался таким нетерпеливым, чтобы поговорить со мной".

"Говорю вам, этому парню нравится подставлять людей. Однажды он действительно выставил Джека Фроули идиотом; он даже пытался сделать это со мной. Забудь о нем, ладно? Эй, ты собираешься быть там в четверг, не так ли? В десять часов?"

"Вот почему я здесь. Нейт, ты все еще хорошо себя чувствуешь по этому поводу? Вы уверены, что не хотите, чтобы я посмотрел лично до заседания правления? Я мог бы подойти завтра ".

"Ты шутишь, ты хочешь испортить интригу? Нет, ты будешь там в десять и захвати свои штангенциркули и прочее. Я собираюсь сделать тебя знаменитым ".

Гидеон повесил трубку, испытав не такое облегчение, как мог бы. С одной стороны, его беспокойство по поводу надвигающейся катастрофы Нейта усилилось, даже несмотря на то, что этот человек был так чертовски уверен в себе. Могла ли иметь место микенская миграция? Может ли Нейт опровергнуть накопленную мудрость специалистов? Гидеон покачал головой, жалея, что не знает больше об антропологии бронзового века. Все, что он мог бы сделать в четверг, - это обычный осмотр скелета и анализ; кто-то другой должен был бы сделать интерпретацию. В глубине души он не сожалел. Он не хотел быть тем, кто скажет Нейту, что он выставил себя дураком.

Что-то еще беспокоило его. Несмотря на все, что сказал Нейт, у Гидеона все еще было тревожное предчувствие относительно судьбы Рэнди Александера. И это было не просто неумелое назначение; это была сама атмосфера Стоунбэрроу Фелл - нездоровая смесь напряжения, неприязни, притворства…

Он встал и потянулся. Он сам становился немного параноиком. Пора отвлечься от других дел и спуститься поздороваться с археологами в гостиной; действительно ли он знал Аркла, Баркла или Карбункула?

Когда он толкнул голландскую дверь комнаты в стиле Тюдоров, это был стройный, хорошо одетый мужчина, который поднялся, улыбаясь.

"Если я не очень сильно ошибаюсь", - сказал он вежливо, слегка гнусавя, - "а вот и выдающийся профессор Оливер сейчас". Это был бы сексуальный англичанин. Он даже говорил как Шерлок Холмс.

Фигура в другом кресле повернулась и тоже поднялась. "Привет, Гидеон", - сказал он, его голос был хриплым из-за постназального кровотечения, которое мучило его с тех пор, как Гидеон его узнал. "Как у тебя дела?"

"Привет, Пол. Рад тебя видеть ".

Это было не совсем правдой. Не то чтобы ему не нравился Пол Арбакл. На самом деле, он скорее нравился ему в небольших дозах. Он никогда не слышал, чтобы Пол сказал злое или завистливое слово о коллеге - не обычная добродетель в академических кругах - и он иногда проявлял требовательный интеллект. Но в нем было тупое, упрямое, изнуряющее упорство. Пол был из тех исследователей, которые не отпускали идею, пока не заглушали ее до смерти, но Гидеону казалось, что он всегда цеплялся за неправильную идею, всегда копался в каких-то тайных, сухих как пыль мелочах, в то время как все провокационные, захватывающие схемы ускользали от него.

Хотя он был археологом, он, как и Гидеон, серьезно изучал человека плейстоцена (на самом деле, если бы у него были другие интересы, он бы еще не упомянул о них), но эти двое никогда не узнавали друг друга как следует. На собраниях антропологов они обычно вели научную, достаточно приятную беседу продолжительностью в двадцать или тридцать минут, которой хватало до собрания в следующем году. Но когда два американца встречаются в обществе на чужой территории, требуется иной уровень сердечности, и сердце Гидеона упало при мысли о том, что серьезный, трудолюбивый Арбакл будет проводить свои Дорсетские вечера с Джули. Иметь рядом сексуального, интересного англичанина тоже не казалось таким уж привлекательным.

Тем не менее, Гидеон улыбнулся и протянул руку. "Что привело вас в Чармут?"

"Естественно, по делу", - сказал Пол (естественно) и нахмурился за круглыми очками без оправы. Как и многие люди, он выглядел тем, кем был, с его толстыми очками, мятой одеждой и безобидным, слегка свиным лицом (действительно, похожим на поросячье). "Не знаю, слышали ли вы, но я больше не в Мичигане. Я был директором полевой археологии фонда "Горизонт" с июля. Я проводил потрясающие раскопки во Франции, но мне пришлось отложить их и приехать сюда по ... делу ".

Он указал на другого мужчину. "А это Фредерик Робин, секретарь Общества антикваров Уэссекса".

Когда все они сели лицом к огню, англичанин сказал: "Интересно, знаете ли вы, почему мы оба в Чармуте".

"Я полагаю, вы здесь для того, чтобы провести в четверг расследование по делу о Стоунбэрроу-Фелл".

Арбакл выглядел крайне удивленным, Робин - слегка. Заговорила Робин, холодно приподняв бровь. "И как случилось, что ты это знаешь?"

"В "Таймс" была статья об этом ".

Учтивость Робин поколебалась. "Таймс! Боже милостивый!"

Гидеон невольно рассмеялся. "Вест Дорсет Таймс, мистер Робин, не Лондон Таймс".

"Тем не менее, прискорбно, что пресса вообще об этом узнала. Огласка никому не принесет пользы ". Он покачал своей красивой головой. "Я полагаю, что это был сам Маркус, который сказал им. Этот человек не в состоянии сдерживать себя ". Он посмотрел на Гидеона и улыбнулся. "Но, конечно, это именно то, что привело к необходимости всего этого несчастливого процесса".

В этот момент вбежал Энди Хиншор с хересом для Робин и лагером для Арбакла. "О, здравствуйте, доктор Оливер", - сказал он. "Прости, я не знал, что ты здесь. Могу я вам что-нибудь принести?"

"Виски с содовой было бы неплохо, спасибо".

Уходя, Арбакл сказал Гидеону: "Эта статья о Стоунбэрроу упала… в чем была суть этого?"

Гидеон едва начал, когда Хиншор вернулся со своим напитком на подносе. "Может быть, вы уберете эту штуку, сэр?" Я бы не хотел сбрасывать это со счетов, Боже упаси ".

Гидеон посмотрел на аммонит, который он рассеянно положил на стол рядом со своим стулом, и положил его в карман. "Это просто ископаемое с пляжа, Энди".

Хиншор энергично покачал своей компактной головой. "О, нет, я знаю, как вы, ученые, относитесь к своим окаменелостям. Действительно, знаю. В прошлом месяце я чуть не опрокинул кружку с пивом на одного из профессоров Арбакла, и я подумал, что он собирается содрать с меня шкуру заживо ". Посмеиваясь, он поставил стакан перед Гидеоном.

Пол Арбакл временами был самым буквальным из людей. "О, - сказал он с удивленным, слегка обиженным видом, - я не думаю, что собирался сдирать с тебя кожу заживо".

"Что ж, - приветливо сказал Хиншор, - вы могли бы одурачить меня".

"Ты был здесь в прошлом месяце, Пол?" - Спросил Гидеон. "Эта история с Нейтом продолжается так долго?"

"О, это не имело никакого отношения к расследованию; просто обычная проверка на местах. Я посещаю все наши сайты ежеквартально ".

"Я тоже не знала, что вы были здесь раньше", - с интересом сказала Робин. "Как тебе тогда все представлялось?"

"Все было прекрасно. Маркус еще не сделал ни одного из своих странных заявлений - или только нескольких, - а сами раскопки были абсолютно безукоризненными. Ты знаешь, какой он прекрасный техник ".

"Жаль больше", - рассеянно сказала Робин, не сводя глаз с огня, пылающего в металлическом ящике в большом, но неэффективном камине эпохи Тюдоров со сводчатым каменным потолком. Гидеон украдкой взглянул на свои часы. Не то чтобы он волновался, но где, черт возьми, Джули, в любом случае?

Хиншор оставался в комнате, слушая с нескрываемым интересом. "О!" - внезапно сказал он, доставая газету из-под мышки. "Я слышал, вы спрашивали о статье в "Таймс" о падении Стоунбэрроу. Я храню копии газеты в гостиной ". Он протянул сложенную бумагу.

Робин изящно протянула руку. "Спасибо вам. И ... Энди, это?…Я не думаю, что нам нужно что-то еще ".

"О ..." - сказал Хиншор, его желтоватые щеки вспыхнули. "Да, прошу прощения. Извините."

Когда он ушел, Робин расстелила газету на столе перед ним, и они с Арбаклом склонились над ней. Робин быстрее всех прочел эти две книги, и пока он ждал, пока его коллега закончит, он зажег сигарету и лениво затянулся, задумчиво глядя в огонь.

Когда Арбакл наконец закончил, он медленно поднял глаза. "Откуда они взяли всю эту информацию? Как они могли узнать о письме?"

"Я подозреваю, что это неугомонный профессор Маркус", - сказала Робин, - "хотя, как он узнал, я не имею ни малейшего представления. В любом случае, статья, безусловно, достаточно точная, не так ли?"

"Не совсем", - сказал Гидеон, ставя свой бокал. "Это подразумевало, что я был здесь в рамках вашего расследования, но это не так".

Робин стряхнул его сигарету в пепельницу. "Я имел в виду, что касается важных аспектов".

Гидеон, который не особенно медленно обижался, когда это было оправдано, задавался вопросом, оправдано ли это сейчас. Он резко поднял взгляд, но выражение лица Робин было холодно-добрым.

"Конечно, - продолжал англичанин, - зная о вашем приезде, они, естественно, предположили бы, что ваш визит связан с нашим расследованием. Ты так не думаешь?"

"Полагаю, да". Гидеон отхлебнул свой скотч. "Вопрос в том, как они вообще узнали, что я приду? Я едва знал себя ".

"Я уверен, что понятия не имею".

"Ну, я точно не знал, что вы придете", - сказал Арбакл. Он поставил свой бокал на стол и с сомнением посмотрел на Гидеона. "Почему ты здесь?" - спросил я.

Гидеон покачал головой и рассмеялся. "Все относятся ко мне с подозрением. Честно говоря, это не очень таинственно. В основном потому, что я пытаюсь провести мирный, неприметный английский медовый месяц. Что касается Стоунбэрроу Фелл, я слышал, что у Нейта возникли трудности, и я подумал, что мог бы оказать небольшую моральную поддержку, поэтому поднялся к нему ".

"Сочувствующий соотечественник в чужой стране?" Спросила Робин. "Что-то в этом роде?"

"Примерно так. И когда я был там, Нейт спросил меня, вернусь ли я, когда он снимет обертки со своей находки. Я бы хотел это сделать, если ты не против. Я мог бы быть чем-то полезен ".

Гидеон уловил легкое отрицательное покачивание головы Робин и увидел, как он произнес слова "Ну, я ...", но Арбакл заговорил громче.

"Я думаю, это было бы здорово", - искренне сказал он. "Вы его старый друг, не так ли? Может быть, вы могли бы вразумить его. Ты так не думаешь, Фредерик?"

"Да", - сказала Робин, решив, в конце концов, не возражать, "я полагаю, что так".

"Я уже пытался образумить его, - сказал Гидеон, - но не слишком преуспел".

"Но еще не слишком поздно", - сказал Арбакл, наклоняясь вперед со своей типичной серьезной серьезностью. "Гидеон, это не расследование в обычном смысле. Никто не оспаривает никаких фактов. Наша с Фредериком обязанность - просто поговорить с Маркусом и заставить его ... ну, повзрослеть и начать вести себя как первоклассный профессионал, которым он и является ". Он допил пиво, поставил его на стол и нахмурился с близоруким рвением. "Однако, если он этого не сделает, мы, безусловно, освободим его и закроем раскопки. Но я просто не могу поверить, что до этого дойдет!"

"Это правда, Пол? Исход все еще открыт?"

Ответила Робин. "Мой дорогой Оливер, - сказал он, закуривая очередную сигарету, - мы с Арбаклом не пара наемных убийц, нанятых для совершения убийства персонажа. Мы представляем, как вам хорошо известно, две самые престижные археологические исследовательские организации. Я должен добавить, что мы оба были твердыми сторонниками, несмотря на довольно серьезную оппозицию, первоначальной заявки профессора Маркуса на получение разрешения и финансирования ".

Он сделал паузу, чтобы попробовать свой шерри, затем сжал губы, поднеся стакан к виску, как будто прислушиваясь к нему. "Довольно мило, - сказал он, - хотя, как говорят олорососы, возможно, немного худовато".

Гидеон сомневался, что вообще мог что-либо почувствовать. Сигарета в другой руке была его третьей.

"Но, - продолжал Робин в своем собственном неторопливом темпе, - как мы можем игнорировать странный характер его недавних заявлений?…Ну, вы видели, что ему приписали в газете. Уверяю вас, есть другие, еще более возмутительные и оскорбительные примеры ". Он закинул одну ногу на другую, сначала расправив и без того безупречную складку на брюках. "Тем не менее, я думаю, что могу говорить за нас обоих и сказать, что мы сочли бы нашу миссию успешной, если бы этот человек просто пообещал нам сдерживать свои вспышки гнева и продолжать раскопки - что, должен признать, он делает очень хорошо. Разве ты не согласен со всем этим, Арбакл?"

"Что?" - Что? - спросил Арбакл, вздрогнув. Он смотрел в пламя. "Извините, я думаю, я думал о своих собственных раскопках".

Гидеон улыбнулся. Когда Пол был вовлечен в исследования, его однонаправленный ум никогда не отклонялся от этого слишком далеко.

"Во Франции происходит что-то интересное?" - Спросил Гидеон.

"Я верю. Я уверен." Он подался своим коренастым телом вперед, вертя бокал в коротких пальцах. Внезапно он стал более бдительным, более живым: "Это в Бургундии, недалеко от Дижон-Гидеона, оно датировано по фтору 220 000 годом до н.э. - средним плейстоценом! Только подумайте, это так же старо, как Суонскомб или Стейн-хем! У нас есть ашельские топоры, тесаки… Над чем ты смеешься?"

"Ты", - сказал Гидеон, - "Впервые за этот день я вижу тебя по-настоящему ожившим. Бедный Пол; вот ты и в разгаре грандиозных раскопок, у тебя есть шанс узнать что-то о самом раннем Homo sapiens, и ты должен прервать это, чтобы ввязаться в мелкую ссору из-за бронзового века ".

"На самом деле", - пробормотала Робин в манере актера, отводящего реплику в сторону, "я бы вряд ли назвала это мелкой ссорой".

Арбакл посмотрел на Гидеона, но было трудно сказать, о чем он думал. Свет от камина, непрозрачно отражающийся от его толстых очков, делал его никогда не слишком подвижное лицо более деревянным, чем когда-либо. Наконец он рассмеялся, что с ним случалось не часто.

"Ты прав. Кого волнует бронзовый век? Все, чего я хочу, это покончить с этим делом и вернуться в Дижон. И не говори мне, что ты не чувствовал бы то же самое ".

"Я бы хотел", - сказал Гидеон, имея в виду именно это.

"Теперь, смотри сюда", - сказала Робин. "Я чувствую, что должен выступить от имени Бронзового века. Что касается меня, то я бы предпочел иметь дело с украшенными драгоценными камнями кинжалами, филигранными нагрудниками и подвесками из балтийского янтаря - все это аккуратно спрятано для меня в курганах, - чем рыться в грязных руслах рек в поисках вульгарных камнерезов и обглоданных слоновых костей, оставленных грубыми и негигиеничными человекообразными обезьянами ".

Гидеон собирался ответить, когда услышал, как открылась и закрылась входная дверь отеля, а затем долгожданный звук шагов Джули в вестибюле. (Когда он научился распознавать их?) Он приподнялся, но Робин была еще быстрее, легко вскочив на ноги.

"Ах, моя дорогая миссис Оливер, - сказал он, источая учтивость, - вы действительно желанное зрелище. Мы слишком долго обсуждали самые мрачные вещи. Теперь я хотел бы предложить вам и профессору Оливеру присоединиться к нам за ужином. Я знаю совершенно восхитительный старый постоялый двор в Хонитоне."

Он обаятельно улыбнулся, морщинки вокруг его глаз разбежались веером красивых морщинок. "Я не приму "нет" в качестве ответа".

ШЕСТЬ

Ресторан был таким очаровательным, как и обещала Робин, и они прикончили две бутылки вина, так что они вчетвером провели довольно приятный вечер, в течение которого тема падения Стоунбэрроу так и не возникла. Робин была остроумна и галантна, а Пол вел вежливый, неопределенный разговор. Ему даже удалось выйти из своей скорлупы в присущей ему мигающей, решительной манере, когда Робин сказала, что, поскольку расследование назначено только на четверг, почему бы им с Арбаклом не съездить на следующий день в Суонскомб и не взглянуть на знаменитое место, где пятьдесят лет назад были обнаружены древнейшие человеческие останки Англии?

Когда они вернулись в отель, Арбакл был, по сути, достаточно расслаблен, чтобы предложить им выпить после ужина в гостиной, где Хиншор поддерживал для них огонь. Гидеон отказался, и они с Джули поднялись в свою комнату, оставив двух мужчин развалившимися (Робин даже удалось элегантно развалиться) в больших креслах, у каждого в руке бокал с бренди.

"Фью!" Джули вздохнула, как только за ними закрылась дверь. Она бросилась в его объятия, с глухим стуком отбросив его к стене. "Я люблю тебя", - сказала она и притянула его лицо к себе, чтобы крепко поцеловать в губы. "Вы аккуратный, привлекательный мужчина!" Она положила голову ему на плечо и крепко обняла его.

"Привет", - сказал он, восхищенный. "Что все это значит?"

"Я не оставлял тебя наедине почти весь день! Ты понимаешь, что это случилось впервые с тех пор, как мы поженились?"

"Ну, волшебству когда-нибудь приходит конец", - беспечно сказал он, но ему это тоже не понравилось. Это ему понравилось гораздо больше. Он коснулся губами ее волос, пахнущих свежестью, несмотря на бесконечное курение Робин.

Джули просунула руки под его спортивную куртку и прижала ладони к его спине, притягивая его к себе. Он мог чувствовать, какими теплыми были ее руки через тонкую ткань его рубашки. На ней была блузка с широким квадратным вырезом, и он нежно положил руки ей на шею. Под густыми темными волосами ее затылок был соблазнительно длинным и изогнутым. И обнаженная. Он позволил своим пальцам переместиться к ее плечам под каймой блузки и почувствовал, как ее плоть откликается на его прикосновение.

"Кроме того, я беспокоилась о тебе", - пробормотала она, едва слышно из-за твида его пиджака. "Я продолжал беспокоиться, что ты полезешь на эти дурацкие скалы и упадешь. Или попасть под машину на обратном пути, потому что ты рассеян и забыл, что они едут по другой стороне улицы. Разве это не глупо?"

"Да", - сказал он. "Нелепо". Он снова поцеловал ее волосы и погладил твердую, мягкую плоть ее плеч.

"А потом, - сказала она, все еще прижимаясь к нему щекой, - когда мы наконец смогли поужинать вместе, нам пришлось провести его с этими скучными людьми". Она начала теребить пуговицы на его рубашке.

"Скучно? Я думал, Робин должна была быть сексуальной и интересной ".

Она покачала головой. "Он слишком много курит. И его прическа слишком идеальна. Он похож на продавца в магазине одежды или телевизионного актера. И у него нет волос на груди. И он слишком уверен в том, насколько фантастически привлекателен ".

Гидеон рассмеялся. "И откуда ты случайно знаешь, что у него нет волос на груди?"

Ее пальцы начали расстегивать пуговицы его рубашки. "О, - сказала она, - ты можешь сказать. Он просто не тот тип. Не хватает этого волосатого мужского гормона, как бы вы это ни называли. У него плоская, белая, безволосая грудь без этих, как вы их называете, мышц ".

"Большая грудная мышца. И тестостерон ".

"Да", - сказала она и расстегнула пару пуговиц.

"И тебе не нравятся безволосые белые груди".

"Нет. Они мне нравятся, как и твои. На случай, если у меня зачесается нос ". Она быстро потерлась носом о его грудь. Он внезапно наклонился и оторвал ее от земли. Его поразило, что он никогда не делал этого раньше за почти три недели брака.

"Гидеон!" - сказала она, застигнутая врасплох. "Я слишком тяжелый!"

"Это правда?" сказал он, легко баюкая ее в своих объятиях, выпендриваясь, чувствуя себя приятно могущественным и командующим. И полон тестостерона. Когда он открыл дверь и резко вышел с ней в коридор, она дернулась в его объятиях.

"Гидеон! Что ты делаешь?"

"Я думал, ты хотела заняться любовью у очага", - сказал он.

"Там внизу люди!" - настойчиво прошептала она.

"О, я спросил их об этом. Они сказали, что не будут возражать. Пол сказал, что никогда раньше не видел, как это делается, и он хочет делать заметки ".

"Гидеон, отпусти меня! Кто-нибудь может появиться. Отведите меня обратно внутрь!"

"Поворот", - пробормотал он. "Портит удовольствие". Он отнес ее обратно в комнату, плечом захлопнув за ними дверь.

"Ты на самом деле не спрашивал их, не так ли?"

"Ты просил меня об этом".

"Гидеон!"

Он рассмеялся и обнял ее. "Конечно, нет, чудик".

"Ну, просто я действительно еще не настолько хорошо тебя знаю. Я не знаю, когда ты шутишь, а когда ты серьезен. Ты когда-нибудь собираешься меня унизить?"

"Я не знаю. Ты чувствуешь себя ужасно хорошо ". Он приподнял ее, чтобы поцеловать, и пышный, теплый изгиб ее бедра прижался к нему. Его колено случайно задело низкий столик, на котором стоял электрический чайник и фарфоровые чашки и блюдца в цветочек. Тарелки задребезжали. "Что бы вы сказали, - сказал он, - если бы я сказал вам, что сейчас больше всего на свете мне хотелось бы хорошего горячего чая?" Упс."

Они оба рассмеялись, и она сказала: "Я бы сказала, что ты это несерьезно".

Он отнес ее к кровати, осторожно опустил и опустился на колени у кровати, чтобы провести пальцами по ее нежному горлу к гладкой впадинке у его основания. "В свое время я видел много красивых яремных впадин, но твоя, безусловно, самая милая и сексуальная". Он наклонился, чтобы поцеловать ароматную плоть, и отодвинулся, чтобы посмотреть ей в лицо. "Джули, я не думал, что возможно кого-то так сильно любить".

"Я знаю это". Она тихо лежала, глядя на него снизу вверх, ее рука слегка касалась его щеки.

Гидеон осторожно расстегнул верхнюю пуговицу ее блузки. Джули наблюдала за его лицом, ее черные глаза были огромными.

Зазвонил телефон.

"Нет," сказал Гидеон, "это не посмело бы".

Он зазвонил снова. Громко. Создавалось безошибочное впечатление, что телефон будет звонить до тех пор, пока на него не ответят.

Гидеон скорчил гримасу, быстро наклонил лицо, чтобы поцеловать ее, и мрачно протопал к телефону.

Голос на другом конце провода принадлежал незнакомому человеку; сердечный, раздражающе веселый в данных обстоятельствах и очень английский.

"Профессор Оливер? Уилсон Меррилл слушает. доктор Меррилл. Патологоанатом коронера, полиция Дорсета. Я слышал, что вы были в Чармуте, и я знаю, что вы в отпуске и все такое, но, ну, я подумал, не заинтересует ли вас зайти в морг здесь, в Бридпорте, и взглянуть на тело. Мы были бы очень благодарны ".

Юмор ситуации не ускользнул от Гидеона. "Вы хотите, чтобы я посмотрел на тело?" спросил он, не сводя глаз с Джули, которая теперь стояла на коленях на кровати, скромно сложив руки на коленях.

"Скорее да. Это было найдено этим утром на берегу недалеко от Ситона. Я сделал с этим все, что мог, но подумал, что, поскольку вы были поблизости, это может заинтересовать вас. Я, конечно, читал о вашей работе, и было бы приятно познакомиться с вами ".

"Э-э, вы хотите, чтобы я взглянул на это сейчас? Сегодня вечером?"

"Ну, да, если только это не неудобно". Голос колебался. "Сейчас только девять пятнадцать, не так ли? Да, конечно, это так. Останки завтра отправляют в лабораторию судебной экспертизы в Лондоне, и я просто подумал, что вы, возможно, захотите взглянуть на них, пока они еще здесь. Но если с этим нельзя справиться..."

"Что у вас есть?"

"Взрослый мужчина. Сильно запущенная стадия разложения, но скелет целый. Крепкий парень; кавказец, я думаю."

Гидеон поколебался, затем снова посмотрел на Джули. Он решительно покачал головой. "Боюсь, сегодня вечером об этом не может быть и речи, доктор Меррилл. Простите, я бы хотел, чтобы вы помогли ".

"Как насчет завтрашнего утра?"

"Ну, да, я думаю, я мог бы это сделать ..."

"Я буду там для тебя в восемь часов. Раньше, если хотите ".

"Нет, восемь - это нормально. Тогда увидимся".

"Правильно. Большое спасибо. Не могу дождаться, когда увижу тебя в действии ".

Гидеон положил трубку и, подняв глаза, увидел, как Джули встает с кровати.

"Эй", - сказал он, подходя к ней, - "Как ты думаешь, куда ты направляешься?"

"Ну, я думал, тебя это больше не интересует. Твои мысли заняты другими вещами ".

"Почему ты так думаешь?" - спросил он, улыбаясь. Но он думал о других вещах. О Рэндалле Александре: взрослый мужчина, хаски, европеец. И пропавший из Стоунбэрроу Фелл на две недели.

"Почему я должен так думать?" Она засмеялась и легонько ткнула его пальцем в живот. "Потому что ты стоял там передо мной в расстегнутой рубашке, и ты забыл втянуть животик и выпятить грудь".

"О, нет!" - воскликнул он, вытаскивая одно и протягивая вперед другое. "Теперь ты знаешь ужасную правду обо мне. Еще один мошенник с дряблой грудью и пузом ".

"Ты фальшивая, ты великолепна и ты это знаешь. Иди сюда". Она схватила его за пояс и потащила его вниз рядом с собой. "Ммм, - сказала она, - я сама интересуюсь телами".

"Я тоже", - сказал он, перенося свой вес, так что они мягко повалились боком на кровать, все еще обнимаясь, их головы покоились на подушках. "Во всяком случае, одно конкретное тело. Итак, на чем мы остановились?"

СЕМЬ

Уилсон Меррилл был одним из тех людей, которые выглядят именно так, как они звучат. Гидеон представлял себе квадратного, энергичного мужчину сорока пяти лет, с румяным лицом и веселыми глазами, и таким он и был. Он прибыл точно в восемь, как раз когда Гидеон и Джули заканчивали гигантский завтрак в столовой. Они были одни, Робин и Арбакл рано отправились в двухсотмильное путешествие туда и обратно в Суонскомб.

Меррилл быстро принял приглашение Гидеона присоединиться к ним на чашечку кофе и плюхнулся за их столик. Они провели несколько минут в довольно приятной беседе о погоде и сельской местности, и Меррилл порекомендовал несколько загородных прогулок, которые могли бы им понравиться, поскольку сам был отличным ходоком. (Было нетрудно представить его шагающим по холмам в бриджах и твидовом пальто, с тростью под мышкой, если у них еще были такие вещи.)

Когда Джули сказала: "Я слышала, вы нашли что-то по линии моего мужа", он сразу же ушел, с энергией и удовольствием, даже не успев проглотить кофе, попавший в рот.

"Хм", - сказал он и сглотнул. "Ах. ДА. Самец. Кавказец, я думаю, но трудно сказать. Ужасно много разложения, и рыбам и ракообразным было весело с ним. Не о ком особенно говорить. Они разъели большую часть мягких частей - губы, веки, ноздри, что-то в этом роде. И, конечно, вздутие живота и гипостазирование привели к самым гротескным искажениям ".

Он поднес руки к лицу, чтобы продемонстрировать Бог знает что, но Гидеон заметил, что Джули неподвижно сидела на своем стуле, не пережевывая тост, который отправила в рот за мгновение до этого. Ее глаза встретились с его глазами с отчаянной мольбой о помощи.

"Доктор Меррилл", - быстро сказал Гидеон, - "моя жена не слишком хорошо знакома с такого рода вещами".

Руки Меррилла опустились от уголков его рта, которые он начал вытягивать наружу, энергично изображая вздутие живота и гипостазирование. "О, дорогая, миссис Оливер", - сказал он, выглядя искренне огорченным, "как это совершенно легкомысленно с моей стороны. Послушайте, я сожалею ".

"Все в порядке", - сказала Джули немного хрипловато, проглатывая тост. Она закрыла глаза и с усилием сглотнула. "Вообще никаких проблем. Но уже почти половина девятого, - весело сказала она, - и я настаиваю на том, чтобы мой муж вернулся вовремя для одной из этих прогулок. Так что, возможно, вам обоим лучше добраться до ваших, э-э, останков."

"Я говорю, мне жаль", - снова сказал Меррилл, втягивая маленький "Фиат" в оживленное движение на главной улице Чармута. "Моя жена нисколько не возражает, когда я говорю о телах и тому подобном". Он усмехнулся. "Не то чтобы я предполагал, что она слышит хоть слово об этом после всех этих лет. Но на самом деле, я должен помнить, что многие женщины довольно чувствительны к таким вещам ".

Не только женщины, подумал Гидеон; мужчины тоже. Иногда даже физические антропологи. Джулия была не единственной, у кого так внезапно пропал аппетит. В конце концов, он был не патологом, а теоретиком эволюции, изучавшим первобытного человека. Естественно, понимание того, что мог рассказать кости, было важно, и именно это знание привело его - как, он едва мог вспомнить - к тому, что значительную часть этого времени он проводил с полицейскими, патологоанатомами и трупами.

Он никогда не уставал изучать человеческий скелет и, сидя над черепом возрастом в пятьдесят тысяч лет, извлекать из него сущность давно ушедшего из жизни живого человека - как он выглядел, что ел, что делал, как умер, иногда даже что он думал - это было самым захватывающим занятием в его жизни ... в любом случае, в его трудовой деятельности. (Появление Джули на сцене радикально изменило его приоритеты, и все к лучшему.)

Тем не менее, аналитический сеанс с древним скелетом был тем, чего он всегда с нетерпением ждал, ключевым словом было "древний". Сухой коричневый череп или старая пыльная бедренная кость обладали собственной чистой, изогнутой красотой, очевидной образованному глазу или кончику пальца. Но жирный, разлагающийся труп, всегда жалкий, часто ставший жертвой ужасного преступления, - это совсем другое. Гидеон так и не привык к ним.

"Вам удалось установить причину смерти?" он спросил. "Тонет?"

"Безусловно, нет", - с ударением сказал Меррилл. "Никаких признаков ‘утопления легкого’, никаких диатомовых водорослей в подплевральной ткани или костном мозге. Определенно не утопление ".

"Есть еще идеи?"

"Что ж, - сказал Меррилл и коротко взглянул на Гидеона, - да, у меня действительно есть кое-какие идеи… Хотели бы вы их услышать?"

"Если подумать, то нет. Мне было бы лучше прийти к собственным выводам. Меньше шансов на предвзятость ".

"Вполне уместно", - одобрительно сказал Меррилл. "Очень профессионально. Могу вам сказать, что в наши дни таких немного ".

Они молча въехали в симпатичную деревушку Бридпорт и свернули налево с А-35 на самую окраину города, где большая больница и небольшой полицейский участок занимали участок земли, поросший травой. Похоже, они также находились в одном морге. Меррилл припарковал машину перед полицейским участком, одним из тех мрачно-утилитарных викторианских строений из красного кирпича, которые время приобрело цвет засохшей крови. Он состоял из пары одинаковых двухэтажных зданий, в каждом из которых было по две большие кирпичные трубы, увенчанные нагромождением закопченных дымовых труб. На лужайке перед зданиями стояла небольшая печальная мраморная колонна, памятник жителям деревни, погибшим в двух мировых войнах, с увядшими искусственными цветами у ее основания.

"Наконец-то мы приехали", - прощебетал Меррилл, припарковываясь, как будто он привез их в одно из обязательных к посещению мест на Британских островах. "Мы идем".

Вход привел их под серую бетонную арку, которая соединяла два унылых здания и была надписана клиновидными римскими буквами: covnty constabvlary. На серой стене здания слева была современная, неуместно яркая бело-голубая вывеска: Полиция Дорсета. Штаб юго-западной дивизии.

"Морг здесь, справа", - сказал Меррилл, затем взглянул на Гидеона. "У тебя что-то на уме?"

"Да. Кто-то пропал с раскопок в Стоунбэрроу Фелл пару недель назад; человек по имени Рэнди Александер. Есть причины думать, что это мог быть он?"

Меррилл рассмеялся. "Это, мой дорогой друг, именно то, что мы надеялись от вас услышать".

Надежда Гидеона на то, что "морг" может означать что-то более теплое, чуть менее унылое, чем морги, к которым он привык в Соединенных Штатах, быстро угасла. Бридпортский морг, возможно, был уменьшенной копией морга коронера в мрачном старом зале правосудия Сан-Франциско.

Они вошли через маленькую стерильную приемную, без мебели, если не считать единственной кушетки, покрытой зеленым пластиком, которой, казалось, было пятнадцать лет, но на которой никогда не сидели. Одна стена была стеклянной, как смотровая в родильном отделении, но эта стена предназначалась не для наблюдения за новорожденными.

"Комната наблюдения", - объяснил Меррилл без всякой необходимости, роясь в карманах в поисках ключа, который позволил бы им пройти.

Обычно только в кино люди, которые приходят опознавать трупы, заходят в морг и, заглянув в ящик, видят охлажденное тело с красной биркой, привязанной веревочкой к большому пальцу ноги. Они там, все в порядке, в своих ящиках, с бирками на пальцах ног, но внутренности моргов публика почти никогда не видит. Вместо этого тело, которое нужно осмотреть, прилично одетое в простыню, натянутую на шею, катят на каталке к окну смотровой комнаты. Если голова была повреждена, наблюдателю представляется "лучшая" сторона. И если нет лучшей стороны, техник сделает любой возможный косметический ремонт, больше для того, чтобы пощадить зрителя, чем для помощи в идентификации.

Меррилл наконец-то нашел правильный ключ. "Наконец-то! Думал, мне придется тебя разочаровать." Он счастливо рассмеялся, и Гидеон неубедительно улыбнулся в ответ, когда они вошли в собственно морг, маленькую, выложенную белым кафелем комнату с двумя столами, на ближайшем из которых было то, на что они пришли посмотреть.

"Ух ты", - сказал Гидеон, заставляя себя не отступать.

"Довольно плохо, да? Конечно, как только вы достаете что-то подобное из воды, разложение невероятно ускоряется. Естественно, мы продержали его в морозилке всю ночь. Кстати, - Меррилл указал на дверь из нержавеющей стали в одной из стен, - у нас там действительно захватывающее дело. Беднягу прикончила струя целлюлозного аэрозоля под высоким давлением. Удивительное зрелище. Никогда не видел ничего подобного. Возможно, если у вас будет время после того, как вы закончите здесь ..."

"Большое спасибо", - быстро сказал Гидеон, - "но я думаю, мне лучше вернуться, как только я закончу. Ты знаешь, у меня медовый месяц ".

"Медовый месяц! Нет, я не знал. Поздравляю!" Смеясь, он повел Гидеона за руку к трупу. "Что молодожен вроде тебя делает в таком месте, как это, а?"

"Э" верно, подумал Гидеон.

"Что ж, - решительно сказал Меррилл, - мы вас надолго не задержим. Теперь давайте взглянем на этого парня ".

Гидеон заставил себя посмотреть вниз. Он понял, что по-настоящему плохими были только первые несколько минут, и что чем скорее он привыкнет к этому, тем лучше для него. Тело, ужасно распухшее и обесцвеченное до черно-зеленого цвета, лежало на спине на фарфоровом столе для вскрытия в форме таза, который был слегка наклонен так, что розовая прозрачная жидкость, которая скудно стекала с него, стекала в отверстие в ножке стола и вытекала через резиновую трубку, собираясь в нитевидную лужицу в закрытой пробкой раковине внизу - с какой целью Гидеон не знал и не хотел знать.

Вскрытие уже было произведено; тело было разрезано от горла до промежности, ребра раздвинуты, как дверцы шкафа. Скальп с похожей на водоросли шапкой волос цвета грязи был срезан, верхняя часть черепа отпилена, а мозг извлечен. Тюбетейка, аккуратно вычищенная, лежала у головы плоской стороной вниз, как половинка кокосового ореха, предположительно ожидая осмотра Гидеона.

"Ну, тогда, - сказал Меррилл, - с чего нам начать?" Он мягко хлопнул в ладоши и сжал пальцы. Он мог бы быть ребенком, которому не терпится разгадать головоломку с лобзиком; в некотором смысле так оно и было. "Как долго, по-вашему, он пробыл в воде?"

"Я принимаю ваше суждение по этому поводу, доктор. Боюсь, что за пределами скелета я мало что знаю о патологии тканей. Кроме того, вода здесь, вероятно, холоднее, чем та, с которой я знаком. Это имело бы значение, не так ли?"

"О, да, вся разница в мире. Это резко замедлило бы посмертные изменения. Итак, - сказал он, с комфортом входя в роль учителя, - это типичный четырехнедельный период".

"Четырехнедельный? Это исключает Александра. Я разговаривал с ним всего две недели назад ".

"Я сказал, типичный четырехнедельный. Но тело может быть подхвачено теплым течением, например, или всплыть там, где есть промышленные стоки, которые нагревают воду. В любом случае, разложение было бы ускорено. Или он может наткнуться на особенно прожорливый косяк рыб или других плотоядных. Я согласен с вами, для двух недель это дело кажется ужасно запущенным, но давайте оставим при себе наши выводы ".

Когда Гидеон согласно кивнул, Меррилл продолжил свою лекцию с того места, на котором он остановился. "Итак, как я уже сказал, это типичный четырехнедельный: Лица нет, так же как и плоти на руках - на этой нет отпечатков пальцев - и мясо довольно хорошо съедено между лодыжкой и икрами. И только посмотрите на мацерацию! Классический кожный синдром прачки." Пальцем он легонько надавил на одну морщинистую ступню. Кожа свободно скользила взад и вперед. "Я мог бы снять кожный покров так же легко, как если бы это был носок".

Меррилл выглядел так, как будто он мог продемонстрировать, и Гидеон поспешно перебил. "Значит, он был полностью одет?" Он знал, что водные обитатели первыми нападают на непокрытые части тела. У одетого мужчины это были бы голова и руки, затем область чуть выше носков, где свободно болтались брюки, затем все остальное.

"Правильно, профессор. Кожаная куртка, джинсы и все остальное. Мы, конечно, проверили, и одежда может принадлежать Александру, но точной идентификации нет. Сегодня их отправят в Верфь вместе с телом. Итак, вас поражает что-нибудь еще?"

"Ну, есть странная картина синюшности. Жидкости организма, похоже, осели в руках и ногах. Похоже, что и грудь тоже. Как будто его накинули на коня, когда его убивали ".

"Ах, очень проницательно. Отличное рассуждение." Меррилл рассмеялся своим веселым смехом. "Однако, ошибочный вывод. Вы должны помнить, что, хотя недавно умершее тело погружается на несколько дней, прежде чем всплыть на поверхность, оно не лежит на дне океана. Нет, оно как бы подвешено в темном подвешенном состоянии между поверхностью и дном ". Нежные глаза Меррилла заблестели энтузиазмом. А почему бы и нет, подумал Гидеон. Кто он такой, чтобы косо смотреть, если Меррилл увлекся трупами? Было много людей, которые задавались вопросом, что он нашел такого захватывающего в скелетах.

"И, - продолжал Меррилл, - поскольку туловище является наиболее плавучей частью тела, труп, естественно, поворачивается лицом, его ноги и руки свисают вниз, голова свешивается вперед, более или менее напоминая огромную медузу". Он наклонился, свесил голову и руки и скорчил лицо, похожее, по-видимому, на лицо медузы. Из этой необычной позиции он продолжал говорить.

"Очевидно, что синюшность - гипостаз - действительно лучший термин - поэтому была бы наиболее выражена в ногах и руках. Лицо тоже." Он выпрямился, очаровательно улыбаясь. "Но, конечно, у этого парня нет лица, так что это спорно".

"Интересно", - сказал Гидеон, и вопреки себе он заинтересовался.

"Да, не так ли?" Меррилл ответил искренне. Казалось, он собирался развить тему, но остановил себя. "Видишь ли, тебя ждет прекрасная жена, так что давай перейдем к нашему делу, а именно: что ты можешь рассказать нам по скелету?" Он подошел к металлическому шкафу. "У меня есть для вас штангенциркули для скольжения и разводки, а также инструменты для препарирования".

"И если у вас есть пара перчаток, я был бы признателен за них", - сказал Гидеон.

"Перчатки?" Меррилл повернул голову. "Ты имеешь в виду резиновые перчатки?"

"Да, если они у вас есть".

Слабая тень удивления промелькнула на лице патологоанатома. "Я полагаю, у нас есть, если вы действительно этого хотите. Что касается меня, то я нахожу ощущение прикосновения моих голых рук чрезвычайно чувствительным ".

Я тоже, подумал Гидеон, но не сказал. Вот почему я хочу перчатки. Если бы у него хватило наглости, он бы попросил хирургическую маску и резиновый халат.

Он надел одноразовые пластиковые перчатки, которые нашел для него Меррилл, взял зонд и осторожно потыкал в хрящеватые сухожилия и разрушенные мышцы лица, чтобы увидеть кость под ними. Не потребовалось много усилий. Когда голова закачалась на пластиковом шейном упоре, он заставил себя придержать ее другой рукой. Хуже всего, напомнил он себе, было первое прикосновение.

"Мы, конечно, не ожидаем никаких чудес, - сказал Меррилл, с интересом наблюдая за происходящим, - но если вы можете сообщить нам что-нибудь положительное, что могло бы помочь в идентификации, мы были бы очень благодарны. Возможно, гонка..."

"Вы сказали, что думали, что он был белым?"

"Да, судя по волосам. Очевидно, что после стольких лет, проведенных в воде, цвет не поможет, но я рассмотрел некоторые волосы на голове под микроскопом. В поперечном сечении оно овальное и относительно тонкое, что указывает на принадлежность к европеоиду. Но даже волосы портятся после месяца пребывания в воде, так что я не слишком уверен ".

"Что ж, ты прав. Он кавказец ".

Меррилл просиял. "О, но я говорю ... просто так? Но разве вам не нужно измерить ширину черепа, или индексировать таз, или что-то в этом роде?"

"Нет, здесь видно довольно много индикаторов". Сказал Гидеон и прочитал небольшую лекцию от себя. Он указал, что тюбетейка была долихоцефальной, немного длиннее спереди назад, чем из стороны в сторону. Это была как негроидная, так и европеоидная черта; монголоиды, с другой стороны, имели тенденцию быть круглоголовыми. Более того, скулы, резко отведенные назад. В монголоидном черепе скулы представляли бы собой широкие плоскости, выступающие в стороны, создавая широкое плоское лицо восточного или американского индейца. Таким образом, тело почти наверняка не было монголоидным, и оставалось только определить, принадлежало ли оно белому мужчине или чернокожему. Это различие, объяснил Гидеон, было несложным для данного конкретного черепа.

Гидеон отметил их: надбровные дуги были волнистыми, в отличие от мезоподобных дуг, более характерных для негроидных черепов; носовой выступ - нижняя часть носового отверстия - был отмечен острой каймой, а не "выпуклым" краем негроидного черепа; сами носовые кости были "возвышены", создавая впечатление, что они были сведены вместе; форма глазниц тяготела к треугольной, а не прямоугольной…

Меррилл слушал, зачарованный. "О, я говорю, это изумительно! Я понятия не имел ...! Должен сказать, ты определенно оправдываешь свою репутацию ".

"На самом деле, это еще не все", - сказал Гидеон, не гнушаясь лестью. "Небесный свод, например. Вы можете достаточно легко взглянуть на это снизу, учитывая отсутствие мышц горла и языка ". Он откинул голову назад на шейный упор. "У европеоидных небо очень узкое; вот почему мы больше страдаем от скученности зубов. С другой стороны, негроидная небная дуга... - Он внезапно остановился, глядя сквозь коричневые лохмотья мышц на кости и хрящи под ними.

"Ах, ты заметил, не так ли?" Меррилл плакал. "Я был уверен, что ты это сделаешь!"

Гидеон ковырнул зондом маленькую U-образную кость, которая находилась над гортанью на стыке линии подбородка и горла. "Это убийство, не так ли?" он сказал. "Подъязычная кость сломана. Он был задушен ".

"Действительно, у него есть. Задушен вручную. И не только подъязычная кость, но и щитовидный хрящ ". Пальцем Меррилл надавил на жесткий хрящ, который образовывал выступ адамова яблока. "Левый рог треснул. Я девятнадцать лет работаю судебным патологоанатомом и еще ни разу не видел, чтобы щитовидная железа была сломана таким образом - сломан единственный рог, - который не был бы вызван удушением вручную. Знаешь, это делают большие пальцы ". Всегда готовый продемонстрировать, он поднял руки, большие пальцы вверх. "Они нажимают и ... хлоп! Прощай, щитовидная железа".

Руки опустились, и он внезапно стал серьезным. "Итак, у нас есть мужчина белой расы, задушенный спереди - иначе большие пальцы не сломали бы щитовидный рог - убитый четыре недели назад, возможно, чуть меньше. Какой еще вывод мы можем сделать?"

"Ну, мы видим, что он был крупным парнем, довольно мощного телосложения".

"Я оценил рост шесть футов два дюйма, при жизни; двести двадцать фунтов живого веса. Почему вы так задумчивы, профессор?"

"Его задушили спереди", - сказал Гидеон, - "но насколько легко было бы встать перед мужчиной такого роста - и предположительно сильным - и задушить его? Я просто хотел спросить, не мог ли он уже быть без сознания."

"Мы действительно думаем одинаково. Это именно мое предположение. Я, конечно, не хотел бы пробовать это, когда он бодрствовал. Я проверил голову, грудную клетку и живот на предмет каких-либо признаков удара или раны, которые могли бы вырубить его, но я ничего не нашел. Конечно, он мог быть накачан наркотиками, но, учитывая состояние внутренних органов..." Он неопределенно махнул рукой в сторону трупа и пожал плечами. "Тем не менее, лаборатории могут обнаружить что-то наводящее на размышления".

Гидеон кивнул. "Что ж, давайте посмотрим, что мы можем сказать о его возрасте".

"Хорошо". Меррилл наклонился вперед, полный интереса. "Я почистил для вас тюбетейку, чтобы вы могли взглянуть на швы".

"Мне это и не понадобится", - сказал Гидеон. "Лобковый симфиз намного надежнее. Это то, что я хотел бы увидеть ".

Меррилл запрокинул голову и рассмеялся. Озадаченный Гидеон уставился на него.

"Без обид, профессор, - сказал Меррилл, - но вы знаете, что говорят: Одонтологи выбирают рот, антропологи - лобок".

Нет, Гидеон не знал, но он улыбнулся. Было трудно не расслабиться с человеком, который наслаждался своей работой так же сильно, как Меррилл. "Вы не возражаете, если я немного подрежу таз?" Если я могу воспользоваться вашей пилой, я бы хотел взглянуть на поверхность симфиза."

Меррилл быстро достал маленькую пилу на батарейках. "Я сделаю это для тебя".

"Нет, все в порядке ..."

"Даже слышать об этом не хотел". Патологоанатом оттолкнул локтем не сопротивляющегося Гидеона с дороги, коротко надрезал ножом мягкие ткани в паху и энергично принялся за левый лобок с помощью жужжащей пилы. "Я вижу, ты не слишком стремишься копаться в полости малого таза, и я нисколько не возражаю".

Гидеон был удивлен. Он не знал, что это заметно. "Нет, правда, я не возражаю ..."

"Все в порядке", - сказал Меррилл, теперь используя скальпель, чтобы разрезать жесткий хрящевой диск, который скреплял две половины таза спереди. "Ты человек с сухими мозгами, не так ли, и такого рода вещи могут быть довольно отвратительными, если ты к этому не привык. Что? Нужно, чтобы такая странная птица, как я, не обращала на это внимания. А, вот и мы, вот и мы."

Он отделил небольшую часть кости от тела. Он начисто соскреб его тупым концом скальпеля и сполоснул в раковине из нержавеющей стали в углу. "У одного левый лобковый сочлен, чистый как стеклышко".

Гидеон взял кусок кости длиной в дюйм с плоской поверхностью. Лобком ос была та часть таза, которая располагалась точно по средней линии, чуть выше гениталий. По причинам, в которых антропологи не уверены, его симфизарная поверхность - часть, которая прилегает к противоположному члену скелета, - является самым надежным ориентиром по возрасту скелета, становясь более мелкозернистой и изъеденной, на определенных стадиях, от подросткового возраста до позднего среднего возраста.

Гидеон изучил его, по ходу объясняя внимательному Мерриллу. Наконец он сказал: "Я бы сказал, что ему было около тридцати пяти".

"Изумительно", - сказал Меррилл. "О, доброе утро, инспектор".

Гидеон поднял глаза и увидел крупного мужчину в рубашке с короткими рукавами, более или менее приближающегося к столу, двигающегося медленными, размашистыми шагами, как ныряльщик, идущий по дну океана. Он был очень крупным, такого же роста, как Гидеон, и намного шире.

"Привет, доктор Меррилл", - сказал он. "Тогда это, должно быть, знаменитый профессор Оливер". Он говорил, когда двигался, грохоча в такт неспешному, величественному ритму, и создавалось впечатление, что он занимает много места, даже больше, чем это было на самом деле.

"Доктор Оливер, - сказал Меррилл, - это детектив-инспектор Бэгшоу из уголовного розыска."

"Здравствуйте, инспектор".

"Я уверен, что это приятно, сэр. Ты простишь меня, если мы не пожмем друг другу руки?"

Гидеон простил его. Его собственные руки в перчатках выглядели крайне непривлекательно, а рукава белой рубашки Бэгшоу с аккуратно подвернутыми рукавами были безупречно чистыми.

"Что ж", - сказал Бэгшоу приветливо и спокойно. "Так, так. Представьте себе, профессор Гидеон Оливер прямо здесь, в Дорсете. Ну, а теперь. И как у нас продвигаются дела? Этот несчастный джентльмен, - кивок головой в сторону трупа, - похож на мистера Рэндалла Александера, или нет?"

Гидеон улыбнулся. "Это требует многого, инспектор".

"Что?" Кустистые брови поднялись в терпеливом недоверии. "Детектив-скелет наконец-то встретил достойного соперника? Конечно, нет."

"Вовсе нет, инспектор", - перебил Меррилл. "Мы добились реального прогресса. Профессор Оливер однозначно идентифицировал его как кавказца ".

"Теперь понял?" Бэгшоу посмотрел на Гидеона с чем-то похожим на блеск в глазах. "Почему тогда, мы уже исключили половину мира, не так ли?"

"Три четверти", - сказал Гидеон.

"Три четверти?"

"Семьдесят пять процентов населения мира составляют небелые, и мы можем уничтожить каждого из них. Так что, как видите, мы действительно добиваемся прогресса. Мы уже сузили круг подозреваемых до миллиарда или около того, из возможных четырех миллиардов. На самом деле, полмиллиарда или даже чуть меньше, поскольку мы знаем, что он мужчина ". Теперь, удивился Гидеон, почему я веду себя мило?

"Необычно", - сказал Бэгшоу. "Четыре миллиарда человек. Кто бы мог подумать?"

"И это еще не все", - сказал Меррилл. "Теперь у нас есть представление о его возрасте. То есть профессору Оливеру: приблизительно тридцать пять лет."

"Приблизительно? Это было бы, скажем, от тридцати до сорока?"

"Скажем, от тридцати четырех до тридцати пяти", - сказал Гидеон, рисуя это немного тоньше, чем того требовали доказательства. Теперь Бэгшоу заставил его покрасоваться. Было что-то в этом миролюбивом, неуклюжем полицейском, что сбивало с толку. Немалое преимущество для детектива, подумал Гидеон.

"Действительно, сейчас? Что ж, это, безусловно, нечто. Тридцатипятилетний европеец; весьма услужливый, весьма услужливый."

"Я еще не успел тщательно осмотреть скелет", - сказал Гидеон. "Возможно, я смогу раскопать что-нибудь еще".

"Думаешь, ты смог бы? Я был бы весьма признателен. Итак, доктор Меррилл, я как раз искал ваш отчет, но, кажется, положил его не туда."

"Нет, инспектор, я еще не закончил это. Почему бы мне просто не присоединиться и не закончить это прямо сейчас? Досье в вашем офисе. Я полагаю, профессор Оливер был бы рад возможности работать, не путаясь у меня под ногами ".

ВОСЕМЬ

Работа в одиночку подходила Гидеону, который больше всего полагался на интуицию. Необходимость объяснять или защищать то, что он делал по ходу дела, могла сбить его со следа или заставить потерять проблеск понимания, который может вспыхнуть только один раз.

Оставшись один, он быстро прошелся по костной системе зондом и кончиками пальцев в перчатках, выискивая все, что могло привлечь его внимание. Он поборол свою первоначальную тошнотворную реакцию и смог работать объективно, хотя и не совсем с энтузиазмом Меррилла. Хитрость заключалась в том, чтобы "расфокусироваться" на изуродованном теле, которое, казалось, разлагалось у него на глазах, и мыслить в терминах ряда костных мыщелков, окаменелостей, отверстий и диафизов, подлежащих бесстрастному осмотру по одному за раз.

На туловище единственной вещью, хотя бы в меру интересной, было наличие остеофитных наростов - костных наростов артрита - на трех из пяти поясничных позвонков, чуть выше бедер. Это был не ревматоидный артрит, который может проявиться в любое время, а "нормальная" дегенерация костных поверхностей, которая с возрастом наступает у всех. Вот что делало это странным. Такие позвонки можно ожидать от семидесятилетнего мужчины, а не от мужчины вдвое моложе.

Странно также, что задеты только три позвонка. Это наводило на мысль, что наросты и потрескивание губ были результатом локализованной травмы, других признаков которой он не смог найти, или какого-то длительного стресса в нижней части спины. Гидеон некоторое время изучал их, наконец сдался и задвинул проблему в уголок своего сознания.

На правом предплечье, замаскированном опухшими, почерневшими мягкими тканями, он обнаружил нечто, что ему было понятно. Обе кости, локтевая и лучевая, были раздроблены, единственные признаки повреждения до смерти, кроме перелома подъязычной кости и щитовидной железы. Направление расщепления и то, как нижние части древков прошли над верхними, ясно указывало на то, что они были сломаны одним ударом снаружи (со стороны мизинца) предплечья. Это был именно тот вид повреждений, который был нанесен, когда жертва инстинктивно закрывает лицо рукой, чтобы защитить ее от нападавшего, владеющего дубинкой, - так называемый перелом от дубинки.

Это также было полезным объяснением того, как кому-то удалось встать перед таким крупным, предположительно здоровым мужчиной, как этот, и задушить его до смерти. Если предположить, что удар был нанесен до удушения (не было никакой возможности быть уверенным, но почему это должно было произойти позже?), здоровяка должно было тошнить от боли и шока. И у него была бы только одна полезная рука.

Кое-что еще привлекло внимание Гидеона, когда он накладывал на место разлагающиеся мышцы и нервы поверх переломов предплечья: проколотая ямка локтевого отростка. Это углубление на локтевом конце плечевой кости - кости предплечья. Она служит впадиной, в которой верхняя часть локтевой кости качается взад-вперед, как шарнир, когда локоть открыт или закрыт. Время от времени - примерно в пяти процентах случаев у представителей белой расы - в ямке прямо через нее проходит маленькое гладкое круглое отверстие, и это был как раз такой случай.

В его голове зазвенел крошечный колокольчик. Он не был уверен почему, но он слышал это достаточно раз, чтобы знать, что лучше не игнорировать это. Здесь было чему поучиться. Он медленно вставил зонд в отверстие и вынул его из него.

Подумай. Проколотая ямка локтевого отростка обычно была врожденной, но некоторые антропологи полагали, что это также могло быть результатом износа. Гидеон склонился над телом и вскрыл другой локтевой сустав, быстро разрезав его до кости. Ямка не была перфорирована. Поскольку такого рода врожденное заболевание обычно было двусторонним, это было убедительным свидетельством того, что отверстие в правой ямке действительно было образовано трением.

Хорошо, тогда предположим, что кость была стерта насквозь. Следующий вопрос: Кто мог это сделать? Какое движение, бесконечно повторяемое, могло бы медленно провести конец локтевой кости через заднюю часть плечевой кости? Гидеон сгибал и разгибал свою собственную руку, чтобы почувствовать натяжение сухожилий, визуализировать игру сочленяющихся поверхностей костей. Подтягивание не сделало бы этого, каким бы напряженным оно ни было, равно как и подтягивание. Нет, для этого потребовалось бы полное, резкое разгибание локтевого сустава.

Отжимания? Нет, если только ты не зарабатывал по пятьсот в день в течение года или двух. Может быть, бросил что-нибудь. Бросаю сильно, снова и снова.

Подача бейсбольного мяча.

Рэнди Александер, левша, который, как оказалось, в буквальном смысле измотал свою руку. Пробитая ямка локтевого отростка едва ли доказывала это, но это определенно начинало выглядеть именно так. К этому моменту брезгливость Гидеона полностью исчезла. Он был полностью поглощен, делая успехи. И он нашел кое-что еще.

Работая над руками, он увидел, что у мужчины были мощные дельтовидные мышцы, большие щитовидные мышцы, которые подчеркивают плечо. Конечно, было невозможно отличить это от самой мясистой, сгнившей мышечной ткани, но для сильных мышц требовались крепкие сухожилия, а крепкие сухожилия превращали гребни в кости, которые их скрепляли. И эти костяные гребни не сгнили. На плечевой кости этого человека области дельтовидной мышцы были такими же грубыми и выраженными, как горные хребты на рельефной карте.

Здесь нет особого сюрприза. Необычным было то, что только дельтовидные мышцы были особенно массивными. Гидеон снова стоял тихо, размышляя. Какого рода активность развила бы дельтовидные мышцы, которые вращают, сгибают и поднимают руки, но при этом не увеличили бы другие мышцы плечевого пояса? Где-то, в каком-то уголке своего сознания, у него уже был ответ. Это была бы не подача…

Конечно. Большие дельтовидные мышцы срослись как раз с теми тремя пораженными артритом позвонками. Нужно было проверить еще одну вещь. Он перевернул негнущееся, тяжелое тело на бок так, чтобы добраться до задней части бедра, затем разрезал мышцы подколенного сухожилия и отсоединил их. Бедренная кость, самая длинная и прочная кость тела, лежала обнаженной. Вдоль задней части древка шел четко очерченный мышечный гребень, асперная линия. На латыни это означало "Грубая линия", и на этом теле она была действительно чрезвычайно грубой.

Это было именно то, что Гидеон ожидал найти, и это решило дело. Насколько он был обеспокоен, экспертиза была проведена. Выраженная осиновая линия, увеличенное натяжение дельтовидной мышцы и преждевременный артрит поясничных позвонков. Он уже трижды видел эту комбинацию и знал только об одной причине, которая ее вызывала, - длительная езда на удлиненных мотоциклах с низкой посадкой, называемых "чопперами".

Причиной стало мышечное напряжение, вызванное неестественной позой; это, удары и усиленные удары ветра, которые возникали при езде верхом, когда вы сильно откидывались назад. Это действительно было тело Александра; совпадение было настолько невероятным, что не могло быть и речи. Это "типичное дело для четырехнедельного жителя" озадачивало, но разобраться в этом предстояло Мерриллу.

Значит, Нейт все-таки был неправ. Рэнди был мертв - убит - и Гидеон был встревожен больше, чем следовало. Для него было совершенно иррационально чувствовать какую-либо ответственность за смерть, и он знал это, но все равно это было так. Что, если бы он не оттолкнул Рэнди? Что, если бы он прислушался к тому, что должен был сказать, там, на склоне холма…

Внезапно он снял перчатки и подошел к раковине, чтобы дважды вымыть руки с большим количеством мыла и такой горячей водой, какую только мог выдержать. Возлагать вину на себя вообще не имело смысла, и он не позволил бы себе этого. Кроме того, он только что выполнил первоклассную детективную работу, и у него были все права быть довольным этим. Он сел за старый стальной стол у стены, спиной к телу, и начал писать свой отчет.

ДЕВЯТЬ

Реакция инспектора Бэгшоу была чрезвычайно полезной. "Убирайся!" - заорал он так яростно, что большая изогнутая трубка из вишневого дерева, которую он собирался раскурить, выскользнула у него из зубов и с грохотом упала на покрытую стеклом столешницу, рассыпав крошки коричневого табака по груде бумаг и папок. "Бейсбольный питчер-левша, который ездил на мотоцикле?"

Раздался счастливый смех Меррилла. "Это замечательно, профессор! Как, черт возьми, тебе это пришло в голову?"

Когда Гидеон объяснил, Бэгшоу сказал: "Итак, вы обоснованно уверены, что это Александр, не так ли?" Его тон был явно более уважительным, чем до сих пор.

"Я думаю, да. Я не думаю, что бейсбольные питчеры слишком распространены в Англии ".

"Нет, но..."

"И движение крикетного боулера не сделало бы этого. Недостаточно щелчка локтем ".

Кивнув головой, Бэгшоу достал свою трубку, набил в нее немного рассыпанного табака массивной ладонью, сложенной чашечкой, и раскурил ее, глубоко затягиваясь. "И здесь не найти не только бейсболистов. Эти ‘вертушки’, как, я полагаю, вы их называете - не очень популярны здесь; пока нет. И я говорю, спасибо Господу за это. Что ж, прошлое Александра достаточно легко проверить, и я ожидаю, что это подтвердит ваши выводы ". Он удовлетворенно пыхнул и откинулся на спинку своего скрипучего деревянного вращающегося кресла. Его глаза вернулись к отчету. " Переломы лучевой и локтевой костей", - прочитал он вслух. "Это, должно быть, кости рук, не так ли?"

"Предплечье, да".

"Мм-хм, понятно". Его большие руки неловко порылись в ящике стола и вытащили еще один лист бумаги. "Мм, я, кажется, не find...yes...no…Я не верю, что вы упомянули это в своем отчете, доктор Меррилл."

Меррилл казался слегка озадаченным, и Гидеон вмешался. "Это было едва заметно из-за разбухания и искажения. Легко не заметить ".

Ну, не совсем. Он и раньше замечал, какими беспечными могут быть патологоанатомы, даже такие знающие и полные энтузиазма, как Меррилл (не то чтобы он когда-либо знал такого энтузиаста, как Меррилл). Это было отсутствие интереса к длинным костям, он пришел к выводу много лет назад. Были всевозможные вещи, которые заинтересовали патологоанатома в голове, туловище и внутренних органах, и они были тщательно исследованы. Как оказалось, кости на окраине были более скучным материалом, и поэтому они часто ускользали от внимания.

"Я понимаю". Бэгшоу снова кивнул, явно не убежденный. "Что ж, тогда вернемся к отчету доброго профессора". Он попыхивал трубкой и очень медленно читал вслух. " ‘Свежие переломы лучевой и локтевой костей", - Гидеон почти ожидал, что он начнет водить толстым указательным пальцем от слова к слову, - "которые, по-видимому, были посмертными ..." Он положил отчет на стол и задумчиво посмотрел на Гидеона.

"Теперь, что я не могу перестать удивляться, так это то, как ты можешь это знать? Как вы можете быть уверены, что рука была сломана до того, как он умер? Вот о чем я спрашиваю себя. Откуда вы знаете, что его не убили, а затем не столкнули со скалы в море, так что он сломал эти кости при падении? Или что они не сломались спустя недели, когда его прибило к пирсу или скале? Это то, что я хотел бы знать ". Сквозь поднимающуюся завесу дыма он пристально вгляделся в Гидеона.

"Я не знаю. Естественно, это логический вывод ".

"Ах, логические выводы", - грустно сказал Бэгшоу. "Теперь, говоря за себя, я чрезвычайно восхищаюсь логическими выводами. Однако суды не всегда разделяют мое восхищение ".

Гидеон рассмеялся. "Я сам заметил то же самое". На самом деле, он сам пережил несколько мучительных моментов, выступая в качестве свидетеля-эксперта. ("Итак, доктор Оливер, вы действительно хотите сказать, что можете, э-э, ‘сделать вывод’ по одной крошечной косточке, пальцевой косточке ...")

"На самом деле, инспектор", - сухо сказал Меррилл, обижаясь за Гидеона, "Я могу заверить вас, что если Гидеон Оливер говорит, что эти переломы были посмертными, то так оно и было. Вы можете безоговорочно положиться на его мнение ".

Бэгшоу издал низким горлом добродушный звук. "Что ж, я просто передам им, что вы это сказали, доктор, и я уверен, что у нас не возникнет никаких проблем". Он с улыбкой повернулся к Гидеону. "И все же..."

"Хорошо, - сказал Гидеон, - у меня есть три причины думать, что кости были сломаны до смерти". Списки из трех, которые он обнаружил, как и многие профессора до него, были почти мистически убедительными, особенно если пересчитать по пальцам.

"Первое", - он отметил это указательным пальцем, - "других переломов нет, кроме кости и хряща в горле, и никаких признаков травм, которые могли бы возникнуть при падении со скалы или ударе о пирс. Во-вторых, - два пальца постучали по столу Бэгшоу, - наличие перелома дубинки перед смертью согласуется с вероятными фактами, потому что это объясняет, как кто-то мог встать перед крепким, здоровым Рэнди Александером и задушить его. И в-третьих, - оба других мужчины наблюдали за рукой Гидеона, чтобы увидеть, как он помечает, что он и сделал, - в-третьих, верхние и нижние сегменты сломанных костей перекрываются точно так, как и следовало ожидать, если бы они были сдвинуты с места из-за спазма глубокого сгибателя пальца, длинного сгибателя большого пальца и квадратного пронатора.

Он мог бы сказать "мышцы предплечья", но на данный момент он переключился на своего рода педантичную передачу, и он пропустил это мимо ушей. "Если бы он был уже мертв, мышцам не хватало бы тонуса, и они не сдвинули бы кости с места". Гидеон сделал паузу, чтобы перевести дыхание.

"Превосходно", - сказал Меррилл. "Ясное мышление".

Бэгшоу задумчиво затянулся своей трубкой и сказал: "Хм, хм".

"Конечно," продолжал Гидеон, "мы не можем полностью исключить возможность того, что кости могли быть сломаны позже и каким-то образом сдвинуты в эти положения, но это довольно маловероятно. Я думаю, что переломы произошли до смерти - непосредственно перед смертью - и рука, должно быть, быстро распухла и была втиснута в его рукав. На нем была кожаная куртка, не так ли?"

"Да, кожаная куртка", - пробормотал Бэгшоу. "Что ж, что ж, это многое говорит нам о нашей жертве. Теперь все, что нам нужно сделать, это узнать о нашем убийце ".

"Для начала, - сказал Гидеон, - мы знаем, что он был левшой - как Рэнди".

"Ну, это верно", - вмешался Меррилл. "Переломы. Я понимаю. Конечно."

"Ну, я не понимаю", - пророкотал Бэгшоу.

"Дубинка ломается", - сказал Гидеон. "Они были в его правой руке. И если он вскинул правую руку, чтобы защитить голову, то почти наверняка он отражал удар, нанесенный левой рукой нападавшего ".

"А, понятно", - сказал Бэгшоу. "Да, это могло быть. Если, конечно, нападавший не нанес удар сзади - правой рукой. Или, скажем, если на Александра не напали сзади, и он просто случайно повернулся влево, чтобы осмотреться, когда услышал, что кто-то стоит у него за спиной. Тогда, конечно, в любом случае была бы поднята его собственная левая рука, не так ли?"

"Нет, инспектор", - сказал Меррилл. "Я должен поддержать профессора Оливера в этом. Я понимаю вашу точку зрения, но я бы сказал, что в девяти случаях из десяти - я говорю по собственному опыту, вы понимаете - перелом правой руки от дубинки указывает на то, что нападавший был левшой, и наоборот ".

"Что ж, - пробормотал Бэгшоу, - полагаю, вы правы. И все же, на мой взгляд, немного преждевременно исключать другие возможности ". Он медленно склонил голову набок. "Мне только что кое-что пришло в голову…Как ты думаешь, в этом есть какая-то заслуга? Поскольку он был одет в кожаную куртку, я задаюсь вопросом, не могло ли быть какого-нибудь признака оружия на его рукаве: возможно, воткнутого фрагмента дерева или металла или углубления, которое показывает форму предмета. Что вы думаете?"

"Это было в воде в течение нескольких недель", - сказал Гидеон. "Будет ли что-нибудь после всего этого времени?"

"Вероятно, нет", - сказал Бэгшоу со вздохом. "И все же, я думаю, я предложу ребятам-криминалистам взглянуть. Камня на камне не осталось, ты знаешь. Так, так." Он отложил трубку и встал. "Спасибо, профессор, это было очень поучительно. Я пойду на раскопки сегодня днем и расскажу им о бедном Александре. До тех пор я был бы признателен, если бы вы держали все это при себе ".

Гидеон кивнул и тоже встал, испытав непривычное ощущение, когда увидел, как его собственная внушительная рука оказывается в еще большей руке.

"Могу я отправить тебя обратно?" - Спросил Бэгшоу.

"Нет, нет", - сказал Меррилл, вскакивая. "С удовольствием".

"Прекрасно", - сказал Бэгшоу. "Прекрасно. О, профессор, пока вы здесь…Я понял от сержанта Фрайера, что мистер Александер назначил встречу, чтобы сообщить вам кое-что, но он так и не пришел на нее. Не могли бы вы еще раз пройтись по деталям?"

Опустив голову, скрестив руки на груди, прислонившись к своему столу, он внимательно слушал, пока Гидеон описывал инцидент. "И, - сказал он, - кто-нибудь подслушал, как он договаривался с вами об этой встрече?"

"Я так не думаю. Мы были на виду, и вокруг никого не было. Ну, Нейт Маркус видел, как мы разговаривали - он пришел искать Рэнди, - но он не мог слышать, о чем мы говорили. По крайней мере, я так не думаю ".

"И какова была его реакция?"

"Никаких, насколько я помню. Или, если подумать, возможно, он казался немного раздраженным. Он спросил, было ли это частным обсуждением ".

"Ах. И кто-нибудь еще слышал тебя?"

Гидеон на мгновение задумался. "Мы вместе проходили мимо траншеи. Я полагаю, что любой из них троих - Сандра, Барри, Леон - мог видеть нас или, возможно, слышать нас. Но в тот момент мы просто болтали. Рэнди подождал, пока мы скроемся из виду, прежде чем он стал серьезным ".

"Как будто он не хотел, чтобы кто-нибудь еще слышал?"

"У меня сложилось такое впечатление".

"А профессор Фроули? Где он был во время всего этого?"

"Мы оставили его в сарае. Он не мог нас слышать ".

"А", - снова сказал Бэгшоу, с большим удовольствием. "Значит, из всех них только профессор Маркус мог подслушать, и он казался ... раздраженным, я полагаю, вы сказали?"

"Подождите минутку, инспектор. Нейт звучит раздраженно большую часть времени. Ты же не намекаешь, что он убил Рэнди, чтобы помешать ему рассказать мне что-то, не так ли?"

"Подразумевая?" Бэгшоу недоверчиво указал на себя черенком своей трубки. "Я? Нет, нет, просто собираю данные. Последствия придут позже. Как в антропологии, без сомнения." Он улыбнулся. "Кстати, вы случайно не помните, профессор Маркус, я полагаю, левша?"

Был ли он? Был ли кто-нибудь из них? Гидеон не мог вспомнить.

"Неважно", - любезно сказал Бэгшоу. "Я просто должен разобраться в этом сам".

"Послушайте, инспектор Бэгшоу, я не пытаюсь защитить Нейта. Я ни на минуту не думаю, что он это сделал, но кто бы это ни был, я так же заинтересован в том, чтобы его поймали, как и вы. Думаю, я чувствую, ну ..."

Ответственность была тем, что он чувствовал, нравится ему это или нет. И виновен. Он самодовольно поставил Рэнди условия, которые были не более чем уловками, чтобы держаться подальше от неприятностей в Стоунбэрроу, и теперь Рэнди был мертв, убит в тот самый день, как оказалось.

"Ну, лично вовлечен", - слабо заключил он. "Но вы хотите сказать, что Нейт является серьезным подозреваемым?"

Бэгшоу остановился в процессе повторного раскуривания своей трубки. Он вынул его изо рта, наклонил свою большую голову и ухмыльнулся, показав квадратные, самодовольные зубы. "Ну и каким бы я был полицейским, если бы ответил на это?"

Решительно дружелюбный Энди Хиншор угостил Джули и Гидеона обильным поздним обедом из жареной курицы и картофеля, в то время как Гидеон кратко изложил Джули свои утренние впечатления в морге, решив, что запрет Бэгшоу в ее случае неприменим.

Он как раз заканчивал, когда в приемной зазвонил телефон. Через несколько секунд они услышали, как Хиншор кричит в трубку. "Простите, я вас не понял… Не могли бы вы говорить немного помедленнее? Сэр...?"

Разговор продолжался в том же духе, а затем, когда Гидеон наливал еще чая из чайника на столе, голос Хиншора привлек его внимание более резко.

" Детектив-скелет, вы сказали? Ты сказал детектив-скелет? Сэр, это отель ..."

"О-о", - сказал Гидеон, держа кофейник над чашкой Джули, - "может, нам стоит сделать перерыв, пока Энди не сообразил, для кого это".

Джули криво улыбнулась ему, во что-я-превратила-себя-усмешкой. "Гидеон, дорогой, неужели так будет всегда? На тебя действительно такой большой спрос? Когда ты находишь время преподавать?"

"Честно говоря, я работаю всего над несколькими делами в год. Обычно мне звонят не каждый день ".

"За исключением Чармута, Англия, инкогнито".

"Озадаченность". Он пошел дальше и налил чай как раз в тот момент, когда вошел Хиншор, нахмурившись.

"Профессор, у меня на телефоне парень, какой-то иностранец. Кажется, хочет поговорить с тобой. Если ты хочешь, чтобы я ..."

"Нет, Энди, я возьму это, спасибо. Он сказал, кто он такой?"

Хиншор развел руками. "Я думаю, он сказал, что его зовут Эбб".

Отлив. Никого, кого он знал. "Я обещаю, - сказал он Джули, - никаких новых дел". Он залпом выпил чай и подошел к телефону. Когда он поднял его, он услышал, как Хиншор благоговейно прошептал Джули: "Они называют его детективом-скелетом?"

"Алло", - сказал Гидеон в трубку. "Это Гидеон Оливер".

"Привет, Гидеон! Это отлив!" Голос был пожилым, взволнованным, счастливым.

"Отлив?"

"Отлив, отлив. Скольких Эббов ты знаешь?"

"Эйб!" Гидеон закричал. "Эйб Голдштейн!"

"Наконец, наступает рассвет. Это не то, что я сказал? Эйб?"

"Эйб... Откуда ты звонишь?"

"Лондон. Я только что приехал. Я немедленно отправляюсь в Чармут ". Тонкий голос старика был настолько узнаваем, настолько полон знакомой скрипучей живости и искрометности, что Гидеон не мог понять, как он мог быть даже на мгновение сбит с толку.

"Я приду и заберу тебя. Я могу быть там через несколько часов ".

"Прийти и забрать меня? Я что, хрупкий? Я не могу сесть на поезд? Я люблю ездить на поезде ".

"Хорошо, позвольте мне проверить расписание, узнать, с какой станции вы отправляетесь. Дай мне свой номер, и я сразу же тебе перезвоню ".

В трубке раздался радостно-раздраженный вздох. "Послушай его. Я не могу выяснить это сам? Я уезжаю из Ватерлоо, но, к вашему сведению, в Чармуте нет железнодорожной станции. Ближайший из них - Аксминстер, в нескольких милях отсюда, знаете где? Я буду на ... " Гидеон услышал шелест бумаги. "Поезд, который прибывает в пять пятьдесят восемь".

"Хорошо, я закажу тебе номер здесь и встречу тебя на вокзале".

"Это я приму с удовольствием".

"Эйб, все в порядке? Это своего рода сюрприз, не так ли?"

"Со мной, хорошо? Конечно, почему все должно быть не в порядке? Нет, я прихожу из-за этой истории с Нейтаном. Ты знаешь, что я вхожу в совет директоров Horizon? Итак, я приду, но неофициально, просто чтобы немного поговорить с ним. Может быть, я смогу помочь ему взглянуть на вещи трезво. Этот человек знает, как вести расследование, поверьте мне, но он не знает, когда прекратить говорить. Тем не менее, то, что происходит, нелепо. Кто хочет расследования? Слушай, ты уже был там, в Стоунбэрроу?"

"Да. Все довольно запутано ".

"Грязно? Что за беспорядок?"

"Ну, это не просто расследование. Один из студентов был убит ..."

" Убит? Боже на небесах, ты говоришь мне, что ..." Голос Эйба потонул в визге телефонных звонков. "пип-пип-пип". "Гидеон, у меня больше нет монет на этот телефон. Они сводят тебя с ума тем, как они съедают деньги у тебя на глазах. Увидимся в пять пятьдесят восемь. Передай мою любовь Джули..."

Линия снова дрогнула, издала один властный, предсмертный щелчок и отключилась.

ДЕСЯТЬ

У Гидеона и Джули была свободная вторая половина дня, и они провели ее, прогуливаясь на восток по пустынному каменистому пляжу от Чармута к Голден-Кэпу, вдоль подножия утесов Блу-лайас. Это было именно то время, о котором они мечтали, планируя поездку: загипнотизированные шумом прибоя, они бесцельно бродили вдоль берега в тусклом ноябрьском солнечном свете, разговаривая то об одном, то о другом - все это отрывочно и бессистемно, и терялись, как только следующая грохочущая волна очищала их разумы. Время от времени они нежно целовались или просто обнимались, не говоря ни слова. Большую часть времени они держались за руки и часто останавливались, чтобы посмотреть на море, или чтобы один из них мог показать другому какую-нибудь маленькую идеальную спиральку с изображением окаменевшего морского существа, вмурованного в камни у их ног.

"Гидеон, это Стоунбэрроу упал там, наверху?" Внезапно сказала Джули.

"Где?"

"Там, наверху, куда ты пялился последние пять минут".

"Неужели я? Да, я думаю, Стоунбэрроу был бы там, наверху, почти прямо над нами."

Она сжала его руку. "Не думай о неприятных мыслях; здесь слишком красиво". Она придвинулась к нему ближе и сделала небольшое движение плечами. Он едва осознавал это и не смог бы описать, но он знал, что это значит: Обними меня.

Он обнял ее одной рукой и сжал. "Я не думаю о неприятных мыслях".

"Да, это так. Ты беспокоишься о бедном Нейте Маркусе и о том, что с ним случится завтра."

Он улыбнулся. "Да, ты прав. Во всяком случае, довольно близко. Ладно, больше никаких неприятных мыслей." Он сжал ее еще раз, и они снова пошли, его рука лежала у нее на плече, а пальцы слегка касались прохладного затылка.

Довольно близко, но не совсем в точку. Он думал о Рэнди Александере. Если бы - только если бы - Александра сбросили с вершины холма Стоунбэрроу, он приземлился бы прямо перед тем местом, где они находились. И прямо перед ними был полукруглый бассейн с мутной, на вид стоячей морской водой, около двухсот футов в диаметре, образованный огромным изогнутым рифом, который простирался в сторону моря от основания утеса. В нем было много водорослей и какого-то плавающего мусора. Пока Гидеон наблюдал, прилив, который продолжался несколько часов, начал отступать, вытекая из лагуны и унося с собой большое прогнившее бревно, предположительно для того, чтобы его вынесло в море.

Пока он шел, он внимательнее присмотрелся к чаше. Казалось, что в центре яма была глубиной пятнадцать или двадцать футов. Более чем достаточно глубоко. Опустившись на колени, он коснулся пальцами воды. Тепло, намного теплее океана, как и следовало ожидать.

Он стряхнул воду с пальцев и встал. Он раскрыл маленькую тайну Меррилла. Если предположить, что тело Александра упало со Стоунбэрроу-Фелл, оно должно было упасть прямо посреди этого стоячего теплого пруда, в котором разложение протекало бы гораздо быстрее, чем в более холодном открытом море. Тело вполне могло пролежать в лагуне две недели, прежде чем его унесло - точно так же, как и бревно, уже в пятидесяти футах от берега - в Атлантику, где течение вынесло его на берег в Ситоне… выглядящий как один из типичных четырехнедельных сотрудников Merrill.

Иммигрант, торговец тележками, превратившийся во всемирно известного антрополога, - так один из наиболее грамотных телевизионных интервьюеров однажды представил профессора Абрахама Ирвинга Голдштейна, и фраза, в буквальном смысле верная, была настолько хорошим кратким описанием Эйба, насколько Гидеон знал. В 1924 году семнадцатилетний юноша, только что прибывший из России, не говоривший ни на чем, кроме идиш, он продавал нитки и ленточки с тележки на Питкин-авеню в Бруклине. Десять лет спустя он получил степень доктора философии. окончил Колумбийский университет и начал карьеру, которая сделала бы его одним из ведущих в мире культурологов -антропологов, сначала в Колумбийском университете, затем в Университете Висконсина - где он был профессором Гидеона, а также Нейта Маркуса - и, наконец, в Университете Вашингтона.

Несмотря на все это, ему удалось сохранить манеру речи своего иммигранта-разносчика тележек. Были ли они по-прежнему естественными шестьдесят лет спустя или были частью его "восхитительного арсенала изученных эксцентричностей" (как назвал их тот же интервьюер), было спорным вопросом. Сам Эйб заявил о своей невиновности. ("Акцент? Какой акцент?")

Гидеон не видел его уже несколько месяцев, и он с легким беспокойством наблюдал, как темно-синий поезд из Лондона плавно подкатил к платформе в Аксминстере. Его старый друг и наставник, ныне давно ушедший на пенсию, доживал в годах до того момента, когда всегда задавался вопросом, не может ли даже короткий промежуток времени вызвать какие-то печальные и необратимые изменения, какое-нибудь ужасное предзнаменование приближающейся старости.

Ему не стоило беспокоиться. В освещенном салоне автомобиля, который остановился прямо перед ним, он увидел, как Эйб встал на ноги, бодрый и жизнерадостный, взъерошил волосы явно очарованного пятилетнего мальчика на сиденье напротив и отвесил вежливый поклон симпатичной блондинке, очевидно, матери мальчика. Когда он шаркал по проходу со своей сумкой, Гидеон мог видеть, что в его глазах был обычный блеск, или, может быть, чуть больше обычного; это, должно быть, симпатичная молодая мать.

Эйб был худощавым, активным мужчиной - Гидеон однажды допустил ошибку, назвав его вслух "шустрым", - чья нервная энергия и копна вьющихся седых волос придавали ему явное сходство с Артуром Рубинштейном. Много лет назад, когда Гидеон прогуливался с ним во время антропологической конференции в Бостоне, к ним подошел подросток, который застенчиво попросил у Эйба автограф. Эйб, который был предметом журнальных статей и телевизионных программ, подчинился с размаху, и мальчик наблюдал за ним с обожанием в глазах. Но когда он взглянул на подпись, его лицо вытянулось; он думал, запинаясь, что Эйб был великим пианистом. Эйб отреагировал в соответствии с характером: он обнял мальчика за плечи, приблизил его голову к себе и сказал заговорщическим шепотом: "Ах, но Абрахам Ирвинг Голдштейн - мое настоящее имя".

Когда он спускался на платформу Аксминстера, он делал это с болезненной медлительностью - его все больше беспокоил артрит, - и когда Гидеон обнял его, он остро осознал, насколько хрупким было тело старика.

"Эйб, с тобой все в порядке, не так ли?" - спросил он, затем внезапно рассмеялся.

"Так что же тут смешного?"

"Я смеюсь, потому что точно знаю, что ты собираешься сказать".

"Что я собираюсь сказать?"

"Ты собираешься сказать: ‘Так почему со мной не должно быть все в порядке?"

Эйб улыбнулся. "Так почему я не должен этого говорить?"

Они говорили о других вещах во время короткой поездки в Чармоут, и только когда они присоединились к Джули, Гидеон рассказал ему о своем визите в Стоунбэрроу Фелл, об убийстве Рэнди Александера, о своей гипотезе о лагуне и, мимоходом, об исчезновении Паундбери кальвариум.

Он говорил за бокалом хереса перед ужином перед камином в зале в стиле Тюдор, а затем за вторым бокалом, к которому Энди Хиншор подал паштет и хлеб.

Когда они поблагодарили его, он ухмыльнулся. "Моему сердцу приятно видеть, как люди веселятся в этом зале. Только подумайте, люди сидели перед этим камином в дружеских чувствах и тепле - этим самым камином - в течение пятисот лет. Пять столетий назад кто-то стоял здесь, укрытый от ночи, точно так же, как я стою здесь, положив руку на этот камень, точно так же, как моя. Это почти как if...as если я общаюсь с ним, например."

"Мистер Хиншор, - сказал Эйб, улыбаясь, - тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что у тебя душа антрополога?"

Хиншор казался искренне довольным. "Что ж, спасибо вам, профессор. Я принимаю это как настоящий комплимент. Что ж, - сказал он и прочистил горло, - вот я и здесь, болтаю без умолку, а вы пытаетесь поговорить о деле. Ничего, если я подам ужин через десять минут?"

Гидеон продолжал говорить, а Эйб и Джули продолжали слушать за хересом и паштетом, а затем за тарелками супа из бычьих хвостов в столовой, где они были единственными посетителями, Робин и Арбакл еще не вернулись из Суонскомба. Хиншор уже подал основное блюдо - жареную баранину с мятным желе, прежде чем Эйб что-либо сказал.

"Итак, что ты думаешь, Гидеон? Это слишком сложная задача для меня - привести Натана в здравый рассудок?"

Гидеон медленно покачал головой, макая ломтик баранины в домашнее мятное желе миссис Хиншор. "Я не знаю, Эйб. Я не думаю, что Нейт собирается прислушаться к голосу разума. Он действительно перегнул палку в этой своей теории ".

Эйб закатил глаза. "Эта дерьмовая микенская теория".

"Это тот самый. Я действительно думаю, что он стал одержим этим. Нейт уже не тот, что был раньше, Эйб. В нем присутствует вся старая злоба, но нет ни капли здорового скептицизма по поводу его собственных идей. Вы увидите, что он изменился ". Гидеон поморщился. Разве Джек Фроули не использовал именно эти слова?

Эйб проглотил хлеб, который он жевал. "Изменившийся, одержимый..." Он испустил долгий, шумный вздох. "Ты думаешь, я совершил большое путешествие зря?" Он внезапно показался уставшим, опустошенным. Каким ему и следовало быть, подумал Гидеон; он был в пути по меньшей мере четырнадцать часов, и, согласно его биологическим часам, основанным на Sequim, сейчас было около 4:00 утра.

Та же мысль, по-видимому, пришла в голову Джули. С небольшой озабоченной складкой на лбу она сказала. "Вероятно, нам следует пораньше уложить тебя спать, Эйб. У тебя был долгий день, завтра предстоит важный ".

Обычно он бы добродушно обратился к ней на детском "мы", но вместо этого устало пожал плечами. "Я собирался пойти еще сегодня вечером и поговорить с Натаном, но, возможно, ты прав. В любом случае, я бы не хотел, чтобы Арбакл и этот человек из Дорсета, как там его, Робин, подумали, что я братаюсь с врагом."

"Я никогда не встречал Робин до прошлой ночи", - сказал Гидеон. "Вы знаете его?"

"Да, я его немного знаю".

"Что вы о нем думаете?"

Эйб прожевал баранину и задумался. "Очень чистый человек", - сказал он наконец. "Хороший костюмер. Ты должен отдать ему должное ".

Гидеон рассмеялся. "Я так понимаю, вы не слишком высокого мнения о его профессиональных способностях".

"Я ничего не имею против него. Двойник, дилетант. Он играет в археологию, как в девятнадцатом веке играли богатые люди ".

"Будет ли он справедлив на следствии?"

"Конечно, - сказал Эйб, - я так думаю. Почему бы и нет? Так же поступит и другой, тот, что из Horizon, Арбакл. Не самый блестящий человек в мире, но он делает свою работу. По словам доктора Джонсона, "безобидный труженик".

Хиншор пришел убрать со стола. "Вам все по вкусу, профессор Гольдштейн?" С тех пор, как Гидеон объяснил ему, кто такой Эйб, он относился к нему с заботливым уважением.

"Отлично", - сказал Эйб. "Восхитительно".

Узкое лицо Хиншора озарилось удовольствием. "Я расскажу жене. А теперь, может быть, немного сыра? У нас есть прекрасный сыр Бри и горгонзола первого сорта. Может быть, еще немного Сент-Эмильона в придачу?"

У них был сыр, но не было вина. Брови Джули нахмурились. "Гидеон", - сказала она, намазывая острый, жидкий сыр Бри на ломтик хлеба, - "этот студент, которого ты считаешь убитым ..."

"Об этом не нужно "думать". Сломанные локтевая и лучевая кости, раздробленная подъязычная кость, раздавленная гортань ...

Она закрыла глаза и помахала перед ним хлебом. "Хорошо, я тебе верю".

Гидеон ухмыльнулся, нарезая горгонзолу с голубыми прожилками. "Я начинаю говорить как Меррилл".

"Боже упаси. Нам пришлось бы развестись ". Она отправила хлеб в рот и облизала палец. "Из того, что вы сказали, инспектор Бэгшоу думает, что убийца - кто-то на раскопках, возможно, сам Нейт. Это правда?"

"Он не сказал этого так многословно, но у меня сложилось именно такое впечатление, да. С Нейтом во главе списка ".

"Но почему? Почему не кто-нибудь не из раскопок?"

"Ну, я думаю, Бэгшоу только начинает с известных факторов. С чего еще он мог начать?"

"Разве Александр не принадлежал к какой-то банде мотоциклистов в Миссури? Не могло ли быть какой-то обиды, и они убрали его?"

Эйб обвиняюще посмотрел на Гидеона. "Прикончил его? Вот что получается, когда ты замужем за детективом-скелетом? И она была такой милой девушкой ".

"Она, безусловно, была", - сказал Гидеон. "Но нет, я не думаю, что банда мотоциклистов слишком вероятна. Зачем проделывать весь этот путь в милый, тихий Дорсет, чтобы совершить это, когда его с такой же легкостью могли сбить с дороги в милом, тихом Миссури?"

Он внезапно повернулся к Эйбу. "Ты не помнишь, Нейт левша?"

"Нет", - быстро ответил Эйб.

"Нет, ты не помнишь, или нет, он не левша?"

"Нет, он не левша".

Гидеон облегченно вздохнул, затем поднял глаза. "Как ты можешь быть так уверен? Ты не видел его годами ".

"Потому что", - объяснил Эйб. "Я помню. Джули, ты о чем-то задумалась?"

"Ага, я," медленно сказала она, потянувшись за другим куском хлеба. "Позвольте мне спросить это. А теперь не вздумайте вдвоем вцепиться мне в глотку - помните, я не знаю этого человека - но есть ли вероятность, что Нейт Маркус действительно убил его - чтобы помешать ему рассказать, что бы это ни было? "

Гидеон едва ли собирался вцепиться ей в горло. Несмотря на его протесты Бэгшоу, эта идея неприятно колебалась по периметру его сознания. "Я так не думаю, но я не так уверен, как хотелось бы. Что ты думаешь, Эйб? Вы, вероятно, знаете его лучше, чем я ".

У Эйба еще оставалось немного вина за ужином. Он задумчиво покрутил это в руках. "Вы знаете, как вы читаете в газете, когда происходит какое-то ужасное убийство, и мать говорит: ‘Нет, это не мог быть мой сын, который это сделал, такой милый мальчик, всегда такой вежливый’? Что ж, вот что я чувствую к Нейтану. Может быть, не всегда такой вежливый, но убийца? Невозможно ". Он допил вино, наклонил голову, приподнял белую бровь. "И все же, кто знает? Криминологи все время говорят нам, что убийцей может быть кто угодно с правильной мотивацией ".

"Однако я в это не очень верю", - сказал Гидеон.

"Я тоже", - сказала Джули.

"Я тоже", - сказал Эйб. "Ну, вот и все для криминалистов".

Гидеон прервал процесс нарезания горгонзолы и тихонько щелкнул пальцами. "Мне только что кое-что пришло в голову. Мне нужно сделать телефонный звонок. Скоро вернусь ".

Он нашел Барри Фаско с первой попытки, в "Карете и лошадях", и нетерпеливо ждал, пока хозяин позовет его к телефону.

"Барри, когда я был на раскопках пару недель назад, ты спустился к воротам, чтобы впустить меня. Вы ответственны за то, что впускали людей, или вы просто хотели помочь?"

"А?" Голос Барри звучал так, как будто он спал. "Нет, в этом месяце я дежурю у ворот".

Это было то, на что надеялся Гидеон. "Так ты знаешь о каких-либо посетителях?"

"Ага", - сказал Барри сквозь зевок. "Я имею в виду, у всех нас есть свои ключи, но если это посетитель, кто-то, у кого его нет, я должен его впустить".

"Вы помните, были ли другие посетители в тот день, когда я был там?"

"Там были какие-то школьники ..."

"Нет, они ушли раньше меня. Был ли там кто-нибудь после меня?"

"Не-а. Нет."

"Почему ты так уверен?"

"Потому что за все время, что я работаю, мне пришлось впускать посетителей только дважды, и это было в один и тот же день - тебя и ту школьную группу. Это было все ".

"Ты уверен?"

"Конечно. Больше никто. Раньше мы принимали кое-кого летом, но не сейчас. В чем разница, доктор Оливер?"

По тому, как он говорил, Гидеон понял, что он не слышал о Рэнди. Очевидно, Бэгшоу еще не совершил своего восхождения на холм. "Барри, - сказал он небрежно, - ты правша?"

"Неужели я..." Он рассмеялся, как будто Гидеон задал ему загадку. "Ладно, я правша. Почему?"

"А как насчет остальных? Леон, Сандра, доктор Фроули?"

"Я не знаю. Я думаю, что все правши, но я не уверен. Подожди минутку, Рэнди левша. Раньше он подавал мяч класса А. Ты знал об этом?"

"Кажется, я что-то слышал об этом. Большое спасибо, Барри ".

"Ситуация складывается", - сказал Гидеон, вернувшись в столовую. "Похоже, что его убил кто-то с раскопок. Если не Нейт, то кто-то другой: Фроули, Леон, Сандра… кого я забыл? О, Барри. Пятеро подозреваемых."

"Как так вышло?" - Спросил Эйб. "Почему?"

"Давайте предположим, что я прав насчет того, что тело Рэнди было сброшено в ту лагуну с вершины самого водопада Стоунбэрроу, хорошо? Ну, в the fall не было посторонних с тех пор, как был убит Рэнди - фактически, я был последним… Значит, это сделал инсайдер. Просто."

"Откуда ты это знаешь?" - Спросил Эйб. "О том, чтобы посторонних не было". Усталость, казалось, оставила его; на его щеках появился румянец, а в глазах - живость; он почувствовал тайну, приключение.

Гидеон рассказал ему о звонке Барри. "Я полагаю, кто-то мог перелезть через забор, и Барри мог его не видеть, но это довольно сомнительно. Это довольно небольшое расследование ".

"Гидеон", - сказала Джули, - "тебе нужно будет рассказать об этом инспектору Бэгшоу, не так ли?"

Гидеон кивнул. "Я все равно собирался позвонить ему утром - по поводу лагуны".

По предложению Хиншора они выпили кофе в зале в стиле тюдоров, где для них был заново разведен огонь. Несколько ленивых минут они тихо потягивали вино, глядя на оранжевое пламя.

"У меня есть вопрос", - сказал Эйб, все еще глядя в огонь, держа чашку у губ, блюдце поднесено прямо к нему. "Эта кража черепа Паундбери в Дорчестере; как вы думаете, к чему это относится?"

"Согласуется с чем?" - Спросил Гидеон.

"Чем?" Повторил Эйб, нетерпеливо покачивая блюдцем. "Со всем... со всей этой мешаниной".

"Почему это вообще должно вписываться?"

Поверх края своей чашки Эйб посмотрел на него так, как будто Гидеон спросил, почему один и один должно быть два. Старик поставил чашку и вытер губы салфеткой. "Послушай, как далеко от Дорчестера до Чармута?"

"Миль тридцать, может быть".

"Прекрасно. Теперь позвольте мне спросить вас: за всю вашу карьеру вы когда-нибудь сталкивались с ... как они это называют it...an расследование раскопок?"

"Не лично, нет".

"Нет", - сказал Эйб. "А как насчет убийства на раскопках?"

"Нет".

"Нет. И кража кальвария из музея? Ты это когда-нибудь видел?"

Гидеон покачал головой.

Эйб кивнул своим. "Нет, нет и еще раз нет. Три вещи, которые никогда не случаются, и все они случаются с интервалом в несколько недель друг от друга и на расстоянии тридцати миль друг от друга. И ты думаешь, что это просто три отдельных куска обезьяньего бизнеса, не имеющих ничего общего друг с другом?" Он посмотрел на Джули и ткнул большим пальцем в Гидеона. "Какой-то детектив!"

Гидеон проворчал с притворным раздражением. "Во-первых, доктор Голдштейн, я не детектив ..."

"Ху, парень, ты мне это говоришь".

Затем все рассмеялись, и Гидеон налил им еще кофе из серебряного кофейника. "Возможно, ты прав, Эйб", - сказал он.

"Конечно. И вот еще одна связь между всеми тремя вещами: ты ".

"Я?"

"Ты. Ты просто случайно обнаруживаешь, что Паундбери пропал; ты просто случайно приезжаешь сюда на следующий день; ты просто случайно тот, кому Александр хочет рассказать секрет - и ты просто случайно тот, кто заканчивает анализом костей бедняги ".

"Но это правда: я только что случайно ..."

"Конечно". Он поставил свою полупустую чашку и встал.

"Думаю, теперь я пойду спать". Он сжал плечо Гидеона и обратился к Джули. "Этот твой муж; иногда его причудливые антропологические теории становятся немного неуместными - ты знаешь, неуместными?"

Джули покачала головой.

"Облажался", - пробормотал Гидеон. Годы дружбы с Эйбом научили его множеству выражений на идише - так сказать, методом осмоса.

Эйб сузил глаза, обдумывая. "Облажался? Нет, этого я бы не сказал. Несъедобный горшочек больше, ну ... излишне в стиле рококо ".

Джули рассмеялась. "Это действительно так значит?"

"Конечно", - сказал Эйб. "Но вот что я должен сказать о Гидеоне. Где бы он ни был ... всегда становится интересно. Спокойной ночи, ребята ".

Его бумажное лицо внезапно сморщилось от смеха, и под влиянием момента Гидеон встал и нежно обнял хрупкую фигурку. "Спокойной ночи, Эйб. Приятных снов. Я рад, что ты здесь ".

Когда он ушел, Гидеон сказал Джули: "Знаешь, в его словах действительно мог быть смысл".

"Конечно, я попал в точку!" - донеслось из коридора, за чем последовало закрытие двери.

"Что ж, - сказала Джули, - ты, похоже, в гуще событий для человека, который собирался остаться непричастным".

"Я знаю. Забавно, не так ли? Но это не моих рук дело, и как только я позвоню Бэгшоу утром - и поднимусь на место в десять - я выйду из игры ".

Джули улыбнулась и удобно откинулась на спинку стула. В свете камина ее щеки были персикового цвета и казались прозрачными, гладкими и нежными, как лепестки розы; она могла бы быть мадонной из Гертгена или Ла Тура при свечах. "Конечно, это так", - сказала она. "Все равно..."

"Все равно у тебя просто есть предчувствие".

"Ага".

"Я тоже. И, по правде говоря, я хотел бы что-нибудь сделать ".

"Что ж", - сказала она и наклонилась вперед, чтобы погладить линию его подбородка, "Эйб, безусловно, прав в одном. Жизнь с тобой не скучна ".

ОДИННАДЦАТЬ

На следующее утро Гидеон позвонил в полицейское управление. Инспектора Бэгшоу не было, но Уилсон Меррилл был. Патологоанатом начал возбужденно говорить, как только поднял телефонную трубку; останки определенно были идентифицированы как принадлежащие Рэнди Александеру.

"Как?" Гидеон спросил: "Стоматологические записи?"

"Да, криминалисты позвонили в полицию Миссури - или это Миссула? Или это одно и то же место?- и связались с дантистом молодого человека. Действительно, стоматологическая карта Александра в точности соответствовала тому, что мы нашли в трупе. Чарты уже в пути, но в этом нет никаких сомнений. Единственным слегка тревожащим элементом, конечно, является степень разложения тела всего через две недели, но я полагаю, мы просто должны отнести это к ...

Гидеон быстро изложил свою гипотезу о том, что тело Александра две недели пролежало в теплой лагуне у подножия Стоунбэрроу-Фелл, прежде чем его унесло в море.

"Ну да, это бы объяснило это, конечно!" Меррилл был в восторге. "Летом, без сомнения, кто-нибудь обнаружил бы это на следующий день, но зимой на пляже не было бы никого, кто мог бы это найти. Великолепная работа! Я пойду и сам посмотрю на эту лагуну ". Наступила пауза. "О, я говорю. Это означало бы - если только в этом районе нет похожих лагун - что его вполне могли сбросить с самого водопада Стоунбэрроу, не так ли?"

"Боюсь, что да. Я бы сказал, весьма вероятно. И более того, похоже, что на раскопках уже месяц не было посетителей, так что ..."

"О, дорогой. Убийца должен был быть членом экспедиции, не так ли? Неприятно."

"Да, это выглядит именно так. Но, конечно, я могу быть не прав. Боюсь, инспектор сочтет все это довольно спекулятивным."

"Боюсь, это предположение лучше, чем вы думаете. Орудие, которым была сломана рука Александра, было совершенно определенно идентифицировано как молоток из ящика с инструментами при раскопках ".

"Но как это возможно? Как вы могли провести такое опознание?"

"Не я, а наши судмедэксперты в Лондоне в очередной раз, и это тоже было первоклассным расследованием. Вы помните идею инспектора Бэгшоу о рукаве кожаной куртки Александра, который дает какой-то ключ к орудию убийства?"

"Да, конечно".

"Что ж, это дало больше, чем подсказку. Во-первых, на коже была вмятина, указывающая на то, что оружие имело плоскую ударную поверхность с четко очерченным круговым краем - как у молотка. Теперь, приклеившись к самой коже - на самом деле, вмонтированный в нее - они нашли рваный клочок бумаги ".

"Бумага? Но это было в воде в течение двух недель. Разве это не сгнило бы?"

"Так мне и следовало подумать. Но, как меня проинструктировали, это происходит не всегда. В этом случае проклейка действительно сгнила, но само бумажное волокно все еще было на месте, как и немного цемента на обратной стороне, и на нем был даже виден след печати, который при анализе оказался строчными буквами a и s . Интригующе, не так ли? Как вы думаете, что это за таинственный клочок бумаги?"

Гидеон молчал. Даже если бы у него была какая-то идея, он вряд ли захотел бы испортить Мерриллу удовольствие.

"Ха". Меррилл прочистил горло. "Ну, короче говоря, бумага представляла собой клейкую этикетку из тех, что наклеивают на предметы для их идентификации и определения цены. Случилось то, что бирка, по-видимому, была небрежно прикреплена к молотку, так что она свисала с края ударной поверхности, частично на саму эту поверхность, частично с той стороны головки молотка, где ей и полагалось быть. Более того, часть, которая была на поражающей поверхности, приклеилась недостаточно тщательно - один угол был загнут, так что клейкая сторона была обращена вверх. Вы понимаете меня?"

"Я так думаю, да. Когда Рэнди ударили молотком, приклеенная сторона бумаги - которая была самой верхней - должно быть, прилипла к его рукаву ".

"Именно так".

"Это означало бы, не так ли, что это был самый первый раз, когда был использован молоток? Приклеенная бумага наверняка прилипла бы к первому предмету, по которому ударил молоток ".

"Именно. Совершенно новый молоток, на котором все еще сохранился ценник."

"Доктор Меррилл, Александр пришел с совершенно новым молотком в тот день, когда я был там. Я думаю, его просто послали купить это ".

"Действительно, у него было, и это, оказывается, то самое. Но позвольте мне рассказать историю. Наши ребята быстро провели детективную работу и идентифицировали бирку: это была наклейка с надписью "Техас" - "as" было последней частью названия. Texas Homecare, как вы, возможно, знаете, это сеть магазинов "Сделай сам"...

"Сделай сам"?

"Сделай это сам. Разве вы не используете термин по другую сторону пруда?"

"О, да. Верно."

"Ну, у них есть филиал в Бридпорте, где они действительно продают молотки, и действительно продали один в тот самый день, когда Александра видели в последний раз. Эта информация была передана инспектору Бэгшоу ..."

"Который немедленно отправился в Стоунбэрроу-Фелл, чтобы посмотреть, сможет ли он найти довольно новый молоток ‘Техас’ с оторванной частью ценника".

"Он действительно это сделал и с готовностью нашел то, что искал. Для отпечатков пальцев, конечно, бесполезно, поскольку им пользовались две недели. Но - и это было подтверждено только сегодня утром - оторванный край бирки на молотке в точности соответствовал оторванному краю бирки на рукаве бедняги Александра. Триумф раскрытия, что? И все совершено менее чем за двадцать четыре часа."

Тогда это было правдой. Рэнди Александер был убит одним из участников раскопок. До этого момента это по-настоящему не укладывалось в голове; это просто был кусочек головоломки, который аккуратно вставал на свое место. Теперь это было реально. Один из них был убийцей: Фроули…Сандра…Барри… Леон. Может быть, даже Нейт. Почему не Нейт, на самом деле? Кто-нибудь из них был похож на убийцу? Он не мог честно сказать, что ему все они нравились, но убийцы ...?

"Профессор, - говорил Меррилл, - детектив-инспектор Бэгшоу сейчас здесь. Не хотели бы вы поговорить с ним?"

Гидеон коротко рассказал Бэгшоу о лагуне и о том, что рассказал ему Барри. "И поскольку не было никаких посетителей ..."

"Убийца должен был быть членом партии Стоунбэрроу, не так ли? Казалось бы, так".

Последовала долгая пауза, во время которой тяжелое, неторопливое дыхание Бэгшоу звучало в ухе Гидеона.

"Как продвигается расследование, инспектор?"

"Вполне сносно, профессор, вполне сносно".

Очевидно, что с другого конца линии не собирались добровольно делиться информацией. Гидеон предпринял еще одну попытку.

"Я так понимаю, ты еще не рассказала им о Рэнди?"

"Нет, это правда. Подумал, что было бы лучше провести несколько других расследований, прежде чем я сообщу им новости, но сейчас я направляюсь туда ". Он сделал паузу, казалось, что-то прокручивая в уме. "Знаешь, это все немного усложняет".

"Что делает?"

"Молоток ... Дело о лагуне… все это указывает на внутреннюю работу ".

"Почему проблематично?"

"Потому что, профессор, среди нескольких интересных фактов, которые я собрал о Стоунбэрроу Фелл, был такой: они правша для мужчины - для женщины, если учесть мисс Мазур. Среди них нет ни одного левши ".

"Ты уверен? Кто бы это ни был, возможно, пытался это скрыть ". Он осознал с небольшим шоком удивления, что, по крайней мере, небольшая часть его надеялась, что Фроули окажется левшой.

"Да, профессор", - терпеливо сказал Бэгшоу. "Я совершенно уверен. Если его убил рабочий на раскопках, то его убил правша. Похоже, это один из тех единичных случаев, о которых говорил добрый доктор ".

Гидеон не совсем в это поверил. Его опыт, очевидно, отличался от опыта Меррилла. Из того, что он видел, перелом от дубинки всегда можно было использовать, чтобы предсказать ловкость рук нападавшего. Люди не ходили с дубинками для размозжения костей - в данном случае молотком - наотмашь или в более слабой руке. "Либо это, либо мы ошибаемся, предполагая, что убийца - один из команды".

"И вы думаете, что мы такие?"

"Нет", - сказал Гидеон через мгновение. "Я думаю, мы правы".

"Что ж, - сказал Бэгшоу, - значит, это все, не так ли? Уверяю вас, все они законченные правши. Я предполагаю, что где-то в тот день произошла потасовка - Александра в последний раз видели в три часа - прямо там, в тумане, у края утеса, и убийца схватил молоток любым доступным ему способом - возможно, его уже выбили у него из правой руки - и закончил тем, что поднял его левой рукой. Видите ли, - великодушно сказал он, - я не сомневаюсь в ваших выводах об ударе левой рукой - только о нападавшем левой рукой.

"Я думаю, ты прав", - согласился Гидеон, но это все равно было не так. "В любом случае, куда нас приведет идентификация молотка?"

"Мы" были случайным признанием; Гидеон был более вовлечен, чем он думал.

Бэгшоу, возможно, осознав это, фактически прекратил разговор. "Очень хороший вопрос, сэр", - вежливо сказал он, "и я очень благодарен вам за всю помощь, которую вы нам оказали. Я уверен, что вы понимаете, между прочим, что все наши маленькие гипотезы и находки остаются между нами; так сказать, в кругу семьи."

"Конечно,"

"Ну, тогда все в порядке. Очень хорошего вам дня, профессор ".

Гидеон положил трубку и откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову, рассеянно глядя в окно. Их комната, расположенная на один пролет выше, выходила окнами на древний, обнесенный каменной стеной задний сад королевских войск. Вдалеке, примерно в полумиле, был виден профиль холма, который плавно поднимался к Стоунбэрроу-Фелл, пышный и жемчужно-зеленый на фоне угрожающего, меняющегося черно-серого неба.

Они с Джули рано позавтракали с Эйбом, Робин и Арбаклом. После Робин и Арбакл удалились в гостиную, и Эйб прошептал Гидеону, что собирается в "Баклан", чтобы попытаться образумить Нейта.

Теперь Гидеон услышал тихий стук в дверь позади себя, а затем звуки разговора Эйба и Джули. Он встал и направился к ним.

"Как у тебя дела с Нейтом?"

"Не повезло. Он поддерживает все, что он сказал ". Эйб с отвращением покачал головой. "Каждая глупость. Он уже планирует пресс-конференцию после расследования, чтобы весь мир мог узнать его удивительный секрет из его собственных уст ". На этот раз медленнее, он снова покачал головой. "Ученый не должен так поступать. Это не то, чему я его учил, Гидеон."

"Что он сказал о Рэнди?" - Спросила Джули.

"Что насчет его таинственной находки?" - спросил Гидеон. "Он сказал бы вам, что это такое?"

"Ни слова. Только то, что это ‘сведет меня с ума’. Фе, где он научился так говорить?"

"Эйб", - сказал Гидеон, - "как ты думаешь, возможно ли, что у него действительно есть что-то ..."

"Чтобы доказать что?" Эйб раздраженно вспыхнул. "Что Агамемнон вторгся в Чармут? В чем, в плавучем деревянном коне? Не будь смешным. Чему тебя учили на археологии?"

"Хорошо, хорошо", - поспешно сказал Гидеон. "Я не археолог, помнишь?"

"Это ты не обязан мне говорить", - огрызнулся Эйб. Затем он похлопал Гидеона по тыльной стороне ладони. "Так почему я злюсь на тебя? Натан - тот, кто выставляет себя дураком ". Он посмотрел на свои часы. "Да ладно, уже больше девяти. Давайте заберем остальных и уйдем. Это большой холм, и мой артрит беспокоит меня. Натан встретит нас там. Прощай, Джули", - сказал он и удрученно повернулся, чтобы уйти. "Я бы хотел, чтобы меня здесь не было. Кто просил меня прийти?"

Гидеон мрачно поднял глаза на Джули, направляясь вслед за Эйбом к двери.

Она встала на цыпочки, чтобы быстро поцеловать его в щеку. "Будь осторожен. Вы оба, кажется, продолжаете забывать, что там, наверху, находится убийца ".

ДВЕНАДЦАТЬ

Убийца? Попробуй пять. Он говорил себе, что никто из них не похож на убийц, но теперь вся команда выглядела чертовски виноватой.

Гидеон и Эйб, сопровождаемые Робин и Арбаклом, нашли Нейта Маркуса в сарае, сидящего за вычищенным рабочим столом со своим персоналом. Все участники раскопок подняли головы, моргая от дневного света, когда открылась дверь, и Гидеон удостоился застывшего, моментального взгляда. Возможно, они были актерским составом, собранным режиссером фильма и получившим указание выглядеть как можно более дерзкими и с сомнительной репутацией.

Сандра Мазур преувеличенно позировала, когда курила сигарету, держа ее перед собой двумя напряженными пальцами и театрально втягивая свои худые щеки, когда она глубоко вдыхала дым.

Рядом с ней Леон Хиллиер нервно теребил свою золотистую бороду и неубедительно улыбался, приветствуя Гидеона.

Лицо Джека Фроули было похоже на сырую серую парижскую штукатурку, осунувшуюся и с дряблой челюстью. Глаза его бассета скользили и перемещались, как бусинки ртути, с пустой столешницы на Нейта, на вновь прибывших и обратно на столешницу.

Даже простодушный Барри Фаско, со всей его свежестью деревенского парня, выглядел хитрым, его всеамериканская ухмылка была нервной пародией. И Нейт был самым откровенно взволнованным из всех. Он буквально грыз костяшки пальцев своей левой руки, и когда дверь открылась, он вскочил на ноги, вытирая руку о штаны. Его лицо было зеленоватым, а глаза запавшими, остекленевшими, как пара яичниц четырехминутной выдержки.

Было очевидно, что Бэгшоу действительно пришел и рассказал им об убийстве, и первые слова Нейта подтвердили это. "Извините, хотел встретить вас у ворот", - сказал он, задыхаясь, - "но полиция только что уехала, и мы говорили о…то, что они сказали нам. Похоже, они нашли моего пропавшего ученика. Он был, э-э... убит ".

Гидеон почувствовал, как его передернуло при слове "убит", но археолог пришел в себя, когда заговорил. Бесцеремонно отмахнувшись от испуганных восклицаний Робин и Арбакла и сочувственного кудахтанья Эйба, он продолжил более твердо, даже агрессивно; Нейт никогда долго не переходил в наступление. "Копы внизу, на пляже, рыщут повсюду, но они возвращаются, так что давайте займемся этим".

Когда Гидеон вместе с остальными вышел обратно в серое утро, он обнаружил, что Стоунбэрроу Фолл, казавшийся таким прекрасным две недели назад, стал уродливым и зловещим. Вырубленные траншеи с их голыми вертикальными стенами и покрытыми росой кучами серой грязи выглядели сырыми и обнаженными и почему-то шокирующими, как открытые могилы. Далеко внизу, за острым краем водопада, море было молочно-серого цвета, того же цвета, что и небо, и на поверхности воды виднелись угрюмые белые шапки. Когда они шли торжественной вереницей по широкой вершине холма, ветер одиноко завывал вокруг них, гоняя длинные дрожащие волны по густой траве.

Он действительно был подавлен. С каких это пор раскопки напоминают ему могилы? По мере того, как он тащился дальше, он осознал, что это было нечто большее, чем погода, даже больше, чем убийство, что делало его таким мрачным и встревоженным

...нечто совершенно иное. Ибо идея пускала нежелательные корни, тревожная мысль о том, что он точно знал, в чем заключалось "удивительное и сенсационное" открытие Нейта. И он до чертиков желал, чтобы это всплыло раньше, когда он мог бы что-то с этим сделать.

Они остановились у небольшой прямоугольной ямы, задрапированной брезентом, в сотне футов от основных траншей, в неровной местности, заросшей кустарником, лианами и меловыми камнями. Нейт начал сразу.

"Как все вы знаете", - сказал он пронзительным, быстрым монотонным голосом, "Уэссекская культура долгое время рассматривалась как проявление общеевропейской торговли и путешествий бронзового века, и, как полагают, она прибыла в Британию медленными этапами из Британии - и это несмотря на трехсотлетнюю разницу в радиоуглеродных датах между бретонскими и уэссекскими захоронениями. Но как бы то ни было..."

Было очевидно, что Нейт подготовил эту речь - он не говорил так естественно - и что он едва слушал себя. Гидеон изучал его; если только он не притворялся - а его дерзкий, откровенный характер не поддавался притворству - он был искренне расстроен. Хотя он довольно резко отзывался о вялости Рэнди, было очевидно, что известие о его смерти ошеломило его.

"Также хорошо известно, что бретонцы были и остаются расой круглоголовых", - бубнил Нейт. "Брахицефалов, как сказал бы доктор Оливер". При звуке своего имени Гидеон вытянулся по стойке смирно. "И если уж на то пошло, непосредственные предшественники народа Уэссекса, Бикеры, также были заметно брахицефалическими. Таким образом, мы всегда предполагали, что

Уэссекс тоже должен быть круглоголовым. Так же обстоит дело и с более поздними раскопками в Уэссексе.

"Но здесь", - сказал Нейт, и теперь в его речи потрескивало старое, вызывающее электричество; его глаза оторвались от покрытой брезентом ямы, чтобы посмотреть на остальных. "Здесь, в Стоунбэрроу Фелл, у нас есть самое раннее известное место раскопок в Уэссексе - возможно, самое первое. Что бы вы сказали, если бы мы нашли здесь кого-нибудь, кто был бы вовсе не брахицефалом, а длинноголовым - долихоцефалом - совсем как микенцы 1700 года до н.э.?"

Сердце Гидеона, казалось, подпрыгнуло и упало. Теперь не было никаких вопросов о том, куда вел Нейт, каким бы невероятным это ни казалось. Команда раскопщиков ерзала в подавленном возбуждении. Это были все, кроме Фроули, который, опустив голову и сложив руки, очень похожие на руки скорбящего у могилы, мрачно покусывал щеку. Эйб и Арбакл стояли там с видом стойким и терпеливым, и единственной реакцией Робина, казалось, было приподнятие на один миллиметр его левой брови.

"Что бы вы сказали", - продолжил Нейт, по-видимому, еще более раздраженный отсутствием ответа, - "если бы парень, похороненный здесь, был не просто длинноголовым, но был настолько длинноголовым, что находился за пределами досягаемости всех-всех–известных мензурки или бретонского черепа, но легко находился в пределах досягаемости микенцев?"

Не дожидаясь ответа, он наклонился, поднял холст и отшвырнул его от себя. Он полетел прямо в Барри, который схватил его, нервно хихикнул, покраснел и стоял там, держа его.

"Вот", - хрипло сказал Нейт.

Взгляды всех были прикованы к яме размером два на три фута. Нейт, по-видимому, не в силах выдержать кратковременную тишину, разразился низким, взволнованным лепетом. "Вы бы поверили, что это торчало прямо из земли - по крайней мере, часть ее?" А? Эйб? Гидеон? Англичане переступали через это, наверное, сто лет, и никто никогда этого не замечал!" Здесь был пронзительный, торжествующий взгляд на Робин. "Земля вокруг него была выветрена, и вы едва могли видеть это. Я почти не видел этого сам; я просто наткнулся на это ... "

Фрагмент черепа находился точно в середине прямоугольника. Гидеон мог видеть, что округлый выступ правой теменной части действительно на долю дюйма выступал над поверхностью земли, но никто - за исключением, возможно, особо внимательного антрополога - не принял бы его ни за что, кроме камня. Его выкопали - точнее, препарировали - со скрупулезной тщательностью, типичной для Нейта Маркуса, так что оно лежало, частично погруженное в слой земли высотой в два дюйма, подобно музейному экспонату, которым оно когда-то было.

Это было аппетитно, все верно.

Гидеон не мог придумать другого способа сказать это, кроме как сказать это. "Нейт, это кальварий Паундбери ... фрагмент черепа, пропавший из музея Дорчестера".

Выражение лица Нейта за две секунды сменилось с самодовольного на пустое, а затем и на разъяренное. Кожа вокруг его губ посерела и, казалось, втянулась в лицо. Гидеон с облегчением наблюдал за этой прозрачно искренней реакцией изумления и негодования. Нейт был искренне удивлен, как и все остальные.

"Чушь собачья!" - заорал он, как только смог говорить. "Ты ни черта не понимаешь, о чем говоришь!" Он повернулся к Гидеону, его кулаки были сжаты по бокам, тело напряглось, как будто он собирался броситься на него. Гидеон, привыкший к раздражающей привычке Нейта автоматически наносить удары, когда ему бросают вызов, не обиделся.

"Это Паундбери, без сомнения..." - начал Гидеон.

"Чушь собачья, чушь собачья..."

Эйб протянул руку и похлопал Нейта по плечу. "Итак, Натан", - мягко сказал он.

Голос Робин прорезался ледяным тоном. "Профессор Маркус, не будете ли вы любезны оставить свои наблюдения, какими бы убедительными они ни были, при себе всего на несколько минут? Оливер, ты вполне уверен?"

"Полностью".

Тем не менее, Гидеон вошел в траншею и опустился на колени, чтобы более внимательно рассмотреть фрагмент. Он сдул тонкий слой меловой пыли. "Вы можете видеть, что это было размещено здесь недавно", - сказал он. "Посмотри на цвет: тот же янтарный оттенок повсюду. Если бы часть его действительно торчала наружу, подвергаясь воздействию стихии, оно было бы темнее, чем остальное, не так ли? К тому же более потрепанный ".

"Ты спятил", - сказал Нейт. "О чем ты говоришь? Я в это не верю ".

Эйб мягко шикнул на него, положив руку ему на плечо, и Нейт затих с натянутым смехом.

Осторожно, указательным пальцем, Гидеон смахнул землю вокруг кости. "И оно не минерализовалось бы до такого коричневатого цвета на такой белой, как мел, почве. Кроме того, если бы оно действительно пролежало здесь более трех тысяч лет, почва прилегала бы к нему, как гипсовая форма, чего, очевидно, не происходит ". Он приблизил свое лицо еще ближе к нему. "И посмотри, земля уплотнилась здесь - и здесь - из-за того, что вырыли яму, а затем засунули в нее кость. И я думаю ... Да, я вижу, где идентификационный номер был соскоблен, а кость окрашена, чтобы она выглядела ...

"Этого, - сказала Робин, - достаточно и весьма поучительно. Очевидно, профессор Маркус был так увлечен доказательством своей фантастической теории, что проигнорировал признаки, столь недвусмысленно указывающие на то, что этот предмет является подделкой."

Арбакл, который моргал и хмурился за толстыми, не слишком чистыми линзами своих очков, казалось, внезапно понял. "Если только, - пробормотал он потрясенным шепотом Нейту, - ты не закопал это там в первую очередь". Он сделал шаг назад от Нейта, как будто боялся заразиться чем-то.

"Похоронил это?" Непонимающе повторил Нейт. "Зачем… Ты имеешь в виду, что это подложили? Я? Ты не в своем уме!"

Арбакл поднял обе руки. "Хорошо, Нейт," быстро сказал он, "я не хотел обвинять тебя." Он опустил подбородок и упрямо продолжил. "Но кто-то, должно быть, э-э, подложил это".

Нейт пристально посмотрел на съежившегося Арбакла, затем на Гидеона и проговорил сквозь сжатые губы. "Хорошо. Хорошо. Я все испортил. Ты прав, я должен был увидеть признаки. Кто-то должен был buried...No - медленно произнес он, - это невозможно. Какой в этом был бы смысл? Откуда они могли знать, что кто-нибудь найдет это? Я мог легко пропустить это…Оно могло пролежать там сто лет. Это было даже не рядом с траншеями ..."

"Перво-наперво, - вмешалась Робин. "Мы собрались здесь сегодня, чтобы выяснить, достаточно ли профессионально профессор Маркус проводил свои исследования". Вполголоса он добавил: "Что касается меня, откровенно говоря, я считаю, что это последнее ... событие ... делает вопрос спорным".

Смуглое лицо Нейта покрылось красными пятнами, но прежде чем он смог ответить, вмешался Эйб, бросив быстрый взгляд на очарованных студентов. "И я думаю", - сказал он мягко, но тоном, не допускающим возражений, "это обсуждение следует продолжить наедине, только с заинтересованными сторонами". Он схватил Нейта за руку и повел его в направлении сарая. Нейт пошел без сопротивления, и Арбакл с Робин, обменявшись мрачными взглядами, двинулись следом, как и Фроули.

"Гидеон", - крикнул Эйб через плечо, - "может быть, ты закончишь с черепом, чтобы мы могли отправить его туда, где ему место?"

Как только остальные ушли, воцарилось неловкое молчание, пока Гидеон не заговорил.

"Мне понадобятся кое-какие инструменты".

"Я достану их", - поспешно сказала Сандра. "Мы держим ящик с инструментами на раскопках". Она элегантно удалилась.

"Я могу достать упаковочный ящик", - предложил Леон.

"Я пойду с тобой", - вмешался Барри. Все они стремились убраться подальше от места катастрофы, и неудивительно.

Когда Сандра вернулась, Гидеон, тоже мечтая оказаться где-нибудь в другом месте, взял зубочистку под углом, зубную щетку и маленькую кисточку и быстро очистил кость от грязи. К тому времени, как прибыл ящик, он закончил. Он поднял кальвариум обеими руками, поместил его среди арахисовых орешков из пенопласта и закрыл крышку.

"Вы проследите, чтобы это отправилось к доктору Арбаклу?"

"Еще бы, Гидеон", - сказал Леон.

Последовало еще одно неловкое молчание, пока Барри буквально не заставил себя заговорить. "Мистер Робин дал мне свои ключи, чтобы вы могли воспользоваться ими, чтобы выйти за ворота", - сказал он, доставая кожаный футляр для ключей. "Он сказал, что ты можешь оставить их парню из Армии королевы".

Настроение Гидеона было мрачнее, чем когда-либо, когда он поднялся на холм и начал спускаться. У ограды он увидел стройного молодого человека в желтовато-коричневом костюме, деликатно щелкающего замком.

"Я звонил в течение получаса", - сказал он, когда Гидеон подошел на расстояние разговора. "Я начал бояться, что мне придется масштабировать это дело". Он вежливо улыбнулся, английской улыбкой, которая приподнимает внутренние уголки бровей и очаровательно морщит лоб. "Это было бы тяжело для костюма".

"Это также было бы нарушением границы", - сказал Гидеон, не склонный к подшучиванию.

Не смущаясь, молодой человек объявил: "Кертис Хонетт. Я из "Вест Дорсет Таймс ". "

The West Dorset Times. Газета, которая, казалось, знала так много. "Жаль вас разочаровывать", - сказал Гидеон, выскальзывая и снова запирая за собой ворота, - "но я думаю, профессор Маркус отменит свою пресс-конференцию".

"Какая пресс-конференция?" Хонетт придвинулся ближе. "Я понимаю, что кость, пропавшая из музея Дорчестера, обнаружилась здесь сегодня. Это правда?"

Гидеону едва удалось скрыть свое изумление. "Где ты это услышал?"

Репортер свел свои подвижные каштановые брови вместе. "Это неправда? Мистер Чантри был уверен...

"Мистер Чантри?"

"Мой босс, редактор. Он лично работал над историей Стоунбэрроу ".

"И откуда только мистер Чантри получает информацию?"

"Вы бы не хотели, чтобы я разглашал наши источники, не так ли?" Он широко улыбнулся. "Значит, это правда?"

"Извините", - сказал Гидеон, - "Боюсь, ‘без комментариев’ - это максимум, что вы можете от меня услышать". Он повернулся, чтобы направиться по дорожке. "И не цитируй меня по этому поводу". Затем, слегка смягчившись, он добавил. "Вы захотите поговорить об этом с доктором Арбаклом из Horizon или мистером Робином из WAS. Но я думаю, что они будут связаны на некоторое время ".

"Вест Дорсет Таймс", - произнес вежливый голос, - к вашим услугам".

"Доброе утро. Могу я поговорить с мистером Чантри, пожалуйста?"

"Один момент. Какое имя мне назвать?"

"Гидеон Оливер".

Через несколько секунд раздался другой голос, шепчущий и извиняющийся. Нет, мистера Ральфа Чантри в тот момент не было в его кабинете. Нет, никто другой не был знаком с делом Стоунбэрроу. Нет, никто не был уверен, когда именно он вернется, но, скорее всего, завтра. Не мог бы мистер Оливер повторить попытку завтра? Гидеон положил трубку и откинулся на спинку кожаного кресла, невидящим взглядом уставившись на рваный туман, скрывавший склон холма, с которого он спустился полчаса назад.

Он мрачно размышлял о расследовании, все еще продолжающемся в маленьком мрачном сарае на фелл. Каким бы ни было объяснение удивительного "происшествия", как назвала это Робин, карьере Нейта пришел конец. Даже способность Эйба сглаживать острые углы вряд ли принесла бы много пользы, учитывая холодный взгляд Робин и такой же темный, хотя и менее проницательный, взгляд Арбакла. Сам Нейт подбросил череп или нет - а Гидеон не мог поверить, что он это сделал, - было несущественно. Нейт руководил раскопками и должен был нести ответственность за все, что на них происходило. И, конечно же, он лично выполнил всю работу на голгофе и в течение нескольких недель кричал об этом в своей обычной несносной манере. У него не было ни малейшего шанса когда-либо забыть это.

"Гидеон", - сказала Джули, - "Я думаю, тебе пора забыть о Стоунбэрроу Фелл. Как насчет прогулки за город? У меня есть буклет, в котором показаны некоторые местные прогулки."

"Похоже, собирается дождь".

"Итак, мы возьмем наши пончо. Вы знаете, вы все еще можете прогуляться по некоторым из тех старых пешеходных дорожек с прямым доступом, которые были там на протяжении веков ".

"Это была дождливая зима; они будут ужасно грязными".

Она рассмеялась и плюхнулась к нему на колени. Ее руки обвились вокруг его шеи. "Боже, тебе хочется приключений, не так ли?"

Он улыбнулся и обхватил руками ее талию. "Наверное, я немного унылый. Мне не нравится думать о том, что случится с Нейтом, даже если он сам в этом виноват. И убийство..."

"Тебе нужен поход, - твердо сказала она, - и ты его получишь".

Он продолжал смотреть в окно, но теперь он положил руки ей на плечи, усадил ее прямее к себе на колени и посмотрел ей в лицо. Она улыбалась ему сверху вниз, ее черные, сияющие глаза так светились любовью, что у него неожиданно перехватило дыхание. Как он вообще обходился без нее? Если бы она ушла, дыра в его жизни была бы такой огромной…

"Да, мэм", - сказал он. "Куда мы отправимся пешком?"

"Вуттон Фицпейн, крошечная деревушка в нескольких милях от Чармута", - сказала она, зачитывая буклет, - ‘и одна из самых популярных сельских прогулок в окрестностях".

"И почему именно Вуттон Фитцпейн?"

"Потому что, - сказала она, - у этого такое красивое название".

Он поднялся со стула, одновременно поднимая ее на руки, довольный ее солидным весом. "Я не могу представить лучшей причины".

Прогулка в Вуттон-Фитцпейн началась, согласно Scenic Dorset Walks, всего в квартале от Королевских войск, у выхода на неровную и грязную трассу - фактически, колеи от двух колес - со смехотворным указателем Barr's Lane. Трасса тянулась примерно на восьмую часть мили, образуя узкий переулок, ограниченный с обеих сторон грубыми, высотой в голову, каменными стенами некоторой древности. В конце этого переулка перелаз вел на открытые луга, но непосредственно перед этим перелаз стена с левой стороны уступила место прочной сетчатой ограде высотой семь футов, которая окружала обширный собачий выгон позади аккуратного дома с соломенной крышей.

Когда они собирались перелезть через ограду, чтобы попасть в сельскую местность, их поразил такой громкий рев, что Гидеон сначала подумал, что это, должно быть, разъяренный лев в клетке внутри дома. На мгновение окаменев, они стояли, положив руки на ступеньку.

Увидев это, Гидеон сначала подумал, что это лев - длинноногий кошмарный лев, - но это было не так. Это была собака.

Огромный, злобный и ревущий - "лающий" было неподходящим словом для этого - он выскочил из-за стены дома, мчась к ним со смертью в красных глазах.

Инстинктивно Гидеон встал перед Джулией, когда существо дико прыгнуло на забор. Животное, которое, должно быть, знало по опыту, что оно не сможет добраться до них, тем не менее, сделало все возможное. Разъяренный и пускающий слюни, он снова и снова прыгал на содрогающийся забор, его передние лапы были на уровне головы Гидеона, его мощная грудь была на одном уровне с его собственной.

"Это собака?" - Тихо спросила Джули, выглядывая из-за его плеча и делая движение, чтобы выйти из-за его спины. Он мог видеть, как на ее щеки возвращается румянец, и не сомневался, что его собственное лицо тоже было бледным.

"Я не знаю, что еще. Возможно, Собака Баскервилей."

Из дома за собакой донесся раздраженный крик. "Ради всего святого, Баузер, помолчи!"

Гидеон и Джули посмотрели друг на друга. Боузер?

Коренастый мужчина позднего среднего возраста с военной выправкой, седыми, топорщащимися усами военного образца и париком песочного цвета, ворча, вышел из задней двери.

"Замолчи, я сказал!" Собака с нехорошей грацией неохотно прекратила попытки сожрать их и вместо этого удовлетворилась свирепым взглядом и тяжелым дыханием.

Мужчина подошел к животному и крепко схватил его за широкий ошейник. Его голова, отметил Гидеон, была не намного ниже плеч мужчины, а шея почти такой же толщины, как его талия.

"Привет", - сказал мужчина, натянуто улыбаясь. "Я полковник Конли. Надеюсь, Чудовище тебя не напугало."

"Напугать нас?" Гидеон сказал. "Вовсе нет. Он просто был дружелюбен ".

Полковник рассмеялся. "Вряд ли. Он скорее съест тебя, чем посмотрит на тебя. Американцы, не так ли? Вышли прогуляться в Вуттон-Фитцпейн?"

"Да", - сказала Джули. "Это настоящее животное. Кто он, черт возьми, такой?"

"Помесь", - сказал полковник Конли. "Видите ли, я занялся разведением собак после войны, и Боузер - мой приз. Настоящее имя - Пайкомб Сейбл из Хемпстеда. Наполовину мастифф, наполовину оленья гончая, возможно, с примесью оборотня. Великолепное создание, ты не находишь? Бегал в своре графа де Вержи, ты знаешь?" Гидеон и Джули молча смотрели на него. "В замке Туффон? Недалеко от Вены? Вы действительно не слышали об этом? Славится своей охотой на оленей, а графская свора, бесспорно, лучшая в мире. К сожалению, Баузер склонен к чрезмерному энтузиазму, и он перегрыз горло лошади." Он нежно вонзил костяшки пальцев в основание огромного рыжевато-коричневого уха. "И, - почтительно прошептал он, - было так близко, черт возьми, к тому, что может совершить мужчина. Боюсь, в нем есть немного подлости ".

"Он действительно?" Сказал Гидеон, глядя на Боузера, который дрожал и подергивался от убедительной жажды крови.

Полковник снова рассмеялся. "Я уверен, вы заметили. Впрочем, не волнуйся. У него нет никакого способа пройти ". Он потряс калитку в заборе, позвякивая крепким висячим замком на тяжелой цепи. "Я принимаю крайние меры предосторожности. Это совершенно безопасно. Наслаждайся прогулкой и не обращай на него никакого внимания на обратном пути. Он привыкает к тебе через раз или два."

Когда они пробирались через изгородь, чтобы выйти на открытую местность, Баузер снова загремел, лишенный своей законной добычи, но полковник Конли дернул его за ошейник и сказал: "Плохое представление, Баузер", и пес сел, мыча и пуская слюни. Джули и Гидеон прошли несколько сотен ярдов по лугу, вне поля зрения и звуков собаки, а затем Джули внезапно села на бревно и начала листать "Живописные прогулки по Дорсету".

"Мы уже заблудились?" - Спросил Гидеон.

"Нет, я ищу альтернативный путь назад".

"И разочаровать Боузера?"

"Тебе лучше поверить в это". Она прикусила уголок губы и сморщила нос. Странно. Гидеон всегда считал, что морщить нос нелепо и некрасиво; на Джули это его опустошало.

"Нет, - сказала она, - мы должны вернуться через Баррз-лейн, если не хотим свернуть с нашего пути и пройти по А-35". Она закрыла буклет. "Не-а. Что бы это была за загородная прогулка?"

"Верно. Кроме того, не беспокойся о Боузере. Он был у меня на ладони ". Он сел рядом с ней на бревно. "Эй, просто посмотри, где мы находимся. Может ли мир быть совсем плохим, если в нем все еще есть такие места, как это?"

"Согласно книге, это Дайн Медоу. Это мило, не так ли?"

Они находились на зеленом и слегка волнистом травянистом поле, окаймленном с одной стороны темной сосновой рощицей, а с другой - сверкающим, обрамленным деревьями ручьем. На западе они могли видеть разрушенный каменный амбар, вокруг которого паслось несколько безмятежных коров; а на севере, в полумиле от них, фермер вспахивал свое поле рядом с чисто выбеленным фермерским домом. Шум его трактора был похож на далекое, ленивое жужжание пчелы. Это могло быть в 1940 или 1920 году. Если бы не трактор, это могло быть в 1720 году.

"Как мило", - вздохнула Джули. "Давай просто останемся здесь навсегда".

Они пробыли, фактически, полчаса, просто выпивая в тишине, а затем, успокоившись, продолжили путь рука об руку.

Как и предсказывал Гидеон, было чрезвычайно грязно, особенно возле перелаза, где земля была превращена в клей копытами крупного рогатого скота. Но это была грязь Дорсета, которой местные жители по праву гордились. На вид и на ощупь оно было серым и липким, но достаточно твердым, чтобы почти не намочить ноги, и в то же время достаточно жидким, чтобы соскользнуть с обуви, не слеживаясь. Хмурое небо, хотя и грозило в любой момент разразиться дождем, сдерживалось, и насыщенный влагой воздух благоухал травянистым запахом Дорсета.

Права проезда в сельской Англии не совсем такие, какими их представляют американцы. Они вряд ли будут опубликованы, и они часто не состоят из путей, видимых невооруженным глазом. Следуя путеводителю, нужно просто обогнуть западный склон этой лиственничной рощи, немного отклониться вправо и пройти через северную оконечность этой буковой рощицы, затем пересечь гравийную дорогу, держа курс на северо-северо-восток в месте в ста ярдах к западу от указателей на Никерс-он-Тайн, сразу за разрушенной молнией сосной. Даже имея карту, вероятно, придется потратить много времени на то, чтобы заблудиться и проникнуть на чужую территорию. Через некоторое время Джули и Гидеон согласились следовать инструкциям на прогулках по живописным местам Дорсета лишь самым приблизительным образом, стараясь оставлять достаточно места для быков, которых они иногда видели, и избегать прогулок по обработанным полям, которых там не должно было быть.

Им так и не удалось найти Вуттон Фицпейн, но они шли через тихие леса и поросшие травой холмы, с которых открывался туманный вид на холмистую, невероятно зеленую сельскую местность, разделенную на квадраты и трапеции аккуратными, по-зимнему коричневыми живыми изгородями и усеянную разрозненными группами из двух или трех старых зданий с соломенными крышами. Они перелезли через деревянные перекладины и прошли через маленькие белые заборчики (кто содержал их такими нарядными и свежевыкрашенными?) с воротами, аккуратно установленными в середине живой изгороди, и они пересекали маленькие журчащие ручьи по пешеходным мостикам, состоящим из одной доски. И всегда был аромат мокрой от дождя травы. Они не видели других людей, кроме фермеров, да и те на большом расстоянии, но там были коровы, овцы и большие черные птицы, которые пронзительно кричали над головой.

"Это вороны?" - Спросил Гидеон. "Или вороны?" Его голос поразил их обоих; они шли в непринужденном, дружеском молчании почти час.

"Дай мне знать, если одно попадет на линейку, и я скажу тебе".

"Придешь снова?"

"Вороны на несколько дюймов меньше. В остальном я не могу сказать; по крайней мере, не отсюда. По-моему, в "решке" что-то есть ".

"Ты какой-то смотритель парка. Я думал, ты все знаешь о птицах ".

"Но я больше не смотритель парка. Я вышла замуж, помнишь? И, будучи хорошей, старомодной женой, я оставила свою прекрасную работу в прекрасном Олимпийском национальном парке, чтобы отправиться туда, куда отправился мой муж ".

"Да, - сказал Гидеон, - даже в Сан-Матео, Калифорния". Он сказал это легкомысленно, но это было то, что беспокоило их обоих. Когда они встретились, она была старшим рейнджером в парке в Вашингтоне, а он преподавал в Университете Северной Калифорнии, где за год до этого стал профессором. Они сразу же попали в беду. Нигде поблизости от залива Сан-Франциско для Джули не было вакансий рейнджера, а в недавно открытом кампусе Вашингтонского университета в Порт-Анджелесе - первом университете на Олимпийском полуострове - еще не было отделения антропологии для выпускников, на которое Гидеон мог бы подать заявление. Чья-то карьера должна была быть прервана на некоторое время.

Было много дискуссий, но никаких аргументов. Для них обоих мысль о том, что Гидеон может заниматься чем-то, кроме преподавания антропологии, была абсурдной, поэтому Джули подала в отставку - или, скорее, взяла отпуск, просто на всякий случай. Они обосновали это решение тем, что зарплата Гидеона была большей из двух, но Гидеон подозревал, что в глубине души она действительно была старомодной женой, для которой карьера мужа была на первом месте. И в глубине души Гидеон очень хорошо знал, что ему это нравится, таким скрытым шовинистом он и был. В любом случае, когда они вернутся из Европы, Джули столкнется с незавидной перспективой поиска работы; она была недостаточно старомодна, чтобы хотеть оставаться дома и заботиться о нем.

Это ему тоже понравилось, так что, возможно, для него была надежда. С другой стороны, что ему в ней не нравилось?

"Я рада, что уволилась", - сказала она немного робко. "Быть с тобой - это все для меня. Ты знаешь это, не так ли?"

"Да. Я знаю ". Он сжал ее руку, пытаясь вложить в нее все.

"Хорошо". Она сжала в ответ. "Теперь расскажите мне, о чем был тот телефонный звонок в "Таймс". И о том, что произошло в Стоунбэрроу-Фелл этим утром."

Пока они шли, держась за руки, в тускло освещенном лесу из смеси бука и сосны, он рассказал ей.

"Это безумие", - сказала она. "Зачем такому уважаемому археологу, как Нейт Маркус, делать что-то настолько глупое, как это? Ты сказал, что он немного странный, но ты никогда не говорил ничего, что указывало бы на его неэтичность."

"Я думаю, что он этичен, даже если его суждения иногда ошибочны, а рот на пару размеров великоват. По правде говоря, я не думаю, что он подложил эту штуку. Но Робин так думает; я мог видеть это по его лицу, и я не могу его винить. Пол, вероятно, тоже так думает, но кто с ним может быть уверен?"

"Гидеон", - сказала она, - "Могу я спросить тебя кое о чем? Если твой друг Нейт хороший археолог, как ты продолжаешь утверждать, несмотря ни на что, как его могли обмануть? Вы сразу узнали человека из Паундбери. Почему он этого не сделал?"

"Хороший вопрос, но вы должны помнить, что я физический антрополог, а он археолог. Он, конечно, слышал о Памми, но он не узнал бы его по любому другому черепу, который вы положите перед ним - точно так же, как я мог бы не узнать какой-нибудь знаменитый глиняный предмет, который он заметил бы за сотню ярдов. На самом деле, это хуже для него, потому что все черепа выглядят почти одинаково, если они тебя не касаются ".

"Но почему он не распознал другие вещи - уплотнение земли, эти вещи ..."

"Это труднее объяснить. Я думаю, он был так увлечен доказательством своей теории, так обрадовался тому, что считал доказательством, что проигнорировал все признаки - отказался позволить себе увидеть их. Это случилось бы не в первый раз ".

"Полагаю, да", - сказала она с сомнением. Прошло некоторое время, прежде чем она снова заговорила. "Но я все еще в замешательстве. Если Нейт не подложил это туда, то кто это сделал?"

Это был вопрос, все верно. Если не Нейт, то кто? Фроули? Что он мог бы получить от этого? Это были раскопки Нейта, а не его, и Фроули в любом случае не соглашался с микенской теорией. Один из студентов? По какой возможной причине? Нет, единственный человек, который мог предположительно извлечь выгоду из фальшивой находки, был Нейт. И Нейт, каким бы чокнутым он иногда ни был, никогда бы не попытался провернуть что-то подобное. Не важно, насколько он мог измениться. Или могло бы быть?

Они вышли из-за деревьев на вершине длинного зеленого холма, который плавно спускался под ними, идиллический и манящий, к другой роще, покрытой падубом, у его подножия. Мягкий, холодный туман начал окутывать их - под деревьями они этого не заметили - и они натянули свои пончо с капюшонами, прежде чем продолжить.

"Знаешь, что меня не перестает удивлять?" - Спросил Гидеон. "Откуда, черт возьми, "Таймс" берет информацию? Они знали о расследовании, они знали о черепе ...

"Очевидно, от кого-то на раскопках".

"Нет, не так очевидно. Как кто-либо на раскопках мог знать, что я собираюсь посетить это место? Кроме тебя, Эйб был единственным, кто знал о моем приезде, и он, конечно, не звонил в "Таймс" из Секвима, штат Вашингтон."

"Вы уверены? Ты спрашивал его об этом?"

"Конечно, нет". Затем он улыбнулся. "Не обращайте внимания на ‘конечно, нет’. С Эйбом никогда не знаешь наверняка, не так ли? Я спрошу его, но как он мог? И почему?"

Они прошли треть пути вниз по склону, когда туман превратился в пронизывающий, ледяной ливень так внезапно, как будто кто-то включил ледяной душ с игольчатыми брызгами.

"Время возвращаться", - сказал Гидеон без необходимости. Он едва мог слышать себя из-за стука дождя по капюшону.

Джули кивнула, по ее лицу текла вода. "Может быть, Баузер отправится спать в свою конуру в такую погоду, и мы сможем проскользнуть мимо".

"Собачья будка?" Гидеон прокричал сквозь шум дождя. "Он, вероятно, живет в пещере, усеянной окровавленными костями".

ТРИНАДЦАТЬ

Где бы ни был Боузер, его гигантский нюх подсказал ему, когда они достигли подножия Баррз-Лейн, и он яростно бросился сквозь дождь, снова и снова бросая свое тяжелое тело на проволочное заграждение. Гидеон ожидал этого на этот раз, но даже так, волосы у него на затылке встали дыбом, и они с Джули со всей возможной скоростью пронеслись мимо чудовищного животного.

Продрогшие насквозь, с промокшими ногами, они надеялись на горячий обед в "Королевских войсках". Слишком поздно они вспомнили, что Хиншор и его жена по четвергам ездили в Бридпорт за еженедельными покупками, поэтому отель был пуст.

Они, однако, заметили старый привлекательный паб "Джордж" через дорогу. Больше нуждаясь в горячей пище, чем в теплой обуви, они отправились туда, не переодевшись в мокрую одежду. Внутри, к счастью, "Джордж" был деревенским пабом в лучшем его проявлении - маленьким, едва модернизированным постоялым двором семнадцатого века с дубовыми балками и мощеными полами, пахнущим пивом и жареной рыбой. Половину одной стены занимал камин, такой вместительный, что внутри него стояли два маленьких столика со скамейками, по одному с каждого конца. Между ними, в центре старого камина, находилась маленькая дровяная печь с металлическим колпаком и дымоходом, в котором уютно горел небольшой костерок из обрезков древесины. Хотя паб был переполнен и полон веселого шума, один из столиков у камина был свободен, и Гидеон с Джули направились к нему, с благодарностью наслаждаясь сухим теплом.

Они сидели, чувствуя, как от их мокрых ботинок поднимается пар, пока кровь, казалось, снова не заструилась по их телам, и они не смогли снять свои пончо и подумать о заказе. На стойке бара висел плакат с меню ланча: "Обед пахаря" - 1,20 фунта; "пастуший пирог" - 1,20 фунта; пикша с жареной картошкой - 90 пенсов; пирог со стейком и почками (с горошком и жареной картошкой) - 1,20 фунта.

"Мне пирог со стейком и почками", - сказала Джули, что неудивительно. За несколько коротких недель у нее развилась почти что зависимость от острого рагу. "И галлон горячего чая".

"И я буду пастуший пирог". Он пробрался сквозь толпу у маленького бара, чтобы сделать заказ у барменши, такой же измученной, какими всегда казались английские барменши, и такой же дружелюбной, затем вернулся к столу с двумя бренди. "Чтобы помочь нам оттаять".

Гидеон взболтал свой бренди, понюхал его, сделал большой глоток. "Ах, - вздохнул он, - так-то лучше. Эй, эта прогулка под дождем была веселой. Я говорю ретроспективно, конечно."

"Это было весело, и ты это знаешь." Она наблюдала, как он сделал второй задумчивый глоток из бокала. "Вам интересно, что произошло на слушании, не так ли?"

Гидеон улыбнулся. Довольно скоро им вообще не пришлось бы использовать слова. "Да..."

С другого конца комнаты высокий голос прорезался сквозь шум. "В чем дело, ты даже не можешь поздороваться?"

"Эйб!" Гидеон плакал. "Мы не знали, что вы здесь. Присоединяйтесь к нам!"

В дальнем конце бара Эйб отделился от группы английских мужчин и женщин, с которыми он разговаривал. Были сердечные, дразнящие прощания, и кто-то даже похлопал его по плечу. Молодая женщина предложила отнести ему тарелку и стакан, но Эйб отклонил это предложение. Держа в одной руке почти пустую полупинту пива, а в другой тарелку с рыбой и жареной картошкой, он направился к ним.

Гидеон восхищался им, не в первый раз. Что может быть более неуместным в английском загородном пабе? И как кто-то может чувствовать себя более комфортно? Как бы упорно Эйб ни цеплялся за свою старую речь и манеры, в то же время он был самым приспосабливаемым из людей, приспосабливаясь к местным обычаям - будь то университетский клуб преподавателей, крааль банту или дорсетский паб - с непринужденностью, которая была безошибочно искренней и вызывала взаимный энтузиазм.

"Итак", - сказал он, садясь и суетливо расставляя перед собой еду, - "Вы хорошо прогулялись? Ты не промокла?" Он поправил себя с улыбкой. "Ты не намок, что ли?"

"Мы промокли, - сказал Гидеон, - но все равно это была приятная прогулка".

Подошла барменша с чаем и едой, и Гидеон заказал еще один бокал пива для Эйба. На несколько минут они занялись едой. Пастуший пирог Гидеона был сытным и укрепляющим - глиняный горшочек, наполненный мясным фаршем со специями и покрытый толстым слоем дымящегося картофельного пюре с коричневой корочкой. Через несколько минут, словно по соглашению, они немного откинулись назад, готовые поговорить.

"Ну, - сказал Эйб, - на слушании все прошло не так хорошо. У Натана проблемы. Они закрывают раскопки ".

"Вы не смогли сказать ничего, что помогло бы?" - Спросил Гидеон.

Эйб катал золотистый ломтик пикши взад-вперед по своей тарелке. "Я сказал, и они выслушали, но какое им дело до того, какую замечательную диссертацию он написал в 1969 году или что он руководил прекрасными раскопками на Баффиновом острове в 1977 году?" Это они уже знали. Теперь они обеспокоены ". Он пожал плечами и уронил вилку на тарелку. "Это было справедливое решение; я не могу жаловаться. Что касается Натана, я мог бы заговорить до посинения, и он не знал бы, как сказать: ‘Мне жаль, я совершил ошибку ".

"Бедный парень", - тихо сказал Гидеон.

"Да, бедный парень, но что они могли сделать? За это он должен благодарить только себя ".

"Эйб," сказал Гидеон, "ты же не думаешь, что это возможно, что он это сделал, не так ли? Украл череп из Дорчестера, закопал его здесь и притворился, что обнаружил его?"

Эйб выразительно пожал плечами. "Кто знает? Сначала он клянется, что не делал этого, а затем клянется, что невозможно, чтобы кто-то другой это сделал ".

"Я не понимаю", - сказала Джули. "Почему это невозможно?"

"Потому что," сказал Гидеон, "фрагмент был в паре сотен футов от раскопок и едва заметен. Это могло остаться незамеченным навсегда. Любой, кто подбросил бы это, сделал бы это более заметным и поместил бы рядом с траншеями, где его наверняка нашли бы ".

"Ну, если это было так невозможно найти, как это нашел Нейт?"

"Он…Я действительно не знаю ". Гидеон вопросительно повернулся к Эйбу. "Он сказал?"

"Он нашел это, потому что он перфекционист, который терпеть не может, если хоть один маленький камешек не на своем месте на его раскопках. Он говорит, что вышел прогуляться, он видит на земле листок бумаги, он наклоняется, чтобы поднять его, и краем глаза, бинго, он видит кость. Просто удача, вот и все. Но, - сказал он, обращаясь к Джули, - дело в том, что, поставил он это сам или нет, он режиссер, и он должен нести ответственность - и Стоунбэрроу Фелл теперь полностью фарпотшкет. Ты знаешь фарпотшкета?"

"Это, - сказал Гидеон, - ошибка, очевидная и незамысловатая".

Эйб кивнул. "Облажался. Ты сказал это, приятель ".

Как и другие, Джули играла со своей едой. "Я полагаю, это глупая идея, - сказала она, - но разве не возможно, что Нейт такая же жертва мистификации, как фонд "Горизонт" или кто-либо другой?"

Гидеон ответил. "Но, как сказал Эйб, это раскопки Нейта; ему достанутся все заслуги за все, что там найдено. Кто еще мог бы что-то выиграть?"

"Подожди минутку", - сказал Эйб, просияв. "Возможно, это неправильный вопрос. Возможно, вопрос должен быть таким: кому было что терять?"

"И ответом, - взволнованно сказала Джули, - был бы Нейт Маркус. Разве кто-то не мог его саботировать? Обманул его, заставив думать, что у него есть законная находка, которая подтверждает его теорию, так что в конце концов он разорится, потому что в конечном итоге будет доказано, что вещь была подделкой? "

"Это, - восхищенно сказал Гидеон, - абсолютно запутанный лабиринт. Но я не знаю, соответствует ли это действительности. Если кто-то делал это, чтобы дискредитировать Нейта, откуда он мог знать наверняка, что мошенничество вообще будет раскрыто? Конечно, я узнал в нем Пумми, когда увидел, но многие антропологи могли бы и не догадаться, и, насколько всем известно, подмена в музее Дорчестера могла годами оставаться незамеченной - и Нейт был бы героем ".

"Если только, - сказал Эйб, - тайный мистификатор Джули не позаботился о том, чтобы слухи просочились наружу; например, небольшое сообщение в "Вест Дорсет Таймс"? Знаете, у ворот нас ждал репортер ".

"Да, я знаю", - сказал Гидеон. "И это напомнило мне… Эйб, ты никогда не говорил, когда я приезжал в Стоунбэрроу Фелл, не так ли? Или кто-нибудь на раскопках?"

Эйб непонимающе посмотрел на него. "Для чего?"

"Так я и думал", - сказал Гидеон. "Теперь, возвращаясь к этой теории, которую вы двое придумываете - этой излишне рококо-теории, если позаимствовать выражение - я думаю, что она сводится к одному важному моменту; из того, что ты сказал, Эйб, Нейт утверждает, что он обнаружил это лично, без каких-либо маленьких намеков от кого-либо еще. Так как же кто-то мог его обмануть?"

"Это правда", - задумчиво произнес Эйб. "Даже когда он это увидел, он почти ничего не заметил".

"Это то, что он говорит", - решительно заявила Джули. "Может быть, он кого-то защищает".

"Защищая того, кто устроил ему саботаж?" - Спросил Гидеон.

"Что ж..." Джули внезапно рассмеялась. "Я думаю, ты прав. Эта теория начинает звучать немного нега...умпки..."

"Несъедобное", - сказал Эйб с улыбкой на лице. "Очень хорошо. Ты быстро учишься. Но без упаковки или без, я думаю, может быть, у тебя что-то есть. Только что, я не знаю."

Гидеон тоже так думал. Что-то было не совсем верно в ее обосновании, но основная идея начинала обретать смысл. Нейту действительно было что терять, и у него было много заслуженных врагов, которые были бы рады увидеть, как он это потеряет. Возможно ли, что его подставили? Но как? Они на мгновение замолчали, а затем Джули спросила: "Эйб, что с ним теперь будет? Что они с ним сделают?"

"С ним ничего не случится", - сказал Эйб, пожимая плечами. "Они просто закроют раскопки, вот и все. И профессор Холл-Уоддингтон не хочет выдвигать никаких обвинений; он просто хочет вернуть свой череп. Но репутации Натана пришел конец. Он никогда больше не возглавит раскопки, и если он когда-нибудь закончит этот маленький колледж в Миссури, я буду удивлен. Жаль; печальный конец для мальчика с большими надеждами ".

"Это точно", - сказал Гидеон. "И ты потратил впустую кучу времени и денег, проделав весь этот путь сюда".

"Не напрасно", - сказал Эйб, и когда старик поднял взгляд, Гидеон увидел предательский блеск в его глазах. "Раскопки в одночасье не закроешь, даже небольшие. Требуется несколько дней, чтобы покончить с этим, верно? Тебе нужно заполнить, очистить, привести в порядок каталог, написать отчет о сайте… Они попросили Натана сделать это - что, на мой взгляд, было проявлением доброты, - но он сказал "нет". Ваш инспектор Бэгшоу сказал ему, что он должен остаться в Чармуте на некоторое время, но если он никогда больше не увидит Стоунбэрроу Фелл, это будет слишком скоро. Итак, я сказал, что сделаю это ".

"Ты? Ты собираешься лично проследить за его закрытием?"

"Конечно, что за большой сюрприз? Кто еще, Фроули? Почему не я?"

"Во-первых, потому что вы культурный антрополог, а не археолог".

"В мое время, - сказал Эйб, - антропология не была разделена на сотню маленьких ячеек - микроэтнология, палеолингвистика - вы были антропологом, вот и все, и вам приходилось всему учиться".

"Хорошо, но все же - почему ты? Почему Робин и Арбакл не делают этого? Они те, кто говорит, что это должно быть закрыто ".

"Это не их работа", - сказал Эйб, проявляя некоторое нетерпение. "Робин уже уехала в Борнмут, а Арбакл вернулся на свои раскопки во Франции на пару дней. Они вернутся, проверят и увидят, что я все закрыл правильно, и все ".

"Робин и Арбакл собираются проведать тебя?"

"Почему бы и нет? Они должны подписать окончательные документы. Послушай, Гидеон, к чему все эти споры? Не делай из этого большого цимисса. Я рад получить шанс сделать что-то ... получше, чем смотреть, как в Вашингтоне льет дождь ".

"Что с твоим артритом, Эйб?" Гидеон сказал более мягко. "Это подъем на четыреста футов".

Эйб величественно взмахнул рукой. "Я прошел это сегодня, не так ли? Я жаловался? Я кого-нибудь задержал? ... Ну, может быть, немного, но к чему спешка? Гидеон, для меня это будет забавой, занятие для старика ".

"Эйб," медленно сказал Гидеон, "закрывать раскопки - это не весело. Ты делаешь это, потому что все это тебя не устраивает, и ты думаешь, что можешь немного покопаться там, наверху. Я прав?"

"Разве я говорил, что ты был неправ? И более того, тебе это тоже не подходит. Где-то есть небольшой обезьянник, что-то гнилое в Дании, не так ли?"

"Ну..."

Джули со стуком поставила свою чашку. "Теперь подождите минутку, вы двое. Во-первых, из того, что ты нам рассказал, Гидеон, инспектор Бэгшоу более чем способен справиться с любым обезьяньим делом. И, во-вторых, если один из этих людей там, наверху, действительно убийца, тогда… Эйб, ты уверен, что хочешь быть там, на этом одиноком холме, наедине с ними?"

"Эх", - сказал Эйб. "Если один из них действительно убил того мальчика, он уже трясется от страха. Убить кого-то еще прямо в том же месте - последнее, что он сделает. Кроме того, полиция будет осматривать это место в течение нескольких дней. И вообще, что я знаю об убийствах? Это по ведомству вашего мужа. Но я скажу тебе правду ". Он ткнул себя в грудь костлявым, элегантным указательным пальцем. "Лично меня интересуют черепа, которые исчезают из музеев и оказываются в земле, а не наоборот. Если Холл-Уоддингтон хочет прекратить это, это его дело, но я, я все еще заинтересован. И ради такого интереса, поверьте мне, никто не собирается меня убивать ".

Эйб положил чипс в рот и медленно прожевал его. "Послушай, Гидеон, я тут подумал..."

"О-о", - пробормотал Гидеон.

Эйб поднял глаза с невинным удивлением. " ‘Oh-oh’? Что, ‘о-о’?"

"О-о, всякий раз, когда ты говоришь мне, что ‘думал’, таким особенным тоном голоса, это означает, что ты приготовил для меня что-то, из-за чего у меня будут неприятности".

"Я?" Влажные глаза старика открылись шире. "Джули, послушай, как он разговаривает со мной, своим старым профессором, который научил его всему, что он знает", - Он повернулся к Гидеону и развел руками. "Что я приготовил? Ничего. Я только подумал, что вы могли бы помочь мне с закрытием, провести там немного времени - может быть, два дня, может быть, три дня. Мне бы не помешал кто-то, кому я могу доверять. Фроули и другие…честно говоря, я не слишком впечатлен ".

Обычно Эйб бы изрядно приукрасил подобную просьбу: он был стариком, его силы иссякали, ему нужен был рядом с ним бдительный, сообразительный молодой человек, на которого он мог бы опереться в своей немощи, и так далее. Однако на этот раз он, похоже, решил, что в уговорах нет необходимости.

И, конечно, он был прав. Гидеону было так же любопытно, так же интересно покопаться в Стоунбэрроу Фелл, как и Эйбу. Но у Гидеона на уме было нечто большее, чем зарытые черепа. Неприятное чувство ответственности - хотя и неосознанно и неохотно - за смерть Рэнди не утихло, и пара дней на раскопках, естественное общение с командой, могли бы дать ответы, которые Бэгшоу в его официальном качестве было бы трудно найти. Гидеон не знал, насколько инспектор был бы признателен за его помощь, но это была проблема инспектора.

Джули издала смиренный, но достаточно жизнерадостный звук. "Ладно, я давно хотел посмотреть кое-что из того, на что у нас так и не нашлось времени - коттедж в Бокхэмптоне и тому подобное. Может быть, я совершу небольшое турне сам по себе, пока вы двое будете там заниматься своими делами Шерлока Холмса ". Ее рука нашла колено Гидеона под столом. "Но тебе придется пообещать быть осторожным".

Он накрыл ее руку своей. "Конечно, мы будем осторожны, но Эйб прав. Здесь не о чем быть осторожным ".

"И помни, ты не детектив".

"Она права", - вставил Эйб.

Гидеон в отчаянии покачал головой. "Почему все считают столь необходимым постоянно напоминать мне об этом? Когда это я утверждал, что я детектив?"

Барменша убрала посуду, и Гидеон снова наполнил чайник в цветочек из металлического кувшина с горячей водой, который был подан вместе с ним, вылив воду прямо на два гигантских, размокших пакетика - каждый достаточно большой для трех чайников американского чая. "Есть одна вещь, Эйб", - сказал он. "Надеюсь, ты не против, если я не начну до субботы. Завтра мы с Джули отправляемся в Лайм-Реджис. Я хочу посмотреть, смогу ли я выследить всеведущего редактора "Вест Дорсет Таймс ". "

Эйб развел руками и обратился к Джули. "Ты видишь, как это бывает? Только что вы давали им работу, а в следующую минуту они просят отгул ".

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

СТОУНБЭРРОУ СНОВА ПАЛ, ЗАГАДОЧНЫЙ ЧЕРЕП - МИСТИФИКАЦИЯ

Вчера выяснилось, что "Микенский человек из Стоунбэрроу пал" был мистификацией, которая повергла антропологический истеблишмент в смущение. Широко разрекламированная реликвия бронзового века на самом деле была украдена из Музея истории и археологии Большого Дорчестера и тайно перенесена в Стоунбэрроу Фелл, где впоследствии была "обнаружена" руководителем экспедиции Натаном Г. Маркусом.

В напряженной сцене на драматически изолированном участке высоко над Чармут-Бич американский антрополог Гидеон П. Оливер обвинил находку своего соотечественника в мошенничестве, и его немедленно поддержали представители Общества антикваров Уэссекса и фонда "Горизонт", совместных спонсоров экспедиции. Похищенный череп, который на самом деле примерно на 27 000 лет старше британского бронзового века, с тех пор был восстановлен на своем почетном месте в Дорчестере.

Профессор Маркус отказался от комментариев, но "Таймс" стало известно, что две организации-спонсоры отстранили его от работы и рекомендовали к порицанию. Вместо него доктор Абрахам И. Гольдштейн, почетный профессор Колумбийского университета, которому помогает профессор Оливер

…

Со вздохом Гидеон положил черновик с текстовой обработкой на стол. "Это будет в сегодняшнем выпуске?"

"Да", - сказал Ральф Чантри, поставив локти на стол, сложив пухлые пальцы домиком перед губами. "Надеюсь, у вас нет возражений?" Несмотря на перегрев в его кабинете, он был закутан в толстый шерстяной свитер-жилетку.

Гидеон покачал головой. "Нет, у меня нет возражений". Что это изменило? В любом случае, это достаточно скоро стало бы новостью на первой полосе в маленьком мире антропологии, и это был единственный мир, который имел значение для Нейта. "Ну, может быть, один. Я не уверен, что я точно ‘осудил’ это ".

Чантри взял газету, развернул ее к себе, посмотрел на нее своим коротким широким носом и принюхался. "Что бы вы сказали о ‘осужден’?"

"Как насчет ‘указано’?"

Чантри скорчил гримасу. "Недостаточно драматизма. ‘Раскрыто’?"

Они остановились на "продемонстрированном". Чантри изменил слово толстым синим карандашом, внес необходимые грамматические коррективы и поместил лист в замусоленную папку с загнутыми углами, которую он легко бросил в деревянный ящик с надписью "Выход" готическими буквами.

"Итак, что именно я могу для вас сделать?"

Он пристально посмотрел на Гидеона поверх очков для чтения в форме полумесяца, которые опасно низко сидели у него на носу, и из-под приподнятых скудных бровей. Эффект был одновременно проницательным и юмористически сонным, доброжелательным и скрыто злобным; У. К. Филдс играл Бенджамина Франклина. Его голова, лысая, за исключением нескольких прядей, любовно зачесанных слева направо через макушку, была настороженно наклонена вперед. Ральф Чантри был похож на лягушку, как ни один мужчина, которого Гидеон когда-либо видел. Было бы лишь слегка удивительно увидеть, как он раздвигает широкие сухие губы, развязывает ленту языка и вытаскивает муху.

"Что я хотел бы знать, мистер Чантри, так это откуда вы получили информацию о раскопках в Стоунбэрроу".

"Боюсь, это привилегированное положение. Это точно, не так ли?"

"Да, это точно, но я все равно хотел бы знать".

"Боюсь, что нет, дорогой человек. Это еще не сделано. Насколько я понимаю, у прессы в Америке такая же традиция ". Он дружелюбно улыбнулся. "Не хотите ли немного чая?" От одного из них веет холодом".

"Нет, спасибо. Послушайте, мистер Чантри, трудолюбивый и преданный делу" - Гидеон не мог заставить себя сказать "блестящий" - "антрополог только что погубил свою репутацию там, наверху ..."

"Так и должно было быть!" Чантри плакал с силой. Он поднял ложкой чайный пакетик с каплями из своей чашки и бросил его в пепельницу. "На этого человека была возложена немалая научная ответственность, и он обманул оказанное ему доверие. Он совершил кражу, мошенничество и Бог знает что еще, все для того, чтобы возвеличить себя и поддержать свою мерзкую теорию. Воистину, микенцы!" Он сердито толкнул свой ящик для выхода вперед и назад, чтобы показать свое возмущение.

"Я не так уверен во всем этом", - сказал Гидеон. "Я начинаю задаваться вопросом, не стал ли он сам жертвой".

"Неужели? Как это неприятно. Но смотри сюда; если ты подразумеваешь… На что ты намекаешь?"

"Я не совсем уверен", - честно сказал Гидеон. "Но что-то не так". Он наклонился вперед, поставив локоть на стол Чантри. "Во-первых, вы знали, что я собираюсь быть на месте - и напечатали это - почти до того, как я это сделал. Я не думал, что кто-то знает ".

Чантри поднял брови и снова улыбнулся. Его зубы были крошечными, жемчужными комочками, похожими на два аккуратных и блестящих ряда карликовой кукурузы. "Превосходная журналистика, дорогой мальчик".

Гидеон невольно рассмеялся. "Может быть, и так, но, я думаю, здесь замешано нечто большее, чем журналистика. Позвольте мне спросить вас вот о чем: когда вы послали своего репортера туда вчера, вы сказали ему точно, во сколько ему прийти, или это был просто несчастный случай?"

Чантри задумался, легонько постукивая чашкой по верхним зубам. "Мой информатор сказал мне, что десять часов утра в четверг было бы подходящим временем для звонка".

"Благоприятно", - сказал Гидеон. "Да, если то, что ты пытаешься сделать, это погубить Нейта Маркуса". Он не был уверен, когда именно он полностью поверил теории Джули о том, что Нейта подставили, но он поверил.

"В самом деле!" Любезно сказал Чантри. "Давайте будем разумными, хорошо? Я уверен, что не понимаю, о чем ты говоришь. Почему я должен желать погубить профессора Маркуса?"

"Я не думаю, что ты понимаешь, но я думаю, что кто-то может использовать тебя". Это прозвучало глупо, театрально, но он продолжал. "Вам не кажется ужасным совпадением, что ваш информатор сказал вам прислать репортера именно в тот момент, когда все происходило одновременно?" Если бы он прошел через врата, он был бы прямо в критической точке, в ... "

"Развязка?" Предложил Чантри.

"Именно. Удивительно благоприятно, не так ли?"

"Нет, я бы не стал". Чантри был тверд. "Я бы зашел так далеко, как ‘счастливый случай’ - в смысле возникновения непредвиденных последствий, - но, конечно, не так далеко, как ‘удивительно’ благоприятный. Такого рода вещи постоянно происходят в журналистике. Ты ловишь сардину, а тебе достается камбала ".

"Мистер Чантри", - сказал Гидеон, - "Я полагаю, вы уже знаете о Рэнди Александере?"

"Вы имеете в виду, что он был убит? ДА. Мне было ужасно, ужасно жаль узнать это." Он звучал так, как будто он имел в виду именно это. "И я уверяю вас, что если есть какой-либо способ, которым я могу помочь в этом вопросе, я, безусловно, сделаю это".

"Ну, я думаю, что череп и убийство могут быть связаны".

Чантри сидел очень тихо. "Ты думаешь? Есть ли какая-то причина так думать?"

"Нет, не совсем; пока нет. Но они должны быть. Это слишком дикое стечение событий, чтобы они не были связаны ".

Редактор долго изучал его. "Боюсь, я с вами не согласен. Я видел более странные сочетания событий, совершенно не связанные между собой ". Он поставил чашку на стол и наклонился. "На самом деле, я сожалею", - вежливо сказал он, "но пока вы не представите более убедительных доказательств, я просто не могу на данный момент раскрыть моего информатора, и это, должно быть, мой последний мир. Я уверен, вы понимаете. А теперь, действительно, давайте выпьем. У меня есть отличный шерри. И ты свободен на обед?"

Интервью закончилось. "Нет, извините", - сказал Гидеон, вставая. "Я встречаюсь со своей женой. Спасибо, что уделили мне время ". Затем он добавил, немного неохотно: "И я понимаю вашу позицию".

"Я так рад", - сказал Чантри с безмятежной лягушачьей улыбкой.

"ДАЖЕ если вы ничему не научились у мистера Чантри, ради этого стоило приехать в Лайм-Реджис!" Сказала Джули, набивая рот. "Пальчики оближешь!"

Гидеон рассмеялся. "Мне всегда нравились девушки со здоровым аппетитом".

"Что ж, у тебя есть один". Она посмотрела на маленькую баночку с джемом, во второй раз пустую. "Осмелимся ли мы попросить еще добавки?"

Они были в "Гусином домике", крошечном белом коттедже в стиле сказки в конце извилистой, поднимающейся вверх главной улицы. Они сидели у окна, глядя вниз на тихий пляж, где охотники за ископаемыми воспользовались мягкой погодой, чтобы бесцельно побродить по песку, переворачивая камни пальцами ног. На столе между ними стояло то, что осталось от сытного дорсетского чая со сливками: дорсетские клецки, начиненные ромово-яблочной смесью и приправленные имбирем, горка сдобренных маслом булочек, джем, чай и, конечно же, миска с горкой взбитых сливок, сладких и густых, как мороженое. В то утро они не завтракали, и сытный ужин доставил им огромное удовольствие.

"Ты действительно хочешь еще джема?" - Спросил Гидеон.

"Ты не должен звучать так недоверчиво". Она отодвинула свою тарелку и удовлетворенно улыбнулась. "Нет, с меня более чем достаточно. Я чувствую себя так, словно я сделан из взбитых сливок ".

Гидеон снова наполнил чайник горячей водой и удобно откинулся на спинку стула. "Взбитые сливки потрясающе смотрятся на тебе".

"Мне просто повезло, что тебе нравятся твои женщины в рубенеске".

"Рубенеску? Тебе предстоит долгий путь к Рубенеску. С другой стороны, хорошо, что мне не нравится Модильяни ".

Джули подняла бровь, глядя на него, но ничего не ответила. Наливая чай, она сказала: "Итак, у вас все еще осталось четыре возможных информатора, верно? Фроули или один из трех студентов ".

"Пять. Нейт тоже."

"Нейт? Ты действительно думаешь, что это мог быть Нейт?"

"Нет, но вы сказали ‘возможно’. Он, безусловно, был бы в состоянии переслать большую часть информации, которую получил Чантри." Он поставил свою чашку. "А что насчет Робин? Или Арбакл?"

"Робин", - сказала Джули, - "или Арбакл. Теперь есть интересная мысль ".

"Ну, я просто излагаю все основы. Я не совсем серьезно." Или это был он? Он задумался. "Знаешь, если разобраться, Фредерик Робин не друг Нейта, учитывая то, как Нейт критиковал Общество. Я полагаю, что возможно - едва ли возможно, - что он захочет поквитаться."

"А Арбакл?"

"Нет, я не думаю, что Пол имеет что-то против Нейта. Он даже не хотел быть здесь. Бедняга просто хочет вернуться к плейстоценовому человеку во Франции. Но Робин, теперь..."

"Вы же на самом деле не думаете, что он имеет какое-либо отношение к убийству, не так ли?"

"Что ж..." Он резко покачал головой. "Нет, мы ведем себя нелепо. К тому же несправедливо. То, что Нейт в своей неподражаемой манере был немного нелюбезен с ним, вряд ли является причиной подозревать его в мошенничестве и убийстве ".

"Тем не менее, это возможный мотив".

"За мистификацию, может быть, но не за убийство. И в любом случае, в тот день, когда был убит Рэнди, на сайте не было посетителей, помните? Это освобождает и Робин, и Арбакла. Итак, мы возвращаемся к первоначальной четверке подозреваемых: Джеку Фроули, Барри Фаско, Леону Как-то там и Сандре Как-то там."

"И Натан какой-то. Как внешняя возможность."

"Ладно, правильно. Давай, пойдем посмотрим город и съедим немного взбитых сливок ".

В Лайм-Реджисе было все, о чем говорилось в путеводителях: крутые, узкие, извилистые улочки; очаровательные старые пабы и гостиницы, украшенные оригинальными деревянными балками; причудливые, чистые магазины; старинные коттеджи, выкрашенные в мягкие пастельные тона; красивая гавань. Открытки, плакаты и буклеты прославляли съемки фильма "Женщина французского лейтенанта", как будто деревня начала свое истинное происхождение с приезда Мерил Стрип, но были также признаки - которые труднее было найти - визитов Джейн Остин, драматического падения Луизы Масгроув в Персуасисоне, злополучной высадки герцога Монмута в 1685 году.

И все же, несмотря на все это, деревня была немного неудовлетворительной; возможно, это была навязчивая атмосфера Старой Англии, приторная после простой, домотканой обстановки Чармута. Они прошли по Марин-Парад, чтобы совершить обязательную туристическую прогулку вдоль наклонной вершины Кобба, извилистого волнореза из серых каменных блоков, но даже это казалось скучным. Не было ни волн, ни ветра, и был отлив, так что лодки, пришвартованные в излучине Кобба, неуклюже лежали на боку в серой грязи.

Но, стоя в самом конце Кобба, лицом на восток, они смотрели через гладкую, открытую воду на свежее, зеленое, вздымающееся побережье Дорсета. Округлый купол Стоунбэрроу-Фелл был легко узнаваем и выглядел отсюда мирным и прекрасным. Они смотрели в окно, рука Гидеона лежала на плече Джули, ее рука обнимала его за талию под пиджаком, ее рука покоилась в дальнем кармане его брюк.

Она внезапно выпрямилась. "Мне только что пришла в голову мысль. Барри сказал тебе, что там не было никаких посетителей, верно?"

"Верно", - мечтательно сказал Гидеон, продолжая смотреть на воду.

"Ну, а Фредерик Робин был бы гостем? Или Пола? У них должны быть свои ключи. Барри не пришлось бы их впускать. Когда Барри сказал, что не было никаких посетителей ..."

"Он не обязательно имел в виду их", - сказал Гидеон, насторожившись. "Черт возьми, это верно. Робин вчера одолжил мне свой ключ. Он мог быть там! Теперь это то, чем я хочу заняться ".

"Нет, это не так", - твердо сказала Джули.

"Это не так?"

"Нет. Это то, что вам следует рассказать инспектору Бэгшоу, а ему - разобраться."

Он улыбнулся. "Я все время забываю; я не детектив". Он взглянул на свои часы. "Кто я, так это антрополог, и поскольку сейчас только два часа, может быть, мне все-таки стоит отправиться на раскопки сегодня днем и посмотреть, смогу ли я помочь Эйбу".

"Абсолютно нет. Ты сказал ему завтра. В любом случае, к тому времени, как вы вернетесь в Чармут, переоденетесь в рабочую одежду и подниметесь на холм, практически стемнеет. Как насчет того, чтобы вместо этого прокатиться за город? За Крикет Сент-Томас".

"Потому что тебе нравится название?"

"Конечно".

"Прекрасно. Я так хорошо провел время, не найдя Вуттона Фитцпейна, держу пари, что не найти Крикет Сент-Томас было бы так же весело ".

"Если мы не сможем, всегда есть Бертон Брэдсток или Каноникорум Уайтчерча. Или, в крайнем случае, Слич Вуд."

"ЭТО всего лишь мелочь, - пробормотал Эйб, - но все равно мне это не нравится". Он уставился на карточку размером три на пять дюймов в своей руке. Другой рукой он нежно потянул себя за нижнюю губу. "Что-нибудь забавное, что-нибудь забавное".

Гидеон прибыл в Стоунбэрроу-Фелл в 8:30 утра, ожидая быть там первым, но Барри, Леон и Сандра уже были в траншее, работая под руководством Фроули, и за ними наблюдал зевающий полицейский констебль. Эйб был в сарае, изучая отчеты экспедиции, разложенные на столе перед ним. Обогреватель основательно прогрел здание, указывая на то, что он находился там в течение некоторого времени, и кофейник был уже наполовину готов.

Гидеон налил себе чашку. "Что смешного?"

"Для кофе нет молока", - сказал Эйб, все еще глядя на карточку, - "только порошкообразное вещество. Завтра я принесу немного настоящего коровьего молока. Кому нужно частично гидрогенизированное кокосовое масло?"

"Я принесу это", - сказал Гидеон. "Что смешного?" он спросил снова.

Эйб протянул ему карточку. "Взгляните на это".

Это была "карта находки", устройство, которое обычно используется при археологических раскопках. Его цель - немедленно, на месте записывать каждый обнаруженный предмет в тот момент, когда он был найден. Пятна грязи на этом свидетельствовали о том, что его использовали по назначению.

Карточка была оформлена в виде печатного бланка с пробелами для письменных записей. Гидеон быстро просмотрел это. Сайт: CHA 2-2; Дата: 11-1; Локализация: Q1-5; Глубина: 21 " (12 " было написано перед этим, но было зачеркнуто); Описание: Человеческая бедренная кость, левая, частично. Проксимальные 100 мм.

После матрицы, ориентировки и замечаний была нацарапана неразборчивая информация; и, наконец, внизу, после "Записано", было нацарапано имя Леона Хиллиера.

Странно, подумал Гидеон, что он не слышал, чтобы кто-нибудь упоминал о более ранней находке человеческой кости. Бедренная кость, конечно же, была бедренной костью, и "Проксимальные 100 мм" должны были состоять не из самого стержня, а из шарика, который вставляется в тазобедренную впадину, вместе с дюймом или двумя бедренной "шейки" - маленькой диагональной колонны кости, которая соединяет все это со стержнем.

Когда он поднял глаза, Эйб сказал: "И что? Что ты видишь?"

Гидеон пожал плечами. "Ну, я не знал, что они нашли какие-либо человеческие останки - то есть до того, как появилась Пумми, - и все же это было обнаружено месяц назад. Кроме этого, я не вижу ничего странного ".

"Хорошо, теперь посмотри на это". Он подвинул через стол открытую записную книжку в переплете. "Это полевой каталог. Посмотри на первое ноября ".

Гидеон посмотрел и моргнул от удивления. "Здесь только одна запись: ‘Номер сто сорок девять: Четыре фаянсовые бусины’. В списке нет кости ".

"Это верно, и это то, что забавно. Натан немного пердун, но он знает, как организовать раскопки, и когда раскопки проводятся правильно, каждую ночь вы берете карточки с находками и заносите информацию в постоянный полевой каталог. Ты не пропустишь ни одного вечера. В противном случае цифры перепутаются, все потеряется… Ты знаешь это; что я тебе говорю?"

"Ты прав", - сказал Гидеон. "Вероятно, ведение каталога было работой Фроули".

"Это определенно была работа Фроули". Эйб забрал блокнот и положил на него свои худые руки, одну поверх других. "Я просмотрел все это, и нигде нет упоминания о человеческой кости; ни единого писка". Он закрыл книгу и одним глотком допил свой кофе. "Итак, главный вопрос: почему нет? Почему Фроули не внес это в постоянный каталог? И где эта загадочная человеческая бедренная кость, левая, частично? Этого нет среди других находок ".

Гидеон посмотрел на карту, которую все еще держал в руке. "Разве не возможно, что когда Фроули взглянул на это, он пришел к выводу, что на самом деле это была не кость? Что Леон неправильно определил это? Это происходит постоянно. Это одна из причин, по которой работник сам не вносит это непосредственно в каталог, не так ли?"

Эйб вопросительно посмотрел на него. "Это часто случается, когда находишь четыре фаянсовые бусины и думаешь, что это ножная кость?"

Гидеон рассмеялся. "Может быть, ты на что-то натолкнулся, Эйб, хотя я не уверен, на что. Я не понимаю, как это может иметь какое-либо отношение к черепу Паундбери ..."

"Паундбери? Конечно, нет. Это было месяц назад. Кроме того, это бедренная кость. Пам -это… что это было?"

"Левая теменно-затылочная область; трудно спутать эти две области даже археологу. Будет интересно услышать, что скажет Джек Фроули ".

"Что я очень заинтересован в себе". Он положил карточку в папку и закрыл ее. "Что ж, инспектор Бэгшоу будет здесь через несколько минут, так почему бы нам не выйти на улицу и не приступить к работе?"

"Бэгшоу приедет сюда?"

"Он тоже был здесь вчера, опрашивал всех, собирал инструменты, заглядывал под черепки. Это заставляет всех нервничать, но я думаю, что это должно быть сделано ".

"Хорошо, есть кое-что, о чем я хотел ему упомянуть".

"Доброе утро, джентльмен!" Раскатистый, мирный голос детектива-инспектора Бэгшоу эхом разнесся по сараю. Он закрыл за собой дверь, повесил свое просторное клетчатое пальто на крючок и величественно прошествовал к столу, где уверенно опустился на металлический складной стул, который выглядел пугающе хлипким для такой работы. "Сегодня я не должен задерживаться надолго, и я постараюсь изо всех сил не мешать вашим научным занятиям".

"Это не проблема, инспектор", - сказал Эйб. "Я просто ухожу. Чувствуйте себя как дома. Выпейте кофе. Гидеон, когда ты закончишь говорить, ты присоединишься к нам на раскопках?"

Когда Эйб ушел, Бэгшоу посмотрел на Гидеона через стол со спокойным ожиданием, его большая изогнутая трубка из вишневого дерева была зажата в зубах, а огромные руки свободно лежали на столе.

"Ну, я не думаю, что у меня действительно есть что-то важное", - сказал Гидеон, внезапно почувствовав неуверенность, "но я хотел упомянуть, что в тот день, когда был убит Рэнди, в Стоунбэрроу Фелл, возможно, все-таки были какие-то посторонние. Вполне возможно, что Фредерик Робин или Пол Арбакл могли быть здесь. У них были свои ключи, и Барри вряд ли счел бы их ‘посетителями’. В любом случае, если ты не против, я подумал, что мог бы незаметно проверить вокруг ..."

Бэгшоу ухмыльнулся. "В этом деле, парень, криминалисты, которые всегда начеку, намного опередили тебя. Доктор Арбакл был здесь раньше, да, с проверкой, но это было несколько недель назад, когда мистер Александер был явно жив и здоров. Что касается дня тринадцатого ноября, когда он, предположительно, перестал быть ни тем, ни другим, доктор Арбакл, доказуемо, находился в Дижоне, а мистер Робин в Лондоне. Конечно, любой из них мог улизнуть на несколько часов и проскользнуть в Стоунбэрроу Фелл - никем не замеченный, - но, честно говоря, я так не думаю. А что касается твоих расхаживаний, что ж, на твоем месте я бы ничего не предпринимал по поводу этого. Почему бы не оставить подобные вещи нам?"

Фрагмент запомнившегося разговора всплыл в голове Гидеона. Его глаза расширились. "Что ты сказал?"

"Я сказал: ‘Почему бы не оставить подобные вещи нам?’ И что в этом плохого?"

"Нет, предыдущее предложение".

Бэгшоу вынул трубку изо рта и странно посмотрел на Гидеона. "Предложение до этого? Я сказал, что на твоем месте ничего бы с этим не делал. Просто оборот речи, профессор, не более."

"Инспектор, когда Рэнди попытался рассказать мне, что бы это ни было, и я предложил ему вместо этого рассказать Фроули, он сказал, цитирую: ‘Он бы ничего с этим не предпринял ".

Бэгшоу снова зажал трубку между зубами. "Он бы ничего не предпринял по этому поводу", - повторил он, нахмурившись, и посидел еще мгновение. "И что?"

"Что бы это значило для тебя?"

"Что даже если бы он рассказал Фроули, Фроули ничего бы с этим не предпринял, вот что бы это значило". Терпение инспектора было на исходе.

"Конечно, именно так я и думал в то время. Но давайте предположим, что Рэнди уже рассказал Фроули - еще до того, как он поговорил со мной, - а Фроули просто отказался что-либо предпринимать по этому поводу. Что бы сказал мне Рэнди в таком случае?"

"Он бы сказал ... Ну, он мог бы сказать то же самое: ‘Он бы ничего не предпринял по этому поводу’. Он опустил подбородок на грудь и посмотрел на Гидеона с зарождающейся оценкой. "Профессор Фроули просто мог знать, что молодой человек пытался вам сказать, не так ли? Что ж, теперь это стоит изучить. Вы знаете, я уже спросил его - как спрашивал всех - есть ли у него какие-либо идеи, что бы это могло быть."

"И он сказал, что не убивал?"

"Как и все они. Но с профессором Фроули - ах, у меня были свои подозрения. Была какая-то заминка, сдерживание, отвод глаз, если вы понимаете, что я имею в виду ".

Гидеон кивнул. Он знал очень хорошо.

"Что ж, - сказал Бэгшоу, - давайте попробуем еще раз. Почему бы нам просто не пойти и не поболтать с мистером Фроули прямо сейчас?"

"Мы?"

Бэгшоу посмотрел прямо на Гидеона, без недоброжелательности. "Профессор, поскольку совершенно очевидно, что вы в любом случае собираетесь вынюхивать и ковыряться здесь, наверху, что ж, мне было бы гораздо комфортнее, если бы вы делали это там, где я могу вас видеть. У меня и так здесь достаточно неприятностей, и не годится, чтобы Гидеона Оливера прикончили у меня под самым носом, пока он ведет собственное расследование." Он пыхнул трубкой и вытер ее о рукав. "Подумай о бумажной волоките".

ПЯТНАДЦАТЬ

Они нашли Джека Фроули на раскопках, он заполнял несколько диаграмм поперечного сечения ям на листе бумаги для кадрили, прикрепленном к планшету. На нем была бесформенная бесцветная парусиновая рыбацкая шляпа, старая ветровка, поношенные хлопчатобумажные джинсы и старые теннисные туфли. Его короткая трубка с металлическим чубуком, незажженная, была зажата в зубах, чаша перевернута вверх дном. Гидеон подумал, что он старается выглядеть как археолог. Он был похож на месье Юло.

Когда Бэгшоу сказал: "Мы хотели бы поговорить с вами, профессор Фроули", его лицо побледнело, и бледным оно и осталось. Бэгшоу привел их - не случайно, Гидеон был уверен - на плоскую скалистую площадку у края утеса: примерно в том месте, с которого Рэнди, должно быть, упал в окруженную камнями лагуну. Далеко внизу был прилив. Оно глухо гудело и булькало, как, должно быть, и было в тот день.

"Итак, профессор, - начал Бэгшоу без предисловий, - когда я спросил вас вчера, есть ли у вас какие-либо идеи о том, что

Мистер Александер хотел рассказать профессору Оливеру, вы сказали, что не говорили."

Фроули кивнул. "Я, эм, я полагаю, что я действительно сказал что-то в том смысле, что я ничего не мог придумать сразу".

По подергивающемуся взгляду Фроули Гидеон сразу понял, что тот лжет. И он был уверен, что Бэгшоу знал это, и что Фроули знал, что они знали.

Бэгшоу уставился на Фроули стальным взглядом. "Я не буду придираться к этому. Я просто спрошу вас, вспомнили ли вы что-нибудь после дальнейшего размышления ".

"Ну, вы знаете, на самом деле, я мог бы перекинуться парой слов с Рэнди тем утром, теперь, когда я думаю об этом", - сказал Фроули и сопроводил это слабым смехом. "Но это была просто одна из тех мелких технических деталей, которые всплывают; ничего важного".

Бэгшоу легко перешел на более успокаивающий тон. "Теперь, профессор," медленно сказал он, "если есть что-то, что вы не хотите говорить, я могу заверить вас, что профессор Оливер и я ..."

"Дело только в том, что это не имеет отношения к Рэнди’s...to дело, над которым вы работаете."

"Никогда не знаешь наверняка", - успокаивающе сказал Бэгшоу. "Часто именно мелочи дают важные подсказки".

"Что ж..." Мягкие собачьи глаза Фроули уставились на инспектора с меланхолической мольбой. "Я просто боюсь, что у вас сложится неверное представление ... об определенной вечеринке ..."

"Ну, а теперь, профессор, почему бы вам просто не доверить мне судить об этом?" Крупные зубы обнажились в мирной, бычьей улыбке.

Гидеон восхищался терпением инспектора. Что касается его самого, то он был готов пнуть елейно сопротивляющегося Фроули в голень, если это будет продолжаться еще дольше. "Ради бога, Джек", - сказал он.

Фроули начал. "Хорошо. Хорошо." Но он все еще не мог заставить себя двигаться. Он сунул незажженную трубку в рот и задумчиво нахмурился, мягко обхватывая влажными губами мундштук трубки "пух, пух, пух". Бэгшоу ободряюще улыбнулся ему. Гидеон нетерпеливо посмотрел на море.

"Я думаю, вы уже можете догадаться, что он мне сказал", - сказал Фроули, не отрывая глаз от своих ботинок. "Он сказал мне, что череп, которым так восхищался Нейт, был подделкой; каким-то образом он узнал, что сам Нейт украл его из Дорчестера и тайно закопал здесь. Он хотел, чтобы я остановил Нейта до того, как он действительно раскопает это и объявит об этом ".

"И почему, - спросил Бэгшоу, снова становясь похожим на полицейского, - вы не говорили нам об этом раньше?"

Фроули поджал губы и сделал чмокающее движение подбородком, которое делают некоторые мужчины, когда их воротнички слишком тугие, хотя его собственный сидел на шее свободно. "Со всей откровенностью, я боялся, что вы придете к поспешному выводу, что Нейт убил Рэнди, чтобы защитить себя. И я не хотел, чтобы это произошло ".

Вмешался Гидеон. "Если вы знали, что Нейт подбросил череп, почему вы не остановили его, прежде чем он выкопал его со всей этой помпой?"

Вопрос, казалось, застал Фроули врасплох. "Почему? Почему я не остановил его? Что ж... говоря candidly...it это было не мое место… Я только ... И как я мог быть уверен, что Рэнди говорил правду? Возможно, он лгал ".

"Разве это не было бы еще одной причиной пойти к Нейту или просто проверить это самому?"

"А почему, профессор, - спросил Бэгшоу, - вы не обратились к властям?"

"Власти?" Глаза Фроули начали приобретать затравленный вид.

"Фонд "Горизонт", Общество антикваров Уэссекса… полиция?"

"Ну, черт возьми, я надеюсь, вы, ребята, не считаете меня каким-то преступником". Ему удалось слащаво хихикнуть. "Я просто пытался выполнять свою работу. Бывают времена, - сказал он ханжески, - когда верность перевешивает приверженность научным исследованиям. Нейт - это my...my превосходящий, и я считаю, что обязан ему своей поддержкой и верностью ".

И пусть никто никогда не будет мне так предан, подумал Гидеон, или так поддерживает.

"Нет, профессор, - заговорил Бэгшоу, - я не думаю, что все было именно так".

"Прошу прощения?" Сказал Фроули.

"Рассказать вам, как, по-моему, это было?"

Фроули молча посмотрел на него и облизнул губы. Его щеки нездорово заблестели.

"Я думаю", - сказал инспектор как можно медленнее, "что когда вы услышали, что профессор Маркус спланировал мистификацию, вы были только в восторге от новости, и последнее, что вы хотели сделать, это остановить его. Вы хотели, чтобы он провернул это свое грязное великое мошенничество."

Фроули издал недоверчивый звук.

"Если бы вы вовремя остановили его, - продолжил Бэгшоу, - это было бы не более чем конфузом, и никто ничего не узнал бы, кроме вас, него и молодого человека. Можно сказать, все в семье. Но

... если бы ему позволили осуществить это - и затем разоблачили - ах, тогда пришлось бы адски поплатиться. Его карьере пришел бы конец. Как это и есть на самом деле - как ты и хотел ".

"Разыскивается? Это смешно! Зачем бы мне хотеть такого?"

"Ревность. Зависть."

"Я ревную к Нейту? "Откуда-то он вызвал своего рода насквозь пропитанное достоинство. "Я не думаю, что я должен это терпеть".

"Джек", - сказал Гидеон, - "это ты передал Ральфу Чантри его информацию?"

"Что?" Фроули уставился на него с убедительной пустотой. "Кто?"

Едва сделав паузу для этого малоинформативного обмена мнениями, Бэгшоу продолжил в своей неумолимой манере. "Я изучил ситуацию, профессор Фроули, и я знаю, что профессор Маркус был назначен главой департамента, в котором вы являетесь старшим сотрудником. Я знаю, что он, гораздо более молодой человек, стал профессором, в то время как вы оставались младшим сотрудником. Я знаю, что вы советовали на факультетском совете не брать его на работу."

Прикрывая глаза от солнца, Фроули посмотрел на массивного полицейского. "Какое это имеет отношение к чему-либо? Кем ты себя возомнил?"

Бэгшоу безжалостно продолжал. "Итак, я спрашиваю себя: не могло ли быть другой причины, по которой вы не рассказали нам об этом раньше? И почему, когда вы, наконец, рассказали нам, вы так осторожно намекнули, что профессор Маркус может быть не только мистификатором, но и убийцей?"

"Я не понимаю, о чем ты говоришь", - практически пропищал Фроули. "Почему ты не говоришь, что имеешь в виду?"

"Я говорю о том факте, - нараспев произнес Бэгшоу, - что, так очень косвенно обвиняя профессора Маркуса, вы надеялись, что мы не обратим внимания на ваш собственный мотив для убийства мистера Александера". Его голос был подобен похоронному звону правосудия. В нем Гидеон мог слышать лязг цепей, мрачный, приглушенный скрежет захлопывающихся железных дверей темницы.

Фроули тоже их слышал. На этот раз он действительно пискнул. "Я? Почему я должен хотеть убить Рэнди?"

"Будете ли вы отрицать, что мистер Александер, которому понравилась его маленькая шутка, сыграл с вами одну из них? Разве однажды он не убедил группу таких же игривых индейцев в Миссури рассказать вам, что вскоре они будут устраивать тайный танец, который проводится раз в сто лет, во время которого они будут выкапывать священное яйцо стервятника, зарытое на последней церемонии? И торжественно сообщить вам, что вы были единственным антропологом, которому они доверяли настолько, чтобы присутствовать?"

"Господи", - сказал Гидеон. "И ты купился на это, Джек?"

Фроули сделал движение головой, которое было отчасти отрицанием, отчасти согласием, отчасти разочарованием.

"Он не только купил это, - сказал Бэгшоу, - он представил доклад об этом антропологическому обществу Восточного Миссури и тем самым стал - так советуют мне мои информаторы - объектом некоторых насмешек".

Гидеон почувствовал волну сострадания к заметно осунувшемуся Фроули. Такого рода шутки были кошмаром каждого антрополога, и если у Рэнди была привычка устраивать подобные веселые маленькие розыгрыши, то удивительно, что он прожил так долго.

"Хорошо, инспектор, вы правы", - сказал Фроули, казалось, с трудом выдавливая из себя слова. "Я ревновал к Нейту. Я вел себя как дурак - но я не убивал Рэнди! Бог мне свидетель, я никогда не думал в своих самых смелых мечтах, что Нейт ... что кто-либо ... мог убить Рэнди ". Как будто он и без того не выглядел достаточно жалко, Фроули снял шляпу и мял ее обеими руками. "Я постараюсь загладить свою вину. Пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю, что я буду оказывать вам полное содействие любым способом, который вы захотите ".

Бэгшоу сжал зубы и изучал его. "Я думаю, само собой разумеется, профессор Фроули, что я бы очень негативно отнесся к этому, если бы вы попытались покинуть окрестности Чармута без моего разрешения".

"Да, конечно, инспектор. Я бы об этом не подумал. Я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы помочь раскрыть эту ужасную трагедию ".

Гидеону захотелось уйти и где-нибудь вымыть руки, но он задал другой вопрос. "Джек, прежде чем ты уйдешь - мы обнаружили несоответствие в отчетах о раскопках за первое ноября. Есть карточка находки части человеческой бедренной кости, но она никогда не была внесена в полевой каталог."

Фроули непонимающе посмотрел на него. "Что?"

"Вы вносите записи в полевой каталог, не так ли?"

"Да, каждую ночь; иногда на следующее утро. Бедренная кость, вы сказали? Это невозможно. Мы никогда не находили человеческих костей - до тех пор, пока не появился человек из Паундбери. Мы думали, что у нас есть несколько ребрышек, но вы нас просветили в этом вопросе ".

"Ты уверен?"

"Конечно, я уверен. Я бы знал об этом, если бы у нас было, не так ли? Нет, мы так ничего и не нашли. Спросите любого ".

Гидеон вспомнил нацарапанную подпись в правом нижнем углу открытки: Леон Хиллиер. Он действительно попросил бы кого-нибудь.

ГИДЕОН и Бэгшоу остались у края утеса, глядя в сторону воды. Море было ровным, по-летнему голубым, и белый пассажирский лайнер, похожий на книжку с картинками, направлялся из Плимута на восток, осматривая горизонт в направлении Франции.

Бэгшоу достал трубку и зажег ее деревянной спичкой, заслоняясь от ветра своим широким телом. Затем он сел на валун высотой со стул, сначала расправив полы своего пальто, как фалды отрезного платья.

"Мерзкий товар, наш человек Фроули", - весело сказал он. "Вы думаете, он рассказал нам правду о том, что сказал ему Александр?"

"Я не знаю, - сказал Гидеон, - но я не рассматриваю Джека Фроули как образец правдивости".

Неожиданно Бэгшоу расхохотался. "Нет, тут ты прав. Тем не менее, если это правда, это дает нам, не так ли, правдоподобный мотив для вашего друга профессора Маркуса, который, кстати, продолжает заявлять о своей невиновности как в убийстве, так и в мошенничестве."

"Я так понимаю, Нейт все еще твой главный подозреваемый?"

"Главный подозреваемый? О нет, я бы так не сказал. Есть еще профессор Фроули, не так ли, а затем и остальные. Всего пять, и все первоклассные."

"Пять? Ты имеешь в виду всех людей на раскопках?"

"Именно так, профессор. Один рабочий день - интервью со многими и несколько звонков по ту сторону Пруда - и мы обнаружили, к сожалению, достоверные мотивы для каждого человека - каждого из них, и мисс Мазур тоже. И ни в одном из них не потребовалось много копаться. Молодой Барри Фаско, например, задолжал Рэнди около трех тысяч долларов, которые ему было нелегко вернуть. Рэнди, как говорят, издавал неприятные звуки в адрес Барри, угрожая пойти к отцу парня, когда они вернутся домой ".

"Его отец? Зачем ему идти к своему отцу?"

"Ну, видишь ли, Барри одолжил его в первую очередь, чтобы его отец не узнал, что он разбил новую машину, которая была подарком. По-видимому, отец - суровый старый джентльмен, перед которым Барри живет в большом почтении ".

"И так, Барри, возможно, убил Рэнди, чтобы его отец не узнал?"

"Совершенно верно, профессор, но я вижу, что вам не нравится эта идея. Ну, я тоже, но это так. Теперь Сандра Мазур и Леон Хиллиер каждый представляют немного больший потенциал; две точки маленького треугольника, в котором Рэнди является третьим ". Он улыбнулся этой метафоре.

"Вы имеете в виду, что у Сандры были романы с ними обоими?" Это удивило Гидеона. Хрупкая Сандра вряд ли казалась женщиной, способной пробудить в мужчинах инстинкты насилия или страсти - во всяком случае, в нем.

"Я знаю, о чем вы думаете, - сказал Бэгшоу, - но здесь замешано нечто большее, чем очарование юной леди; речь идет о кругленькой сумме денег. Видите ли, мисс Мазур получит значительное наследство в свой тридцатый день рождения. Оба мужчины были в беспощадной погоне, и каждый, как я понимаю, не подозревал, что у него есть соперник. Я бы сказал, достаточная причина для убийства, если кто-то из них узнает."

Гидеон обдумал это. Леон, амбициозный и умный, действительно казался таким мужчиной, который был бы совсем не прочь жениться из-за денег. И хотя могло показаться, что Рэнди, сам происходивший из богатой семьи, мог выиграть меньше, его положение было ненадежным. Из того, что сказал Нейт, его отец угрожал лишить его наследства. Гидеону было очевидно, зная то, что он знал о стиле жизни Рэнди, что Рэнди приветствовал бы преимущества богатой жены.

"Вы хотите сказать, - сказал он, - что Леон, возможно, узнал о Рэнди и убил его?"

"Да; без преднамеренности, я должен думать. Леон - умный молодой человек. Если бы он планировал прикончить Рэнди, он бы выбрал для этого место, удаленное от раскопок. Но я не исключаю ссоры и убийства по горячим следам ".

"Но где во всем этом мотив для Сандры? И вы действительно думаете, что она могла убить Рэнди, даже вооружившись молотком? Она не может весить намного больше ста фунтов."

Бэгшоу пренебрежительно махнул рукой. "При наличии надлежащего стимула женщины, как известно, убивают мужчин намного крупнее себя, о чем, я уверен, вам очень хорошо известно. И у нее был стимул. Похоже, она разочаровалась в способностях нашего Рэнди и, по сути, остановила свой выбор на счастливчике Леоне в качестве своего мужчины. Она утверждает, что в конце концов рассказала об этом Рэнди, но он, похоже, возразил. Он угрожал предать огласке их роман - и еще несколько лакомых кусочков о некоторых, э-э, необычных наклонностях мисс Мазур." Он опустил глаза и деликатно кашлянул. "Что ж, тогда, Леон, видишь ли, с его прицелом на восходящую академическую карьеру в "Лиге плюща", если это правильный термин, вполне может отказаться и найти себе более социально приемлемую жену. Ты видишь?"

"Думаю, что да, и я предполагаю, что у Сандры мог быть мотив, все верно. Но зачем ей рассказывать тебе все это?"

"Она этого не делала, но горничная в "Кувшине и скипетре", где снимал квартиру Рэнди, услышала, как они кричали друг на друга рано утром, и рассказала все сержанту Фрайер - у этой женщины замечательная память на детали - и с учетом того, что рассказала мне мисс Мазур, было нетрудно собрать все воедино".

Он наклонился, постучал трубкой о камень, выдул через мундштук и положил ее в карман. "Итак, вы видите, профессор, расследование продвигается удовлетворительно, и у вас нет никаких причин не возвращаться к своим костям".

"Я думаю, меня только что уволили", - сказал Гидеон с усмешкой, когда Бэгшоу поднялся на ноги. "И, говоря о костях, у меня есть несколько вопросов к Леону по поводу еще одной кости, которая нашлась, или, скорее, которая не нашлась".

"Это билет", - сказал Бэгшоу с дружелюбным отсутствием интереса.

"Это кусок бедренной кости, который, похоже, был найден, а затем снова потерян. Вы можете присутствовать, если хотите ".

Бэгшоу позволил своему выражению лица ответить за себя, и оно было очень красноречивым.

Когда Гидеон отправился на раскопки, он немного постоял, наблюдая, как бригада работает над засыпкой грунта под умелым руководством Эйба. Он внимательно и долго осмотрел их, но Сандра казалась такой же осунувшейся и бескомпромиссной, как всегда, что не соответствовало его представлению о соблазнительнице - какой бы богатой она ни была - и к тому же маловероятной убийце, хотя для этого она подходила больше. Розовощекий Барри выглядел не менее здоровым, чем когда-либо, а Фроули - не менее безрезультатным. И Леон, который хладнокровно читал Эйбу лекцию о некоторых стратиграфических сложностях, вряд ли соответствовал образцу горячего убийцы Бэгшоу. Хладнокровно, однако... Это может быть другое дело.

Но когда дошло до дела, в каждой из выдвинутых Бэгшоу гипотез было что-то неудовлетворительное, что-то неизбежно ложное. А как насчет удара молотком левой рукой? В конце концов, никто из них не был левшой. Как он мог вписать этот неизбежный факт даже в несколько неясных схем, которые проявились к настоящему времени? Или он ошибался в своей постоянной уверенности, что убийца был левшой? Бэгшоу не согласился с ним, а Бэгшоу был довольно честным полицейским.

Когда Эйб объявил перерыв на обед, Гидеон отвел его в сторону. "Фроули говорит, что Леон никогда не сообщал о находке каких-либо костей".

"Это так?" Задумчиво сказал Эйб. "Может быть, нам стоит немного поговорить с Леоном о коричневой сумке".

Большинство сотрудников воспользовались хорошей погодой, чтобы перекусить на утесе, но Леон направился в сарай. Он сидел за столом и писал открытку, рядом с ним стояла чашка кофе, когда вошли Эйб и Гидеон. Он поднял глаза, улыбаясь.

"Привет, Эйб. Привет, Гидеон."

"Леон", - сказал Эйб, - "Ты не возражаешь, если мы немного поговорим? Это не должно занять много времени ".

"Вовсе нет, Эйб. Просто дай мне закончить эту карточку, или я никогда к ней не вернусь ".

Гидеон подошел к столику в углу, чтобы приготовить кофе для себя и Эйба. Над плитой на стене было приклеено маленькое зеркало. На нем он мог видеть Леона, склонившегося над открыткой и медленно пишущего. Там было что-то…

Он поставил банку с кофе и резко обернулся. "Ты пишешь левой рукой!"

Последовал долгий, застывший момент, в течение которого Леон безмолвно смотрел на Гидеона, а Эйб переводил взгляд с одного на другого. Наконец Леон молча поднял руку, в которой держал ручку.

Это была его правая рука, бесспорно, его правая рука.

"Я... извини", - запинаясь, сказал Гидеон. "Моя ошибка".

"Ты смотрела в зеркало", - сказал Эйб. "Ты видел все наоборот".

"Думаю, да. Извини, - снова сказал он, чувствуя себя идиотом. "Я не знаю, о чем я думал". Но он знал очень хорошо; у него был случай, когда убийцы-левши били молотком по мозгам.

"В любом случае, что в этом такого особенного?" - Спросил Леон.

"Ничего особенного", - сказал Эйб. "Итак, давайте пообедаем и немного поговорим".

Он разорвал коричневый бумажный пакет, достал из него содержимое, завернутое в вощеную бумагу, и расстелил его как самодельную скатерть. Они с Леоном поужинали с ними, но Гидеон пришел с пустыми руками; он обещал встретиться с Джули в "Джордже" за поздним обедом. Все еще несколько сбитый с толку, он еще раз взглянул на Леона в зеркале - правша, определенно правша - и вернул кофейные кружки.

"Иисус Христос", - сказал Леон. "Рыбный паштет". Он вглядывался в один из двух сэндвичей, упакованных для него квартирной хозяйкой. Он застонал и покачал головой в шутливом отчаянии. "Англичане".

Эйб снисходительно улыбнулся. Как хорошо, что он мог, подумал Гидеон. Миссис Хиншор приготовила для него толстый, ароматный сэндвич с ростбифом и хреном.

"Вау", - сказал Леон, наблюдая, как он разворачивает его. "Думаю, я остановился не в том месте". Он был расслаблен и улыбался, положив локоть на спинку стула.

"Леон, - сказал Гидеон, - ты помнишь, как несколько недель назад наткнулся на фрагмент человеческой бедренной кости?"

"Не-а".

"Первое ноября, это было бы. Оно никогда не было внесено в полевой каталог."

"Возможно", - рассеянно сказал Леон, медленно пережевывая, "но я так не думаю".

"Ты так не думаешь?" Эйб резко оторвал взгляд от своего сэндвича. "Человеческая кость недостаточно важна, чтобы помнить?"

"Ну, конечно, это важно, Эйб", - ответил Леон с некоторым раздражением, "и я думаю, я бы запомнил это, если бы откопал. Так что, думаю, я этого не делал ".

Эйб положил сэндвич на бумажный пакет и полез под свой кардиган. Появилась его рука с карточкой находки, которую он протянул Леону.

Леон вытер пальцы, взял карточку и нахмурился. "Ха, - сказал он, - "человеческая бедренная кость, левая, частично’. Это мой почерк, все в порядке… Боже, это трудно запомнить. Вы говорите о событиях месячной давности; с тех пор мы накопали много материала ". Он покачал головой, глядя на карточку, и вернул ее обратно. "Я не знаю, что сказать, Эйб".

Он мечтательно откусил еще один кусок от своего сэндвича. "Подожди минутку; может быть, я действительно помню". Он сглотнул, его глаза закатились. У Гидеона создалось отчетливое впечатление, что происходила какая-то быстрая фабрикация. "Да, все верно - я нашел кое-что, что, как мне показалось, могло быть человеческой костью, и я написал это на карточке находки. Я помню, я был так взволнован этим ". Он весело рассмеялся над собой. "А потом, когда Джек посмотрел на это, он сказал, что это просто кусок резьбы по стеатиту". Он снова усмехнулся над собой.

"Это трудно купить, Леон", - сказал Гидеон. "Пару недель назад вы заметили разницу - чертовски тонкую - между ребрами оленя и ребрами человека. Теперь ты говоришь, что не смог отличить резьбу по камню от бедренной кости?"

Леон ссутулил плечи и с юмором развел руками. "Что я могу сказать? Я тоже человек ".

Эйб посмотрел на него, проведя пальцем по подбородку. "В полевом каталоге на первое ноября есть только одна запись: четыре фаянсовых бусины. Никакой резьбы по стеатиту ".

Леон задумчиво полез в свой бумажный пакет, не обращая внимания на второй сэндвич, и достал мятный рулет. Он предлагал это повсюду. "Polos. Они как спасатели ". Гидеон и Эйб отказались, и Леон отправил одну в рот, а булочку опустил в карман рубашки. "Что ж", - сказал он наконец,

"Я уверен, что не знаю, как это объяснить. Возможно, я перепутал дату на открытке ".

"Это возможно", - любезно сказал Эйб, - "но во всем каталоге нет резьбы по стеатиту".

Леон снова развел руками.

"Было кое-что еще, Леон", - сказал Гидеон. "Первоначально вы указали глубину в двадцать один дюйм, затем вычеркнули ее и заменили на двенадцать. О чем это было?"

"Я сделал?" Леон попросил у Эйба вернуть карточку и сделал вид, что внимательно ее изучает. "О, - сказал он с улыбкой, - я понимаю, что вы имеете в виду. Никакой большой тайны. Я просто по ошибке переставил цифры. Делайте это постоянно. Из меня получился бы отличный измеритель, а?" Все еще улыбаясь, он вернул карточку Эйбу. "Парень, вы, ребята, придирчивы! И я думал, что Нейт доставил мне неприятности ".

"Нейт доставлял тебе неприятности?" - Спросил Гидеон.

"Ну, нет, не совсем трудные времена". Было ли это игрой воображения Гидеона или Леон действительно казался немного встревоженным? "Но мы проводили пару вечеров в неделю за кружкой пива, заводя старые добрые споры о моей диссертации".

"Он председатель вашего комитета, не так ли?"

"Да, и он продолжает хотеть, чтобы я делал это как техник - которым он и является, если разобраться, - но я просто не могу этого сделать. Вы знаете, это именно то, что не так с археологией: акцент делается на данных, на раскопках и их записи." Он напряженно наклонился вперед. "Если бы мы потратили вполовину столько времени на размышления о том, что все это значит, сколько мы фотографируем, рисуем и записываем каждый вонючий черепок от собачьего печенья, который мы откопали, возможно, мы бы что-то узнали ".

"Я думаю, ты прав", - сказал Гидеон, как всегда готовый вступить в академический спор, но не подозревающий, что Леон довольно умело сменил тему, "но ты должен помнить, что археология - забавная наука.

Даже в лучшем случае, оно уничтожает улики по мере их обнаружения. Если у вас плохая эрудиция в этой области, вы разрушаете будущие знания. Посмотрите на археологов девятнадцатого века. Посмотрите на Шлимана; если бы он знал, как правильно записать и каталогизировать то, что он нашел в Трое ..."

"Вот, именно это я и имею в виду. Мы мыслим в терминах каталогов, списков вещей. Мы не должны писать статьи для каталога; мы должны писать главы о социальной истории человечества. Предполагается, что мы гуманисты, не так ли? - а не компиляторы мелочей, на которые всем наплевать, и которые ни черта не значат, когда доходит до дела ".

Гидеон испытывал нечто близкое к дежавю. Это была еще одна часть обсуждений, которые у него были с Нейтом за тем пивом так давно. Тогда только Гидеон был на стороне Леона. Леон изложил свои аргументы очень хорошо, лучше, чем Гидеон в то время, и Гидеон сочувствовал его нетерпению, даже если он больше не был полностью согласен.

"Вы должны помнить, - вставил Эйб, - конечно, мы гуманисты, но также мы ученые, а не философы. Мы должны полагаться на эмпирические данные для наших выводов. Если вы начнете с паршивых данных, вы получите гнилые выводы ".

Леон добродушно рассмеялся. "Вы двое говорите как Нейт. Я вижу, откуда он черпает свои идеи. Тебе следует присоединиться к нам в "Джордже" как-нибудь вечером; тебе бы это понравилось. Но я все еще говорю, что истинная цель археологии - узнать о людях, которые жили до нас, а не о неодушевленных артефактах ".

"Вы не дерево", - сказал Эйб, - "вы не камни, а люди". Он пожал плечами. "Шекспир", - сказал он извиняющимся тоном. "Марк Антоний".

Леон снова рассмеялся. "Вы, ребята, действительно нечто". Он закрыл свой бумажный пакет. "Ну, я думаю, я вернусь к раскопкам. Мне действительно понравилось с вами разговаривать ".

"Я не думаю, что мы еще не закончили", - сказал Эйб. "Я все еще не совсем уверен в этой кости, которую вы не нашли".

Леон посмотрел на них обоих, на его молодом лице с аккуратной бородкой впервые проявились признаки напряжения. "Послушайте, если вы меня в чем-то обвиняете, как насчет того, чтобы сказать мне, в чем именно?"

"Никто не обвиняет тебя, Леон", - сказал Гидеон. "Мы обнаружили довольно странное несоответствие, и мы просто пытаемся ..."

"Ну, какого черта ты не поговоришь с Фроули?" Леон резко встал и указал на карточку находки. "Если я сказал, что нашел что-то, я нашел это. Эта карточка была в папке, не так ли? Почему бы вам не спросить Фроули, почему он не поместил это в каталог?"

"Мы действительно спросили его", - сказал Гидеон. "Он говорит, что никогда не слышал о бедренной кости, и ты никогда не сдавал карты".

"Ну, он лжет".

"Подожди минутку", - сказал Эйб. "Позвольте мне прояснить это. Теперь вы говорите, что нашли это и рассказали ему об этом?"

Леон сделал резкий, раздраженный жест рукой. "Я говорю, что не помню, но если я написал это на карточке, то, очевидно, я это сделал. Иисус Христос, вот почему у нас есть козыри; так что, если мы что-то забудем, это записано на бумаге ". Он глубоко вздохнул, на мгновение закрыл глаза и улыбнулся им. "Извините, наверное, я немного нервничаю. А кто нет? Думаю, мне нужно прогуляться, если ты не против. - Он направился к двери, не дожидаясь ответа.

"Конечно, почему бы и нет?" Сказал Эйб, а затем поднял мешок, который оставил Леон. "Не забудь свой рыбный паштет".

"Это старая история", - сказал Эйб, когда Леон, сжимая свой бумажный пакет, не слишком аккуратно закрыл за собой дверь. "Скольник одалживает чайник у Мандельбаума, и когда он приносит его обратно, Мандельбаум говорит: ‘Смотри, в этом чайнике большая дыра; как я теперь должен им пользоваться? Ты должен дать мне еще одно.’ Скольник говорит, что не будет, поэтому они спорят об этом и, наконец, соглашаются предстать перед раввином, чтобы уладить это. Ты знаешь эту историю?"

"Подходит ли к этому лошадь в ванне?"

"Нет, это другая история. В этом они предстают перед раввином, и вот что говорит ему Скольник: ‘Во-первых, раввин, это ложь, что я позаимствовал чайник у Мандельбаума. Я никогда ничего у него не брал взаймы. Во-вторых, в чайнике уже была дырка, когда он одалживал его мне. И, в-третьих, она была в идеальном состоянии, когда я вернул ее ему. Так что вы можете видеть, что я совершенно невиновен. Не обвиняйте меня".

Гидеон рассмеялся, допивая свой кофе. Он подошел к раковине в углу, чтобы сполоснуть обе чашки. "Это очень похоже на историю Леона: во-первых, я так и не нашел бедренную кость; во-вторых, если и нашел, то не помню; и в-третьих, мне только показалось, что я ее нашел - на самом деле это была резьба по стеатиту".

"И в-четвертых, - сказал Эйб, потягиваясь и сцепив руки за шеей, - должно быть, в первую очередь ошибку совершил Фроули, так что не вини меня".

Карта находки лежала на столе. Гидеон взял его, прочитал еще раз и слегка помахал им взад-вперед. "Знаешь, Эйб, я не уверен, о чем идет речь, но что-то подсказывает мне, что это важно".

"Я тоже. Я согласен с вами на сто процентов. Это действительно забавное дело, только я не знаю, что это такое ".

Гидеон посмотрел на свои часы. "Почти час дня. Я собираюсь спуститься с холма и пообедать с Джули. И я думаю, что мне следует заскочить в "Баклан" и поговорить об этом с Нейтом ".

"Нейт? Я желаю вам удачи. Вчера я дважды пытался поговорить с ним, просто чтобы подбодрить его, но он даже не подошел к двери ". Он озабоченно покачал головой. "Весь день он сидит в своей комнате и дуется. Ему приносят еду, которую он не ест ".

"Ну, это легко понять".

"Конечно, но здоровым это не является. У Натана есть депрессивная сторона, ты знаешь это? Может быть, даже меланхоличный. Здоровое, - мрачно повторил он, - это не так."

ШЕСТНАДЦАТЬ

Но Нейт, если и не выглядел вполне здоровым, был далек от меланхолии, когда Гидеон увидел его в следующий раз, и он, конечно, не дулся в своей комнате или отказывался есть. На самом деле он сидел за столиком в "Джордже", перед ним стояли скудные остатки пирога со свининой, в то время как барменша меняла пустой, покрытый пеной пинтовый стакан на его столе на второй, до краев наполненный темным сливочным стаутом. Перед ним также стоял почти пустой стакан для хайбола. Раскрасневшийся и взъерошенный, он косился и что-то бормотал официантке, которая одарила его слепой улыбкой, приберегаемой для нежелательного внимания со стороны таких посетителей, и поспешил прочь.

Все это было поразительно неестественным поведением. Как бы часто они ни сидели вдвоем за кружками слабого пива в студенческие годы, Гидеон никогда не видел, чтобы он выпил столько, чтобы стать неряшливым. На мгновение Гидеон, входящий в дверь с Джули, уставился на нее. Нейт затуманенно смотрел в ответ.

"Эй, Гид! Заходи. Куплю тебе выпить. Приведите леди-лисицу ".

Гидеон поколебался, а затем начал подталкивать Джули к своему столику. "Это Нейт Маркус. Я хотел бы поговорить с ним ".

"Это Нейт Маркус? Напряженный, упрямый ученый, о котором я слышал?"

"Во плоти, и тушеное по самые жабры".

Чем ближе они подходили, тем крепче он казался. Вспотевший, с красными глазами, он пошатнулся, когда наклонился вперед, чтобы выдвинуть стул для Джули, и двигался с преувеличенной медлительностью пьяницы, как будто его собственный стул ненадежно балансировал на натянутом канате, а не твердо стоял на прочном старом полу "Джорджа".

"Что ты пьешь?" Его речь была слишком медленной и чрезмерно точной. Похоже, он пил довольно долго.

"Ничего, спасибо. Мы просто зашли перекусить. Джули, это Нейт Маркус. Нейт, это моя жена, Джули."

"Что вы имеете в виду, ничего? Как часто тебе предлагает выпить старый приятель, которого ты только что помог распять?" Он издал отвратительный, дребезжащий, смеющийся звук.

Гидеон вздохнул. Это не казалось слишком многообещающим. "Я думаю, может быть, нам лучше поговорить в другой раз". Он начал вставать.

"Подожди, придержи это… пожалуйста. " Рука Нейта вяло сжала его руку. "Мне жаль", - сказал он. "Не сержусь на тебя". Его покрасневшие глаза более или менее сфокусировались на Джули. "Как поживаете, миссис Оливер? Я, кажется, - любезно объяснил он, - немного пьян". Гидеону он сказал: "Останься, пожалуйста". Гидеон опустился обратно в свое кресло.

Когда барменша пришла за их заказом, они с Джули оба попросили "Плаумэн ланч". Нейт заказал пинты стаута и для них тоже. "Запишите это, - провозгласил он, - на мой счет. Если вам угодно."

"Нейт", - сказал Гидеон, - "нет причин ..."

Нейт закрыл глаза и поднял руку. "Нет, нет, нет, нет. Нет." Его голова осторожно повернулась взад и вперед. "Нет. Настаивайте. Хочу, чтобы вы знали, что у меня нет никаких обид.

Просто пытаюсь делать свою работу, вот и все. Надо было в первую очередь прислушаться к тебе. Но... но..." Его голос затих, когда он мрачно уставился на свой пирог со свининой. Затем, словно черпая вдохновение из этого, он продолжил. "Но... Черт возьми, - сказал он с натужной точностью, - как ты мог подумать, что я бы… что я мог бы подделать ..."

"Я никогда не думал, что ты это сделал, Нейт. Кто-то это сделал, но не ты ".

Нейт покачал головой и моргнул. "Но это то, чего я не могу понять. Как можно… Говорю вам, я нашел это сам! Его рука конвульсивно дернулась и опрокинула стакан с хайболом. Янтарный осадок растекся по деревянному столу, выпуская клубы шотландского перегара. Нейт, казалось, не заметил. Он серьезно посмотрел на Гидеона.

"Гидеон имеет в виду, - успокаивающе сказала Джули, - что кто-то каким-то образом тебя обманул".

"Обманул меня?" Он взвесил это, пока делал еще один глоток своего портера. "Нет, невозможно. Я нашел это случайно. Это могло легко уложить… пролежало там еще три тысячи лет. Оно было под кустом, между корнями, и лишь немного торчало вверх. Вы едва могли разглядеть это, когда смотрели прямо на это; просто крошечный, крохотный, крошечный ..."

"Тогда как ты это увидел?" - Спросил Гидеон.

"Я думал, - величественно сказал Нейт, - что ты мне поверил".

"Я верю", - сказал Гидеон, не на сто процентов уверенный, что он это сделал, - "но как ты на это смотрела?"

"Что ж". Нейт, казалось, проводил пьяный поиск в своем разуме. "Я возвращался с прогулки во время ланча, верно? Ладно. На земле был этот клочок бумаги, запутавшийся в кустах. Я просто случайно увидел, как оно сияет на солнце. Просто блестящий синий клочок бумаги. Естественно, я наклонился, чтобы поднять это." Он повернулся к Джули и чопорно объяснил: "Хорошее ведение хозяйства необходимо во время любых раскопок. Вот к чему сводится хорошая археология: к хорошему ведению домашнего хозяйства. Он поднял бокал, произнося тост за хорошее ведение хозяйства, хорошую археологию или за то и другое вместе, затем выпил и осторожно поставил бокал обратно, оставив на губе пенистые усики. Он непонимающе посмотрел на них обоих, и Гидеон подумал, что ему, возможно, интересно, кто они такие и где он. Но, к удивлению, он снова нашел свою нить.

"Я наклонился, чтобы поднять это, - повторил он, - и там, всего в нескольких дюймах от себя, я увидел это. Это было криво ", - сказал он с печальной интенсивностью. "Я сразу понял, что это часть черепа ..." Его глаза заблестели, как будто он на мгновение забыл, что произошло с тех пор, но он сдержался, вздрогнул и замолчал.

Прибыла барменша с пинтами для Джули и Гидеона и вытерла разлитый напиток Нейта, стараясь держаться подальше от него.

Нейт бесцветно сказал: "Ваше здоровье", но не поднял свой бокал, когда они пили.

Гидеон поставил свой бокал. "Нейт, забудь об этой части на некоторое время. Я хочу спросить тебя..."

"Забудь об этом!" - сказал он сдавленным голосом. С усилием он взял себя в руки. "Хочешь спросить меня о чем?" - спокойно спросил он, затем подавил отрыжку. "Простите меня", - сказал он Джулии.

"Была ли когда-нибудь найдена еще одна кость там, на Стоунбэрроу? Бедренная кость?"

"Нет. Других костей нет. Ни бедер, ничего. Почему, какое тебе до этого дело?" Он сухо хихикнул, прочистил горло и снова придал лицу серьезное выражение. "Кто сказал, что там была кость?"

"Леон Хиллиер написал в карточке о находке фрагмент бедренной кости".

"Леон Хиллиер", - с отвращением пробормотал Нейт, а затем пробормотал еще что-то.

"Прошу прощения?"

"Я сказал, - громко произнес Нейт, - что он слишком чертовски некомпетентен, чтобы правильно заполнить карточку поиска".

Гидеон позволил этому осмыслиться на несколько секунд. Затем он сказал: "Он производит на меня впечатление умного человека. Разве он не получил премию Грабоу несколько лет назад?"

"Награда Грабоу", - проворчал Нейт. "Он глик, и он слиб, вот и все, кто он есть".

"Прошу прощения?" Гидеон сказал снова.

"Я сказал, - Нейт практически кричал, - что он гл... ловкий и бойкий, вот и все. Хочет сделать поспешные выводы, не проходя через всю эту грязную работу ". Он сделал большой глоток портера и мрачно изучил стакан. "Черт возьми, кто не знает? Но это и есть археология: запись, подсчет и сортировка. И, - добавил он, бросив свирепый взгляд на Джули, - ведение домашнего хозяйства."

"Я уверена, что это так", - вежливо сказала Джули.

"Чертовски верно". Нейт закрыл глаза и, казалось, задремал.

Барменша принесла им "Ланч пахаря": теплые булочки, сливочное масло, большие рассыпчатые ломтики Стилтона с голубыми прожилками, маринованный лук, помидоры и чатни. "Кью", - сказала она. "Вы не думаете, что джентльмен хочет еще стаканчик портера?"

"Я так не думаю", - сказал Гидеон.

"Это хорошо", - разумно ответила она и ушла.

"Что нам теперь делать?" - Спросила Джули.

"Поешь, я думаю, и позволь Нейту насладиться сном. Я верну его в "Баклан", когда мы закончим. Это всего в паре кварталов."

Джули задумчиво нарезала крупную маринованную луковицу. "Бедный, бедный человек. Вы все еще верите, что он не делал этого сам? Я имею в виду, подбросить череп?"

"Да, я знаю. Даже несмотря на то, что Фроули говорит, что он это сделал ".

Нейт начал тихо похрапывать. Гидеон слегка повернул свой стул от себя и отрезал кусочек сыра. Он был чрезвычайно голоден. "Стилтон хорош, не так ли?"

"Ммм, потрясающе. Я полагаю, ты собираешься вернуться в Стоунбэрроу Фелл после обеда? Сегодня никаких загородных прогулок?"

"Я думаю, мне лучше". Он улыбнулся и погладил тыльную сторону ее ладони кончиками пальцев. "Бедная Джули. Я игнорировал тебя, не так ли?"

"О, все в порядке; я знаю, что ты нужен Эйбу. Но знаешь, чем бы я действительно хотел заняться?"

"Говори", - выдавил Гидеон со ртом, набитым булочкой и чатни, - "и это твое".

"Ты помнишь тот прекрасный луг по дороге в Вуттон-Фитцпейн, где мы немного посидели на бревне?"

Гидеон кивнул. "Дайн Медоу".

"Ага. Что ж, сегодня ночью полнолуние. Я просмотрел это; оно появляется в семь ноль четыре. Разве не было бы чудесно вернуться туда, посидеть на том бревне и понаблюдать за восходом луны? Небо чистое, и не очень холодно. Я веду себя глупо?"

"Я думаю, - сказал Гидеон, - это звучит как отличная идея. Мы поужинаем пораньше и возьмем с собой немного бренди и термос с кофе ".

Джули улыбнулась и с удовольствием принялась за чатни.

"Грязная работа", - неожиданно объявил Нейт, - "и Хиллиер думает, что он слишком чертовски умен, чтобы беспокоиться об этом. Это его проблема. Археология - это на девяносто процентов грязная работа и на десять процентов работа мозга." Он шумно вдохнул. "И пятьдесят процентов работы по дому. Леон думает, что это стопроцентная интеллектуализация ".

"Да", - сказал Гидеон. "он сказал мне, что у вас двоих было несколько дружеских споров по этому поводу".

" Дружеские споры? Пораженный Нейт ошеломленно уставился на Джули. "Ты слышал это? Дружеские споры! Ha, ha."

"Они не были дружелюбны?" - Спросил Гидеон.

" Недружественные аргументы, вот что это было. Я сказал ему прошлым летом, еще в Гелдене, о, да." Он осуждающе посмотрел на свой бокал. "Держу пари, что это сделал я".

"Сказал ему что, Нейт?"

"Сказал ему, - сказал Нейт, - что если он не покажет мне на этих раскопках, что он, по крайней мере, пытается научиться выполнять черную работу, я не собираюсь одобрять его диссертацию, и я собирался рекомендовать, чтобы его полностью ... исключили. И... и он не предпринял ни единой чертовой попытки - ни единой. Так что прощай, Леон. Хо-хо-хо."

"Подожди минутку, Нейт. Ты говоришь мне, что Леон провалился? "

"Чертовски верно. Мне наплевать, сколько грабо он выиграет. Археология - это на девяносто процентов грязная работа, на восемьдесят процентов...

"И он знает, что ты его проваливаешь?"

"Ну ... конечно..."

"Леон Хиллиер!" Яростно прошептал Гидеон. Почему это не пришло ему в голову раньше? Нейт практически наставил обвиняющий перст на Леона десять минут назад - сам того не подозревая, конечно - и это было сделано прямо Гидеоном. Он вскочил и направился к бару.

"У тебя есть какие-нибудь конфеты?"

Мужчина за стойкой указал на стойку с упакованными конфетами рядом с кассовым аппаратом. "Что это будет?"

Гидеон указал. "Эти".

Он протянул семь пенсов, взял конфету и вернулся к столу. Нейт издевался над Джули.

"Грязная работа! Грязная работа, грязная работа, грязная работа ..."

"Нейт", - перебил Гидеон, возвращаясь на свое место, - "ты нашел череп, когда был на прогулке во время обеденного перерыва, верно?"

"Правильно".

"Вы обычно совершаете одну и ту же прогулку?"

"Конечно, почему я не должен?" Он свирепо посмотрел на Гидеона. "Съешь бутерброд, затем обведи падаль. Занимает десять минут. Ну и что?"

"И клочок бумаги привлек ваше внимание, а затем вы увидели фрагмент?"

Нейт издал глубоко в горле раздосадованный звук. Ему хотелось спать. "Я уже сказал тебе, не так ли?"

"И какого цвета была бумага?"

"Откуда, черт возьми, мне знать? Кому какое дело... - Он повернулся к Джули. "Прости меня".

"Ты уже сказал мне однажды", - сказал Гидеон. "Я просто хочу услышать это снова".

Нейт зажмурил глаза и надул щеки. "Бу", - сказал он.

"Синий?"

"Бу-у-у". Один глаз с трудом открылся, затем другой. "Или это был Гин?"

"Или и то, и другое?" - Спросил Гидеон. "Вот так?" Он раскрыл руку, чтобы показать рулон поло, лежащий у него на ладони; зелено-белые буквы на синем фоне.

Нейт смотрел так долго, что Гидеон начал думать, что он снова заснул, на этот раз с открытыми глазами, но, наконец, с изумлением в голосе, он сказал: "Верно. Вот что это было - Поло. Откуда, черт возьми, ты это знаешь?"

Зайдя уже очень далеко, он откинулся на спинку стула, задел свой пустой стакан с крепким напитком и опрокинул его тоже. "Не чувствуй себя слишком великолепно", - сказал он. "Думаю, я пойду домой". Затем он снова захрапел, чуть менее тихо и намного более влажно.

Джули, которая продолжала справляться с обедом, сморщила нос и отодвинула тарелку. "Думаю, с меня хватит. Теперь ты расскажешь мне, что все это значит? Что такого важного в Поло?"

"Если бы у вас был директор проекта, - сказал Гидеон, - который каждый день совершал предсказуемую прогулку и который был жуком по ведению домашнего хозяйства, и вы хотели, чтобы он ‘случайно’ нашел наполовину зарытый фрагмент черепа, что было бы проще, чем подбросить его на своем пути, а затем оставить скомканную ярко-синюю обертку от конфеты прямо там, где она наверняка бросилась бы ему в глаза?"

"И вы думаете, что это сделал этот Леон Хилльер?"

"Ну, он каждый раз, когда вы смотрите на него, раскусывает одну из этих мятных конфет, так что у него наверняка есть запас оберток. И причина."

"Чтобы выставить Нейта в плохом свете, ты имеешь в виду? Может быть, добиться его увольнения?"

"В этом и заключается идея. Леон мог бы легко добиться большего успеха с другим крупным профессором, который видел вещи более по-своему ".

Джули с сомнением покачала головой. "Это звучит довольно надуманно".

"Все это дело притянуто за уши. В любом случае, это сработало; Нейт пользуется дурной славой, не так ли? И он, черт возьми, скорее всего, потеряет работу в Гелдене ".

"Но подождите минутку. Разве ты не говорил мне, что Джек Фроули сказал, что Рэнди сказал ... фух, я начинаю путаться… этот Рэнди сказал ему, что Нейт сам подложил череп?"

"Это то, что он сказал, все верно, и ты не единственный, кто сбит с толку". Гидеон отодвинул свой стул от стола. "Я думаю, мне следует вернуться на холм и поговорить с несколькими людьми, начиная с Леона".

"И оставь меня", - сказала Джули, повысив голос, - "с этим", - она указала на ритмично хрюкающего археолога, - "этим телом?"

"Нет, сначала я верну его на место. Ты остаешься и допиваешь свой Гиннес. Увидимся позже, милая ". Он похлопал Нейта по руке. "Готовы?"

"Ху, - сказал Нейт, - я чувствую себя паршиво".

С немалой помощью Гидеона он поднялся на ноги и довольно уверенной походкой направился к двери. Оказавшись на улице, свежий воздух, казалось, немного оживил его, и они в величественном молчании направились к "Баклану", изящно заплесневелой старой гостинице с несколькими старыми растениями в горшках на тротуаре перед входом и фирменной вывеской "Эль", мягко покачивающейся над входом. "Мужество", - говорилось в нем, словно предлагая утешение или руководство.

Отпереть дверь в комнату Нейта представляло определенные трудности, поскольку Нейт настоял на том, чтобы сделать это самому, но в конце концов это было сделано, и он серьезно посмотрел через порог на Гидеона.

"Кто... кого…ты думаешь, что убил Рэнди?"

"Это поражает меня, Нейт".

"Я тоже. Ты веришь, что это сделал я?"

"Нет".

Нейт удовлетворенно кивнул и скрюченным пальцем поманил Гидеона поближе. "Я тоже", - прошептал он. Затем он рыгнул, зевнул и осторожно закрыл дверь.

СЕМНАДЦАТЬ

Было очевидно, что Леон почувствовал что-то неладное в тот момент, когда Гидеон сказал ему, что хочет с ним поговорить. Он тихо отошел от группы на раскопках и последовал за Гидеоном в мастерскую с озабоченным видом восьмилетнего ребенка, следующего за своим отцом в дровяной сарай.

"Я хочу спросить вас кое о чем о черепе Паундбери", - сказал Гидеон, как только они сели за стол, - "и я думаю, вам лучше очень тщательно подумать, прежде чем отвечать на это".

Рука Леона метнулась к его короткой золотистой бороде, потянув за нее под подбородком. "Череп Пи-пи-Паундбери?"

Гидеон наконец-то наткнулся на что-то реальное. Это был первый раз, когда он видел Леона по-настоящему раздраженным. "Вы забрали Паундберийскую гробницу из музея Дорчестера", - сказал он, очень напоминая самому себе инспектора Бэгшоу в его лучшие времена, - "закопали ее здесь, в Стоунбэрроу Фелл, а затем привели к ней Нейта?"

"Подтолкнуть его к этому? Что ты п-имеешь в виду, говоря "подтолкнуть его к этому"?

Гидеон достал из кармана пиджака пачку поло и бросил ее на стол. Левое веко Леона дернулось, а затем начало дрожать, и краска отхлынула от его лица так внезапно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Мускул дернулся на его горле сбоку. В сарае было чрезвычайно тихо. Металлические стены мягко заскрипели, расширяясь в лучах послеполуденного солнца. Не так давно кто-то клеил керамику, и воздух был резким от ацетона.

"Да", - сказал Леон так тихо, что можно было расслышать только шепчущее "с".

Гидеон был удивлен. Он не совсем понимал, чего ожидал, но это не было прямым признанием.

"Чтобы выставить Нейта в плохом свете?" тихо спросил он. "Чтобы избавить тебя от него?"

"Да", - снова сказал Леон, на этот раз более громко. Его веко все еще слегка дрожало, и теперь оно упрямо опустилось на половину глаза. Он слегка откинул голову назад, чтобы выглянуть из-под нее. "Ч-что ты собираешься делать?"

"Леон, остается только одно. Все, кого это касается, должны быть проинформированы ".

Леон подался вперед в своем кресле, его сжатые кулаки с силой опустились на стол. "Гидеон, пожалуйста! Я н-н-никогда не хотел заходить так далеко - я умоляю тебя ...!"

"Это должно быть сделано, Леон".

"Но что п-будет со мной?"

"Я не знаю. Когда мы закончим здесь, я собираюсь спуститься и повидаться с Нейтом. Я хочу, чтобы он узнал первым, и мы посмотрим, что он захочет предпринять дальше ". При условии, конечно, что он был достаточно трезв, чтобы разобраться в этом.

Леон опустил голову и сильно потер глаза. "О Боже, - прошептал он, - я не могу поверить, что это происходит".

Парадоксально, но Гидеону было жаль этого умного, красноречивого, преуспевающего молодого человека, который теперь стал дергаться и заикаться, хладнокровно и коварно пытавшегося погубить своего доверчивого профессора. Теперь казалось, что карьеру Нейта можно спасти, но Леон, при всех его блестящих перспективах, закончил антропологию. Подобный эпизод никогда бы не простили. И не должно, строго напомнил себе Гидеон.

"Кто еще был в этом замешан?" он спросил по наитию. Профессор Холл-Уоддингтон упомянула американского студента, "сутулящегося" в деле Памми, и это не было похоже на быстрого, грациозного Леона.

"Что?" Тупо спросил Леон, его лицо все еще было бледным, веко все еще опущено.

"Был ли кто-нибудь еще вовлечен?"

Леон снова вздохнул. "Э-э... нет".

"Я понимаю ‘нет’. Что означает ‘э-э’?"

Леон ничего не сказал.

"Давай, Леон. Кто еще?"

Леон наконец-то взял свое веко под контроль. "Рэнди Александр", - сказал он, не глядя на Гидеона.

Рэнди. Гидеон не знал, был ли он удивлен или нет, и имело ли это смысл или нет. В целом, он думал, что это сработало. По крайней мере, это восстановило то недостающее звено, ту связь, которую предвидел Эйб, между делом Паундбери и убийством. Но помимо этого, Гидеон был почти так же в неведении, как и всегда. Какая между ними была связь? Был ли Рэнди убит, потому что угрожал разоблачить мистификацию? Действительно ли он угрожал разоблачить это? Может быть, он струсил, а затем попытался обманом выпутаться из этого, прежде чем у него возникли проблемы, сначала с Фроули, а затем с Гидеоном?

Гидеон слегка покачал головой. Чем больше он узнавал, тем менее ясным - если это было возможно - становилось все. "Почему Рэнди был в этом замешан?" он спросил. "По той же причине, что и ты?"

"Рэнди? Нет, он просто сделал это ради забавы. Я уговорил его на это. Это было легко ".

Это согласуется с тем, что Гидеон знал о Рэнди. "Леон, - сказал он, - это проливает новый свет на убийство Рэнди".

"Его убийство! Я не... ты не с-с-думаешь, что я имею к этому какое-то отношение? Иисус..." Его голос перешел в жалобный писк.

"Я не уверен. А ты?"

"Нет!" - сказал Леон. "Я клянусь! Я говорю вам правду. Как ты можешь т-т-т-ты че-то..." В отчаянии он стукнул кулаком по столу. Гидеон видел, что это было не простое испуганное заикание, а глубокое нарушение речи, скрытое раньше, но теперь всплывающее под давлением.

"Хорошо, Леон, хорошо, но здесь есть связь; я уверен в этом. Знаете ли вы, что это, я не знаю ".

"Я не знаю. Ты должен бух-бух -поверить мне!"

"Ладно, успокойся. В любом случае, это дело инспектора, который должен разобраться."

"Ты должен рассказать ему об этом?"

"Тебе лучше поверить в это".

Леон беспокойно заерзал на стуле, затем вскочил и подошел к другому концу стола, подобрал пару еще не склеенных глиняных осколков и бесцельно прижал их друг к другу, уставившись в окно. Гидеон мог видеть, что он тоже пытался взять себя в руки, и он позволил ему не торопиться. Неожиданный приступ паники, вызванный заиканием Леона, расстроил Гидеона, заставил его почувствовать себя непривычно подлым.

Спустя долгое время Леон заговорил приглушенным, спокойным голосом. "Я хотел бы быть тем, от кого Нейт услышит это".

Гидеон колебался, но идея понравилась его чувству справедливости, или, возможно, справедливости поэтической. "Хорошо. Но я хочу быть там ".

"Могу я сделать это завтра утром?"

"Нет, я думаю, лучше бы это произошло сегодня. Этим вечером, - поправился он. Это дало бы Нейту шанс протрезветь. "И остальным тоже придется рассказать. Мы созовем собрание после ужина, скажем, в семь часов, и позовем Нейта туда. Ты можешь рассказать всем сразу ".

Все еще стоя спиной к Гидеону, он натянуто кивнул. "Боже!" - сказал он со сдержанным пылом.

"Я расскажу им, если ты не хочешь", - сказал Гидеон.

Леон покачал головой. "Нет, позволь мне, пожалуйста. На самом деле, все не так, как ты думаешь - не совсем так. Ты увидишь".

"Хорошо. Но у меня все еще есть еще несколько вопросов ..."

"Еще одно одолжение?" Леон прервал. "Могу я ответить на них сегодня вечером? Я обещаю, что буду там, и я обещаю ответить на все. Я даю тебе свое слово. Я просто... мне нужно взбодриться. Но прямо сейчас, я ... я имею в виду, я с трудом могу слышать, как я говорю ".

Гидеон чувствовал почти то же самое. "Хорошо, Леон", - сказал он после минутного колебания. "Сегодня вечером".

"Спасибо вам. Вы не пожалеете об этом. Буду ли я испытывать свою удачу, если попрошу тебя никому не рассказывать об этом до тех пор?"

"Почему бы и нет?"

Леон пожал плечами, переворачивая коричневые керамические осколки снова и снова. "Я думаю, для меня просто кажется правильным ... признаться самому". Он слабо улыбнулся. "И сразу после встречи я пойду с тобой в полицейский участок. Или завтра утром, если они не будут открыты. Пожалуйста."

В третий раз Гидеон заколебался, и в третий раз он согласился, на этот раз вопреки тому, что, как он знал, было его лучшим суждением. Он тоже знал, почему он это делает. В глубине его сознания был образ Рэнди, просящего его о помощи на туманном склоне холма, а Гидеон жестко отталкивает его - и второй образ Рэнди, когда он увидел его в следующий раз, на столе в морге. Каким бы иррациональным это ни было, Гидеону было трудно быть непреклонным с Леоном.

"Хорошо", - сказал он. "Я оставлю это между нами. Но только до семи вечера, если тебя не будет там прямо на кнопке, тогда я скажу им.’

"Достаточно справедливо. Но я буду там. И спасибо".

У двери Гидеон остановил Леона, положив руку ему на рукав. "Леон, есть кое-что, чего я не понимаю".

Леон молча повернулся к нему.

"Почему из всех вещей обертка от поло? Тебе не приходило в голову, что кто-то может связать это с тобой?"

Улыбка Леона, если это можно было так назвать, напомнила Гидеону о застывшей борозде, которую иногда можно увидеть на трупе. "Я никогда не хотел, чтобы он нашел эту чертову штуку. Это был несчастный случай, ты можешь в это поверить?"

"Я все еще не понимаю".

Леон вздохнул. "Послушай, мы с Рэнди провели там целую ночь, закапывая череп в землю как следует, понимаешь? Затем, на следующий день, мы собирались проверить это снова, просто чтобы убедиться, что все выглядит в порядке - никаких следов от сапог или совка, что-то в этом роде. И потом, мы собирались оставить кое-какой хлам, чтобы привлечь внимание Нейта - старую бутылку шипучки, пакет молока ...

"Так почему поло?"

Леон нетерпеливо щелкнул зубами. "Я же говорил тебе - это был просто несчастный случай. Должно быть, я уронил эту штуку, когда работал с черепом. Я бы нашел это на следующий день, когда все проверил, но Нейт нашел это первым - абсолютно случайно ".

Он удивленно рассмеялся. "Тем не менее, это сводилось к одному и тому же, не так ли? Нейт нашел череп и сошел с ума. Все шло именно так, как и предполагалось, пока..." Его глаза, которые были устремлены в пол, поднялись, чтобы встретиться со взглядом Гидеона. "Ах", - тихо сказал он, - "что за черт. Думаю, я этого добился ". Его глаза оставались прикованными к Гидеону. "Но я никого не убивал".

Как только они с Леоном вернулись на раскопки, а затем отвели Эйба в сторону, Гидеон пожалел о своем обещании.

"Вы хотите провести общее собрание в семь часов, но причина держится в секрете?" В голосе старика слышалось неподдельное удивление. "От меня это секрет?"

"Ну, это просто..."

Гидеон взглянул вниз, в яму, на Леона, который с граблями в руках с тревогой наблюдал за ним, его лицо все еще было бледным.

"Просто я дала обещание".

"Кому ты дал обещание?" Поднялась повелительная рука. "Оп! Неважно. Секрет есть секрет. Извините, я должен спросить."

"Давай, Эйб", - сказал Гидеон несчастным голосом, "это обещание. Дай мне передохнуть ".

Теперь обе руки Эйба поднялись, ладонями к Гидеону, и хрупкие плечи пожали. "Больше ни слова. Почему твой старый учитель - который научил тебя всему, и который все время помогает тебе в твоих делах, и который, как предполагается, руководит этими раскопками - должен знать, что происходит?"

"Хорошо", - сказал Гидеон более твердо. "Я рад, что ты так думаешь. Между прочим, у нас могут возникнуть проблемы с Нейтом. Он должен быть там, и он был довольно сильно пьян, когда я уходил от него час назад ".

"Нейт?"

"Да, действительно. Я думаю, он отсыпается ".

Эйб сделал решительный легкий кивок. "Когда мы закончим здесь, я спущусь и приведу его в порядок. Я заставлю его принять гугл-маггловский ".

"Придешь снова?"

"Старое средство. Вы смешиваете виски, горячий чай, патоку и сырые яйца и проглатываете это одним глотком ".

Гидеон скорчил гримасу. "Это звучит ужасно".

"Вот почему ты должен выпить это одним глотком. Вы называете это гугл-маггловским, потому что именно так это звучит, когда дело доходит до дела: Гугл, маггл. Поверьте мне, к семи часам он будет в порядке ".

Он сделал несколько шагов к яме и призвал к вниманию, его голос прозвучал тонко в морозном воздухе.

"Подождите минутку, пожалуйста! Нам нужно провести собрание сегодня вечером в семь часов. Я надеюсь, это не помешает ничьим планам ".

Только Сандра казалась раздраженной. "Как долго это будет продолжаться?"

Эйб посмотрел на Гидеона, который сказал: "Час; может быть, больше".

"Никаких проблем?" - Спросил Эйб у группы и стал ждать. Сандра порывисто вздохнула. Остальные вели себя тихо. "Давайте встретимся в "Королевских доспехах", в той комнате рядом с гостиной, со всеми диванами".

"Гостиная", - сказал Гидеон.

"Правильно, в гостиной. Я посмотрю, не найдется ли чего-нибудь перекусить; немного кофе и немного датского ".

Гидеон направился к сараю, чтобы разобрать посуду, но прошел всего несколько шагов, когда вспомнил о своем обещании Джули. Он обернулся.

"Я только что вспомнил. Я не смогу прийти в семь. Как насчет восьми?"

Никто не возражал. Леон слегка, бледно кивнул ему. Заговорил только Эйб. "А почему не в семь?"

"Потому что…ну, это просто тяжело для меня ".

"Секрет?" Сухо спросил Эйб.

"Нет, не секрет", - прорычал Гидеон. "Я только что пообещал своей жене, что прогуляюсь с ней до Дайн Медоу и, э-э, посмотрю, как восходит луна. В семь ноль четыре."

Казалось, все смотрели на него долгое время, прежде чем Эйб хлопнул в ладоши. "Ладно, ребята, - сказал он, - давайте закончим засыпку. Леон, ты выглядишь немного позеленевшим вокруг жабр. С тобой все в порядке?"

"Я… Я не уверен."

Эйб понимающе кивнул. "Рыбный паштет. Ты хочешь прилечь? Может быть, тебе стоит пойти домой пораньше?"

"Нет-да, я думаю, возможно, это было бы хорошей идеей".

"Иди вперед, отдохни немного. Ты будешь на собрании сегодня вечером?"

"Определенно". Сероватые губы Леона растянулись в болезненной улыбке. "Я бы не пропустил это".

К четырем часам остальная команда тоже ушла, и Эйб с Гидеоном заперли ворота и вместе спустились с холма. "Эйб, - сказал Гидеон, когда они приблизились к подножию, - я думал об этой бедренной кости".

"Я тоже думал".

"Несмотря на все остальное, Нейт, похоже, провел довольно профессиональные раскопки. Это означает, что что бы там ни нашел Леон, это было бы немедленно сфотографировано. Должны быть фотографии этого. Я думаю, нам следует просмотреть все фотоматериалы ...

"Это я уже сделал", - сказал Эйб. "Ничего".

"Ха", - сказал Гидеон.

Они шли по деревянному пешеходному мосту через Гольцы, их ноги издавали домашние, приглушенные топающие звуки. Эйб внезапно остановился.

"Подожди минутку. Скажи мне кое-что. Парень, которого убили - Рэнди - он был техником, верно? Он сделал фотографии?"

"Правильно".

"Итак, скажите мне, мистер детектив-скелет: если бы полиция расследовала его убийство, разве они не проявили бы пленку, которая была у него в фотоаппарате?" На случай, если это даст им ключ к разгадке?"

"Я не знаю".

"Конечно, они бы это сделали. Я постоянно читаю это в детективных книгах. Когда убили Рэнди?"

"Вероятно, тринадцатого ноября".

"И карточка Леона была заполнена первого ноября. Так что фотографии, возможно, все еще были в камере. Я думаю, вам следует позвонить инспектору Бэгшоу."

"Я думаю, ты прав", - сказал Гидеон через мгновение.

Он позвонил из красной телефонной будки на Лоуэр Си Лейн и дозвонился до сержанта Фрайера. Эйб был прав. Они действительно обнаружили, что в камере Рэнди была пленка, и проявили ее. К их разочарованию, на всех фотографиях были камни, черепки и другие подобные бесполезные вещи. Если Гидеон хотел их, он мог их получить. Инспектору Бэгшоу пришлось проезжать через Чармут по пути с работы, и он, без сомнения, был бы рад высадить их в Королевских войсках. Вас устроит восемь часов или около того? Гидеон сказал, что в восемь часов было бы идеально.

Эйб удовлетворенно кивнул, когда Гидеон повесил трубку и рассказал ему. "Хорошо", - сказал он, останавливаясь под солидной вывеской с надписью "Дампирс из Чармута". Лицензированные бакалейщики. Торговцы провизией. "Может быть, мы что-нибудь узнаем. Теперь я должен купить то, что входит в "гугл-маггл", и тогда, может быть, я смогу уговорить Нейта перекусить перед встречей."

Десять минут спустя Гидеон колотил в дверь "Королевских войск", надеясь, что Джули была внутри и могла его услышать. Энди и его жена, о чем он вспомнил слишком поздно, снова ушли за покупками, а Гидеон забыл взять с собой ключ. Эйб, у которого, вероятно, был один, конечно же, был в "Баклане", поливая беднягу Нейта своей ужасной смесью. Протрезвило это его или нет, подумал Гидеон, это наверняка излечило бы его от любой зарождающейся склонности к алкоголизму.

Насколько он знал, в отеле не было других постояльцев, которые могли бы прийти ему на помощь, а "Джордж", который выглядел так привлекательно через дорогу, не будет открыт до пяти, что исключает возможность уютной кружки пива перед камином. Гидеон только начал жалеть себя, когда тяжелая дверь распахнулась внутрь. Там стоял Пол Арбакл, выглядевший, как обычно, удивленным и слегка встревоженным.

"Ну, привет, Гидеон".

"Пол, я думал, ты вернешься только завтра".

"Нет, возвращаться из Дижона сложно. Мне пришлось уехать оттуда сегодня ". Его глаза заблестели. "Парень, Гидеон, мы нашли еще один ашельский скребок и несколько обработанных костей Дама клактония. Это фантастика! Вы должны прийти и увидеть это!"

Гидеон, завидуя ему, улыбнулся. "Как насчет того, чтобы впустить меня? Здесь немного прохладно ".

"Извините". Арбакл рассмеялся и отошел в сторону.

Они прошли по длинному входному коридору, стены которого были отделаны темным деревом, спустя пятьсот лет все еще благоухающим кедром. Гидеон остановился напротив комнаты в стиле Тюдор.

"Послушай, Пол, ты уже предпринял какие-либо официальные действия в связи с этим беспорядком?"

"Нет, не раньше завтрашнего дня".

"Хорошо. Вы свободны в семь часов вечера?- Скорее, в восемь часов?"

"Да, почему?"

"Здесь, в гостиной, состоится собрание всей команды. Произошло кое-что, о чем вы захотите услышать ".

"Что?"

"Ну, я дал обещание, что буду держать это в секрете до тех пор", - сказал Гидеон, чувствуя себя глупо, "но ты захочешь пересмотреть действия против Нейта, когда услышишь об этом".

"И это секрет?" Арбакл с сомнением посмотрел на Гидеона, затем расплылся в своей рыхлой улыбке. "Ладно, думаю, я могу подождать до восьми. Но не возлагайте слишком больших надежд. Нейт действительно вел себя как дурак. Робин считает, что его следует полностью вышибить из корпуса, и ... Ну, если быть предельно откровенным, я думаю, бедный тупой ублюдок заслужил это ". Он слегка покраснел от такого избытка. "Я не знаю, в чем твой сюрприз, но я надеюсь, что он будет хорошим".

"Это хорошая идея", - сказал Гидеон. Нейт мог быть бедным тупым ублюдком, но, по крайней мере, он не был бесчестным, мошенническим тупым ублюдком, и это должно что-то значить.

"Нет, - крикнула Джули из ванной, - я никогда не слышала, чтобы ты стучал. Я мыла голову ". Она вышла, с полотенцем, обернутым вокруг головы на манер тюрбана, ее красивое лицо было недавно вымыто. Она была одной из тех людей, которые выглядят чистыми, когда они грязные, и когда ее недавно вымыли, она положительно светилась. "Что ты ищешь?"

Гидеон стоял на коленях и локтях, шаря под кроватью. "Мои теннисные туфли", - сказал он. Он встал, подошел к бюро в углу и во второй раз просмотрел ящики. "Я подумала, что надену их сегодня вечером на прогулку на случай, если все еще будет грязно; их будет легко отстирать". Он стоял, оглядывая комнату, уперев руки в бедра. "Где же они, черт возьми? Или я вообще взял их с собой?"

Стоя перед зеркалом, Джули аккуратно заправила блузку в серые брюки. "Да, Гидеон", - терпеливо сказала она, "они были на тебе этим утром. Когда ты не могла найти свои тапочки ".

"Ну, я нашла свои тапочки. Они были под кроватью. Но мои теннисные туфли исчезли. Не утруждай себя поиском в шкафу, - сказал он, когда она подошла к нему, - я уже заглянул туда."

"Но ты не всегда видишь вещи, когда смотришь".

"Говорю тебе, их там нет", - проворчал Гидеон. "Я могу быть немного рассеянным, когда думаю о чем-то важном, но ..."

Все еще пряча голову в шкафу, Джули вытянула руку и помахала большой белой теннисной туфлей с голубой отделкой.

"Сукин сын, две минуты назад этого там не было", - сказал Гидеон.

Джули рассмеялась. "Все, что я могу видеть, это это. Мы найдем другого после ужина. Знаешь, тебе определенно повезло, что у тебя есть я, чтобы заботиться о тебе. Что ты делал до того, как нашел меня?"

Он подошел к ней сзади и заключил в свои объятия. "Одному богу известно", - сказал он.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Поскольку Эйб прислуживал Нейту, а Арбакл ужинал в ресторане Лайм-Реджис, уютная столовая была в их полном распоряжении. Гидеон смог выбросить из головы Стоунбэрроу Фелла, и они наслаждались непринужденной, мечтательной трапезой.

Затем, после очередных безуспешных поисков пропавшей кроссовки, они вышли на Дайн Медоу. В конце Баррз-Лейн они выключили фонарик, который им одолжил Хиншор, и попытались осторожно проскользнуть мимо загона Баузера, но, конечно же, существо выскочило наружу, в истерике бросившись на сетчатый забор.

Однако, миновав грозное препятствие, они вышли на луг и нашли большое бревно, на котором сидели раньше, теперь влажное от вечерней росы. Все, что осталось от дня, - это тонкая красноватая полоска на западе, на фоне которой пологий склон холма и разрушенный силуэт древнего каменного сарая выделялись так же четко, как искусственный горизонт в планетарии. Остальное небо было черным и пока безлунным, лишь с несколькими тусклыми звездами, так что они почти не могли видеть окружающий их луг. Над землей висел туман высотой по колено, тонкий и испаряющийся, как туман на сцене в пьесе. Единственными звуками были тихое журчание невидимого ручья и шелест ветвей, колеблемых ветерком.

Через несколько минут небо на севере посветлело, а затем из-за далеких деревьев показалась верхушка огромной оранжевой луны и поплыла вверх с поразительной скоростью. При первом взгляде на это Джули ахнула и потянулась к руке Гидеона. Он обнял ее другой рукой и притянул ближе, и она положила голову ему на плечо. Он чувствовал чистый аромат ее волос и, более слабо, этот сладкий, влажный, травянистый букет сельской Англии. Как это было по-юношески, подумал он, и как душераздирающе идеально. Он сидел так тихо, как только мог, желая , чтобы ничего не менялось, и наблюдал, как луна, трехмерная, как огромный мяч для гольфа, плывет вверх, бледнея до холодного алебастра и уменьшаясь по мере восхода.

Когда он впервые услышал звук, он едва обратил на него внимание - отдаленный, глубокий звон, похожий на звон большого, далекого колокола. И затем, когда это, наконец, дошло до него, это было не в аккуратно организованных, упорядоченных извилинах коры головного мозга, а где-то глубоко в темном и грубом стволе мозга, который он воспринял. Прежде чем он даже понял, что это было, он услышал, кожа на задней части его шеи приподнялась, повинуясь первобытным законам, и долгая дрожь поползла по его спине. Он вскочил на ноги, поворачиваясь в направлении звука.

Джули тоже вскочила. "Что это?" спросила она глухим голосом. "О, Боже мой - собака?"

Потому что это, несомненно, был пес, и он, несомненно, был на свободе и приближался к ним, его бешеный лай теперь был ближе. Потеряв дар речи, они смотрели на мучительный, отдающийся эхом вой. Луна была у них за спиной, отбрасывая немного света; они могли видеть перед собой примерно сотню футов туманного луга, а за ним край буковой рощи, через которую проходила тропинка от Баррз-Лейн.

Парализованный, его кровь, как холодная жижа в венах, Гидеон стоял ошеломленный, бездумно ожидая. Теперь, в дополнение к дикому нарастающему вою, раздался быстрый шелестящий топот, и с новым звуком Гидеон внезапно обнаружил, что снова может двигаться. Он наклонился, отчаянно ища что-нибудь, что могло бы послужить оружием, и подобрал обветренный обрубок толстой ветки, толщиной с буханку хлеба. Схватившись за влажное, тяжелое дерево, он повернулся в сторону ужасных звуков и встал перед Джулией, которая стояла, словно окаменев.

Вспомнив, что в другой руке он все еще держит фонарик, он включил его, целясь в просвет между деревьями. На переднем плане низко стелющийся туман висел, как слой сахарной ваты, и отражал свет. В самой щели не было видно ничего, кроме черноты. Лай прекратился, но топот был намного громче, и теперь слышалось прерывистое дыхание. Гидеон подавил дрожь в руке и направил фонарик на отверстие, через которое должно было появиться существо.

"Вот оно", - сказал он сквозь болезненно сжатое горло, имея в виду это как утешение для нее, знак того, что он настороже и владеет собой. На самом деле, он был далек от этого; он был напуган до стука зубов, как никогда, и к тому же бессильно разъярен - не было способа отвести Джули в безопасное место; не было дерева, на которое можно было бы ее поднять, не было места, куда она могла бы убежать…

Чудовищное животное выскочило из листвы, сверкая в резком свете фонарика, и понеслось к ним размашистыми, сказочными шагами, которые разорвали туман на кружащиеся клочья и поглотили землю. Дыхание было ужасным, и Гидеону показалось, что он уже чувствует его горячее дыхание. Это действительно похоже на Собаку Баскервилей, подумал он. Все, что ему нужно, это светящийся слой фосфора на его морде…

Он держал луч на атакующем животном и покрепче ухватился за ветку. Ему показалось, что его мышцы отреагировали с липкой инерцией ночного кошмара, и что собака разорвет его в клочья прежде, чем он сможет мобилизоваться. Тем не менее, он присел и поднял руки, тупо готовый принять прыжок животного.

Джули внезапно ожила и проявила больше присутствия духа. Быстро наклонившись, она подняла камень и швырнула его. Удивительно, но это попало в цель. Гидеон увидел, как оно прыгнуло в луч света, ударилось о массивный череп и отскочило в темноту. Собака взвыла от боли и резко остановилась в пятнадцати футах от них, рыча глубоко в груди. На его лбу, куда попал камень, было пятно крови, казавшееся черным в свете фонарика. Казалось, оно знало, что это Джули бросила его, потому что его глаза, молочно светящиеся, были сфокусированы за Гидеоном, на ней. Быстрым, плавным движением оно напряглось, готовясь к прыжку. В резком свете его мышцы прорезали темные борозды в рыхлой коричневой шкуре и скользили друг по другу, как пластины из смазанной стали.

В каком бы полутрансе Гидеон ни находился, это наконец закончилось. Когда собака бросилась на Джули, он бросился на нее, выставив перед собой ветку, как шпагу. Удар пришелся огромному животному прямо в грудь, но это был Гидеон, которого отбросило назад, все его тело содрогнулось от удара. Собака завизжала, изогнулась в воздухе и приземлилась, кувыркаясь, на бок, но вскочила в тот момент, когда ударилась о землю. И теперь оно знало, что Гидеон - его враг. Рыча, с черными губами, растянутыми вдоль зубов, оно развернулось к нему лицом. Он швырнул в него фонариком, получив скользящий удар по плечу. Животное взвыло и снова набросилось на него, теперь его было труднее разглядеть в лунном свете.

Гидеон снова ткнул в него толстой веткой и отступил назад, еще раз сумев отклонить летящее тело. И снова, с невероятной быстротой, оно повернулось к нему лицом и прыгнуло, яростно хватая воздух зубами - укусы, которые могли оторвать ему всю руку и даже больше. Каким-то образом он оттолкнул его в сторону, на этот раз предплечьем, но почувствовал зловоние его дыхания, увидел, как ужасные зубы сомкнулись в нескольких дюймах от его лица, услышал агонизирующие, сдавленные, щелкающие звуки в его глотке.

Он дрожал от напряжения. Это животное, подумал он с удивлением, съест меня, если сможет. Краем глаза он увидел, как Джули наклонилась, ища еще камней.

"Джули, беги!" - сумел сказать он, когда собака снова бросилась на него, но она стояла на своем и, рыдая, яростно швырнула в нее пригоршню камней.

На этот раз, когда это произошло, Гидеон взмахнул веткой, как дубинкой, целясь в голову дикаря. Словно прыгая за фрисби, оно развернулось в воздухе и поймало дерево челюстями, швырнув Гидеона на колени, как будто он был ребенком. Гидеон вцепился в ветку обеими руками, но массивные мышцы шеи были слишком сильны; ветка вырвалась у него из рук и, вращаясь, упала на траву.

Собака немедленно прыгнула, сбив его с ног, так что он увидел луну за рыжевато-коричневыми плечами, и они вместе покатились по траве, оба рыча. Гидеон почувствовал, как задние лапы собаки судорожно вцепились в его жизненно важные органы. Он изогнулся, чувствуя, как когти вспарывают карман на бедре, не уверенный, было ли также распорото его бедро. Морда животного, совсем рядом с его собственной, была сплошь покрыта зубами, щелкающими, и вязкие нити горячей слюны стекали на его щеки. Бил кулаками, пинал коленями и пытался удержать свое тело подальше Гидеон отдернул голову от молотящих когтей собаки, и собака потянулась за ним, отчаянно пытаясь вцепиться мужчине в мягкое горло. Гидеону удалось схватить слизистую морду и попытался сомкнуть челюсти и откинуть огромную голову назад, но животное дергалось и корчилось, и он оказался под ней на спине. Он ударил кулаком в горло, и собака хрипло закашлялась, но продолжала давить. Гидеона сильно ударили головой о камень. Боль была ослепляющей, принося с собой накатывающую волну тошноты. Он все еще держал свирепые челюсти сомкнутыми, но его пальцы соскользнули в слюне, и он понял, что долго не сможет продержаться.

Снова его голова была разбита о камень, и на этот раз он увидел звезды и начал наклоняться и медленно падать над пропастью в никуда. Вот и все, подумал он смутно, я не могу отбиться от этой штуки. Я собираюсь умереть. Он смутно осознавал, что Джули стоит над ним и колотит пса по спине. "Отвали, отвали", - казалось, говорила она.

"Джули", - сказал он, или подумал, что сказал, - "Не могла бы ты, пожалуйста, убраться отсюда ко всем чертям?" Он был рад говорить так спокойно в данных обстоятельствах. Если, конечно, он действительно говорил. Было трудно сказать.

"Плохое шоу, Баузер!" - ответила она с четким английским акцентом. "Пригнись, черт возьми! Долой! Плохое шоу!"

Пока он ломал голову над этим странным поворотом событий, он почувствовал, как огромная тяжесть зверя спала с его груди. Он с благодарностью вдохнул, закрыл глаза и продолжил мирно плыть вниз, в пустоту.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

"Я не могу выразить вам, как я сожалею", - сказал полковник Конли. "Конечно, вы позволите мне возместить вам стоимость вашей одежды, и если возникнут какие-либо медицинские расходы ..."

"Нет", - сказал Гидеон. "Спасибо, но я в порядке". Это было заметным преувеличением; в голове у него стучало, желудок скрутило, множество чудесным образом незначительных царапин и ссадин начали саднить, одежда была испорчена, а большинство суставов болели так, словно по ним прошлись упряжки жеребцов. Но, учитывая все обстоятельства, он был рад остаться в живых.

Они с Джули сидели за кухонным столом полковника. Джулия обработала его раны с помощью полковника и компетентной помощи, и перед ними стояли три чашки невероятно крепкого черного чая, подслащенного почти до сиропа. Боузер был где-то за домом, заперт в загоне внутри загона - и, как надеялся Гидеон, связан цепью, засовом и железным колом, вбитым в бетон.

"Я просто не могу этого понять", - сказал полковник Конли и сердито дернул себя за короткие усы. "Просто не могу".

"Полковник", - сказал Гидеон без враждебности, - "вам придется что-то сделать с Боузером. Если бы это был ребенок, он пришел бы за ..."

"Ребенок?" полковник повторил. "О, нет, я так не думаю; конечно, нет. Вот, я хочу тебе кое-что показать ". Он вышел из комнаты, бормоча: "Конечно, не ребенок".

Джули придвинулась ближе к Гидеону и положила руку ему на плечо. Она все еще была бледной и взъерошенной, а ее черные глаза были очень яркими. "С тобой действительно все в порядке?"

"Конечно, честно. Ты такой, не так ли?"

"Ага". Она неуверенно улыбнулась. "Ты был...великолепен".

Он рассмеялся. "Я же говорил тебе, что он у меня на ладони". Но ему пришлось закрыть глаза, чтобы подавить волну головокружения.

Конли вернулся и положил на стол два предмета. "Это, - сказал он, - цепь, которая держит задние ворота закрытыми. Оно было прорезано, как вы можете видеть. А это, - сказал он, указывая на второй предмет, - парусиновая туфля - ваша, я полагаю.

Гидеон поднял его. "Где ты это нашел?"

"Это было в кустах, недалеко от перелаза. Мне повезло увидеть это. Очевидно, кто-то использовал это, чтобы пустить Зверя по твоему следу."

"Возможно ли это? Можете ли вы просто подойти к собаке и позволить ей понюхать чьи-то ботинки, а потом она бросится за ним вдогонку?"

"Такой пес, как Боузер? Безусловно. И с такой влажной землей, как сейчас, у собаки не было бы никаких проблем в мире. Знаешь, они лучше работают в сырую погоду ".

"Кто-то хотел, чтобы Боузер убил тебя?" Недоверчиво спросила Джули. "Но кто? Зачем кому-то желать твоей смерти?"

Ответы не могли быть более очевидными. Гидеон встал - немного слишком внезапно; его зрение затуманилось, а в сотне мест на теле покалывало и жгло, как будто его прошлись по всей поверхности наждачной бумагой тяжелого сорта. Но ему не терпелось приступить к работе. Оставалось еще много вещей, которых он не понимал, но теперь ему нужно было свести личные счеты, и он хотел покончить с этим.

"Пойдем", - сказал он Джули. "Уже больше восьми".

Конли выглядел пораженным. "Но ... ты не можешь просто так уйти… Вы должны позволить мне - вот, позвольте мне записать мое имя и адрес ". Он вытащил блокнот, который лежал рядом с телефоном, и начал что-то записывать. "Я абсолютно настаиваю, чтобы все счета были отправлены мне. И - здесь - я напишу небольшое заявление, в котором полностью признаю ответственность: "Я, Грэм Болдуин Конли..."

Гидеон стоял там, слегка покачиваясь, его разум все еще был затуманен.

"Нет, в этом нет необходимости..." Встать так внезапно было ошибкой. У него кружилась голова, а также он был сбит с толку. Он оперся обеими руками о стол и заставил себя сосредоточиться на хрустящем белом листе бумаги на фоне пластиковой скатерти в фиолетовую клетку. Квадратная рука Конли целенаправленно провела по нему.

"Ты пишешь как левша", - пробормотал Гидеон.

"Что?" Конли поднял глаза. "Я левша. Послушайте, вы уверены, что с вами все в порядке? Не хотели бы вы остаться на ночь? Я могу застелить постель в мгновение ока ".

Гидеон покачал головой, улыбаясь. Это движение, казалось, действительно прояснило его мысли. "Нет, спасибо". Он указал на пишущий почерк Конли. "Кажется, у меня просто однонаправленный ум".

"О, я понимаю", - сказал полковник, явно не понимая.

"И, пожалуйста, не беспокойтесь ни о каких счетах. Это была не твоя вина ".

"Боюсь, я должен настаивать. И разве мы не должны позвонить в полицию?"

"Я позабочусь об этом. Спасибо, что оказались там вовремя. Ты спас наши жизни ".

"Ну, конечно, старина. Я ужасно сожалею обо всем этом. Я надеюсь, ты не слишком сильно злишься ".

"Не на вас, полковник". И затем, когда грохочущий гав сзади потряс зал, "И не в Боузере тоже".

Не совсем.

ОН так быстро зашагал по Баррз-Лейн, что Джули пришлось перейти на рысь, чтобы не отставать.

"Кто хотел тебя убить?" - требовательно спросила она.

"Леон Хиллиер. Этот ублюдок."

Это должно было быть. И каким невероятно глупым он, Гидеон, был. Он доверчиво пообещал никому не рассказывать о черепе до восьми часов, давая Леону целых пять часов, чтобы придумать способ избавиться от него. Затем, чтобы упростить задачу, он объявил перед всеми, что будет на темном и пустынном Дайн-Медоу ровно в 7:04 вечера. И теперь, когда 8:00 наступило и ушло, Леон, без сомнения, сидел в зале в стиле Тюдоров, жуя датскую выпечку, гадая вместе со всеми, где же, черт возьми, находится Гидеон Оливер, и выглядел таким же озадаченным, как и все остальные, причиной встречи.

Джули подскочила к нему и уперлась ладонями ему в грудь.

"Вау".

Он нетерпеливо остановился.

"Просто успокойся", - сказала она. "Я никогда не видел тебя таким. Ты действительно сумасшедший, не так ли?"

"Я чертовски прав!"

Он был чертовски прав. Этот злобный, быстро говорящий парень не только пытался убить его; он хладнокровно решил пожертвовать и Джули, без сомнения, на тот случай, если Гидеон рассказал ей о его безвкусном маленьком мошенничестве. И, Боже мой, как близко это было!

"Подожди минутку", - сказала Джули, - "Я не уверена, что ты ясно мыслишь. Я хочу задать вам несколько вопросов ".

"Позже. Давай, Джули, уйди с моего пути ".

Она не обратила внимания. "Прежде всего, вы хотите сказать, что Леон не только пытался убить вас, но и убил Рэнди?"

"Возможно. Я не знаю. Я еще не во всем разобрался ".

"Тогда что там было насчет того, что полковник Конли был левшой? Я думал, ты подозреваешь его."

"Конли?" Удивленно сказал Гидеон. " Конли? Вовсе нет. Мои мысли блуждали, вот и все. У меня левши на мозгах. Сегодня я посмотрел в зеркало и обвинил Леона в том, что он левша. Я ошибался насчет этого, но я был уверен, что прав насчет ...

И внезапно все встало на свои места; все резко встало на свои места, как при последнем повороте кубика Рубика. "Он левша", - сказал Гидеон, ослепленный, не уверенный, восхищался ли он собственным умом или собственной тупостью.

"Леон? Но ты сказал мне, что он был правшой."

"Он правша".

Джули с беспокойством вглядывалась в его лицо, пытаясь разглядеть его глаза в темноте. "Гидеон, дорогой, не сердись, но я думаю, что ты все еще немного ..."

"Я не какая-нибудь мелочь. Я пытаюсь сказать, что Леон раньше был левшой, возможно, в детстве, но его заставили переключиться. Родители делают это, ты это знаешь. Только это не было завершено - да и вряд ли когда-нибудь будет. И поэтому, конечно, он мог размахивать молотком левой рукой, особенно если был взволнован ".

"Но как ты вообще мог это знать?"

Они снова начали идти, на этот раз медленнее. "Послушай, - сказал Гидеон, - ты знаешь, как левша обычно держит руку, когда пишет?"

"Ты имеешь в виду, что его вроде как переломили?"

"Правильно, с рукой, изогнутой наподобие крюка; это называется перевернутая поза для письма. Именно так Конли писал ".

"Да, я знаю", - сказала Джули с явным замешательством. "Но не все левши так пишут. Моя сестра Карен этого не делает ".

"Это правда, но большинство из них так и делают, возможно, из-за того, что в школе их учат искажать свои работы. Но почти никто из правшей этого не делает ".

"Я верю тебе, но мне кажется, что-то от меня ускользает".

Гидеон остановился, когда они свернули с грязи и гравия Баррс-Лейн на бетонный тротуар улицы, лаконично названной главной магистралью Чармута.

"Джули, - сказал он, - когда я посмотрел на Леона сегодня в зеркало и подумал, что он пишет левой рукой, это не отражение в зеркале заставило меня так думать; это была манера, которой он писал - крючковатой рукой. Но его правой рукой ".

"Итак..." Джули нахмурилась, поняв, к чему он клонит. "Вы думаете, он научился писать таким образом в детстве - ребенком-левшой - и затем просто сохранял ту же позу, когда его заставляли меняться, потому что это было то, к чему он привык?"

"Это именно то, что я думаю".

"Это имеет смысл, но не является ли это отчасти ... ну, шатким?"

"Но это еще не все. По мнению многих психологов, когда дети-левши вынуждены переходить из рук в руки, по крайней мере, иногда, возникают некоторые проблемы. И они у Леона Хиллиера ". Он целенаправленно направился через тихую улицу к Королевским войскам.

"Ну, и что же это такое?"

"Он заикается, когда нервничает, и у него есть склонность переставлять цифры. Он написал ‘двадцать один’ на той карточке с находками, о которой я вам рассказывал, затем должен был зачеркнуть это и вписать ‘двенадцать’. Он отшутился и сказал мне, что делает это постоянно. Черт! И я так и не понял этого!"

В темном дверном проеме "Армии королевы" она снова остановила его, встав у него на пути. "Гидеон, ты не перестаешь меня удивлять. Откуда ты знаешь такие вещи? Перенесенные цифры, перевернутая поза для письма - в конце концов, вы антрополог, а не...

"Джули, ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь?"

Даже в темноте он увидел, как невинно расширились ее глаза. "Делаешь?"

"Ты тянешь время. Ты пытаешься удержать меня от этого, потому что думаешь, что я достаточно безумен, чтобы сделать что-то глупое ".

"Ну, а ты разве нет? Гидеон, если ты действительно думаешь, что он убийца, что ты должен сделать, так это рассказать об этом полиции ".

"Я расскажу полиции позже. Во-первых, я хочу поговорить с ним. Теперь, ты собираешься убраться с моего пути?"

Гидеону показалось, что он сказал это с убедительной угрозой, но она не пошевелилась, только скрестила руки на груди. "Может, ты перестанешь быть таким нелепым мачо?" - спросила она. "Что ты собираешься делать, ради Бога, избить его или что-то в этом роде?"

"Нет, я не собираюсь избивать его", - сердито сказал он, но скрещенные руки Джули, расставленные ноги, деловитое запирание двери заставили его рассмеяться, а затем расслабиться. "Я не знаю, что я собираюсь делать", - сказал он застенчиво. "Полагаю, я не продумал это".

Он снова рассмеялся и обнял ее. "Эй, ты сам был довольно великолепен там, на лугу".

Внезапно замаячили фары, заливая подъезд светом, и они отпрыгнули друг от друга, как пара детей, застигнутых за обниманием. Темная машина подъехала к обочине, свет погас, и медленно появилась громоздкая фигура.

"Ну что ж, - тихо прогудел инспектор Бэгшоу, - не нужно выглядеть таким виноватым. Не думаю, что это первый раз, когда в этом старом подъезде происходит что-то вроде пощечины. Миссис Оливер, я полагаю? Без обид, мэм."

"Да, это моя жена", - сказал Гидеон, - "к счастью для всех нас. Джули, это инспектор Бэгшоу."

Бэгшоу что-то пробормотал и приподнял шляпу, впервые за долгое время Гидеон видел, как это делает мужчина. В другой руке у него был большой конверт из манильской бумаги. Это он передал Гидеону.

"Я принесла вам ваши фотографии. Всего двадцать четыре; непроявленная пленка в камере Рэнди Александера. Пусть они принесут вам много пользы".

"Инспектор", - сказала Джули, - "мы должны вам кое-что сказать." Она нервно взглянула на Гидеона, который не возражал; конечно, она была права.

"Это Леон, инспектор", - сказал Гидеон.

Последовала короткая пауза. "Это сейчас?"

"Я уверен в этом. Он убил Рэнди, все в порядке ". Он улыбнулся. "И, между прочим, он левша - по крайней мере, иногда".

"Ну что ж. И мне рассказать, как вы пришли к этим выводам?"

"Ты, конечно, будешь, но позже. Прямо сейчас, почему бы нам не пойти и не поговорить с ним?"

"Ты хочешь сказать, что он там? Все готово для меня, так сказать? Во что бы то ни стало, тогда давайте войдем. Не хотел бы, чтобы он смылся на этом этапе ".

Когда Гидеон открыл дверь, на него упал свет из прихожей. Слегка насмешливая манера Бэгшоу исчезла.

"Боже милостивый!" - воскликнул он. "Что с тобой случилось? Ты выглядишь, черт возьми!"

Но Гидеон смотрел на стойку регистрации в дальнем конце древнего коридора. Там стоял Энди Хиншор, бледный, с выпученными глазами, набирал номер настольного телефона и трясся так сильно, что две части инструмента стучали друг о друга в его руках. Он уставился на Бэгшоу, каким-то образом узнав в нем полицейского.

"Полиция?" он сказал. Он тупо уставился на телефон.

"Но как…Я просто звонил… Кто-то был - произошло убийство!" Он дважды моргнул, и его кадык задергался вверх и вниз по горлу.

Дрожа, его рука поднялась, чтобы указать на почерневшую от времени дверь комнаты Тюдоров. "Там, внутри".

ОНИ распахнули дверь и ворвались в комнату только для того, чтобы резко остановиться на пороге, спотыкаясь друг о друга в схватке трех марионеток, которая при других обстоятельствах выглядела бы комично.

Позади них, с благоговением в голосе, Хиншор сказал без необходимости: "У камина".

Комната, освещенная только угасающим огнем, колебалась между темнотой и трепещущим теплым оранжевым цветом. Предметы на стенах - тарелки, картины, старая медная утварь - то появлялись, то исчезали из фокуса. Только сам очаг был ярко освещен, и там, на каменном полу, перед которым люди сидели эти пятьсот лет в дружеских отношениях и тепле, распростершись, лежало тело мужчины, его подбородок был строго вздернут, золотистая борода блестела в свете огня, как медная проволока.

"Леон Хиллиер", - с интересом произнес Бэгшоу и включил свет.

ДВАДЦАТЬ

"А теперь просто успокойтесь, профессор Фроули, и выпейте немного чая", - поддержал его Бэгшоу.

Фроули кивнул, поднес обеими руками дымящуюся чашку ко рту и склонил над ней голову, как человек, который два дня блуждал в снегах, мог бы поднять кружку бренди.

Как только Бэгшоу бросил беглый взгляд на тело, он позвонил в полицейское управление, с трудом вырвав телефон у ошеломленного Хиншора. Сержант Фрайер, худощавый и суровый, быстро прибыл в сопровождении констебля в форме, и вскоре после этого пришел доктор Меррилл. Меррилл и сержант сразу же занялись в комнате в стиле тюдор телом Леона, в то время как констебль стоял прямо за открытой дверью в гостиную, наблюдая за сокращающимся персоналом Стоунбэрроу Фелл.

Бэгшоу захватил столовую. Сначала он поспешно посовещался с Гидеоном, который за десять минут ввел его в курс дела настолько, насколько смог. Затем он вызвал Джека Фроули. Инспектор вежливо попросил принести чайник чая - отчасти, как подумал Гидеон, чтобы успокоить Фроули, который выглядел отвратительно, а отчасти чтобы дать разволновавшемуся Хиншору какое-нибудь занятие.

Фроули наконец поставил свою чашку. "Спасибо вам. Я думаю, что теперь со мной все в порядке", - сказал он без убежденности.

"Прекрасно, прекрасно", - сказал Бэгшоу. "Теперь, если бы вы просто повторили это еще раз ...?" Перед ним на столе лежал маленький блокнот, и он высунул кончик языка, чтобы лизнуть кончик огрызка карандаша. Он был воплощением дружелюбного терпения.

"Я пришел пораньше", - тупо сказал Фроули. "В гостиной еще никого не было, кроме Нейта и доктора Голдштейна, и Нейт был ... ну, не совсем трезв, если быть до конца откровенным. Было немного неуютно, поэтому я зашел в зал в стиле тюдоров - просто посмотреть на это место, понимаете ". Он говорил очень тихим голосом, вдыхая и выдыхая между предложениями. Теперь он на мгновение закрыл глаза. "Леон лежал там весь ... Ну, вы видели его. Мне кажется, я просто стоял там, вроде как в трансе. Затем я услышал, как открылась входная дверь и вошли какие-то люди. Наверное, я закричал, и все прибежали. Вот и все ".

"А кто, - любезно спросил Бэгшоу, - это все?"

"Все: доктор Голдштейн, доктор Арбакл, Сандра… Я думаю, Барри."

"Ты думаешь?"

"Ну, я на самом деле не был…Я был очень расстроен. Я думаю, Барри был там. Человек, которому принадлежит это место, тоже. Они все пришли ".

"Профессор Маркус?"

"Нет, не Нейт. Он действительно не в очень хорошей форме ". Судя по его виду, Фроули тоже не был в хорошей форме. Его лицо было цвета тушеного цыпленка.

"А потом?" - Спросил Бэгшоу. "Вы к чему-нибудь прикасались?"

"Ты имеешь в виду меня? О, нет. Я видел, что он мертв; ничего нельзя было поделать." Он обратил влажные и умоляющие глаза на Бэгшоу. "Инспектор, я не очень хорошо себя чувствую. Если бы я мог лечь ..."

"Еще несколько минут, сэр, если вы не возражаете. Что произошло дальше?"

"Я действительно не очень хорошо помню. Доктор Арбакл вбежал и пощупал его сердце. Затем он сделал ему искусственное дыхание..." Сильная дрожь сотрясла плечи Фроули.

Гидеон понимал его реакцию. Леон представлял собой ужасное зрелище. Рваная кровавая вмятина прорезала его лоб и раздробила переносицу, и сама форма его головы была перекошена. Крови было в избытке, а кочерга, которая слишком явно все это сотворила, лежала в нескольких футах от него. Джули сразу же выбежала из комнаты, и Гидеон чуть было не последовал за ней, но он заставил себя остаться с мирным, невозмутимым Бэгшоу, используя свой старый прием смотреть, не совсем глядя.

"... и тогда, - говорил Фроули, - мистер Хиншор сказал, чтобы никто ничего не трогал, и он собирался позвонить в полицию. Мы все перешли в гостиную, а потом появился ты ".

"Я понимаю", - сказал Бэгшоу. "Я просто запишу это, если вы не возражаете".

Пока он это делал, Фроули сказал: "Если бы я мог сейчас уйти ..."

"Очень коротко, сэр. Я полагаю, профессор Оливер хочет вас кое о чем спросить, о черепе Паундбери."

"Череп Паундбери?" Фроули повторил туманно, как будто никогда не слышал об этом.

"И твой разговор с Рэнди", - сказал Гидеон.

Фроули держал чашку с чаем возле своего лица. Он дрожащим голосом отложил его. "Инспектор", - сказал он, слабо демонстрируя присутствие духа, - "Я действительно думаю, что мы могли бы обсудить это в другой раз".

"Нет, сэр, я думаю, сейчас было бы самое подходящее время. Мы могли бы сделать это в штаб-квартире, если вы предпочитаете ".

"Нет, - поспешно сказал Фроули, - мы можем сделать это здесь". Он скорбно посмотрел на Гидеона. Et tu, Brute? говорил взгляд его выразительных глаз.

Казалось, лучшим подходом было вмешаться, что Гидеон и сделал. "Джек, этим утром ты сказал, что Рэнди сказал тебе, что Нейт стоял за мошенничеством".

"Это верно, он сделал. Я уже говорил тебе ..."

"Сегодня Леон сказал мне, что он провернул мистификацию в Паундбери - с помощью Рэнди. Если это правда, почему Рэнди сказал тебе, что это сделал Нейт?"

"Откуда мне знать? Кто знает, о чем он думал? Я рассказал вам, что он сказал, и это правда ".

"Вы рассказали две разные истории", - вставил Бэгшоу. "Сначала вы сказали мне, что молодой человек вообще с вами не разговаривал. И затем вы сказали - как указал присутствующий здесь профессор Оливер, - что он обвинил профессора Маркуса ...

"Кажется, я уже объяснял это. Я, ах, возможно, совершил ошибку, сначала утаив информацию, но я не хотел причинить вреда. Я твердо стою на том, что сказал ".

"В который раз, Джек?" - Спросил Гидеон.

"Инспектор, я должен это терпеть? Я поклянусь в том, что я сказал, если необходимо ".

Бэгшоу испытующе посмотрел на него. "Профессор Фроули, - медленно произнес он, - думаю, я должен сказать вам, что все, что вы скажете, может быть использовано ..."

Цвет лица Фроули изменился с сине-белого на тускло-красный. "Это то, что называется обычным предупреждением?"

"Обычная предосторожность, да, сэр".

"Тогда ладно", - сказал Фроули с угрюмой агрессивностью, - "по крайней мере, я знаю, где я нахожусь".

"Я не уверен, что ты понимаешь, Джек", - сказал Гидеон. "Обычная предосторожность - это примерно то же самое, что сообщить вам, что вас собираются арестовать за убийство".

Допустив эту довольно большую вольность, он украдкой взглянул на Бэгшоу и увидел, как приподнялись массивные брови, но полицейский ничего не сказал. Гидеон продолжал: "У тебя большие неприятности, Джек, поверь мне. Если вы не сказали правду, вам лучше сделать это сейчас ".

Фроули склонил голову. Гидеон посмотрел вниз на согнутые плечи и корону редеющих волос. "Давай, Джек", - сказал он более мягко.

Фроули сел с все еще закрытыми глазами. Он говорил монотонно. "Когда Рэнди разговаривал со мной тем утром, он сказал мне… то, что ты сказал."

"Что он и Леон украли Памми и положили ее туда, чтобы Нейт нашел?"

Фроули кивнул, его глаза все еще были закрыты. "Я думаю, он передумал, и он хотел, чтобы я заступился за него перед Нейтом. Я отказался; я сказал ему, что он сам заправил свою кровать и ему пришлось самому рассказать Нейту ".

"Но он этого не сделал?"

"Думаю, что нет".

"И ты не чувствовал, что должен рассказать Нейту?"

"Нет". Его глаза распахнулись, и Гидеон увидел в них угрюмый блеск. "Почему я должен? Нейт достаточно раз давал мне понять, что мои советы не нужны. И если он был настолько одержим своими теориями, что не смог разгадать подобный трюк второкурсника, он заслуживал того, чтобы отвечать за последствия ".

Его речь вызвала румянец на его щеках, и он воинственно огляделся по сторонам. "Я не вижу, чтобы я сделал что-то настолько ужасное".

"Это еще предстоит выяснить", - резко сказал Бэгшоу. "Вам никогда не приходило в голову, пока вы так благоразумно скрывали свою информацию, что убийство мистера Александера и его участие в мистификации могут быть связаны?"

"Нет! Я даже не знал, что произошло убийство, пока вы не сказали нам пару дней назад. Я просто подумал, что он струсил и сбежал ". Он пожал плечами. "Меня это не удивило".

"И с тех пор, как вы узнали, что произошло убийство?"

"Я ... как я мог признаться? После того, как ничего не сказал раньше? Как бы я выглядел?"

Мускулистое, но выразительное лицо Бэгшоу сказало ему. "И поэтому вы удовлетворились тем, что оставили нам сфабрикованную и вводящую в заблуждение историю, которая бросила подозрение на профессора Маркуса. У меня крайне смутный взгляд на это, сэр."

В ответ Фроули надулся и что-то пробормотал себе под нос, как наказанный ребенок, который капитулировал - но не совсем. Гидеон услышал: "... не думай... что сделал что-то настолько неправильное..."

"Как бы то ни было", - сказал Бэгшоу и сверился со своими записями. "Насколько я понимаю, эта встреча должна была состояться в гостиной. Что ты делал в комнате в стиле тюдоров?"

"Я уже говорил тебе. Я просто хотел посмотреть, как выглядело это место ".

"Итак, вы просто случайно забрели в комнату в стиле тюдоров и просто случайно обнаружили тело Леона Хиллиера".

"Да!"

"Я думаю, мы закончили здесь, профессор Фроули".

"Ты хочешь сказать, что я могу вернуться к себе сейчас?"

"Я бы предпочел, чтобы ты остался здесь, в армии королевы. Если тебе все еще нужно прилечь, скажи П. С. Пигготту. Я уверен, что кровать можно найти ".

"Не знаю, как вы", - сказал Гидеон, когда Фроули ушел, "но я в гораздо большем замешательстве, чем был час назад. Я бы поставил что угодно на то, что Леон убийца ".

"И пусть так оно и будет", - ответил Бэгшоу. "То, что тебя самого убили, вряд ли является доказательством невиновности, не так ли? Нет, мне скорее нравится твоя маленькая теория часовой давности, о том, что ты держал молоток левой рукой и все такое."

"Но тогда кто убил Леона?"

"Чай?" - Спросил Бэгшоу. Он удобно наклонился вперед, достал "кози" из кофейника и налил две чашки. "Кто убил Леона", - размышлял он. "Это вопрос, все верно. Ну, это мог быть джентльмен, который только что ушел, не так ли? В конце концов, он не знал, что Леон уже проболтался тебе, и он мог убить его, чтобы помешать ему сделать это. Ты помнишь, что он сказал?" Он перевернул страницу, чтобы посмотреть на свои записи. "Как я мог заявить о себе после того, как ничего не сказал раньше? Как бы я выглядел?’ Он мог убить Леона чтобы защитить свою репутацию, такую, какая она есть. Бэгшоу отпил немного чая из своей чашки и покатал его во рту.

Гидеон сомневался. "Возможно. Я не сомневаюсь в низменных мотивах Фроули, вы понимаете, но мне трудно представить, как он душит кого-то или проламывает голову кочергой. Теперь яд был бы чем-то другим ".

Когда инспектор мрачно улыбнулся в знак согласия, констебль Пигготт неторопливо прошел мимо входа в столовую. Бэгшоу окликнул его. "Не могли бы вы передать мои наилучшие пожелания доктору Арбаклу и спросить его, не будет ли он так любезен зайти на несколько минут?"

"Сэр!" - сказал П. К. Пигготт, и через несколько секунд нерешительно вошел Арбакл, выглядевший потрясенным. В нем это проявлялось как сдержанная жесткость манер, спокойная флегматичность, чуть более выраженная, чем обычно.

"Итак, доктор Арбакл, - сказал Бэгшоу после того, как он церемонно разлил чай, а Арбакл сделал апатичный глоток, - если бы вы рассказали нам, что вы видели, я был бы признателен".

"Я был в своей комнате наверху, - сказал Арбакл, глядя на стол, - и я услышал, как кто-то кричал; доктор Фроули, я думаю. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, а затем я сбежала вниз в комнату в стиле Тюдоров. Все стояли, сбившись в кучку возле двери, не двигаясь ". Он нащупал свой кубок и отпил еще немного. "В состоянии шока, я полагаю. Это было ужасно. Он лежал там, весь... весь..."

"Да, конечно. Под ‘всеми’ ты подразумеваешь...?"

"Все они. Все, кто сейчас в гостиной. Ну, кроме доктора Маркуса, конечно." Его губы слегка чопорно дернулись, и он поправил очки на носу. "Он был не в том состоянии, чтобы приехать".

"Понятно", - сказал Бэгшоу, записывая. "И что произошло, когда вы туда добрались?"

"Я подумал, может быть, я мог бы что-нибудь сделать для мальчика. Я пошел к нему - боюсь, мне пришлось убрать некоторых людей с дороги - и сделал все, что мог. Я пытался запустить его сердце, пытался провести искусственную реанимацию, но…Я не думаю, что кто-то мог что-то сделать ".

"Весьма похвально, сэр", - сказал Бэгшоу. "Должно быть, это было крайне неприятно".

"Я чувствовал, что должен это сделать", - просто сказал Арбакл.

"Учитывая состояние тела, - сказал Бэгшоу, - ваша одежда удивительно чистая".

"Сейчас, да. Я побежала в свою комнату, чтобы умыться и переодеться. У меня вся рубашка в крови, мои руки, мой ... рот. И это была не только кровь… Знаешь, я никогда раньше не видел насильственной смерти ..." Впервые его жесткая поза слегка пошатнулась. Он поднял глаза от стола, и в его беглом взгляде по комнате был ужас.

"А одежда, которая была на вас в то время?" - Спросил Бэгшоу. "Где они сейчас? Я не хотел давить на вас."

"Все в порядке", - сказал Арбакл, восстанавливая свой слабый самоконтроль. "Я просто бросил их на пол, я думаю".

"Я понимаю. Возможно, нам потребуется убрать их. У вас есть какие-либо возражения?"

Арбакл казался удивленным. "Нет, но почему?"

"Ну, всегда возможно, что при прикосновении к телу что-то важное могло прилипнуть к вашей одежде. Никто никогда не знает ".

"Добро пожаловать к ним". Арбакл вздрогнул. "Бог свидетель, я больше никогда их не надену".

Раздался легкий стук в дверь, и заглянул доктор Меррилл, его румяное дружелюбное лицо приняло неестественно серьезное выражение, соответствующее случаю.

"Ужасно извиняюсь, что прерываю, инспектор, но у вас есть какие-либо возражения против того, чтобы я отправил мисс Мазур домой?" Она на грани истерики. Я бы хотел дать ей успокоительное и проследить, чтобы ее уложили в постель ".

"Черт возьми, - сказал Бэгшоу, - я хочу поговорить с ними всеми. Ты еще ничего ей не дал?"

"Нет".

"Тогда она способна ответить на несколько вопросов?"

"О, да. Просто она доводит себя до некоторого состояния. Похоже, что она и молодой человек были...

"Да, я знаю. Черт. Что ж, дай мне поговорить с ней пять минут, а потом можешь забрать ее, хорошо?"

"Да, я так думаю. Только я бы не стал слишком сильно давить на нее прямо сейчас ".

Меррилл ушел, и Бэгшоу сказал: "Доктор Арбакл, ты не возражаешь, если мы продолжим это позже?"

"Опять, ты имеешь в виду? Да, конечно", - без энтузиазма сказал Арбакл. "Конечно".

Гидеон вскоре последовал за Арбаклом из комнаты. Он уже сам заметил, что Сандра была неприятно близка к какому-то эмоциональному спектаклю - все эти костлявые, преувеличенные движения, курение негнущимися пальцами и дрожащие гримасы - и у него не было никакого желания присутствовать при ее интервью. В любом случае, он сомневался, что от него будет большая помощь; он определенно не участвовал в допросе Арбакла и, по сути, чувствовал себя посторонним и навязчивым. Нет, на данный момент он был бы счастлив оставить расследование убийства Бэгшоу. Кроме того, он хотел взглянуть на фотографии с камеры Рэнди и посмотреть, можно ли найти ту человеческую бедренную кость, левую, частично.

Бэгшоу принял его уход со своей обычной невозмутимостью, и Гидеон прошел в гостиную с конвертом из плотной бумаги с фотографиями. Это прямоугольное помещение было пристроено к первоначальному зданию несколько столетий назад, сначала служило методистской школой, затем антикварным магазином и, наконец, вторым лаунджем для гостей отеля. Это было приятное, интимное место, очень похожее на гостиную частного дома, с диванами и креслами, телевизором и стеллажами с книгами.

Атмосфера была какой угодно, только не интимной, когда он вошел. Фроули сидел в одном из кресел, покусывая губу и выглядя несчастным. Барри сидел в соседнем кресле с открытым журналом на коленях, нервно уставившись в пространство, без сомнения, ожидая своей очереди в столовой. Арбакл сидел в третьем кресле, рядом с выключенным телевизором, время от времени и невнимательно переворачивая страницу большой книги с картинками у себя на коленях: История Дорсета. Рядом с ним развалился Нейт, прислонившись спиной к спинке дивана, как доска, его тощие ноги вытянуты прямо перед ним, а руки засунуты в карманы. Он выглядел менее пьяным, но более больным, чем когда Гидеон видел его в последний раз, и Гидеон подозревал, что он был счастливее до введения режима гугл-магглов.

На другом диване Эйб и Джули сидели вместе, тихо разговаривая. В дальнем углу зала нервно суетился Энди Хиншор, наводя порядок, отряхивая безупречно чистые столешницы и вообще суетясь. На одном из столов стоял нетронутый поднос с чайными принадлежностями и несколькими бутылками пива. Гидеон пододвинул стул к Джули и Эйбу, сел и открыл конверт из плотной бумаги.

"Это фотографии Рэнди", - объяснил он.

Они оба непонимающе посмотрели на него.

"Это была твоя идея, Эйб. Фотографии, которые были в камере Рэнди - мы хотели посмотреть, не обнаружилась ли на них эта бедренная кость ".

"О", - сказал Эйб, и Джули безучастно улыбнулась, одними губами. Гидеон не мог винить их за их скудный интерес. Несоответствие в карточке находки на данный момент не казалось ужасно важным.

Это были большие черно-белые фотографии, примерно восемь дюймов на двенадцать, и Гидеон начал медленно просматривать их. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, на что он смотрит, потому что фон казался незнакомым. Но вскоре он понял, что это были фотографии не клиновидных траншей, а квадратной испытательной ямы, которая была вырыта рядом с сараем, а затем заброшена. Если он правильно помнил, судно было потоплено в начале месяца, так что, по крайней мере, время было выбрано правильно; карточка Леона с находкой была датирована 1 ноября.

На двенадцатой фотографии он нашел то, что искал. На четырех следующих снимках один и тот же объект был изображен в разных ракурсах, но ошибиться было невозможно: голова, шея и немного большого вертела левой бедренной кости человека, лежащие на месте в яме.

Он передал это Эйбу.

"Что ты знаешь?" Интерес Эйба сразу же возрос. "Значит, это реально. И резьба по стеатиту, это определенно не так, что означает, что Леон лгал об этом ".

"Похоже на то". Гидеон повернулся в своем кресле. "Пол, - позвал он, - разве ты не говорил, что посетил сайт примерно в начале месяца?"

"Что?" Арбакл смутно всплывал из его книги. "Да, это верно; в ходе ревизии".

"Вы помните, чтобы кто-нибудь поднимал человеческую бедренную кость?" Он помахал перед ним фотографиями.

Арбакл покачал головой. "Я был там всего пару часов".

Гидеон вернулся к фотографиям. Что-то во взгляде этой кости вызывало смутное беспокойство, но что? Это было по-человечески, все верно, и все же… что в этом было не так? Это было немного тяжеловато, немного слишком-

Эта мысль потрясла его, как электрический разряд. Это было из испытательной ямы - испытательной ямы! Не курган бронзового века, а яма для испытаний, с ледниковым слоем Рисса на глубине шестнадцати дюймов под поверхностью! Эта кость была найдена на глубине двадцати пяти дюймов, так что ей, вероятно, было двести тысяч лет или даже больше; с самого рассвета Homo sapiens, неясного рассвета среднего плейстоцена, из-за которого антропологи все еще спорили - и от которого не было найдено ничего, кроме нескольких артефактов и нескольких разрозненных фрагментарных останков черепа; никогда - до сих пор - кости ноги.

"Боже милостивый!" - воскликнул он, сам того не желая.

"Что это?" Сказала Джули, прижимая руку к горлу. "В чем дело?"

"Это ничего," быстро сказал Гидеон. "То есть ничего об убийствах. Но эта кость - это фантастика! Это вторая межледниковая бедренная кость!"

"Это важно?"

"Важно?" Гидеон не смог удержаться от смеха. "Мы почти ничего не знаем об этих людях - мы даже не знаем, были ли они людьми, собственно говоря, или последними из Homo erectus. Мы не знаем..."

Он снова повернулся к Арбаклу. "Пол! Ты слышал, что я говорил? У нас есть бедренная кость Миндел-Рисса в Стоунбэрроу - новое место раскопок среднего плейстоцена!"

"Это здорово, Гидеон", - сказал Арбакл и тупо углубился в свою историю Дорсета. Он действительно был в очень глубоком шоке, если подобные новости не могли вывести его из этого состояния.

Хиншор бесшумно скользнул за спину Гидеона, чтобы заглянуть через его плечо на то, что вызвало весь ажиотаж.

"О, - сказал он, - Ископаемое, да? Да, я видел это раньше ".

Гидеон сидел совершенно неподвижно, воспроизводя слова. Затем он посмотрел на Хиншора. "Вы видели это раньше?"

"Ну, конечно. Я узнаю маленькую штуковину сбоку ". Он указал на выпуклость большого вертела. Гидеон уставился на него, и Хиншор широко улыбнулся в ответ.

"Где ты это увидел?" - Спросил Эйб.

"Ну, я не уверен. В газетах, я полагаю, или по телевизору."

"Энди, ты никогда не видел этого по телевизору", - сказал Гидеон.

"Я этого не делал?" Он еще немного изучил фотографии, но с опаской, очевидно, обеспокоенный настойчивостью Гидеона. "Ну, тогда, я думаю, я совершил ошибку". Он пожал плечами и двинулся прочь, но не успел сделать и трех шагов, как громко щелкнул пальцами и обернулся. "Я помню!" Он посмотрел на Арбакла. "Почему, это та самая окаменелость, которая лежала у вас на столе, не так ли?"

Арбакл, казалось, отошел от разговора. "Простите?"

"Разве ты не помнишь? Ты изучал это, полностью поглощенный, в комнате Тюдоров ... " Он запнулся под пустым, плохо сфокусированным взглядом Арбакла, затем обратился к Гидеону. "Я рассказывал тебе об этом, разве ты не помнишь? Ты и мистер Робин. О том, как я чуть не приложился к нему кружкой, а профессор Арбакл чуть не содрал с меня кожу заживо."

"Мне жаль, Энди", - мягко сказал Арбакл. "Я не знал, что вы имели в виду тогда, и я не знаю сейчас".

"Конечно, знаешь", - раздраженно сказал Хиншор. "Это была вторая ночь, когда ты был здесь - я имею в виду, во время твоей первой поездки. Это было бы первого ноября. Я помню, потому что месяц начинался в четверг, и миссис..."

Первое ноября. Во второй раз за два часа все резко встало на свои места, но это был другой подход. Гидеон долго и пристально смотрел на Арбакла, его сердце бешено колотилось.

"Ты убил его, не так ли?" - сказал он, выдавливая слова из внезапно сдавленного горла.

Несколько долгих секунд Арбакл пристально смотрел на него. "Рэнди? О чем ты говоришь?" Он рассмеялся, затем резко нахмурился. "Гидеон, почему ты это говоришь?"

"Нет, не Рэнди". Гидеон сказал. "Леон".

" Леон? " Он поспешно оглядел комнату в поисках поддержки. "О чем ты говоришь? Что ты пытаешься сделать?" В комнате было тихо, как на картине. Арбакл снова рассмеялся. "О нет, ты не можешь - я вижу, что ты делаешь… Я хочу поговорить с инспектором Бэгшоу!" - прокричал он, предположительно, для ушей констебля в коридоре. Его лоб внезапно стал маслянистым от пота. "Зачем мне делать ему искусственное дыхание, если я пытался его убить? Скажите мне это ". Вопрос был адресован всему залу.

"Думаю, я знаю ответ на этот вопрос, Пол". В гостиной было, пожалуй, еще тише, чем раньше, и сердце Гидеона билось громче, чем когда-либо, отдаваясь в ушах. Краем глаза он увидел, как инспектор Бэгшоу бесшумно ввалился в дверной проем и остался там, а констебль сразу за ним.

"Я думаю," сказал Гидеон, "что вы сделали ему искусственное дыхание, потому что, когда вы убивали его за несколько минут до этого, у вас была кровь на одежде, или на руках, или, может быть, вы оставили на нем свои отпечатки пальцев. Снова склонившись над ним после того, как он был мертв, вы получили правдоподобное объяснение всему этому ".

"Но ... это явно нелепо". Круглые очки Арбакла запотели так внезапно, как будто на них брызнули, и он снял их, чтобы протереть носовым платком. Без очков его голубые глаза были тусклыми и невыразительными, тревожные, безрезультатные глаза ученого, отшельника. "Я пытался спасти его жизнь, а ты говоришь так, как будто..."

"Давай, Пол. Его переносица вдавилась на два дюйма в череп - не нужно быть специалистом по физической антропологии, чтобы понять, что он мертв. Не было ни малейшего шанса, что он был жив, и ты знал это ".

Нейт все еще не пошевелился и даже не открыл глаза. Теперь, не делая ни того, ни другого, он заговорил, по-видимому, сам с собой, почти своим обычным голосом. "Я в это не верю. Арбакл? Иисус Х. Христос".

Арбакл, флегматично проигнорировав это, надел очки в проволочной оправе обратно на лицо, тщательно поправив каждый наушник, затем вытер лоб скомканным носовым платком. Он ненадолго закрыл глаза, а когда открыл их, еще несколько секунд напряженно смотрел на Гидеона. Затем он откинулся на спинку кресла, казалось, становясь меньше, сдуваясь. "История Дорсета" соскользнула с его колен и шлепнулась на пол.

"Я никогда, никогда не хотел, чтобы это произошло", - сказал он. "Все, что я пытался сделать, это убрать этого", - он повернулся к распростертому Нейту Маркусу, и его робкий, тягучий голос задрожал, - "этого грубого, безмозглого идиота с раскопок!" Он пристально посмотрел на Нейта, который оставался расслабленным и безучастным в своем кресле; затем он продолжил более спокойно: "Я организовал дело в Паундбери, я признаю это, но ... deaths...my Боже, я никогда не имел в виду… мне никогда не приходило в голову ...

"А собака?" Гидеон сказал.

"Собака?"

"На лугу".

Арбакл поежился, выглядя скорее смущенным, чем виноватым. "Ну, да, собака. Но на самом деле, это была идея Леона, поверьте мне… Я просто случайно немного узнал об охотничьих собаках ..."

В этот момент в комнату вошел толстокожий Бэгшоу ". Доктор Арбакл, не могли бы вы выйти со мной, пожалуйста, сэр?"

"О", - сказал Арбакл. "Конечно".

В полной тишине он поднялся на шатких ногах, его пухлые черты лица были как-то смазаны и не в фокусе, как на фотографии, сделанной на слишком низкой скорости. Гидеон опустил глаза, не в силах смотреть на него. Бэгшоу посторонился, чтобы пропустить археолога за дверь, затем последовал за ним.

Из коридора отчетливо доносилось грохочущее пение.

"Пол Арбакл, я арестовываю вас за убийство Леона Хиллиера. Вас доставят в полицейский участок в Бридпорте и предъявят соответствующие обвинения. Все, что вы скажете сейчас или потом, будет записано и может быть использовано в качестве доказательства ..."

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Эйб отложил свой сэндвич с сыром и маринованными огурцами и откинулся на спинку стула. "Позвольте мне прояснить это. Это Леон убил Рэнди, а Пол убил Леона?" Он поднял глаза к потолку. "Ой, я не могу поверить, что говорю такие вещи. И за мистификацией с Памми действительно стоял Пол Арбакл?"

"Это верно", - сказал Гидеон.

"Это все, что я могу понять", - сказала Джули, расправляясь с бутербродом с ветчиной и сыром. "Где я заблудился, вот почему ".

У Гидеона тоже были небольшие проблемы с этой частью, но он только что завершил взаимно информативный телефонный разговор с Бэгшоу, который позвонил в 11:30 вечера после того, как стал свидетелем признания Арбакла, которое было сделано вопреки возражениям адвоката, полученным в его пользу. Пока Гидеон был внизу и разговаривал по настольному телефону, Хиншор принес в комнату Эйба полуночный ужин из сэндвичей и пива, и они с жадностью набросились на него.

"Я думаю, это помогло бы, если бы я начал с самого начала", - сказал Гидеон.

"Я думаю, что так и было бы", - сказала Джули.

Гидеон, который был ужасно голоден, запил остатки сэндвича с ростбифом глотком светлого пива из бутылки и взял сэндвич с нарезанным огурцом и маслом. "Ладно, начало было первого ноября. Леон работал один в испытательной яме, и он выворотил бедренную кость ".

"И написал карточку находки, - сказал Эйб, - как и предполагалось".

"Верно. И Рэнди сфотографировал это, не имея ни малейшего представления о том, что это было. Но Арбакл, который бродил по округе во время своей ревизии, увидел это и точно понял, что это было - не бронзовый век, а средний плейстоцен. Он заставил Леона отдать ему кость - я не уверен, заплатил ли он ему, или просто уговорил его на это, или что - и он забрал ее с собой, обратно в отель. Именно тогда Энди увидел, как он злорадствует по этому поводу ".

"Понятно", - сказал Эйб, ставя свою бутылку пива. "Карточка "Находка" просто была тихо оставлена и забыта. Фроули никогда не видел его, и кость тоже, поэтому она никогда не попадала в полевой каталог. По крайней мере, в этом он говорил правду ".

"Ну, я не понимаю", - сказала Джули. "Что он мог сделать с костью в любом случае, независимо от того, насколько это важно? И какое это имеет отношение к убийствам? А мистификация? И..."

"Давайте начнем с Пам", - сказал Гидеон. "Прежде всего, вы должны помнить, что Пол фанатично интересуется человеком среднего плейстоцена - это вся его жизнь. Ну, вот он, топчется на месте, хандрит по этому месту бронзового века - "

"Скучно недавно по его меркам".

"И ему не терпится вернуться на свои собственные раскопки среднего плейстоцена в Дижоне. Затем, как гром среди ясного неба, появляется кость возрастом в двести тысяч лет, находящаяся менее чем в двух футах под поверхностью - и он и Леон - единственные люди в мире, которые знают, что, возможно, находятся на самом важном из когда-либо найденных стоянок раннего человека. Итак..."

"Дай угадаю", - сказал Эйб. "Пол узнал, что Леон имел зуб на Натана из-за его проблем с диссертацией, и он убедил его, что было бы очень хорошо, если бы случилось так, что Натана уволили - и побыстрее". Пальцем он отправил в рот последний кусочек сэндвича. "Итак, они украли Пумму из музея, а Леон закопал ее и одурачил Натана - не самого умного человека в мире, я начинаю думать - заставив объявить о своем замечательном открытии, и так далее, и тому подобное".

"Вот и все. Пол хотел, чтобы раскопки завершились как можно быстрее, пока кто-нибудь не наткнулся на еще одну кость или артефакт древнего человека. Затем, через год или два, когда все уляжется, он собирался вновь открыть это место под своим собственным руководством и занять первое место среди археологов среднего плейстоцена ".

"Значит, моя идея о том, что Нейта подставили, была правильной?" - Спросила Джули.

"О? Это была твоя идея?" - сказал Гидеон. "Неужели?"

"Ты чертовски крут. Я полагаю, вы подумали, что это излишне в стиле рококо ".

"Простой вопрос", - сказал Эйб. "Какое отношение все это имеет к убийству Рэнди?"

"Ну, на самом деле это Рэнди украл череп из Дорчестера. Леон был достаточно умен, чтобы держать свои руки чистыми от этого. Он уговорил Рэнди на это ради забавы, а потом, позже, когда Рэнди передумал, они поспорили об этом на the fell. Рэнди сказал ему, что собирается рассказать мне об этом той ночью, и, я думаю, они подрались. Молоток был совсем рядом, и Леон сломал им руку - возможно, случайно; кто знает? Затем, в панике, он схватил его за горло, чтобы тот не закричал, и в итоге задушил его. После этого он скинул его со скалы. В тумане никто ничего не видел ". Гидеон пожал плечами. "Ты понимаешь, что все это догадки, поскольку они оба мертвы, но для меня это звучит как правда".

Джули вздрогнула. "Значит, Пол не имеет к этому никакого отношения?"

"Не в прямом смысле, нет. Он утверждает, что был в ужасе ".

"Но каким бы ужасным он ни был, - вставил Эйб, - это, конечно, не помешало ему убить Леона".

"Это точно не так. Эта часть все еще немного запутана, но из того, что Бэгшоу смог разобрать, Леон начал паниковать сегодня вечером - снова. Это было после того, как они подумали, что собака убрала меня со сцены, ты понимаешь", - внезапный спазм в области сердца заставил его протянуть руку, чтобы сжать руку Джули, - "и тебя тоже. Они поспорили в комнате в стиле тюдоров, и когда Леон начал распадаться на части - в это я могу поверить, потому что он был довольно близок к этому, когда я прижал его сегодня днем, - Арбакл тоже запаниковал и ударил его кочергой ".

Эйб мрачно покачал головой взад-вперед. "Я уверен, что он снова пришел в ужас".

"Я думаю, что он был", - сказал Гидеон. Внезапно опустошенный, он тяжело откинулся на спинку стула. Меррилл дал ему немного кодеина ранее, но его синяки снова начали болеть, а царапины гореть. "В любом случае, это вся история".

"Нет, это не так", - сказала Джули. "У меня все еще есть вопросы. Сразу после того случая с собакой, ты был уверен, что Леон натравил это на нас. Но тогда, в гостиной, вы, казалось, думали, что это был Пол. Или я неправильно понял?"

"Нет, ты прав. Я начал думать о времени, и это было очевидно. Кто бы ни украл эти кроссовки, он, должно быть, сделал это сегодня днем, потому что мы решили выйти с Баррз-Лейн только около двух. Ну, отель был заперт весь день, потому что Хиншоры были в Бридпорте, и никто без ключа не мог попасть внутрь. Это освободило Леона, но не освободило Пола, потому что он уже был здесь ".

"Но как он мог заполучить твою теннисную туфлю?" Сказала Джули, нахмурив брови. "Я был в комнате весь день". Она приложила палец к губам. "Упс. За исключением двадцати минут или около того, когда я перешел улицу за несколькими марками. Я думаю, этого было бы достаточно надолго ".

"Более чем достаточно, учитывая, что мой ключ висит на крючке у входа. Я думаю, Леон позвонил Полу и сказал ему, что мы собираемся отправиться в лес, и они вдвоем вынашивали эту идею ". Он начал потягиваться, затем остановился, поморщившись. "Ой. Думаю, я почти готов поставить точку на этом ".

"Я тоже", - сказала Джули, откладывая недоеденный сэндвич. "Еще один вопрос. Это был Пол, который передавал всю эту информацию в "Таймс"? "

"Это верно. Он полагал, что чем больше предварительной огласки получит все это, тем хуже будет для Нейта, когда все взорвется ".

"Да, я могу это видеть. Но - не то чтобы это имело значение - как, черт возьми, он вообще узнал, что ты едешь в Стоунбэрроу Фелл?"

"Этого я до сих пор не понял".

"Это просто", - сказал Эйб. "Я сказал ему".

" Ты? - Сказал Гидеон. "Но я спросил тебя..."

"Вы спросили меня, рассказывал ли я кому-нибудь на раскопках. Пол не участвует в раскопках; он администратор из Horizon. Почему я не должен говорить ему?"

"Ради бога, Эйб, может быть, если бы ты сказал мне это, мы бы… Черт возьми, неважно ".

"Может быть, если бы ты сказал мне, почему ты хотел знать", - сказал Эйб, раздраженный тоном Гидеона, "я мог бы сказать тебе".

Они редко огрызались друг на друга, и Гидеон немедленно раскаялся. "Мне жаль, Эйб. Я, очевидно, не в лучшей форме. У тебя не было возможности узнать, насколько это важно. Я и сам не знал ".

"Все в порядке", Эйб тоже поспешил залатать небольшую трещину. "Это моя вина. Я просто забыл ".

"Нет, это моя вина", - сказал Гидеон. "Мальчик, я готова лечь спать". Настолько готов, что у него не хватило сил собраться с силами и уйти.

"Ах да, - сказал Эйб, - я забыл еще кое-что. Из дома."

Некий знакомый напев заставил Гидеона поднять глаза и обнаружить, что Эйб широко ухмыляется, как Джули, так и ему.

"Я разговаривал с Михаэлисом в университете, - продолжал он, - и он сказал мне, что они думают об открытии отделения антропологии для выпускников в кампусе Порт-Анджелеса в следующем году. Итак, он говорит мне, знаю ли я хорошего физического антрополога, который был бы заинтересован в преподавании там, возможно, с полным профессорским званием, если у него есть необходимый опыт ".

"Я ценю это", - коротко сказал Гидеон, - "но я не хочу, чтобы за меня дергали за ниточки. Я могу сама найти себе работу ".

"Струны?" Повторил Эйб, обращаясь к Джули. "Кто дергает за ниточки? Боже, у этого парня вспыльчивый характер!" Он ловко наклонился вперед с большей энергией, чем Гидеон в тот момент, и мягко похлопал его по колену. "Какого рода нити? Ты плохой физический антрополог? Вам не было бы интересно преподавать на Олимпийском полуострове? Это моя вина, что он тобой интересуется? Почему бы ему не заинтересоваться?"

Джули наклонилась и положила руку ему на другое колено. "Гидеон, это решило бы все наши проблемы. Я мог бы работать в парковой службе в Порт-Анджелесе ". Ее голос звучал запыхавшимся и слегка взволнованным. "Я видел дом, выставленный на продажу, с видом на Харрикейн-Ридж с одной стороны и Эдиз-Хук с другой ..."

"И еще, - сказал Эйб, - Порт-Анджелес не так далеко от Секвима. Для меня это не имеет большого значения, но я знаю, что Берта хотела бы иногда видеть тебя ..."

Гидеон кивнул. Должно быть, это был изнурительный и необычный день, из-за которого он не совсем доверял себе, чтобы говорить.

"Ты прилетишь и поговоришь с ним?" Эйб сказал.

Гидеон снова кивнул. "Я обязательно это сделаю". Он потер рукой лоб и, наконец, заставил себя встать, процесс, на удивление затянувшийся. "И, Эйб, спасибо тебе".

"Все в полном порядке". Эйб сиял. "С удовольствием".

"И что будет с Нейтом?" Джули спросила Эйба. "Горизонт восстановит его в должности?"

"О, я думаю, что да, по крайней мере, если мне есть что сказать по этому поводу. В любом случае, чтобы закончить раскопки бронзового века. Натан в душе хороший мальчик, и я думаю, что он получил хороший урок здесь. Что касается Фроули, зануды, мы позволим Натану решить, что он хочет с ним сделать ".

Вместе с Джули Гидеон проделал свой болезненный путь к двери, прежде чем обернуться. "А Второй межледниковый слой, что насчет этого? Здесь может быть чертовски интересное место среднего плейстоцена, Эйб, и его тоже следует раскопать."

"Абсолютно. Я думал организовать исследовательские раскопки для фонда следующим летом - возможно, на пару месяцев - и привлечь к ним первоклассных археологов-первопроходцев: Эрнандеса, Пассарелли, Ингрэхема… И, конечно, я мог бы сам помочь. Это было бы отличное место, чтобы провести лето ".

Несомненно, так и было бы, подумал Гидеон с нескрываемой завистью. "Это здорово, Эйб; ты сразу же вернешься в гущу событий".

"Я, конечно, сделаю. Единственное, чего мне не хватает, так это физического антрополога первого класса ". Он потянулся за ломтиком маринованного огурца на своей тарелке и отправил его в рот. "Послушай, Гидеон, я тут подумал..."

Не ломай голову

Аарон Элкинс

ГЛАВА 1

От: Миранда Гласс, куратор отдела антропологии Центрального музея естественной истории штата Орегон.

Кому: Членам Западной ассоциации судебных антропологов.

Тема: Шестая проводимая раз в два года конференция WAFA

Уважаемые похитители тел:

Быстро приближается 16-22 июня, неделя наших долгожданных мясных блюд на косточках и сосисок. Настоящим, как хозяин этого года, я сердечно приветствую тебя.

Вполне уместно, что в этом году просвещение и веселье пройдут там, где все началось: в разрушающемся, но все еще живописном отеле Whitebark Lodge…

Нельсон Халстон Хоберт, президент Национального общества судебной антропологии, заслуженный профессор биологии человека в Университете Северного Нью-Мексико и в шестьдесят четыре года бесспорный декан американской судебной антропологии, нахмурился, прочитав письмо. Тарелки после завтрака были убраны в сторону, его третья чашка кофе была только что налита, а его утренняя трубка была недавно раскурена и благоухала. Его поза была задумчивым отдыхом, настроение добрым, но обеспокоенным.

“Черт, ” пробормотал он, “ это пробудит несколько старых тревог”.

Через стол от него его жена оценила его и нашла, что он хочет.

“У тебя что-то в бороде”, - сказала она ему будничным тоном. “Банановый хлеб, я полагаю”.

“Мм”, - сказал он рассеянно, - “Я полагаю”. Он продолжал читать.

“Честно”, - сказала Фрида Хоберт не без нежности. Она потянулась через груду почты и кончиком сложенной салфетки стерла неприятные крошки с щетинистой седой бороды мужа. Другой щелчок убрал крошки табака с его старого коричневого спортивного костюма. Она оглядела его еще раз, на этот раз одобрительно, и удовлетворенно откинулась на спинку стула.

Если Хоберт и знал об этом внимании, он не подал виду. “Миранда организовала встречу WAFA в этом году”, - сказал он ей. “Неделя шестнадцатого июня”.

“У тебя не получится. Пру выходит замуж шестнадцатого. В Форт-Лодердейле.”

“Я знаю, но не мог бы я ...”

“Абсолютно нет. Ты мотался по Эфиопии, когда Вэнни была замужем. Ты не собираешься пропустить это ”. Она опустила подбородок и посмотрела на него поверх своих очков в пластиковой оправе, чтобы он понял, что она говорит серьезно.

“Нет, я полагаю, что не должен”, - неохотно сказал он. “Ну, мы могли бы узнать о рейсах из Форт-Лодердейла в тот вечер ...”

“Нелли, я не собираюсь сидеть в самолете всю ночь напролет, не после того, что наверняка будет изнурительным днем. Мы можем уехать на следующий день, после хорошего ночного сна. Поверь мне, WAFA сумеет продержаться без тебя день или два.

Нелли почесал свой блестящий череп и нахмурился. “Обычно я бы в этом не сомневался. Но... Хорошо, мы вылетим на следующий день ”.

“Мы” было предрешенным решением. В течение дюжины лет, с тех пор как она уволилась с преподавательской работы, Фрида сопровождала его на конференциях и съездах. Иногда это раздражало, но не часто. Она была чрезвычайно полезна в его поездках, бронировала билеты на самолет и гостиницу, составляла календарь его встреч, даже упаковывала его одежду и избавляла его от сотни надоедливых мелочей. Он понял, что стал заменой поколениям учеников начальной школы, которых она воспитывала в течение двадцати пяти лет, но Нелли это устраивало. Если не он, то кто?

Кроме того, правда заключалась в том, что ему нравилось, когда она была с ним, нравилось начинать и заканчивать день с ней. Они были женаты уже долгое время, и хотя было много взлетов и падений, день без Фриды выбил его из колеи, заставил почувствовать себя не совсем цельным.

“Ты знаешь, зачем я тебе нужна?” - спросила она однажды, когда они обсуждали эту тему. “Потому что без меня ты склонен забывать, что ты августейшая особа и должен вести себя соответственно”.

Что ж, в этом она, безусловно, была права. Было нелегко помнить, что ты была августейшей особой.

Она опустила конверт, который открывала. “Что ты имеешь в виду, обычно у тебя не было бы сомнений?”

“Фрида, ” сказал он, “ Миранда организовала встречу в "Уайтбарк Лодж”. "

“Домик белой коры”! Выражение ее лица было страдальческим. “Что за абсолютно гнилая идея. О чем, черт возьми, она думала?”

“Ну, ты должен помнить, Миранды не было там в ту ночь, когда ... ну, в ночь вечеринки. Никаких воспоминаний о вине для нее ”.

“Я не думаю, что чувство вины - подходящее слово, Нелли. Как кто-либо из вас мог даже мечтать о том, чем это обернется? Вы не можете считать себя ответственными за Альберта Эвана Джаспера - за то, что с ним случилось ”.

Пока она говорила, он кивал вместе с ней, затягиваясь своей трубкой. “Я знаю, Фрида, я знаю”. Он не в первый раз слышал, как она это говорит, и в целом был с ней согласен.

“И все же, ” сказала она, постукивая конвертом по своему удлиненному подбородку, “ это вызовет довольно неприятные ассоциации, не так ли?”

“Это уж точно, черт возьми”. Нелли допил остатки кофе, сильно затянулся своей трубкой, чтобы убедиться, что она все еще горит, и резко встал, не желая сейчас вдаваться в подробности с ней. “Еще даже не девять, и мне не нужно в школу до часу дня, я собираюсь посадить тимьян и кизильник перед входом. Что ты об этом думаешь?”

“Я совершенно поражен, моя дорогая. Они сидят там всего три недели ”.

На самом деле, одна неделя, но для тебя это была Фрида. Она наслаждалась своими маленькими раскопками. Стоя на коленях на солнце, работая с колен в ленивом темпе, Нелли смешал почву для горшков с землей из одной из посадочных ям в предписанном соотношении три к одному.

“Великолепным яростным утром в Нью-Мексико, - писал Д. Х. Лоуренс, - человек проснулся, внезапно проснулась новая часть души, и старый мир уступил место новому”.

Если бы ты спросила Нелли, Лоуренс понял это неправильно. Для него утро в пустыне было расслабляющим, а не заряжающим энергией; фактически, почти анестезирующим. Разреженный, сухой воздух, свежий, яркий свет, холмистые, открытые, усеянные соснами предгорья Сангре-де-Кристос - все это заставляло его чувствовать себя сонным и довольным, гладким, как избалованный домашний кот. Гладкий и отражающий, и, в это особенное утро, немного меланхоличный.

Он размышлял о первой встрече WAFA, состоявшейся десятью годами ранее, когда он обрабатывал почву. “Довольно неприятные ассоциации”, - сказала Фрида, и она выразилась мягко. Чертовски неприятно было то, как он это сформулировал. Как еще это можно назвать, когда ты был ответственен, неважно, насколько непреднамеренно, за смерть - насильственную, ненужную смерть - человека, которому ты был обязан почти всем, что у тебя было важного?

Он откинулся на пятки, отложив лопатку в сторону. Письмо Миранды было бы разослано всем сорока или около того членам WAFA. У четверых из них - и только у четверых - упоминание о “Уайтбарк Лодж” вызвало бы те же самые "довольно неприятные ассоциации".

Ему было интересно, о чем они думают прямо сейчас.

Келли Даффер думала - или, по крайней мере, говорила - о потребностях в самоуважении и потенциале личностного роста студента-антрополога по имени Марк Врум, который был под серьезной угрозой исключения из Университета штата Невада в своем первом выпускном семестре. Будучи председателем департамента, она чувствовала, что от нее требуется высказывать свое мнение.

“Конечно, вы понимаете, - сказала она трем преподавателям, собравшимся в ее кабинете, “ что неудача этого молодого человека не решит ни одной из его проблем”.

“Ну, это помогло бы решить мою проблему”, - проворчала Харлоу Поллард.

Келли проглотила волну раздражения. Если бы он сказал это с намеком на юмор, даже сардонический юмор, она могла бы улыбнуться. Но Харлоу была примерно такой же юмористичной, как треска, и не намного быстрее соображала. И все же, какой был смысл раздражаться? Этот человек заслуживал жалости, упрощенный динозавр, неспособный понять новую динамику образовательной надсистемы и роль академиков как агентов изменений. Бедный Харлоу все еще думал, что он здесь для того, чтобы преподавать антропологию, и точка. Живой аргумент, подумала Келли, против системы владения жильем.

Мардж Харрис, одна из молодых инструкторов, неуверенно пошевелила пальцами, привлекая внимание. “Келли”, - нерешительно сказала она, - “мы все понимаем, насколько ты предана концепции университета как сети социальной поддержки ...”

Харлоу издала неприятный сдавленный звук.

“- но у тебя не было его ни на одном из твоих занятий”, - продолжила Мардж. “Он постоянно неподготовлен. Когда он не спорит, он легкомысленный. Когда мы пытаемся указать на то, чего мы от него ожидаем, он воспринимает это как огромную шутку - ”

“Ах!” - сказала Келли, ухватившись за это, “чего мы от него ожидаем. Разве в этом не может быть проблема прямо здесь? Пытались ли мы приспособиться к его потребностям? Взяли ли мы на себя труд понять, откуда он берется?”

Показательный выпад, подумала Келли, но они трое просто сидели там, онемев и сопротивляясь. Можно подумать, что, по крайней мере, младшие поймут важность структурной гибкости, когда вы имеете дело с дисфункциональным вопросом: “Могу я рассказать вам, что произошло в пятницу?” Сказала Харлоу, лицом вниз, бормоча, обращаясь ко всем им. “Я сдавал свой 304 промежуточный экзамен. Мистер Врум пришел с опозданием на пятнадцать минут, посидел там пять минут, сдал свою работу и ушел. Ты знаешь, что он написал?”

“Нет, что он написал, Харлоу?” Сказала Келли, пытаясь изобразить улыбку деревянными губами. Как странно это было, если подумать, что почти все, что она говорила Харлоу Поллард, требовало с ее стороны такого гранитно-волевого отношения снисхождения. В пятьдесят три года он был на девять лет старше ее, и когда-то давно он был ее главным профессором. Она получила докторскую степень под его руководством, прямо здесь, в штате Невада, и сразу же начала работать временным лектором, когда он уже был штатным доцентом.

И теперь, подумала она, лениво поглаживая маслянисто-коричневый кожаный подлокотник кресла, которое она унаследовала, когда возглавила кафедру, и вот теперь, дюжину лет спустя, она была полноправным профессором и заведующей кафедрой в придачу. И скоро станет деканом факультета, если она все не испортит. А бедная, трудолюбивая, близорукая Харлоу? Харлоу все еще была адъюнкт-профессором. Он был бы доцентом, когда вышел на пенсию. (Скоро, если Бог даст.)

“Ну, вот что он написал”, - бубнила Харлоу. “Извините, проф, не мой день’. Это было написано большими печатными буквами, затем он нарисовал одно из этих, как вы их называете, счастливых лиц и написал: ‘Хорошего дня”.

Он поднял глаза, туповатый и непроницаемый. “Кто-нибудь может сказать мне, что с этим делать?”

Келли устала от разговора, но она наклонилась вперед с тем, что, как она надеялась, выглядело как рвение. “Но разве ты не видишь, что при правильном рассмотрении это его попытка - неуверенная, пробная, чтобы быть уверенным - наладить общение? Это наш шанс ответить, показать ему, что мы заботимся, что мы можем как заботиться, так и осуждать ”.

“Заботливый...?” - Непроницаемым эхом повторила Харлоу. Он действительно, по-настоящему не понял этого, даже не понял слов. Остальные были не намного лучше.

“Ему двадцать восемь лет”, - рискнул сказать Уилл Мартинес, который был не более чем на пару лет старше. “Можно подумать...”

Келли решила, что пришло время утвердить свой авторитет. С меня было достаточно. “Я рада, что вы все поделились со мной своими мыслями”, - оживленно сказала она. “Я многому научился, слушая тебя, но мне ясно, что у нас есть путь к успеху здесь. Я думаю, нам следует посвятить нашу сессию по сплочению команды в четверг практическому обучению ненаправленному консультированию. Я попрошу доктора Меграбиан из отдела развития человеческих ресурсов провести для нас какую-нибудь ролевую игру по решению проблем. Это имеет смысл для всех? Кто-нибудь видит в этом какую-нибудь проблему? Есть ли какая-нибудь обратная связь?”

Кроме смиренного, почти незаметного опущения трех пар плеч, обратной связи не было.

Это не было одним из ее лучших собраний преподавателей, с раздражением подумала Келли, когда за ними закрылась дверь. Она не вызвала достаточного отклика, каким бы раздражающим это неизменно ни оказывалось. Она не дала им почувствовать, что тренировка была их идеей. Ну, чего она могла ожидать? Письмо от Миранды пришло всего час назад, и, конечно, оно расстроило ее. Она была взвинченным человеком; она никогда не утверждала, что это не так.

Харлоу, должно быть, тоже получил свой экземпляр с утренней почтой; этого было бы более чем достаточно, чтобы объяснить, почему он выглядел еще более серым и страдающим диспепсией, чем обычно.

Она достала это из лотка на столе и еще раз просмотрела. Домик белой коры. Какое множество отвратительных воспоминаний всколыхнуло это имя.

Не то чтобы это плохо начиналось, конечно. Насколько она помнила, изначально это была идея Нелли Хоберт: неофициальная конференция-вечеринка-на-пенсии-в-лесу для Альберта Эвана Джаспера, организованная благодарными и обожающими бывшими студентами знаменитого антрополога. Неважно, что Келли не испытывала ни благодарности, ни обожания к старому шовинисту-хулигану; неважно, что она оставила его после двух сводящих с ума лет, чтобы приехать и учиться у менее требовательной Харлоу Поллард, сам запуганный бывший ученик Джаспера. Факты были таковы, что она многому научилась у Джаспера, что ей польстило приглашение на встречу, и что своего рода проводы казались ему должными.

Что ж, старик получил прощание, все в порядке. Прямо из этой жизни. Она не могла утверждать, что сожалеет об этом даже сейчас, но все равно для нее это был ужасный опыт. Долгое время она таскала за собой бремя вины, как будто это была ее вина, ее личные действия, которые привели его к смерти.

Чего, конечно, не было; ни ее, ни чьей-либо еще. Терапевтическо-психодраматическая группа в Эсалене помогла ей выбросить эту нездоровую идею из головы, а выходные в марафоне encounter с последующей неделей трансформационной работы тела и разума представили вещи в их истинной перспективе: Альберта Эвана Джаспера “довели” до ничего; он принимал свои собственные решения, следовал своим собственным курсом и шел - решительно и высокомерно, как всегда, - к своему собственному насильственному концу.

И теперь, даже после смерти, даже десять лет спустя, даже после того, как она выбросила это из головы - по крайней мере, она так верила - он был здесь, все еще разрушая ее жизнь. И, без сомнения, делаешь то же самое с Нелли Хоберт, и беднягой Харлоу, и остальными.

Черт бы его побрал, подумала она.

В своем меньшем и более пыльном кабинете, двумя этажами ниже кабинета Келли, Харлоу Поллард тупо уставился на письмо Миранды. Его переполняло чувство надвигающейся обреченности, рокового круга, который вот-вот замкнется. Домик белой коры. Когда он впервые прочитал эти слова несколько часов назад, его немедленной реакцией было инстинктивное отвращение. Он бы не пошел. Как он мог? Как могла Келли, как мог любой из них? Но затем на него нашло что-то вроде отчаянной, ужасной покорности. О, да, он бы вернулся. Часть его всегда знала, что однажды он это сделает, что его долгое испытание разрешится там.

Он нахмурился, прощупывая средним пальцем место под грудиной, где была сосредоточена знакомая боль, где, он был уверен, он мог чувствовать кислоту, разъедающую слизистую оболочку желудка. Он достал пару жевательных таблеток пепто-Бисмола из маленькой коробочки в нижнем ящике своего стола и заставил их проглотить пересохшее горло, запив глотком травяного чая, который стоял у него на столе со вчерашнего дня.

Боже мой, Боже мой, домик белой коры.

Не то чтобы он нес ответственность за то, что там произошло. Никто не смог бы так сказать. Из всех них он, вероятно, был наименее виноват. Тогда чья это была вина? Ну, это зависело от того, как вы на это смотрели. С одной стороны, можно сказать, что это касалось всех, косвенным образом, конечно. С другой стороны, разве это не был на самом деле сам Джаспер…

Харлоу провел рукой по глазам. Пухлыми, нетвердыми пальцами он сорвал пластиковую обертку с еще двух розовых таблеток Пепто-Бисмола в форме сердечек.

В нескольких сотнях миль к востоку, в похожем офисе в похожем здании в кампусе Технологического института Колорадо, профессор Лиланд Роуч не испытывал подобных страданий. Счастливый, поглощенный своей работой, его худощавая и узкоплечая фигура сгорбилась над ноутбуком на его столе, он просматривал свой последний вклад в Southwestern Journal of Paleopathology. Его собственные слова, элегантные и авторитетные, успокаивающе вспыхнули на экране:

...эти образцы фекалий затем регидратировали в водном растворе тринатрийфосфата, что привело к выделению четырех ооцист паразитического простейшего, идентифицированного как принадлежащего к роду Eimeria; наиболее вероятно, E. piriformis. Это провокационное обжигающее…

"Равномерное щелканье дрогнуло, затем прекратилось. Горит? Тик раздражения подергал его старомодные, прямые, как карандаш, усы. Лиланд перевел курсор назад и нажал клавишу удаления. Сжигание исчезло, чтобы быть замененным поиском. Лиланд сверился со своими записями, согнул пальцы и снова наклонился вперед. Но дальнейшие слова не появились на экране. Его мыслительные процессы были нарушены.

Он прочитал письмо Миранды, когда оно пришло тем утром, прикрепил к нему записку, в которой Элоизе поручалось забронировать для него авиабилеты и жилье, и выбросил это из головы. По крайней мере, так он думал. Но теперь, здесь появлялось горение, когда он имел в виду поиск. Оговорка по Фрейду, подумал он с отвращением. Лиланд не одобрял фрейдистские оговорки, поскольку они не соответствовали его представлениям о том, как должен работать чей-либо разум. По его мнению, они представляли собой своего рода ментальную нелояльность, подлый обман, совершенный каким-то извращенным уголком собственного мозга. Лиланд гордился собой за то, как редко он допускал подобные промахи.

Его особенно беспокоило, что он сделает это сейчас. У его разума не было причин играть с ним злые шутки. Он ничего не подавлял, ничего не скрывал от самого себя. Что там было скрывать? С людьми случались ужасные вещи. Никого нельзя было винить.

Некоторые другие смотрели на это по-другому, конечно, но это была их проблема, а не его. Никаких власяниц и пепла для Лиланда Роуча, никаких раздираний одежды, никаких битий в грудь и поношений. Жизнь была достаточно трудной и без того, чтобы брать на себя ответственность за вещи, которые не были под чьим-то контролем.

Успокоенный этими в высшей степени разумными размышлениями, он мысленно открыл ящик в воображаемом шкафу, убрал тревожащие мысли - метафора была его собственной - и захлопнул ящик. Затем он более спокойно вернулся к интеллектуальным удовольствиям от предмета, на который он давал пояснения. Тихое пощелкивание возобновилось.

Это провокационное открытие подчеркивает потенциальный вклад фекалий в более глубокое понимание…

“Пошел ты, приятель!” Лес Зенкович кричал, отвечая на только что брошенные в него проклятия. Для пущей убедительности он помахал средним пальцем из окна своего Porsche.

Водитель другой машины, перегнувшийся через свое сиденье, открыл рот, уже перекошенный от ярости, но затем впервые хорошо рассмотрел Леса: Черт, парень был сложен как Невероятный Халк. Сглотнув, он зажал рот, поспешно затормозил и поплыл назад. Если этот монстр хотел, чтобы весь мост принадлежал ему, он мог его получить, и добро пожаловать на него. “Что ты дашь восьмисотфунтовой горилле?” - гласил старый анекдот. Ответ: “Все, что он, черт возьми, захочет”.

Сидя в Porsche, Лес отрегулировал громкость на кассете Creedence Clearwater и продолжил свой путь на восток сквозь застывшее движение на мосту Окленд-Бэй-Бридж. Этот обмен репликами его не встревожил. К тому времени, как он вернется домой в Кенсингтон, об этом будет полностью забыто. Люди были нервными в эти дни, вот и все, особенно на мосту. Так было с момента землетрясения, и, по мнению психологов, так будет еще некоторое время.

Не то чтобы это сильно повлияло на психику Леса. Несколько вещей удалось. Лес гордился непринужденным подходом к жизни, “мистер ”Меллоу", - так его называли в аспирантуре, и не только потому, что тогда он был наркоманом. Принимай вещи такими, какие они есть, это был его девиз. Никто не уходит из этого мира живым, и ты вполне можешь наслаждаться всем, пока ты здесь. Значительная часть удовольствия, как он узнал, заключалась в том, чтобы наблюдать, как другие люди без необходимости портят себе жизнь всеми возможными способами.

Жизнь была достаточно сложной и без выдумывания проблем, но иногда он казался единственным человеком, который это понимал.

Теперь возьмем, к примеру, письмо Миранды. Он получил это в тот день в своем офисе на Мишн-стрит. Предполагая, что другие тоже получили это сегодня, было четыре человека, которые прямо сейчас рвали на себе волосы из-за этого: Нелли, Лиланд, Харлоу и Келли. Ну, не Нелли. Не нужно дергать за волосы. Но никто из них не мог быть по-настоящему счастлив от возвращения в Whitebark Lodge. Поговорим о плохой карме.

Если бы они просто вышли в самом начале и рассказали всем, что произошло, все это было бы уже древней историей. Лес сказал так в то время, но все остальные шикнули на него, и поэтому он согласился, каким бы глупым это ни было. И вот, на протяжении десяти лет, когда бы они ни встречались, между ними было это подводное течение, этот убогий, вшивенький маленький секрет.

На самом деле, они играли так откровенно, что даже Миранде не сказали, что произошло. Она жила в Бенде, недалеко от лоджа, и ей посчастливилось быть в тот вечер на каком-то семейном мероприятии - вероятно, выходила замуж или разводилась; она часто делала и то, и другое. Все, что она знала, это то, что Джаспер решил внезапно уйти, без объяснения причин, что было достаточно правдой. Очевидно, это было все, что она знала об этом, иначе она никогда бы не организовала еще одну встречу в Whitebark.

В конце моста он повернул на север, на еще более забитое шоссе 80. Даже в Porsche у него не было места для маневра, и ему пришлось пережидать давку, как и всем остальным. Тем не менее, на его лице была полуулыбка, когда он отстукивал такт “Rollin’ on the River" на руле.

Он едва мог дождаться, чтобы увидеть, как старые пердуны собираются с этим справиться.

“Уже двенадцать часов?” Нелли подняла взгляд с того места, где он стоял на коленях, его ноздри наполнил острый, сладкий запах тимьяна.

“Да”, - сказала Фрида. “Тебе лучше подумать о том, чтобы подготовиться. Вот, я принесла немного чая.”

“Не могу поверить, что я занимаюсь этим почти два часа”, - сказала Нелли, отряхивая грязь с его бедер. Он приподнялся и поморщился, когда его колени разжались. “О, боже. Если подумать, может, я и смогу.”

Он осторожно сел рядом с Фридой на каменную скамью и взял предложенную ею кружку. “А, ” сказал он с удовольствием, - как раз то, что мне было нужно. Что ты думаешь о растениях?”

“Они просто прелестны. Нелли, я тут кое о чем подумал.”

“По поводу чего?”

“Об Альберте Джаспере. О его останках. Разве я не помню какую-то проблему о том, что с ними делать? Что с ними стало?”

Нелли, к которому вернулась его обычная жизнерадостность во время работы, ухмыльнулся. Его короткая седая борода лихо торчала. “А, что ж, это интересный вопрос. Как оказалось, я думаю, у нас для всех припасен небольшой сюрприз на этот счет. Ты тоже.”

“Какого рода сюрприз?” - недоверчиво спросила она. “Если бы я сказал тебе, это было бы не так, не так ли?” Пока он пил чай, Фрида изучала его своим пристальным взглядом поверх очков. “Мне не нравится это выражение твоего лица”.

Его глаза открылись шире. “Посмотри?” - сказал он предсказуемо.

“Я вижу, как в тебе проглядывает это нездоровое чувство юмора”, - сказала Фрида.

Нелли выпрямился. “Ну, Фрида, что за слова”.

ГЛАВА 2

“Позвольте мне прояснить”, - сказала Джули, намазывая сливочно-сырный соус морковной палочкой. “Ты хочешь, чтобы я использовал недельный отпуск, чтобы пойти послушать, как кучка антропологов бормочет в свои бороды о месте марапитеков в эволюции гоминидов?" Как в прошлом году в Детройте?”

“Это Рама питекус”, - неразумно сказал Гидеон. “И это были антропологи-эволюционисты. Правда, они могут стать немного душноватыми. Но это судебные антропологи. Шардоне или шабли?”

“Который из них открыт?”

“Шардоне”.

“Это то, что я буду есть”.

Он разлил по бокалам для них обоих, холодное вино звякнуло о донышки бокалов на полых ножках, затем отнес бокал Джули к ней.

“Модные очки”, - сказала она. “Я почти забыл, что они у нас были”. “Шикарный ужин”, - сказал ей Гидеон. “Как ты скоро увидишь”. Джули была в гостиной, просматривая дневную почту, в то время как Гидеон работал на открытой кухне, разговаривая с ней через широкую стойку. Четверг был одним из его вечеров, когда он готовил ужин, поскольку у него были занятия только в 10: 00 утра, и притом легкие, в то время как она работала, как обычно, с 8:00 до 5:00, заканчивая ужасным еженедельным собранием персонала. Сегодняшний день, судя по тому, что она ему рассказала, был еще более сумасшедшим, чем обычно, и он был рад видеть, что она начала расслабляться.

“В любом случае, - сказал он, - судебные антропологи - гораздо более свободная публика, более живая, более непочтительная”.

“О, держу пари. Я могу только представить все замечательные темы для разговора: обращение с разложившимися останками, оценки времени смерти ... ”

“Ну, да, но это не только бизнес. Многие люди приводят жен и мужей. У вас будет достаточно времени, чтобы осмотреть достопримечательности и просто полениться. Послушай, прочитай письмо, ладно? Тот, что от Миранды Гласс, с фирменным бланком Музея естественной истории.”

Джули порылась в тарелке с сырыми овощами и выбрала стебель брокколи. Затем она выудила письмо из кучи почты. Позади нее большое эркерное окно выходило на влажный, мрачный мир. Это был типичный день начала мая в Порт-Анджелесе, штат Вашингтон: сырой, пасмурный и моросящий. Небо в 6:00 вечера выглядело точно так же, как и в 8:00 утра, невыразительным и унылым сланцевато-серым. Согласно прогнозу погоды в КИРО, завтра все будет выглядеть примерно так же.

“Членам Западной ассоциации судебных антропологов”, - прочитала она вслух. “Уважаемые товарищи похитители тел. Быстро приближается 16-22 июня, неделя наших долгожданных мясных блюд на косточках и сосисок. Настоящим, как хозяин этого года, я сердечно приветствую тебя ”.

Она посмотрела на него из-под приподнятых бровей. “Запеканка с костями и сосисками? Что ж, ты, безусловно, прав насчет того, что они не душные ”.

Он улыбнулся. “Миранда немного более непочтительна, чем большинство. Читай дальше ”.

“Вполне уместно, - продолжила она, - что в этом году просвещение и веселье пройдут там, где все началось: в ветшающем, но все еще живописном отеле Whitebark Lodge близ Бенда, штат Орегон. Я должен сказать вам, что ложа не совсем такая, какой была десять лет назад (кто из нас?), Но руководство обещает сделать все возможное. Ужин и континентальный завтрак будут подаваться ежедневно, а те из вас, кто желает большего разнообразия, найдут рестораны Bend и Sisters всего в нескольких минутах езды от отеля. Кроме того, в универсальном магазине в близлежащем кемпинге Шерман имеется достаточный запас изысканных блюд (болонья, американский сыр, тунец), которые вы можете приготовить в уединении своих коттеджей. Как обычно, мы пристроим котенка, который позаботится об обеде и напитках, чтобы нас без необходимости не отрывали от наших научных занятий. Естественно, что питьевая вода, более крепкая, чем диетическая кола, - это ответственность каждого человека. Как всегда, час коктейлей начинается с восходом солнца”.

Улыбаясь, она снова подняла взгляд. “Может, мне стоит уйти, просто чтобы присмотреть за тобой. Вы что, ребята, совсем не работаете?”

“Конечно, мы делаем. Не позволяй стилю Миранды сбить тебя с толку. Мы можем быть неформальными, но WAFA - достойная, профессиональная организация, и мы работаем чертовски усердно. Слушай.” Он зашел в гостиную, чтобы взять немного овощей и соуса для себя, и взял у нее письмо, открыв вторую страницу.

“Вот. ‘Темы круглого стола будут включать корректировку стандартов старения в свете сегодняшних ускоряющихся темпов взросления; расовые различия в половом диморфизме; переломы черепа от удара тупым предметом; и новые разработки в компьютерных сетях данных судебной экспертизы”.

“Очень впечатляет”.

Гидеон принял это с повелительным кивком. “‘Кроме того, мы пытаемся напугать агента ФБР или работающего полицейского высокого уровня, чтобы он провел инструктаж о том, что можно и чего нельзя делать на месте преступления, что, как мне ни больно это признавать, большинству из нас может очень пригодиться. (Свяжитесь со мной, если вы знаете каких-либо вероятных кандидатов на это. Никакого гонорара, но мы покроем расходы.) Как обычно, одним из основных моментов нашей конференции будет ...’ Он кашлянул и сложил лист. “Что ж, ты уловил идею”.

Она выхватила это у него. “‘... будет нашим конкурсом за самый дикий, странный случай за последние десять лет. Представь самые странные, нестандартные поступки, с которыми тебе посчастливилось (?) быть связанным за последнее десятилетие. Победитель получит футболку с соответствующим и значимым слоганом WAFA, таким как “Десять лет пива на завтрак”.’

Джули серьезно кивнула. “Достойный’ вряд ли отдает тебе должное.”

“Разве я не говорил, что это не только бизнес? Судебно-медицинская экспертиза может быть довольно мрачной. Тебе нужно немного комического облегчения ”.

“Правильно”, - сказала она, снова начиная читать вслух, когда он вернулся на кухню. “Еще одним ярким событием, - с надеждой сказала она, - станет открытие, после почти года лихорадочной подготовки, выставки "Убийства, хаос и страдания" в Центральном музее естественной истории штата Орегон. Это, как вы знаете, первая в стране постоянная крупномасштабная выставка судебной антропологии, и, если я сам так скажу, это собьет вас с ног!

“Воскресный полдень отведен для того, чтобы расслабиться, поприветствовать старых друзей, поднять парочку и подобных интеллектуальных занятий. Вечером, пожалуйста, планируй быть гостями музея на дне открытых дверей и приеме. В понедельник мы закатываем рукава и приступаем к делу с нашей первой рабочей сессией. Супруги / любовники / друзья / кто угодно могут понежиться в лучах солнца у бассейна, или поиграть в теннис, пинг-понг или баскетбол, или отправиться на верховую прогулку или в пеший поход - или, если достаточно отчаянно, всегда могут присутствовать на наших занятиях.

“Дополнительным угощением в этом году станет завтрак "чак-универсал", чтобы покончить с делами в середине недели. В четверг утром у нас будет трехмильная групповая конная прогулка к деревенскому месту для пикника, где нас будут ждать блюда - бекон, яйца, кофе и так далее, с благодарностью от лоджа ”.

Джули задумчиво потягивала вино. “Я признаю, это звучит забавно”.

“Конечно, это так”, - сказал он, воодушевленный. “И разве несколько дней в центральном Орегоне не звучат неплохо? Голубое небо, теплое солнце, сухой воздух...”

“Не совсем, спасибо”.

Естественно, нет. Выросшая на северо-западе Тихого океана, она процветала среди прохладных туманов и пышной, влажной зелени полуострова Олимпик. Как ни удивительно, так поступил и Гидеон, уроженец Южной Калифорнии. Тем не менее, к тому времени, когда наступил май - после полугода мрачных дней и бесконечных, накрапывающих серых дождей, а впереди еще два месяца - он был готов продать свою душу за несколько дней жаркого, безоблачного солнечного света. Было трудно вспомнить, что кто-то мог чувствовать иначе.

С бокалом вина в руке она снова начала читать, затем подняла голову, когда он увеличил огонь под оливковым маслом. “Мм, это начинает вкусно пахнуть. Что у нас, в любом случае, на ужин?”

“Обжаривайте креветки с чесночно-базиликовым соусом и кедровыми орешками поверх феттучини”.

Она была явно впечатлена. “Это звучит замечательно. Как долго это будет продолжаться? Я умираю с голоду”.

“Я не знаю, я посмотрю, что написано на банке”. “Нет, серьезно”.

Он заглянул в рецепт и произвел быстрые подсчеты. “О, должно пройти не более получаса. Скажем, самое позднее, в семь часов.”

Джули вздохнула. “Скажем, в восемь часов”, - пробормотала она более или менее самой себе.

Джули готовила на удивление быстро. Ее пребывание на кухне было размытым, эффективным всплеском активности, когда все, казалось, делалось в одно и то же время. Гидеон подходил к приготовлению блюд более неторопливо, нарезая и раскладывая все заранее, чтобы он мог приятно провести время за приготовлением, поставив рядом свой бокал вина. В результате, они оба согласились, что ему это понравилось больше, но то, что заняло у нее сорок минут, скорее всего, заняло у него два часа.

“Скажем, в семь тридцать”, - сказал он ей. “Съешь еще одну морковную палочку”. Он налил ей еще вина и вернулся к нарезке листьев базилика.

Джули вернулась к письму. “Ежегодный мемориальный конкурс Альберта Эвана Джаспера по приготовлению сосисок, пению песен и чугалугу в честь Альберта Эвана Джаспера начнется в свое время, в 19:00 вечера, в пятницу, и закончится Бог знает когда.’ - Она вопросительно посмотрела на него. “У тебя действительно есть сингалонг?”

“Абсолютно. Это очень весело ”.

“А соревнование в чугалуге?”

Он засмеялся, отправляя базилик в блендер вместе с чесноком и сыром пармезан. “Поэтическая вольность”.

“А кто такой Альберт Эван Джаспер? Я знаю это имя...”

“Один из первых физических антропологов. Ученица Хрдлики. Он был одним из первых, кто по-настоящему увлекся судебной экспертизой. Сама идея WAFA родилась из своего рода вечеринки по случаю его выхода на пенсию, которую устроили некоторые из его бывших студентов. Они все собрались на несколько дней в этом домике из белой коры и поговорили о судебной антропологии ”.

“Да, я слышал, что эти вечеринки для пенсионеров могут быть довольно бурными”.

Он улыбнулся. “Я думаю, из этого получилось какое-то хорошее обсуждение, и они решили расширить его и проводить раз в два года. Я уже побывал на паре из них, и они оказались полезными. Тоже весело ”.

“Я так понимаю, сам Джаспер сейчас мертв?”

Гидеон пару раз включил и выключил блендер.

“Да, он умер прямо там, в Орегоне, на самом деле. Так и не смог насладиться своей отставкой ”.

“Он умер на собственной вечеринке по случаю выхода на пенсию?”

“Ну, не совсем в момент, но сразу после. Он погиб в автобусной катастрофе по дороге в аэропорт Портленда ”.

“А теперь, ” сказала она задумчиво, - у него ежегодный конкурс по приготовлению сосисок и чугалуга, названный в его честь. Интересно, как бы он к этому отнесся ”.

“О, он был эксцентричной старой птицей. Из того, что я знаю о нем, я думаю, он получил бы удовольствие от этого.” Он окунул деревянную ложку в базиликово-чесночную смесь, попробовал ее и добавил еще немного пармезана. “Что ты скажешь, Джули? Ты придешь? Для тебя это было бы чем-то другим ”.

“Гидеон, я бы хотела, но третья неделя июня для меня - настоящая пытка. У меня уже назначено четыре встречи ”.

“Ты не мог бы отложить их на неделю? Перенести их на неделю?”

“Невозможно, пришло время ежеквартального обзора”.

“Как насчет того, чтобы попросить Дона взять их для тебя? Тебе не помешало бы немного времени, чтобы расслабиться ”.

“Ты бы хотел, чтобы я это сделал? Снять с себя ответственность?”

Джули была смотрителем-смотрителем в штаб-квартире Олимпийского национального парка, там, в Порт-Анджелесе. Как хорошо знал Гидеон, она серьезно относилась к своей все более напряженной работе.

“Нет. Да”.

“Спасибо, это полезно”.

“Ах, Джули, просто это ... Ну, я ненавижу быть вдали от тебя, если я могу с этим поделать. Девять дней...”

Она мгновенно смягчилась, наклонившись вперед, чтобы положить свою руку на тыльную сторону его ладони. Ее черные глаза сияли. “Ну, почему ты не сформулировал это так с самого начала, тупица? Что это была за чушь насчет расслабления и солнечного света?”

Он ссутулил плечи. “Я был смущен. Предполагается, что зрелые люди не должны быть так чертовски зависимы от других людей ”.

“Не могу не согласиться”. Она наклонила голову, улыбнулась. “Так ты хочешь забронировать билеты на самолет, или это должен сделать я?” Гидеон рассмеялся. “Я сделаю это”.

Он начал ложкой добавлять базиликовую смесь в горячее оливковое масло. “Знаешь, о чем я подумал?” сказал он через плечо.

“Что? Боже мой, как вкусно пахнет ”.

“Я думал спросить Джона, не хочет ли он провести ту сессию о том, что можно и чего нельзя делать на месте преступления. Было бы забавно взять его с собой, ты так не думаешь?”

“Джон Лау? Наш Джон? Ты шутишь.”

“Что плохого в этой идее? Он настоящий агент ФБР, не так ли? Он первоклассный коп, и он знает порядок действий на месте преступления - он определенно устроил мне ад, когда я все испортил. Я думаю, он был бы рад возможности сказать аудитории профессоров, чтобы они смотрели, куда они ставят ноги ”.

“Я думаю, ему бы это не понравилось. Он терпеть не может читать лекции. Не то чтобы не было бы приятно видеть его там.”

“О, держу пари, я смогу привести его в чувство”.

“Ты что, издеваешься надо мной? Ты думаешь, я собираюсь встать и произнести речь перед кучкой докторов философии. профессоров с длинными седыми бородами? Ты не в своем уме ”.

Гидеон улыбнулся в трубку. “Что это с бородами? Я доктор философии. профессор. У меня есть борода?”

“Я не буду этого делать, док. Найди кого-нибудь другого ”.

“Я делаю тебе одолжение, Джон. Ты всегда жалуешься, что криминалисты не разбираются в работе полиции. Это твой большой шанс. У тебя будет плененная аудитория ”.

“Ни за что”.

“У тебя может быть четыре часа, если ты этого хочешь”.

“Огромное спасибо”.

“Встреча недалеко от Бенда”.

“Согнуться?”

“Бенд, Орегон”.

“Что находится в Бенде, штат Орегон?”

“Солнышко”.

Тишина. Гидеон ждал.

“Люди катаются на лыжах в Бенде, штат Орегон”.

“Только зимой, Джон. Климат высокогорной пустыни. Вчера температура была почти семьдесят, влажность восемнадцать процентов. Солнечный. Я проверил это в газете.”

Гидеон знал, что то, что не сработало с Джули, скорее всего, сработает с Джоном, коренным гавайцем, чьим представлением о хорошей погоде был июльский день в Юме, штат Аризона. Даже на Гавайях было слишком прохладно, чтобы удовлетворить его, и слишком влажно. ФБР, руководствуясь бюрократическим капризом, направило его в Сиэтл, где два месяца светит солнце (в хороший год) и десять месяцев моросит пронизывающий до костей дождь.

“Мы, вероятно, могли бы оправдать два или три дня, проведенные там для тебя”, - сказал Гидеон. “Если хочешь, можешь присутствовать на других занятиях ... или просто полежать у бассейна”.

“Три дня?” Сказал Джон, и Гидеон понял, что все решено. Он мог представить Джона на другом конце провода за своим столом на пятом этаже Федерального здания, задумчиво смотрящего на дождливые улицы центра Сиэтла и мрачный, пропитанный туманом Саунд в нескольких кварталах от него. В каком-то смысле Гидеон сжульничал или, по крайней мере, собрал колоду; он подождал несколько дней, прежде чем позвонить, позволив ненадолго установиться относительно сносной погоде, пока не наступил еще один по-настоящему ужасный день.

“Было бы неплохо”, - сказал Джон. “Кто платит?”

“Мы делаем. И если вы хотите, я могу отправить письмо на фирменном бланке WAFA с просьбой о ваших услугах ”.

“Это было бы хорошо. Applewhite, вероятно, позволила бы мне сделать это в рабочее время ”.

“Отлично, я позабочусь об этом прямо сейчас”. Он начал вешать трубку.

“Подожди, подожди!”

Гидеон снова поднес трубку к уху. “Что?” “Не подписывай это, док”.

“Почему бы и нет?”

“Потому что ты заставляешь Эпплуайт нервничать”, - сказал Джон со своей обычной прямотой. “Ничего личного. Он просто говорит, что каждый раз, когда мы используем тебя, все становится странным ”.

“Я сообщаю о том, что нахожу”, - сказал Гидеон. “Мне жаль, если это все усложняет для тебя”.

“Эй, не злись на меня. Applewhite просто любит приятные простые случаи, без осложнений ”.

“Ну, это не судебное дело; это просто кучка седобородых, собравшихся вместе, чтобы поговорить о костях, помнишь?” “Да. Но все равно, сделай мне одолжение, хорошо?” Гидеон вздохнул, затем рассмеялся. “Хорошо, я попрошу Миранду Гласс подписать это, как тебе?”

“Прекрасно. Просто не впутывай в это свое имя, ладно? Без обид, док.”

Когда пришло время бронировать билеты на самолет, они передумали и решили сесть за руль. Восемь или около того часов в машине были бы своего рода плавающим периодом декомпрессии между двумя местами для Джули, чья работа ничуть не облегчалась обычными заморозками, сокращениями и прочими истериками, которые традиционно сопровождали четвертый финансовый квартал федерального правительства. Они не торопились, не то чтобы в этой части мира был какой-то выбор. Порт-Анджелес располагался на самом верху шоссе 101, где оно сужалось до двух полос и огибало Олимпийский полуостров, и ты мог ехать на восток или запад и все равно оказаться в Лос-Анджелесе через три дня, предполагая, конечно, что это было то, что ты хотел сделать.

Они поехали на восток, а затем на юг, в обход Олимпийских игр, вниз вдоль канала Худ, проезжая сонные городки, построенные вокруг устричных залежей, мимо Дакабуша, Лиливапа и Досуоллипса, ни один из которых не выглядел так, как будто им было наплевать на проблемы с перераспределением в четвертом квартале. Они остановились на обед в Tumwater и выполнили свой долг туристов, осмотрев пивоварню и насладившись ею.

Затем мы выбрались из тумана и папоротников полуострова на шоссе 5, настоящую автостраду, где местность открылась и выровнялась. К югу от Чехалиса в поле зрения высилась гора Сент-Хеленс, колоссальная и безошибочно узнаваемая, за ее пологой вершиной услужливо тянется монументальный шлейф белого пара, напоминающий открытку.

Они провели ночь в мотеле в Портленде, наслаждаясь тихим ощущением приключения, которое сопровождало пребывание в месте, где никто в мире не знал, что они были. Утром они остановились в Салеме на поздний, неторопливый завтрак и поехали по дороге через перевал Сантиам вверх, к Каскадам, через странный, черный вулканический гребень самого перевала, и на полпути вниз по лесистому восточному склону, преодолев за три часа то, на что не так уж много лет назад у обозов ушло десять изнурительных, опасных дней.

В два часа они заехали на затененную парковку перед главным зданием отеля Whitebark Lodge. Письмо Миранды заставило их ожидать, что это обветшалый дом, и это было правдой, что повсюду были признаки запущенности: коричневые коттеджи, не покрашенные годами или, возможно, десятилетиями; просторные, когда-то пышные лужайки, которые теперь выглядели как луга, выстриженные козами, заросшие кочками и одуванчиками; щедро посаженные цветочные бордюры, наполовину скрытые сорняками; водоросли цвета ржавчины, процветающие на поверхности мелкого пруда, который был образован путем отвода рукава ручья, который протекал через собственность. Но в целом получился эффект деревенского комфорта и сурового западного уюта, расслабленной и сердечной матроны (или, что еще лучше, мадам), возможно, сейчас ей немного не повезло, но у нее все еще впереди.

В их трехкомнатном коттедже по углам были пыльные шарики, а на подоконнике лежала скрученная грязная мухобойка, но на сосновой кровати было также свежее деревенское одеяло, довольно чистая кухня, построенная не далее чем в пятидесятых годах, и массивный камин из речного камня в одном из углов гостиной. Стены, двери, полы, шкафы и даже потолки были покрыты толстым слоем шеллакированных, блестящих сосновых панелей с сучковатыми вставками. Под поверхностной пылью, от которой было легко избавиться с помощью веника из шкафа, все казалось чистым, и в целом они думали, что это просто прекрасно.

Что касается Гидеона, солнечный свет, лившийся через окна, как будто это была самая естественная вещь в мире, тоже не причинял вреда.

ГЛАВА 3

Конференция началась так же, как и любая другая. Участники явились к стойке регистрации конференции, где они получили свои бейджи (Гидеон сказал: “ПРИВЕТ! Меня зовут ОЛИВЕР ГИДЕОН”), пообщался с другими рано прибывшими и возобновил старые знакомства.

Среди этих приятелей были предсказуемые возгласы удивления по поводу количества новых лиц, которые можно было увидеть в этом году, наряду с теплыми разговорами о старых временах, когда судебная антропология была новой и все ее специалисты могли поместиться - действительно, поместились - за одним столом средних размеров в пиццерии Shakey's в Лос-Анджелесе. Теперь тебе было трудно найти знакомое лицо в толпе. Кем, гласил рефрен, были все эти люди?

В случае Гидеона, как и во многих других, это было больше, чем просто разговор. Для Гидеона судебная антропология - применение знаний о человеческом скелете в ситуациях, связанных с убийством и других, когда от костей ничего не оставалось - была второстепенной; достаточно интересной сама по себе, но определенно второстепенной по сравнению с его интересом к эволюции гоминидов, который сам по себе приводил его на пять или шесть встреч в год. В результате ему удалось посетить только две из проводимых раз в два года конференций WAFA: вторую с двенадцатью участниками и третью с двадцатью. Там не было ни аспирантов, ни членов семьи, которые присутствовали.

В этом году зарегистрировались шестьдесят два человека, в том числе двадцать один студент, и по крайней мере треть привела с собой супругов / любовников / друзей / кого угодно. Они заполнили большую часть старого домика.

Когда Гидеон вернулся со своим регистрационным пакетом, коттедж был пуст. Он нашел Джули снаружи, мирно сидящей под парой сосен у пруда. Она сидела в громоздком деревянном садовом кресле, закинув ноги на второе кресло и скрестив их в лодыжках, с романом Энн Тайлер в мягкой обложке на коленях. Качающиеся ветви разбивали падающий на нее свет на движущиеся водянистые осколки, как это, искусно расфокусированная викторианская фотография - все сияющие, нечеткие блики и мягкие очертания; сладкое, печальное воспоминание о чем-то любимом и потерянном. Его горло внезапно сжалось.

Она закрыла книгу и лениво посмотрела на него. “Боже, я чувствую себя расслабленным”.

Он прочистил горло. “Мальчик, ты хорошо выглядишь”. Она улыбнулась. “Поцелуй”, - сказала она, - “пожалуйста”.

Он опустился на колени и нежно поцеловал ее в губы. Когда он отодвинулся, она снова наклонила его голову к себе, снова поцеловала его, нежно прикусив его губу. “Я люблю тебя”.

“Ты знаешь,” сказал он хрипло, “у нас есть время, чтобы...”

“Нет, мы этого не делаем. Мы должны быть на приеме в музее в пять ”.

“У нас есть время, если мы поторопимся”.

“Кто хочет поторопиться? Я свободен этим вечером после приема. Как насчет тебя?”

“Что ж, я довольно занят, но я постараюсь помочь тебе”. Он поцеловал ее еще раз, встал и занял оставшийся стул. “Хорошая книга?”

“Угу”. Она потянулась, положила книгу на стол и указала на регистрационный пакет. “Там есть что-нибудь интересное?”

“Я сомневаюсь в этом”.

Но самый верхний пункт доказал, что он ошибался: письмо от Нельсона Хоберта, председателя антропологического факультета Северного Нью-Мексико и президента Национального общества судебной антропологии, головной организации WAFA. Он молча просмотрел это.

Дорогой коллега:

Как многие из вас знают, огромный вклад Альберта Эвана Джаспера в нашу область не закончился с его смертью. В завещании доктора Джаспера предусматривалось пожертвование его останков NSFA, организации, которой он руководил в течение стольких лет, с условием, что они будут использованы “для расширения знаний и / или образования в области науки идентификации человеческого скелета”.

По иронии судьбы, подробности его трагической смерти сделали такое заявление проблематичным, и в течение десяти лет его останки хранились в ожидании соответствующего распоряжения. Однако недавно представилась возможность исполнить его желания, а именно, установить крупную выставку судебной антропологии в Центральном музее естественной истории штата Орегон в Бенде.

Контакты с Мирандой Гласс определили, что на выставке не было материалов для идентификации по обгоревшим останкам скелета, и что она приветствовала бы материалы доктора Джаспера для этой цели. Хотя, казалось бы, это счастливо разрешило проблему, вы поймете, что это подняло вопросы деликатности и вкуса, особенно в отношении семьи доктора Джаспера. Поэтому, прежде чем продолжить рассмотрение вопроса, было запрошено одобрение семьи.

Я рад сообщить, что сын и душеприказчик доктора Джаспера, доктор Каспер Джаспер, от всего сердца одобрил захоронение останков своего отца таким образом, и они были перевезены в Бенд около двух недель назад. Миранда заверяет меня, что они будут установлены на постоянной основе как раз к воскресному предварительному приему для членов WAFA. Как давний партнер Альберта Эвана Джаспера, я могу заверить вас, что этот окончательный результат его завещания полностью соответствует его пожеланиям.

От имени NSFA, добро пожаловать на пятую проводимую раз в два года конференцию WAFA. Я сожалею, что личные дела помешают моему приезду до вечера понедельника, но я с нетерпением жду возможности поприветствовать вас всех тогда.

“Ну, я думаю, ты должна была бы сказать, что это довольно интересно”, - сказал Гидеон, передавая ей это.

Она едва начала читать это, когда подняла глаза, нахмурившись. “По иронии судьбы, обстоятельства его трагической смерти сделали такое заявление проблематичным ...’ Что это значит? Разве ты не говорил мне, что он погиб в автобусной катастрофе здесь, внизу?”

“Это значит, что от него мало что осталось, а то, что было, было в довольно плохом состоянии. Фактически, подгорел до хрустящей корочки. Он и еще тридцать или сорок человек. Автобус врезался в какой-то бензовоз и практически взорвался в огне. Это было действительно ужасно, я понимаю. Там мало от кого осталось ”.

“Тогда откуда они знают, кто из них был Джаспером?”

“Это было нелегко. Нелли и другие работали над жертвами в течение нескольких дней, и они так и не смогли точно опознать всех. В случае Джаспера челюстная кость и некоторые зубы все еще оставались, и они смогли сопоставить их с его старыми стоматологическими картами ”.

С парковки перед главным зданием до них донеслись звуки заводящихся автомобилей. Гидеон посмотрел на свои часы. “Нам, вероятно, следует заняться самим. Прием начинается в пять.” Он улыбнулся. “Ты прав, у нас не было бы времени”.

Джули снова взглянула на письмо, не вставая. “Нелли Хоберт? Человек, написавший это письмо, действительно работал над телом?”

“Они все это сделали. Нелли тоже была одной из бывших студенток Джаспера; самой первой, я думаю. Он был здесь, в ложе, на собрании. Насколько я понимаю, они понятия не имели, что Джаспер вообще был в том автобусе. Они не знали, что он ушел. Утром им позвонили из полиции штата и сказали, что произошло ужасное дорожно-транспортное происшествие, и не могли бы они помочь опознать погибших? Все, конечно, внесли свой вклад, и только после того, как они приступили к работе, они поняли, что он, вероятно, был одной из жертв ”. Он встал. “Стоматологические записи подтвердили это определенно”.

“Фу”.

Гидеон пожал плечами. “Это то, чем занимаются судебные антропологи”.

“Я знаю, но идея о его собственных учениках, людях, которые праздновали с ним его уход на пенсию за день до этого - трогали его зубы, ковырялись в его костях ...” Она вздрогнула. “Я повторяю: гадость”.

“О, я не знаю об этом. Я всегда думал, что есть что-то в высшей степени уместное в том, что судебный антрополог становится объектом судебного анализа ”.

“Возможно, но это тоже очень жутко. Если спросишь меня, ты должен быть рад, что тебя там не было ”.

Гидеон не мог с этим поспорить. Останки Джаспера в стороне, находиться по локоть в комнате морга, полной ужасных останков людей, которые были раздавлены и сгорели заживо незадолго до этого, было опытом, который он был рад пропустить. У него была своя доля подобных ситуаций, но это было не то, к чему можно привыкнуть. Не то чтобы ему не нравилось работать с костями - ничто так не завораживало его, - но чем старше они были, тем больше ему это нравилось, ведь десять тысяч лет - это почти то же самое.

Он протянул руку. “Давай, давай начнем. Я уверен, вы не хотели бы пропустить открытие. Ты можешь прочитать остальную часть письма в машине ”.

“Я не знаю...” - начала она с сомнением.

“Поверь мне, с Мирандой Макинтош, в этом не будет ничего болезненного”.

Он разворачивал их машину от сторожки вслед за автобусом, нанятым для тех, у кого не было машин, когда Джули оторвала взгляд от письма и заливисто рассмеялась. “Он назвал своего сына Каспер Джаспер?”

“Я же говорил тебе, он был немного чудаковатым”.

“Ну, я думаю, он был. доктор Каспер Джаспер. Его сын тоже антрополог?”

“Я думаю, он терапевт”.

“О, настоящий доктор”.

“Ха”, - сказал Гидеон, - “Очень забавно. Я встречался с ним однажды, ты знаешь.”

“Каспер?”

“Ага. Он все еще учился в медицинской школе - я сам только что закончил аспирантуру - и его отец привел его с собой на конференцию. Большой долговязый парень, примерно шести-семи лет; достаточно приятный, но немного, ну, в общем, странноватый. Кто-то из нас шел по улице - я думаю, это было в Тусоне - и Каспер, будучи такого же роста, как он, врезался в один из металлических прутьев навеса перед магазином. Попал ему прямо в лоб. Очень сбивает с толку ”.

“Я должен так думать”.

“Я имею в виду для остальных из нас. Только что он говорил вместе с нами, без умолку болтая, а в следующую секунду он был без сознания и лежал на спине. Сначала никто не мог понять, что произошло. Жезл был намного выше головы всех остальных ”.

“Что ты сделал?”

“Его отец взял управление на себя, и очень эффективно. Никому не позволил бы его перемещать, пока мы не вызовем скорую помощь, чтобы отвезти его на рентген. И он был в порядке. Они даже не оставили его на ночь ”. Он покачал головой. “Все же ты должен был видеть этот жезл”.

Большую часть короткой поездки в Бенд они ехали на автобусе в тишине, наслаждаясь открывающимися видами. Они находились в том, что жители Орегона называют Высокогорьем, но справа от них в небе господствовала еще более высокая местность восточных Каскадов: гора Веры, гора Надежды и гора Милосердия - продуваемые ветрами вулканические пики, более известные как Три Сестры, от которых город Сестер на севере получил свое название. Внизу и слева от них, у подножия обочины, по которой шла дорога, был совершенно другой пейзаж: пшенично-серая пустынная местность центрального Орегона, казалось, простиравшаяся бесконечно, плоская и безликая, за исключением пыльных шлакообразных вулканов и странных черных веерообразных форм, которые, по словам Джули, были древними потоками лавы.

Само шоссе проходило через своего рода буферную зону, приятную сельскую местность со скрюченными можжевельниками, пологими пастбищами, здоровыми на вид коровами и редкими домиками на ранчо. Сам Bend появился на ура. Только что они были на открытой, нетронутой местности, а в следующее мгновение торговый центр Маунтин Вью, честное слово, пригородный торговый центр, возник перед ними прямо из зарослей полыни, и они оказались в городе. Шоссе 20 превратилось в Третью улицу, ничем не примечательную, оживленную магистраль торговых центров, мотелей и закусочных "все, что можно съесть", иногда дополняемую автомастерской или магазином автозапчастей.

Они уже потеряли автобус, но у Джули были указания. “Прямо на Гринвуд”, - сказала она ему. “Следуйте указателям к колледжу. Расскажи мне еще немного о докторе Джаспере - я имею в виду, об отце.”

“Давай посмотрим…Я думаю, что впервые я увидел Альберта Эвана Джаспера на собрании ААА в Бостоне. Это было, может быть, шестнадцать или семнадцать лет назад. В одном из отелей был банкет, и Джаспер сидел во главе стола с шишками. Я был далеко позади с другими аспирантами. Ну, официант спросил нас, что это была за конференция, и один из парней за нашим столиком сказал, что мы френологи - мы определяем личности людей по шишкам на их головах ”.

“Не так уж далеко от истины”, - заметила Джули.

Гидеон приподнял бровь в ее сторону, но в остальном проигнорировал это. “Ну, официант спросил, как насчет чтения, и мой друг сказал ему, что мы всего лишь студенты, но если он хочет что-нибудь от величайшего практикующего в мире, просто подойди и спроси Джаспера. Итак, он марширует к главному столу. Мы, конечно, ничего не слышали, но видели, как официант что-то говорил, а Джаспер слушал со странным выражением на лице, просто медленно моргая в ответ ”.

Свернув с Третьей улицы, они снова оказались в сельской местности штата Орегон. Они проехали Элкс Лодж с бронзовым лосем на крыше, пересекли реку Дешутс и прошли мимо маленькой белой церкви, которая была бы совсем как дома в Вермонте. На Колледж-Уэй они повернули направо, чтобы направиться в гору к Центральному колледжу штата Орегон, где находился музей.

“И?” Подсказала Джули.

“И”, - сказал Гидеон, смеясь, когда вспомнил давнюю сцену, “Джаспер показывает ему наклониться, ощупывает всю его голову и дает ему прочитать, пятиминутное чтение. Официант был в полном восторге.”

Джули тоже засмеялась. “Он звучит мило”.

“Что ж...”

“Но определенно персонаж”.

“Это уж точно”.

Джули сложила письмо, задумчиво поднеся его к губам. “Полагаю, я неправильно смотрю на это, но не кажется ли вам, что сегодняшняя ситуация сегодня вечером довольно ... ну, жуткая? Я имею в виду, есть Джаспер, опознанный после его смерти его собственными друзьями и коллегами ...”

“Коллеги”, - сказал Гидеон. “Я не знаю насчет друзей. Из всего, что я слышал, он действительно был трудным парнем, которому трудно было понравиться ”.

“Все равно, это довольно ужасно. И затем, десять лет спустя, то, что от него осталось, оказывается в стеклянной витрине прямо там, где его убили, а экспонат был открыт прямо перед теми же самыми коллегами. Брр. Тебе это не кажется совершенно ужасным?”

Гидеон обдумывал это, пока сворачивал на парковку рядом с низким современным зданием музея из мореного дерева.

“Нет”, - сказал он. “Жутковато, да. Отвратительно, нет ”.

Почти час пятьдесят с лишним человек внимательно следили за жизнерадостной и общительной Мирандой Гласс по крылу Люси Кирман Берк Центрального музея естественной истории штата Орегон, под фресками с изображением медведей и кугуаров. Они медленно проходили мимо стеклянных витрин, иллюстрирующих принципы, проблемы и странности судебной антропологии: черепа, пробитые пулевыми отверстиями, или в них все еще торчали топоры или стрелы; скелеты, искривленные рахитом или ахондроплазией; трепанации, снятие скальпирования, обезглавливания; переломанные кости, расщепленные кости, раздробленные кости, кости, подвергнутые каннибализму; жертвы убийств двухтысячелетней и двухлетней давности; тазовые кости, нижние челюсти, позвонки и длинные кости, которые демонстрировали критерии старения, определения пола, и гоночный скелетный материал.

Все было сделано очень хорошо; привлекательно и достаточно жутко, чтобы привлечь чье-либо внимание, но достаточно тщательно, чтобы научить чему-то тех, у кого хватило терпения посмотреть и прочитать.

Но именно перед одним из наименее впечатляющих случаев группа собиралась дольше всего: редкий серо-черный набор, состоящий из половины нижней челюсти, основания черепа, нескольких фрагментов позвонков и трех или четырех треснувших, деформированных сегментов длинной кости, все они погружены в неровную массу грязного цвета, похожую на набор ископаемых останков из смоляных карьеров Ла Бреа. Однако в данном случае было известно, что масса представляет собой расплавленный пластиковый амортизационный материал с сиденья номер 34 автобуса номер 103 компании Cascade Transport Lines.

На стене рядом с ним висел плакат, хладнокровно описывающий воздействие тепла на кости и объясняющий, как антропологи анализировали сгоревший материал скелета. Внизу маленькими заглавными буквами были написаны слова “Завещание А. Э. Джаспера”.

Гидеону было интересно, как он отреагирует на это зрелище. Он не очень хорошо знал Джаспера, и их ограниченное знакомство не сильно повлияло на то, чтобы ему понравился мужчина постарше. Безусловно, первоклассный ученый, легендарный острослов и бунтарь-иконоборец; но Гидеону шутки казались надуманными, а скрывающаяся за ними личность - подлой и эгоцентричной. Гидеон видел, как он публично разорвал незадачливого студента в клочья - остроумно, конечно, но студент не выглядел от этого счастливее.

И все же, как часто вы заглядывали в стеклянную витрину в музее и видели кого-то, с кем вы разделили пиццу с пепперони? К его большому удивлению, внезапный смех застрял у него в горле. Он прикрыл рот и превратил это - неубедительно, он был уверен - в кашель. При этом звуке внезапно раздалось такое же неубедительное сопение и прочищение горла. Было ли это снятием напряжения, той же нервной реакцией, которую можно было наблюдать на похоронах? Или просто причудливость ситуации? Некоторые из этих людей знали Джаспера намного лучше, чем он сам. Некоторые из них, как сказала Джули, действительно обращались с этими останками и внимательно изучали их сразу после крушения автобуса.

Миранда Гласс была одной из них. Он поднял глаза и случайно поймал ее взгляд. Она пристально смотрела на него в ответ, ее глаза были широко раскрыты и на грани дрожи, рот поджат, мягкий подбородок поджат, в то время как ее рука потянулась к затылку, чтобы намотать прядь волос на указательный палец. Ты ублюдок, не смеши меня. Она не смогла бы сказать это яснее, даже если бы заговорила.

Забавно раскрепощенная женщина лет на пятнадцать старше Гидеона, с круглым, обманчиво херувимским лицом, она когда-то была студенткой Джаспера, но так и не защитила докторскую и не продолжила преподавать. Вместо этого она занялась музейной работой, где у нее сложилась солидная и заслуженная репутация. Хотя она по-прежнему работала в местной полиции судебно-медицинским консультантом, ее главным интересом был музей, и все случаи, кроме самых простых и недвусмысленных, направлялись государственному судебно-медицинскому эксперту в Портленде для анализа.

Тревожная тенденция говорить все, что приходило ей в голову, заставляла некоторых людей чувствовать себя неуютно в ее присутствии. Другие, и Гидеон среди них, нашли в Миранде бодрящую смену темпа; что-то вроде пощечины, выплеснутой на стакан Aqua Velva.

Она успешно подавила собственное желание рассмеяться и теперь трезво заканчивала чтение официального сопроводительного письма от Нелли Хоберт. “... отдал все свои силы, чтобы продолжать служить образованию, которому он так самоотверженно посвятил свою жизнь. Конечно, Альберт Эван Джаспер был бы доволен”.

Раздались вежливые аплодисменты, после чего Миранда добавила несколько собственных комментариев.

“Как большинство из нас знает. доктор Джаспер был также настоящим шоуменом; некоторые могли бы сказать, эксгибиционистом”. Она сделала паузу, поправляя огромные восьмиугольные очки на носу и умудряясь выглядеть при этом забавно. “Если ты спросишь меня, этот человек отдал бы жизнь за такую возможность”.

Те, кто не знал Миранду, огляделись вокруг в поисках подсказок, как реагировать. Те, кто знал ее, смеялись, или стонали, или качали головами.

“В заключение, ребята, вы должны признать, что это довольно подходящее завершение для преподавателя антропологии. Итак, когда ты вернешься домой, вспомни нас в своих завещаниях. Для тебя всегда найдется место в Центральном музее естественной истории штата Орегон ”.

Смех теперь был более общим. “Не бери в голову никаких идей”, - сказала Джули Гидеону. “Я не собираюсь становиться вдовой музейного экспоната, каким бы красивым он ни был”.

“Али, но в этом есть преимущества”, - сказал худощавый мужчина лет пятидесяти по другую сторону от Джули. “Однажды у меня была женщина - я говорю фигурально, вы понимаете, - которая пожертвовала скелет своего мужа - он умер при несколько двусмысленных обстоятельствах - нашей лаборатории при условии, что ей будет разрешено посещать его ежемесячно. Она тоже. Мы выдвигали для нее ящик стола, и она садилась и смотрела на него некоторое время. Мы всегда следили за тем, чтобы он выглядел достаточно привлекательно. Через полчаса она уходила, всегда с грустной, задумчивой улыбкой ”.

Губы Джули чуть скривились вниз.

“Лично я, - продолжал мужчина, - всегда был убежден, что она его отравила. Я полагаю, ей нужно было периодическое подтверждение того, что он действительно мертв ”.

“Это действительно трогательно, Лиланд”, - сказал Гидеон. “Это замечательная история”.

“А теперь серьезно”, - сказал мужчина, широко раскрыв глаза за тяжелыми очками в пластиковой оправе. “Вы, конечно, не стали бы лишать мир костей американского детектива-скелета, ‘Куинси’ из лаборатории костей, любимца средств массовой информации?”

Гидеон рассмеялся. Лиланд был Лиландом. Он был так устроен, и ты не мог принять то, что он сказал, на свой счет.

Светлоглазый, с янтарными усами Лиланд Вернон Роуч был еще одним из учеников Джаспера. В отличие от Миранды, он сумел получить докторскую степень, но, как и она, его основные интересы отошли от судебной медицины. В случае с Лиландом они были в направлении относительно новой науки анализа копролитов - изучения окаменелых экскрементов для определения состава пищи и привычек в еде.

Однажды, когда Гидеон спросил его, как получилось, что он попал в столь загадочное подполе, Лиланд пожал плечами. “Тебе, оказывается, нравятся кости”, - сказал он со своей чопорной, изысканной дикцией. “Так получилось, что мне нравится дерьмо”. Гидеон все еще не знал, хотел ли он, чтобы это было смешно.

Теперь он слегка похлопал мужчину поменьше по плечу. “Я серьезно подумаю об этом, Лиланд”, - сказал он. “При условии, что я смогу уговорить Джули на это”.

Джули что-то пробормотала, когда они вместе с остальными перешли к следующему экспонату.

“Что?”

Она расположила свой рот так, чтобы говорить с точностью Лиланда.

“Жирный, - сказала она, - шанс”.

ГЛАВА 4

Гидеон брился на следующее утро, слушая, как Джули рассказывает ему из душа о своих планах на день - она ехала в геологическую зону Лава Бьютт к югу от Бенда, чтобы обсудить ситуацию со старшим рейнджером, - когда зазвонил телефон.

“Гидеон, это Миранда. Произошло кое-что необычное. Ты не мог бы пропустить первое занятие сегодня?”

Он взглянул на расписание за несколько минут до этого. Первая сессия была посвящена последним достижениям в области количественной микрорадиографии и гистоморфометрического анализа.

“Эм, я думаю, я мог бы с этим справиться”, - сказал он. “Что случилось?”

“Альберт Эван Джаспер исчез”.

Потребовалась секунда, чтобы во всем этом появился какой-то смысл. “Я не... что ты сказал?”

“Его скелет - он отсутствует”.

“Пропал без вести?”

“Это было украдено”.

“Украдено?”

Вздох Миранды хрустнул у него над ухом. “Каким бы дико очаровательным ни был этот разговор, мне нужно прервать его и сделать еще несколько звонков. Я хочу собрать FMS воедино. Встречаемся в холле через полчаса? Я распоряжусь, чтобы принесли кофе и прочее ”.

“Да, конечно, будь там”. Он повесил трубку, проигрывая короткий разговор. Теперь, как, черт возьми, мог…

“Кто это был, Гидеон?” Звонила Джули.

“Миранда”, - сказал он, рассеянно направляясь обратно в ванную. Он использовал полотенце, чтобы промокнуть крем для бритья из-под уха. “Скелет Джаспера отсутствует”.

Дверь душевой открылась. Джули высунула голову, выглядя озадаченной.

“Пропал без вести?”

“FMs” было сокращением для членов-основателей, также иногда называемых Советом директоров, хотя последнее было некоторым преувеличением. Что касается научных организаций, то Западная ассоциация судебных антропологов была более сдержанной, чем большинство. Не было ни офицеров, ни официального председателя, ни постоянных комитетов. Люди, которых собрала Миранда, были, за исключением Гидеона, просто бывшими учениками Альберта Эвана Джаспера, которые собрались вместе десять лет назад, чтобы отдать дань уважения своему учителю и поговорить о своей профессии. После того, как WAFA выросла из этого ядра, то немногое направление, которое было необходимо, продолжало осуществляться этой группой, в основном по умолчанию.

Было семь членов-основателей. Один из первых, Нед Ортиз из USC, умер годом ранее, и Гидеон принял приглашение заменить его, но 110 никто не потрудился сменить название FM на что-то другое. Из шести других не было только Нелли Хоберт, которая не должна была приехать до вечера того же дня. Все остальные присутствовали в гостиной (кладовой, судя по крошечной латунной табличке на двери), просторном, удобном, захудалом месте с потертыми креслами и диванами, грубо отделанными книжными полками, набитыми сверкающими рядами сокращенных изданий "Ридерз Дайджест", и в целом деревенской атмосферой (больше акров узловатой сосновой обшивки).

Миранда стояла перед пустым камином из полевого камня, объясняя и жестикулируя. Гидеон сидел в поцарапанном кресле с тростниковой спинкой возле открытого окна, через которое проникал сосновый аромат, который для него все еще казался духами. Еще один день, и он бы больше не чувствовал этого запаха. Рядом с ним сидел Лиланд Роуч, похожий на недоедающую черепаху, со своими худыми плечами, сгорбленными, втянутой головой и излучающий свою обычную ауру самодовольного неодобрения.

Серьезно сидя - а не многие люди могли бы серьезно сидеть - на столе в углу возле телевизора сидела Келли Даффер и яростно курила. Зубастая, ширококостная женщина чуть за сорок, с плечами, как у вешалки для пальто, и длинными беспокойными руками, она была профессором в Университете штата Невада и, кроме того, заведующей кафедрой. Ерзая от эксцентричной и бессвязной декламации Миранды, она щелкала одним лакированным ногтем о другой, издавая прерывистые, похожие на щелканье насекомых звуки. Это вызвало у Лиланда раздраженные подергивания заостренных усиков, на которые она, казалось, не обращала внимания.

Более расслабленным, если не чрезмерно внимательным, был самый молодой член правления, Лес Зенкович, который расположился на ветхом кожаном диване в пределах легкой досягаемости от сладких булочек. С шеей, похожей на ствол дерева, щетинистой светлой бородой и кудрявыми редеющими волосами, собранными в короткий хвост, Лес больше походил на дружелюбного, опытного полузащитника, чем на ученого, эффект усиливали свободная майка и тонкие шорты, которые он носил. Мышцы его рук вздулись, его утолщающийся живот вздулся, все вздулось.

Когда Гидеон несколько лет назад уехал из штата Северная Калифорния в Университет Вашингтона, именно Леса наняли заменить его, но назначение не получилось. Академические соображения в сторону, это не было неожиданностью для Гидеона. Он не мог представить Аманду Райтер, благопристойную и благородную главу отдела, которая была бы увлечена взглядом Леса на академические церемонии (“бессмысленная чушь собачья”), или золотую серьгу, которую он носил в правом ухе, или его концерты по выходным в качестве бас-гитариста в группе кантри-вестерн в Окленде. Даже выпуклость Леса, вероятно, была оскорблением для хорошо развитого чувства меры Аманды. К облегчению всех заинтересованных сторон, через год он уволился, открыл собственный консалтинговый бизнес - Golden State Forensic Services - и счастливо устроился в качестве частного детектива-антрополога. Он прибыл на встречу в красном Порше с номерным знаком доктора Боунса.

На диване рядом с Лесом сидела Харлоу Поллард, пятидесятилетний доцент из штата Невада. Когда-то он был председателем докторской комиссии Келли. Теперь он был ее подчиненным. Не самая комфортная ситуация для них обоих, подумал Гидеон.

Мужчина с серым лицом, у которого были проблемы с желудком и который выглядел соответственно, Харлоу сидел совершенно прямо, совершенно неподвижно, ступни на полу и близко друг к другу, колени прижаты друг к другу, руки на коленях. Его тревожный, несколько рассеянный взгляд был устремлен на Миранду со знакомой смесью опасения и непонимания. Общий эффект был чем-то похож на то, что производит обеспокоенная белка, пытающаяся разобраться в незнакомом звуке.

Проблема Харлоу заключалась не в помутнении рассудка, во всяком случае, Гидеон всегда так считал, а в почти отчаянной потребности упорядочить и классифицировать факты, разрешив все неясности до последней. Когда это было не так, он волновался, пока не прояснил все, что могло занять много времени.

И то, что рассказывала им Миранда, было особенно тяжело пережить. Где-то между пятью и десятью часами предыдущего вечера, когда музей был закрыт для публики в связи с ужином и приемом в рамках WAFA, из его витрины исчез частично обугленный скелет Альберта Эвана Джаспера. Во время обхода в семь тридцать утренний охранник обнаружил, что кто-то вынул восемь винтов, крепящихся к передней части корпуса, и извлек кости; задача не из легких, поскольку они были прикреплены проводами к подложке - прямоугольнику из белого пенопласта размером с макетную доску, который сам по себе ни к чему не был прочно прикреплен. Затем передняя часть корпуса была заменена и неплотно прикреплена двумя винтами.

Быстрый обыск в музее этим утром ничего не дал. Теперь начался более тщательный поиск, но без особой надежды. Кости с пенопластовой основой весили всего фунт или около того. Разломайте пластик пополам, и они могли бы поместиться в атташе-кейс или сумку и быть вывезены куда угодно.

Когда она закончила, Миранда упала в кресло. “Итак, кто-нибудь, скажите мне. Что все это значит? Куда мы пойдем отсюда?”

“Миранда”, - сказал Гидеон, “если это не было обнаружено до сегодняшнего утра, откуда ты знаешь, когда это произошло? Почему это не могло быть после десяти прошлой ночью?”

“Нет, невозможно. Вот тогда мы и заперли это место. Я позаботился об этом сам. И у нас хорошая система безопасности на дверях и окнах, и охранник с собакой внутри. Никто не вошел после десяти.”

Гидеон кивнул. “Я понимаю. И мы знаем, что это произошло не раньше пяти, потому что именно тогда мы все были там, в комнате, и смотрели на это ”.

“Именно. Это случилось между пятью и десятью. Пришлось.”

“Подожди минутку”, - сказал Лес. “Если ваша система безопасности настолько хороша, почему не сработала сигнализация, когда они открыли чемодан?”

“Потому что в этих случаях нет никаких сигналов тревоги. Они просто на дверях и окнах ”.

“Итак, кто бы это ни сделал, ты хочешь сказать мне, что все, что им нужно было сделать, это отвинтить переднюю часть корпуса и уйти с костями? Я имею в виду, господи, Луиза.”

“Не смотри так изумленно, Лес. Это довольно стандартно в музейной работе. Во-первых, безопасность стоит денег, чего нет в коллекциях скелетов, и ...

“А во-вторых, - вмешался Лиланд, - зачем волноваться, верно? В конце концов, кому захочется красть кучу потрепанных старых костей?”

Миранда кивнула с кривой улыбкой. “Примерно так”.

Щелканье ногтями, которое продолжалось все это время, наконец прекратилось. “Если у вас есть ночной охранник, ” сказала Келли, “ почему он не заметил пропажу прошлой ночью?”

“Потому что он не знал, что это должно было быть там. Это дело пустовало почти неделю. Выставка была открыта только вчера утром, и никто не сообщил об этом службе безопасности.”

“Теперь подожди, Миранда”, медленно сказала Харлоу, “если это произошло, как ты говоришь, и музей был закрыт для публики, это означает, что один из нас - то есть, один из людей ВАФЫ - должен нести ответственность”.

Лиланд поднял брови, глядя на Гидеона, и постучал указательным пальцем по своей голове. “Быстро, ” пробормотал он, “ этот человек быстр”.

“Да, я думаю, мы должны принять это, Харлоу”, - терпеливо сказала Миранда. “Любой из нас, кто хотел этого, мог управлять музеем. Пока все бродят вокруг, болтая за коктейлями, любой мог исчезнуть на полчаса незамеченным ”.

“Честно...” Келли издала недоверчивый и невеселый смешок. “Теперь действительно…Я имею в виду, вопрос в том, кто бы ... ”

“Нет, Келли”, - вмешался Лиланд. “Вопрос в том, зачем кому-то...”

“Нет”, - сказал Лес, доедая последний кусочек малинового датского печенья и облизывая большой палец, “вопрос в том, кого это волнует? О, привет, извини, Лиланд.”

“На самом деле, Лес...” - начал Лиланд.

Лес отмахнулся от него. “Послушай, мы здесь говорим не совсем о том, чтобы украсть пекинского человека, ты знаешь. То, что у нас здесь, - шутка, ничего особенного. Прошлой ночью было много выпивки. Некоторые аспиранты перебрали и решили, что это будет забавно. Это забавно, в некотором роде. Они вернут это, не волнуйся ”.

“Боже, я надеюсь, что ты прав”, - сказала Миранда.

“Ну, я не могу согласиться с Лесом”, - сказала Келли, рывком затушив наполовину выкуренную сигарету. “Я не думаю, что это шутка, я думаю, что это крик”.

Лиланд печально посмотрел на нее, испустив долгий, слышимый вздох. “Крик”, - сказал он.

“Крик, заявление. Для расширения прав и возможностей, для самоактуализации. Призыв быть замеченным, быть принятым как целостные, полноценные личности сами по себе, а не как, цитирую, студенты, конец цитаты ”. Она резко поднялась из-за стола. “Послушай, я не говорю, что это то, о чем идет речь на сознательном уровне, но на более глубоком уровне, да. Я рассматриваю это как попытку встряхнуть существующую иерархию статусов и ролей, распределение власти, или, скорее, нераспределение власти ”.

Наделение полномочиями. Самоактуализация. Иерархия статусов и ролей. Откуда - с факультета социологии в Неваде? Бизнес-школа?-Келли присвоила эти и подобные термины и часто и горячо их использовала. Она была известна тем, что руководила собственным отделом, используя устрашающе звучащие методы, такие как социотехнический системный анализ и инструментальное содействие работе команды. На последней встрече WAFA, на которой присутствовал Гидеон, она провела сессию под названием “Разъяснение ценностей для судебно-медицинского эксперта: безоценочная симуляция.” Он просидел все три часа и ушел совершенно сбитый с толку.

Вообще говоря, он держался подальше от Келли. Какой бы страстной она ни была, всегда оставалась часть его, которая отступала, не желая покупать то, что она продавала. Жаргон, возможно, и правильный, но почему-то поведение не совсем соответствовало. И, искренняя или нет, вся эта сосредоточенная серьезность может быть ошеломляющей. После разговора с ней он, как правило, уходил опустошенным, в то время как она, казалось, шла своим путем с большей энергией, чем когда-либо.

“Я верю, что женщина каким-то образом питается одним из них”, - однажды заметил Лиланд в том же духе, "как настоящий чертов вампир”.

Ее оценка кражи заставила их на несколько секунд замолчать. Харлоу нервно моргнул, глядя на нее, одним пальцем порывисто покопавшись в месте ниже своей грудины. Лиланд уставился в окно, выглядя отстраненно удивленным. Лес ухмыльнулся более открыто.

“Разве тебе это просто не нравится?” - сказал он Гидеону.

“Полиция была уведомлена?” - Спросил Лиланд.

“Ну, это одна из причин, по которой я хотела поговорить с тобой”, - сказала Миранда. Она взяла сигарету у Келли и прикурила, как человек, не слишком знакомый с процессом. Небольшой сдавленный кашель, когда она вдохнула, подтвердил это. “Дело в том, что я им еще не звонил, и я не уверен, должен ли я. Я тоже думаю, что это просто розыгрыш ...”

Келли, глубоко затянувшись новой сигаретой, театрально покачала головой.

“... и я думаю, что кости будут возвращены”, - продолжила Миранда. “По крайней мере, я на это надеюсь. Что ж, если это произойдет, я не вижу смысла в большой огласке и шумихе, возможно, даже в приводе в полицию для некоторых детей ”.

“Вызови полицию, Миранда”, - твердо сказал Лиланд. “Во-первых, они не "дети"; им за двадцать-тридцать. С другой стороны, вселение в них страха Божьего может оказать благотворный эффект даже на этом позднем этапе ”. Миранда выглядела смущенной.

“Нет, я просто не могу согласиться с этим, Лиланд”, - натянуто сказала Келли.

“Почему-то, - сказал Лиланд, - я не могу быть удивлен”.

Келли покраснела, но ничего не сказала. В отличие от других, Келли позволила Лиланду забраться ей под кожу. Способность относиться ко всему с недоверием не была одной из ее сильных сторон.

“Давай, дай им шанс вернуть их самостоятельно”, - сказал Лес. Он почесал свою короткую бородку. Выпуклые бицепсы. “Да ладно, ребята, давайте будем честны: мы все делали такие же глупости, когда ходили в школу”.

“Я, безусловно, этого не делал”, - сказал Лиланд.

Лес ухмыльнулся ему. “Эй, я верю тебе, Лиланд”.

“Предусмотрена ли какая-либо страховка?” - Спросил Гидеон.

“Нет”, - сказала Миранда. “Только по ящикам, не по содержимому”.

Он кивнул, ничуть не удивленный. Антропологические предметы были не совсем тем же самым, что и предметы искусства. Какова была рыночная стоимость кучи сожженных или иным образом изуродованных человеческих костей? Какова была предполагаемая стоимость замены? И если бы вы могли прийти к одному, как бы вы их заменили?

“Я скажу тебе, что меня действительно беспокоит”, - сказала Миранда. “Что собирается сказать музейное правление? А как же семья Джаспера, ради бога?”

“А, ” сказал Лиланд, “ достопочтенный Каспер Джаспер и другие”.

“Пока ты беспокоишься, ” сказала Келли, - не забывай о Нелли Хоберт. У него будут котята, когда он услышит ”.

“Гадзуки”, - сказала Миранда. “Я даже не подумал о Нелли. Здесь он хранит кости в безопасности в течение десяти лет, отдает их нам, и мы теряем их ровно за один день ”.

“Нелли Хоберт - хороший парень. Он не собирается поднимать шум ”, - сказал Лес, оценка, с которой Гидеон согласился. “И он не собирается винить тебя, Миранда”. Он вытер пальцы бумажной салфеткой и бросил ее на низкий столик. “Послушайте, почему бы нам не сделать это: объявить всем, что шутка шуткой, но кости должны вернуться. Скажите им, что у них есть, скажем, два дня, чтобы вернуть их в музей, не задавая никаких вопросов. Если они к тому времени не вернутся, вызовут полицию ”.

После нескольких минут обсуждения с этой разумной рекомендацией согласились все; в случае Лиланда несколько неохотно.

“Хорошо”, - сказала Миранда, - “в перерыве в десять тридцать я сделаю общее объявление о краже и о том, о чем мы здесь договорились. Я просто надеюсь, что все получится ”.

“Я тут подумала”, - сказала Келли, снимая крошку табака с кончика языка. “Было бы полезно, если бы я организовал несколько добровольных встреч во второй половине дня - дал им возможность немного выплеснуться и испытать катарсис. Я буду способствовать”, - добавила она без необходимости.

“О, давай”, - сказал Лиланд. “Если это не поможет, то ничто не поможет”.

“Падай замертво, Лиланд”, - сказала Келли.

Джон Лау приехал поздно вечером того же дня, в восторге от солнечного света и рад, что выбрался из Сиэтла. (“Хочешь угадать, что он делал, когда я уходил?”) Он ужинал в столовой лоджа с Джули, Гидеоном и членами-основателями, где разговор шел в основном о пропавших костях. Джон слушал с видом человека, который не совсем верит в то, что слышит, но готов быть спортсменом и смириться с этим.

“Без костей”, - мрачно размышлял он над яблочным пирогом. “Я бы действительно хотел помочь, ребята, но я не думаю, что это федеральное преступление. Если только, - добавил он, когда улыбка, наконец, прорвалась, - они не перевозят товар через границы штатов”.

Лес рассмеялся. “Привет, Келли, как прошла встреча с группой? Кто-нибудь признается?”

Келли только что загорелась. Она шумно выдохнула, выпятив нижнюю губу, чтобы выпустить дым вверх, и покачала головой. “Сколько человек пришло?”

“Ну, времени на подготовку было немного, и люди уже составили другие планы ...”

“Сколько? Трое? Четыре? Кто-нибудь?”

“Три”, - пробормотала Келли.

“Хотя, бьюсь об заклад, много излияний и катарсиса”.

“Нет”, - сказала она, защищаясь, “на самом деле не было. Нельзя ожидать чудес с первого сеанса. Мы говорим здесь о нелогичном рискованном поведении, и вы не сможете создать благоприятный климат для этого за пару часов. Для установления новых интерактивных норм требуется время ”.

Лиланд смотрел на нее с неприкрытым отвращением. “Ненавижу менять тему, - сказал он, - но нужно ли мне кому-нибудь напоминать, что вечер уходит?” Мы собираемся играть в покер, или нет? Здесь нужно соблюдать традиции ”.

Джон повернулся к Гидеону, удивленный. “Вы, люди, играете в покер?”

Гидеон рассмеялся. “Птицы едят червей?”

Джон с нескрываемой жадностью оглядел стол академиков. “Из-за денег?”

Миранда, сидевшая по другую сторону от Джона, подняла брови, глядя на него. “Не хочешь присоединиться к нам, молодой человек?”

“Я бы не хотел вмешиваться”.

“Чем больше, тем веселее. Ты тоже, Джули ”.

“Ну, конечно”, - сказала она, затем прошептала Гидеону: “Ты сделаешь мне одну из этих диаграмм?”

“Какие графики?”

“Знаешь, это показывает, какая рука кого бьет”. “Почему я предвижу здесь катастрофу?” Гидеон сказал. “Харлоу, мы воспользуемся твоим коттеджем”, - объявил Лиланд. Харлоу колебалась. “Я не знаю, Лиланд. Я думаю, что пересижу этот разговор ”.

“Чепуха”, - сказал ему Лиланд. “Мы не хотим, чтобы другие люди не спали всю ночь, а у вас самый уединенный коттедж. Кроме того, я жажду твоих денег ”. Лиланд к этому времени выпил несколько бокалов вина.

Харлоу слабо улыбнулась. “Разве я не могу просто дать тебе десять долларов прямо сейчас?”

“Это, - сказал Лиланд, - было бы не по-спортивному”.

ГЛАВА 5

“Уффф”, - сказал Гидеон, протягивая свою чашку.

Джули снова наполнила его для него из древней кофеварки. Обычно приготовление утреннего кофе было его обязанностью, но Джули мудро ушла с покерной сессии пораньше и к полуночи была в постели. Она тоже выиграла 9,50 долларов, что слегка разозлило его в то время, но в конце концов это компенсировало большую часть его потерь. Лиланд, как обычно, был главным победителем. Гидеон наконец понял, почему он всегда был таким успешным. С этим вечно безрадостным выражением на его лице ты не мог не думать, что на этот раз его карты действительно были ужасны.

“Я просто надеюсь, что никто из студентов не пытался найти кого-то, кому можно было бы признаться прошлой ночью”, - сказала она. “Все профессора отсиживались в коттедже Харлоу, играя в азартные игры и выпивая до трех часов ночи”.

“Два”.

“Три. Ты разбудил меня, когда вошел. Ты был довольно жизнерадостен в то время. И игривый тоже, хотя, должен сказать, это ни к чему не привело ”.

“Не напоминай мне”.

“У тебя сильное похмелье?” - сочувственно спросила она.

“Нет, я так не думаю”, - сказал он, зевая. Кофе начал прояснять его голову. “Хотя мне не помешало бы еще немного поспать”.

“Ну, я так думаю”. Она оперлась локтями на маленький обеденный столик, держа чашку обеими руками. “Гидеон, может быть, я становлюсь параноиком от того, что слишком долго живу с тобой, но мне все это кажется подозрительным”.

Он почесал щеку, проигрывая ее слова обратно. “Кажется, я что-то упустил”.

“Что случилось с ... останками Джаспера, или как ты хочешь их называть. Почему вы все так готовы предположить, что это просто студенческая забава?”

“Что еще?”

“Разве они не оставили бы записку или что-то в этом роде, чтобы показать, что это была шутка? Они не заставили бы вас всех беспокоиться о том, что случилось с the bones. Нет, я думаю, что за этим кроется нечто большее. Я думаю, кто-то может не захотеть, чтобы они были на виду у десятков профессиональных антропологов, разглядывающих их ”.

“Ты становишься параноиком”. Он снова зевнул, отхлебнул еще кофе и вздрогнул. Из перколяторов, безусловно, получался крепкий напиток; вы должны были сказать это за них. “Или ты знаешь что-то, чего не знаю я?”

“Может быть, кому-то из вас - я имею в виду, одному из ваших друзей - больше нравилось, когда они были спрятаны с глаз долой в каком-нибудь ящике. Может быть, кому-то есть что скрывать.”

“Например, что?”

“Как будто Джаспер не погиб в той автобусной аварии”.

Ах, он задавался вопросом, не туда ли она направлялась. “Это Джаспер, все в порядке, Джули. Зубы подобны отпечаткам пальцев; когда вы получаете спичку, это совпадение. Кроме того, пять высококвалифицированных антропологов работали над этой катастрофой, и они ничуть не лучше Нелли Хоберт ...

Она качала головой. “Нет, нет, я не утверждаю, что это был не он, я предполагаю, что, возможно, он не погиб в аварии. Может быть - кто знает?-может быть, он был уже мертв, когда это случилось, и кто-то боится, что один из вас, знатоков больших шишек, сможет отличить это по скелету.”

Гидеон криво посмотрел на нее. “Из-за этого было бы немного сложнее сесть в автобус, не так ли?”

Через секунду она улыбнулась. “Ну, я не говорил, что понял это до конца. Но я не думаю, что у тебя тоже. Я просто удивлен, что ты делаешь поспешные выводы, вот и все. Это на тебя не похоже ”.

“Что ж, может быть, ты и прав”.

“Но ты так не думаешь”.

“Нет, я думаю, это был просто кто-то из детей”.

“Что ж, может быть, ты и прав”. Она встала. “Давай поговорим о чем-то важном. Есть шанс, что ты сможешь вырваться сегодня утром на короткую верховую прогулку?”

“Ну, я ненавижу пропускать сеансы”.

“Мы должны размять наши мышцы к четвергу”.

“Четверг? О, Боже, завтрак в фургоне для верховой езды ”.

“Тебе это понравится”.

“Я не знаю, я городской парень. Садясь на лошадь, я начинаю нервничать. Они чертовски высоки ”.

“Теперь посмотри, ты. Я беру отпуск, чтобы мы могли побыть вместе, повеселиться и расслабиться, а это значит ...”

“Что я собираюсь на верховую прогулку. Да, мэм.”

“Тогда ладно. Впрочем, сегодня утром я тебя отпущу ”. Она наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку, и поморщилась. “Ой. Побрейся, ладно? Тогда пойдем позавтракаем, я умираю с голоду ”.

Они пришли на завтрак "шведский стол" в половине восьмого, выпили немного апельсинового сока и еще кофе и, по предложению Гидеона, вынесли тарелки с яичницей, картофельными оладьями и печеньем на улицу, чтобы поискать место, где можно немного насладиться косыми лучами солнца, падающими с высокогорья. У них была отдельная территория, другие посетители предпочитали есть внутри. Большинство из них были с юго-запада; погреться на солнышке не входило в число их приоритетов.

Они нашли довольно удобную низкую стену - фактически часть каменно-строительного фундамента старого здания, которое когда-то стояло здесь, в роще пондерозовой сосны, - выходящую через почти пустынную дорогу на широкий луг с несколькими пасущимися на нем жирными коровами. В счастливом расположении духа (было ли что-нибудь, что делало голову более удовлетворенно пустой, чем наблюдение за коровами?), Гидеон ел свой завтрак, наслаждаясь тихой компанией Джули и ощущая тепло утреннего солнца на затылке. Он с удовольствием ощущал это на краях своих ушей. Это была долгая зима на Пьюджет-Саунд.

Спустя приятно неопределенное время они оглянулись и увидели Нельсона Хоберта, который энергично топал по тропинке, размахивая руками, одетый в футболку с надписью: “Молод душой, другие части тела немного старше”. Красные шорты-бермуды демонстрировали бугристые колени и приземистые, изогнутые икры. С ним была группа из полудюжины человек, включая трех его студенток из штата Невада, необычайно привлекательных женщин лет двадцати с небольшим, следовавших за ним в ряд. Гидеон улыбнулся, вспомнив то, что однажды сказал откровенно восхищенный Лес Зенкович: “Я думаю, что старый чудак запечатлевает их, понимаешь? Как утята”.

Несмотря на то, что Нелли Хоберт была ростом пять футов пять дюймов, лысой, пузатой, с козлиной бородой и, беззастенчиво перевалившей за шестьдесят, она обладала замечательным умением привлекать постоянный поток почитаемых и привлекательных молодых студенток. Для своих коллег (и для самой Нелли, подумал Гидеон) это было источником удивления и забавы; для некоторых из наиболее хищных среди них - источником зависти. Они называли их "Гарем Хоберта", что очень нравилось Нелли, несмотря на то, что он был явно не хищником.

Не то чтобы он не сиял, когда его окружали эти свежие и обожающие лица. Кто бы не стал?

Нелли приехала накануне вечером в сопровождении, как всегда, его жены Фриды. Уставший после долгого дня, он, тем не менее, присоединился к покерной вечеринке около десяти и оставался почти до победного конца. Увлеченный, но безнадежный карточный игрок, он щедро и без жалоб вносил свой вклад в прибыль Лиланда. И, как Гидеон и предполагал, он воспринял новость об исчезновении Джаспера спокойно.

“Старина просто не перестанет поднимать волну, не так ли?” таков был его комментарий, как только он оправился от первоначального шока. “Ну, не беспокойся об этом, ” великодушно сказал он Миранде, “ мы вернем старую посудину. Кто бы захотел оставить его у себя?” Джули сразу прониклась к нему симпатией.

“Доброе утро, Джули, Гидеон!” - позвал он теперь. “Угадай, что! Мередит заметила, по ее мнению, несколько креманек на Национальной лесной тропе вдоль луга. Мы собираемся быстро взглянуть, прежде чем все начнется. Не хочешь прийти?

“Креманки?” - Повторила Джули.

“Кремированные останки”, - сказала Нелли.

“Человеческие останки?”

“Да, но не возбуждай себя. Мы говорим об обычных, законных погребальных кремациях. Люди повсюду разбрасывают пепел, ты знаешь. Хочешь посмотреть?”

Она вскочила. “Конечно! Гидеон?”

Он отказался, махнув рукой. “Иди повеселись. Я пас.”

С одной стороны, было слишком приятно сидеть неподвижно в теплом воздухе высокогорья. Во-вторых, как сказала Нелли, обнаружение кремированных останков - Гидеон все еще сопротивлялся тому, чтобы называть их крематориями, но это была проигранная битва - стало повседневным явлением. Несмотря на законы, утверждающие обратное, люди всегда опорожняли урны, наполненные белым пеплом и меловыми фрагментами, в живописных местах - пустынях, горах, пляжах, парках. Он сам наткнулся на два в прошлом году: один в национальном парке Маунт-Рейнир, другой возле раскопок на пляже вдоль дикого Олимпийского полуострова в Вашингтоне. Без сомнения, если бы у него была привычка смотреть в землю, когда он шел, он бы заметил больше. В эти дни даже полиция не обращала на них внимания.

Тем не менее, студентам было полезно знать, как они выглядят - Джули тоже, будучи смотрителем парка, - и Нелли, у которой было больше власти, никогда не упускала шанса научить кого-нибудь чему-нибудь, даже после сорока лет работы профессором.

Когда они уходили, Гидеон вытер остатки яйца своим бисквитом и огляделся. Многие из отдаленных зданий курорта были снесены, в основном, за последние несколько лет, судя по их виду, а осенью снесут и остальные. Не то, чтобы владельцы страдали. Менеджер объяснил, что коттедж сначала сносился бульдозером с более старых, неиспользуемых строений в рамках подготовки к его преобразованию застройщиком. Каким-то образом то, что когда-то было заброшенным участком бесполезных лугов и лесов, превратилось в двести акров первоклассной загородной земли в быстро развивающемся курортном районе к западу от Сестер. К следующему году в это время ветхий домик превратился бы в “Поместье Ведьмин Батт”, сорок престижных ранчо в новейшем и самом эксклюзивном гольф-сообществе Центрального Орегона".

Что ж, все изменилось. Например, ушедшее здание, на фундаменте которого он сейчас сидел; оно было старше самого домика, построенного в то время, когда здесь было действующее ранчо. Это подсказал грубый старый фундамент из камня и строительного раствора, а также несколько фотографий, которые были в альбоме для вырезок в гостиной. Снимки были сделаны в шестидесятых, и они показали, что это строение является одним из нескольких ветхих старых сараев, забитых заплесневелым, древним оборудованием для ранчо, которым давно не пользовались. Черные, расколотые хомуты и упряжь и ржавые, усеянные шипами металлические орудия, зловещие и непостижимые. Теперь все пропало.

Он зевнул, потянулся и встал, его глаза инстинктивно блуждали по земле. Зданию было почти сто лет, более чем достаточно, чтобы разжечь любопытство его антрополога. Впрочем, смотреть особо не на что. Никаких интригующих кусочков истории, торчащих из почвы. Пол лачуги, когда-то, вероятно, представлявший собой плотно утрамбованную землю, сменился более мягкой почвой, покрытой сосновыми иголками и усеянной тонкими пучками кроличьего ерша, который теперь мало чем отличается от окружающей местности.

Тем не менее, как всегда, было несколько моментов. При соскабливании верхнего слоя почвы бульдозером вдоль одной стороны были обнаружены призрачные остатки ряда столбовых отверстий, проходящих по диагонали через здание. Итак, здесь было еще более раннее сооружение, возможно, со времен индейцев или первопроходцев. Что ж, это было слегка интересно, лениво подумал он, присаживаясь на корточки, чтобы получше рассмотреть.

Но смотреть было особо не на что. Более темный грунт из заполненных отверстий для столбов исчез в гнезде из беспорядочно растущего кустарника в углу фундамента. Не вставая, он повернулся на носках ног, чтобы посмотреть, сможет ли он сказать, где они соприкасаются с другим углом фундамента. Внезапно земля ушла из-под его левой ноги. Ему удалось удержаться от падения, ухватившись за фундамент, и в этот момент он понял, что сидел на корточках на самом краю впадины, край которой осыпался под его весом.

Теперь, заинтересовавшись еще больше, он убрал с дороги свисающий кустарник, заправляя ветки в неровные камни фундамента. И там, прямо внутри того, что когда-то было стеной лачуги, было ... было что? Он встал и простоял почти целую минуту, уперев руки в бедра, напряженно уставившись в землю.

У его ног была плоская неглубокая канава, примерно овальной формы, около четырех футов в длину, трех футов в ширину в самом широком месте и двух или трех дюймов глубиной, скудно заросшая травой, похожей на солому. Стенки в основном обвалились, но кое-где их все еще можно было разглядеть; вертикальные, теперь разрушающиеся стенки с выпуклыми бортиками, как у крышки старомодной ванны. Менее заметным, но все же заметным - если уметь искать - было меньшее углубление в контурах первого, небольшое оседание почвы, как будто кто-то зачерпнул еще несколько пригоршней грязи из середины большего углубления.

Археолог-историк, должно быть, догадался, что он смотрит на засыпанный вход в погреб для корнеплодов. Случайный посетитель мог бы догадаться, если вообще догадался, о спрятанном сокровище.

Судебному антропологу не нужно было гадать. Гидеон снова присел на корточки, поставив локти на колени, чтобы рассмотреть это более внимательно. В профессии это было то, что обычно называлось местом уплотнения почвы, приятный мягкий термин, который мог иметь отношение к чему-то удобному и домашнему, например, к технологиям компостирования или свалкам твердых отходов. Но этого не произошло. Место для уплотнения почвы - это то, что вы в конечном итоге получаете, когда закапываете тело и пытаетесь оставить землю такой, какой она была раньше, без холмика, который выдавал бы это. И это, в девяноста девяти случаях из ста, означало убийство.

Большая впадина была результатом того, что выкопанная, повторно отложенная почва медленно оседала; это произошло, когда вы вырыли могилу, это произошло, когда вы посадили розовый куст. Выпуклый ободок образовался из-за избытка почвы по краям лунки. Меньшая впадина в центре, и это то, что неизбежно выдавало ее, была “вторичным углублением” - еще один приятный нейтральный термин, - которое обычно образуется через несколько недель после захоронения, когда брюшная полость раздувается, лопается и, наконец, разлагается, позволяя почве сверху оседать в нее.

Тело, как он предположил, находилось примерно в двух футах под поверхностью. Еще немного, и разлагающиеся ткани обеспечили бы поступление органических удобрений в корневую зону, делая рост растений над ней заметно более плотным, чего не было. И это было не намного глубже двух футов, потому что они никогда не были. Люди, тайно избавляющиеся от ненужных трупов, не любили тратить больше времени на раскопки, чем было необходимо. Вы не найдете аккуратных прямоугольных могил глубиной в шесть футов в местах, подобных этому. Обычно ямы были глубиной в фут или два - достаточно, чтобы покрыть их несколькими дюймами почвы - и не более просторными, чем они были абсолютно необходимы.

Гидеон предположил, что тело внутри будет свернуто в как можно меньший комок, который лежал на боку, руки и ноги были подтянуты кверху. Много лет назад в текстах по археологии предлагались различные остроумные теории относительно религиозных причин, по которым доисторические люди так часто хоронили своих умерших в позе эмбриона. Судебная антропология предоставила более простое и вероятное объяснение: это был самый быстрый и легкий способ закопать кого-нибудь в землю и прикрыть.

Он поднял глаза, услышав дребезжащий смех Нельсона Хоберта. Нелли где-то высадил Джули и студентов и направлялся в конференц-зал на первое занятие дня, рассказывая Харлоу Поллард о кремейнах и для пущей убедительности помахивая остатками глазированного пончика.

“В продаже есть два набора креманок”, - объявил он, - “возможно, больше. Это симпатичный сайт, вот почему. Ручей, луга. Это классическая работа "слинг-энд-флайер" - ты знаком с типологией Уилли?-другой - это насос-и-свалка ...”

Он увидел Гидеона, сидящего на корточках у края траншеи. “Гидеон, Джули уехала кататься. Она увидит тебя в-ха, что у нас здесь?”

Гидеон встал и отошел в сторону. “Взгляни”.

Нелли перелезла через фундамент. “О, дорогая”, - сказал он с острым интересом. Он отправил в рот остаток пончика и наклонился от талии, положив руки на голые волосатые колени. “Так, так”. Через мгновение он хлопнул себя по бедрам и выпрямился, глаза его сияли. “Клянусь крэкки, посмотри, что у нас здесь есть”.

“Что это?” Спросила Харлоу, отстраняясь. “Место уплотнения почвы”.

“Место уплотнения почвы?” Харлоу была одним из наиболее узко подготовленных людей на собрании. Несмотря на то, что он был профессиональным физическим антропологом, он давно, будучи аспирантом, сделал одонтологию своей специальностью. Теперь он был одним из лучших, когда дело касалось зубов, но он был мало знаком с местами захоронений или местами преступлений. Его образцы пришли к нему, он не пошел к ним.

“Там, внизу, тело”, - счастливо сказала Нелли. “Тело?”

“Убийство”, - сказал Гидеон. “Вы можете держать пари на это”. Харлоу переводила взгляд с одного из них на другого. “Убийство?”

“Да, убийство”, - сказала Нелли сквозь квадратные коричневые зубы. “Ради всего святого, Харлоу!”

“Убийство”, - тускло повторила Харлоу. “Ты имеешь в виду человеческое тело?”

Нелли выдохнул. Как и многие хорошие учителя, он был бесконечно терпелив со своими учениками, но вспыльчив с другими, чьи умы развивались недостаточно быстро, чтобы соответствовать его стандартам. “Последнее, что я слышал”, - сухо сказал он, “человеческие тела были единственным видом, на котором можно было совершить убийство”.

“Но это ... нет, я не ... зачем бы ...”

Гидеон мягко вмешался, объясняя о местах уплотнения почвы. Не то чтобы он ожидал, что это принесет много пользы. Объяснять что-то Харлоу - все равно что разговаривать с деревом. Он слушал спокойно, но было трудно сказать, как много я понял.

“Тогда ладно, - сказал он, - это вполне может быть похоронами...”

Но, подумал Гидеон.

“-но почему, черт возьми, ты хочешь сказать, что это по-человечески? Кто угодно мог похоронить здесь собаку или козу...”

“Козел!” Воскликнул Нелли, его щеки покраснели. “Что за чертов дурак ...”

“Правда, Харлоу, это может быть что угодно”, - любезно сказала Миранда Гласс. С восемью или девятью другими она перешла на другую сторону. “Это нужно будет раскопать, чтобы знать наверняка. Но я готов поспорить на доллары против пельменей, что к вечеру у нас будет набор измельчителей Homo sapiens, на которых ты сможешь делать свои штуки ”.

Харлоу решительно покачал головой. “Не я. Я должен успеть на трехчасовой самолет; мы с Келли оба. Мы должны вернуться в Карсон-Сити. Комитет по учебной программе по биологическим наукам собирается завтра утром.”

“Ты рано уходишь?” Сказала Миранда со стоном. “Как насчет вашего круглого стола по одонтологии в четверг? Господи, Харлоу, если мне придется пересмотреть весь график, я покончу с собой ”.

“Нет, нет, мы вернемся рано утром в четверг. Я проведу сеанс, хорошо ”. Харлоу казался напряженным и рассеянным, таким он становился, когда у него начинал болеть желудок. “Разве я не сказал, что сделаю это?”

Нелли прочистил горло, ему не терпелось отвлечься.

“Итак”, - сказал он, очень властно, несмотря на футболку и бугристые колени, - “полиция должна быть уведомлена. Миранда -”

“Полиция...!” - Воскликнула Харлоу.

“Миранда”, - продолжила Нелли, “я предполагаю, что они знают тебя здесь, так что ты, вероятно, лучший, кто может им позвонить”.

“Хорошо”, - сказала Миранда, направляясь к главному зданию. Через несколько шагов она остановилась и обернулась с одной из своих розовых улыбок. “Это будет подмена. Обычно нам звонят по поводу загадочных тел в неглубоких могилах ”.

ГЛАВА 6

Двадцать минут спустя белый "Шевроле" в коричневую полоску с эмблемой офиса шерифа округа Дешутс на дверце въехал на главную парковку. К этому времени на месте захоронения толпилось пятьдесят человек, и присутствующие, быстро поразмыслив, решили, что присутствие в начале фактической эксгумации превзошло все ожидания от запланированного утреннего заседания по двусторонним неметрическим изменениям черепа.

Помощник шерифа Дебби Чавес, худенькая и обветренная, шла уверенной походкой полицейского и казалась очень уютной в своей униформе из коричневой рубашки, облегающих коричневых брюк и ботинок.

“Хорошо, ребята”, - сказала она после короткого разговора с Мирандой, “вот упражнение”. Она развернулась так, чтобы солнце было у нее за спиной, сняла солнцезащитные очки и засунула их под клапан кармана рубашки. Гидеон услышал, как они стукнулись о ее пластиковый нагрудник. Неожиданная россыпь веснушек маленькой девочки растеклась по переносице и по незагорелой коже под глазами.

“Во-первых, если миссис Гласс говорит, что у нас там, внизу, есть тело, для меня этого достаточно”.

“Это было консенсусом”, - скромно сказала Миранда.

“Неважно. Итак, что я собираюсь сделать, это нажать на клаксон и вызвать сержанта. Пока он не доберется сюда, я собираюсь оцепить территорию, и я был бы признателен, если бы вы, люди, больше не топтались здесь ”.

“Мы не топчемся на месте, молодая женщина”, - сказал Лиланд Роуч. “К вашему сведению, мы судебные антропологи - что означает, что мы достаточно опытны именно в такого рода вещах - и мы досконально знакомы с протоколом осмотра места преступления”.

“Угу”, - сказал помощник шерифа, глядя вниз на путаницу следов от царапин и подошв - Гидеон мог видеть свои собственные - вокруг овального углубления. “Еще бы”.

Она была права, Гидеон знал. Они не думали. Как только место уплотнения почвы было признано таким, каким оно было, они должны были держать всех подальше. Это была чистая удача, что никто не наступил прямо на это дело. Что ж, по крайней мере, у Джона была бы внимательная аудитория, когда он проводил бы свою сессию.

Нелли Хоберт прочистил горло. “Верно, мы, возможно, были немного неосторожны, помощник шерифа. С другой стороны, этот сайт, очевидно, был открыт в течение многих лет. Я не могу представить, что мы уничтожили какие-либо улики. Хм.”

Нелли была смущена. Он был одним из двух или трех ведущих специалистов страны по эксгумациям на местах преступлений. Его методы эксгумации были на вооружении полиции более десяти лет, и они безжалостно сводились к неосторожному топтанию.

“Ну, все равно, я просто думаю, что пойду дальше и оцеплю территорию”, - любезно сказала Дебби Чавез. “Сержанту это нравится таким образом. Почему бы вам всем просто не заняться своими делами и не вернуться через час, если хотите?” Она улыбнулась, быстрым движением вверх-вниз уголков ее рта. “Возможно, нам тогда понадобилось бы несколько экспертов”.

К 9:00 утра операция по выемке грунта шла своим чередом, как демонстрация из руководства Нелли. Обычно судебные антропологи стараются не вторгаться на территорию друг друга, но в данном случае Миранда с готовностью подчинилась статусу и опыту Нелли, а президент NSFA в бесформенной рыбацкой шляпе коричневого цвета на лысой голове и с короткой незажженной трубкой в зубах с удвоенной силой искупал свои прежние грехи беспечности, давая указания заместителю Чавесу, еще одному заместителю и нескольким студентам-антропологам с равной энергией.

Площадь тридцать на тридцать футов была огорожена желтой пластиковой лентой и огорожена сеткой. “Артефактный материал” на поверхности - пара ржавых болтов, проржавевшая скрепка для бумаг, изношенный резиновый каблук старого ботинка, ни одно из которых, по мнению кого-либо, на самом деле ничего не значило, - был прикреплен инженерными булавками, нанесен на карту и сфотографирован со всех мыслимых ракурсов, а затем собран Дэном Беллом, сотрудником шерифа по сбору улик. Был составлен протокол осмотра места преступления, и линия входа была очерчена от периметра до подозрительного углубления. По этой узкой тропинке те очень немногие люди, которым разрешили войти, проникли внутрь - но не раньше, чем заместитель Чавеса зафиксировал узоры на подошвах их обуви.

Нелли сам ловко выровнял края ямы с помощью метелки, и теперь началось само рытье, выполняемое двумя усердными аспирантами под чутким руководством Нелли и пристальным вниманием сорока или пятидесяти человек, которые теперь окружили оцепленную территорию.

Джон Лау, как и обещал, проспал допоздна, едва добравшись до остатков шведского стола. Затем, увидев толпу, он подошел к ней, как раз когда все началось, выглядя угрюмым и озабоченным.

“Этот Лиланд как акула”, - проворчал он Гидеону. Гидеон рассмеялся. “Сколько ты в итоге проиграл?” “Восемнадцать баксов”. Он покачал головой. “Я все еще не думаю, что у него был такой румянец. Я должен был остаться дома ”.

“Не унывай, Джон. Посмотри на это солнце. Сегодня должно быть девяносто. Наслаждайся ”.

“Как я могу получать удовольствие, когда у меня завтра сессия?” Он вздохнул. “Я бы хотел, чтобы это было сегодня, чтобы я мог покончить с этим”.

Сонно он оглядел происходящее вокруг. “Это что, тренировочные раскопки?” Затем он увидел полицейскую форму и ПОЛИЦЕЙСКУЮ ЛИНИЮ, НЕ ПЕРЕСЕКАЮЩУЮСЯ лентой, и его глаза полностью открылись. “Эй, что происходит, док?”

“Это похороны. По крайней мере, я так думаю ”. Он начал чувствовать себя менее уверенным в себе. Активность полиции, волнение сделали его нервным. Если бы там не было тела после всей этой суеты, он выглядел бы ужасно глупо. Лиланд, вероятно, прямо сейчас готовил одну из своих самых сочных маленьких эпиграмм, на случай, если это понадобится.

“Откуда они знают?” - Спросил Джон.

“Ну, мне это просто показалось классическим ...”

Джон наклонил к нему голову. “Ты тот, кто нашел это?”

“Да, почему?”

“Без причины”, - сказал Джон. “Просто спрашиваю”.

“Послушай, Джон”, - сказал Гидеон немного язвительно. “Я не искал эту чертову штуку. Я практически провалился в это, вон там ...”

“Занимаясь своими делами...”

“Ну... Да, черт возьми...” Он рассмеялся. “Извини, я, кажется, начинаю нервничать. Может быть, я был неправ на этот счет ”. “Мы узнаем довольно скоро”, - глубокомысленно сказал Джон.

Несколько минут спустя Нелли сделала перерыв и подошла поболтать. “Как у нас здесь дела, Джон?”

“У тебя отлично получается”, - сказал Джон. “Я не знаю, почему вы, ребята, хотите услышать от меня лекцию”.

Нелли просияла. “Ну, это всегда имеет больший вес, исходящий от кого-то за пределами группы. Кроме того, ты должен был видеть нас час назад ”.

“Нелли, ” сказал Гидеон, - тебе все еще кажется, что там находится тело?”

“О, конечно, никаких сомнений по этому поводу, совсем никаких”.

Гидеон был уверен.

Чуть позже десяти часов Джули вернулась со своей прогулки верхом. “Ради всего святого, что все это значит?” - спросила она. Она выглядела замечательно, взъерошенная и здоровая, и от нее пахло лошадьми.

Вкратце Гидеон объяснил.

“Как кому-то вообще пришло в голову искать здесь захоронение?” - хотела знать она. “Кто нашел это в первую очередь?” “Угадай”, - сказал Джон.

Джули рассмеялась. “Это то, о чем я подумал. Что ж, мне лучше пойти привести себя в порядок”.

Но она осталась там, где была, поглощенная происходящим. “Э-э, если они найдут тело, это будут просто сухие кости, не так ли? Не какой-то ужасный, грязный ... ну, ты понимаешь ”.

“Давайте горячо надеяться на это”, - искренне сказал Гидеон. “Это было там некоторое время, так что я думаю, разложение давно прошло. Если нет, ты почувствуешь это прежде, чем увидишь ”.

Но единственными запахами были чистые: сосновые иголки и сосновая кора, сладкие и пряные, и грубая, сухая почва. Дождя не было неделями, поэтому с каждым движением лопатки поднималось облачко красно-коричневой пыли и улетало прочь. Гидеон мог чувствовать это в своих ноздрях и в задней части горла. Вверху, сквозь ветви, небо было огромным и прекрасным, чистое, размытое голубое, омраченное лишь случайным тихим, ярким пятнышком пролетающего реактивного самолета. Как и предсказывалось, температура быстро повысилась, а вместе с ней и влажность, но они все еще были в пятнистой тени. Даже копатели почти не потели. Все было очень приятно и неторопливо, больше похоже на археологические раскопки, чем на судебно-медицинскую эксгумацию.

И Гидеон перестал беспокоиться о том, найдут ли они что-нибудь. Что, если бы они этого не сделали? Он ошибался раньше, и он будет неправ снова. Так было у всех них, и все к этому привыкли. Это, на самом деле, было одной из самых полезных вещей в судебной антропологии; ее практикующие были готовы доказать свою неправоту. Они должны были быть. Это была прикладная наука, и ваши гипотезы и догадки всегда подвергались практическим испытаниям. И поскольку никто не мог быть прав все время, люди либо научились жить с тем, что они неправы, либо ушли с поля боя.

Ничто не сравнится с теоретической антропологией, где ученые могли бы десятилетиями баррикадироваться за непроверяемыми любимыми теориями, готовые при необходимости отбиваться от несогласных старой ручкой от метлы. Кто, в конце концов, мог бы так или иначе доказать, ходил ли неандерталец полностью прямо, или ореопитек был предком гоминидов или просто еще одной миоценовой обезьяной?

Но в судебной экспертизе либо конкретная кость, которую вы исследовали, принадлежала женщине, либо нет, была белой, либо нет. И если бы вы сказали, что отличительная структура почвы означает, что под ней похоронено тело, то либо тело было бы там, либо его не было.

Это было. В одиннадцать часов один из студентов, используя лопатку в одобренной Хобертом манере, горизонтально соскребая примерно несколько дюймов почвы за раз, зацепил кончик за кусок изодранной серой одежды. Сгнившая ткань порвалась, но не раньше, чем вытащила на поверхность кусочек кости.

“Ха!” - сказала Нелли, и Гидеон невольно почувствовал облегчение.

Нелли опустился на колени и наклонился, чтобы рассмотреть фрагмент сквозь бифокальные очки, его жесткая седая борода торчала на нем, как морда пойнтера. У ленты поднялся шум, когда антропологи и студенты-антропологи протолкались вперед. Казалось, все были в веселом настроении. С точки зрения участников, это превращалось в настоящую конференцию, которая, несомненно, займет свое место в легенде WAFA.

“Это, должно быть, новый опыт для тебя”, - сказала Джули. “Кости вырастают из земли, и ты ничего не можешь сделать, кроме как наблюдать из-за барьера, как и все мы”.

“Это ужасно”, - согласился Гидеон. Они были примерно в пятнадцати футах от места раскопок. “Я даже не могу разобрать, что это, черт возьми, такое. Кусочек малоберцовой кости? Нет, локтевая кость.”

Нелли сочувствовал бедственному положению своих коллег. Все еще стоя на коленях, он выпрямился, вынул изо рта незажженную трубку и сделал краткое объявление. “Проксимальная часть левой локтевой кости. И...” Он снова наклонился, чтобы сдуть немного земли. “... медиальный надмыщелок плечевой кости. Расчлененный, но в анатомическом расположении. Довольно сушеный. Хорошее состояние.” Он протянул руку, не поднимая глаз. “Палочки для еды”.

Джули повернулась к Гидеону. “Что?”

“Левый локтевой сустав, без каких-либо мягких тканей ...”

“Да ладно, Гидеон, я могу это понять. Но разве он не сказал ...”

“Палочки для еды. Он разговаривал с одним из студентов. Когда вы приближаетесь к косточкам, вам не хочется копать чем-либо металлическим, даже шпателем. Нелли предпочитает слегка заточенные палочки для еды. Он отправил кое-кого на несколько минут некоторое время назад. Также несколько маленьких кисточек для взбивания.”

“Палочки для еды”, - повторила Джули. “Ты тоже ими пользуешься?”

“Да, я знаю. Иногда кусочек бамбука. Зубочистка, если больше ничего не помогает.”

“Как странно”, - пробормотала она. “Все те разы, когда ты убегал, чтобы откопать какую-нибудь жертву убийства в лесу, последнее, что я представлял, это как ты ковыряешься палочками для еды, как мужчина в погоне за яичным рулетом”.

Он поморщился. “Ну, не совсем”.

Зондирование Нелли с последующим взбиванием студентами дало быстрые результаты на рыхлой почве. Каждые несколько минут его голова снова поднималась. “Клювовидный отросток”, - объявил он. “Акромион…Гребень левой подвздошной кости…Мужчина, на правом боку, ноги резко согнуты…Отличное состояние, просто красиво ...”

Он, конечно, делал все правильно, не просто копал, но сначала расчищал окружающую грязь на несколько вертикальных дюймов за раз. Это студенты делали мастерками, чтобы скелет, погруженный в свою матрицу почвы, медленно появлялся, подобно мумии, на своем собственном земляном пьедестале. Когда это происходило, Нелли аккуратно приступал к работе со своими палочками для еды, фактически препарируя скелет.

К этому времени многие неантропологи отошли, Джули среди них. “От меня пахнет лошадью”, - сказала она. “Я хочу принять душ перед обедом”.

Гидеон кивнул, поглощенный раскопками. Нелли сделала предварительное заключение, когда кости появились в поле зрения: белый мужчина среднего роста, старше сорока, моложе семидесяти. Никаких признаков причины смерти. Более тонкие различия должны были бы подождать удаления и чистки.

Незадолго до полудня помятый, похожий на медведя мужчина с пухлым, встревоженным лицом направился к Гидеону и Джону.

“Доктор Хоберт там сказал мне, что ты из ФБР ”, - сказал он Джону.

Они знали, что это был лейтенант шерифа Фаррелл Ханимен, который прибыл несколькими часами ранее, чтобы контролировать расследование. “О, парень, это все, что мне нужно”, - были его самые первые слова, которые он в отчаянии пробормотал помощнику шерифа Чавесу, выходя из своей машины.

Они не произвели благоприятного первоначального впечатления на Джона, который стоял неподалеку с Гидеоном. “Это отдел по расследованию убийств?” сказал он себе под нос. “Удачи”.

Гидеон поделился своими сомнениями. Удрученный Ханимен в своем мешковатом костюме и с лицом, похожим на тарелку с жидкой яичницей-болтуньей, большую часть утра простоял в стороне от могилы, неразговорчивый и рассеянный. В дополнение к повторяющимся горестным вздохам, он часто поглядывал на часы и другие признаки того, что он был человеком многих забот. Он кратко расспросил Гидеона о находке этого места, но даже тогда его мысли, казалось, были где-то в другом месте.

Но теперь, найдя коллегу, он воспрянул духом, по крайней мере, настолько, что стал более разговорчивым. “Боже, я увяз по уши”, - сказал он Джону. “Сегодня днем у меня назначено совещание межведомственной целевой группы с участием нескольких человек. Это последнее, что мне нужно ”.

“В чем дело, лейтенант?” - Сказал Джон, готовый с сочувствием отнестись к проблемам коллеги-полицейского. “Дело о наркобизнесе продвигается?”

“Арестован за наркотики?” Ответил Ханимен, его опущенные глаза расширились. “Нет, я говорю о реструктуризации бюджета, перераспределении персонала, обо всем прочем”.

“О”, - сказал Джон после небольшой паузы.

“Я лейтенант по административным вопросам”, - объяснил Ханимен. “Наш детектив-сержант в отпуске. Он действительно облапошил меня. Говорю тебе, Джон, я действительно рад, что ты здесь. Если у тебя есть какие-то идеи, я бы хотел, чтобы ты просто поделился ими ”.

“О, я уверен, ты справишься с этим без какой-либо помощи с моей стороны”, - изящно сказал Джон.

“Нет, я серьезно. Я приму любую помощь, которую смогу получить ”.

“Эй, я здесь, чтобы отвлечься от всего этого”, - сказал Джон. “Это твое шоу до конца”. Но Гидеон мог видеть, что он был благодарен за приглашение, чего агенты ФБР научились не ожидать от местных.

“Неплохой парень”, - сказал Джон, когда Ханимен отошел. “Я просто надеюсь, что он знает, что делает”.

“Почему бы тебе не заняться им?” - Спросил Гидеон. “Ему, вероятно, не помешал бы дружеский совет”.

Джон покачал головой. “Док, парень просто был милым. Ему не нужна моя помощь, поверь мне. Я знаю этих людей ”.

После этого Джон провел еще несколько минут, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, пока медленно продвигалась эксгумация, прерываемая остеологическими бюллетенями Нелли. Наконец, он сдался. “Я собираюсь пойти посидеть у бассейна”, - проворчал он. “Мне нужно поработать над конспектами лекций”.

“Джон, у тебя все получится. Они полюбят тебя. Я буду там. Я буду зазывать тебя из зала ”.

Но Джона это не убедило, и он ушел, разговаривая сам с собой.

Эксгумация продолжалась. Даже с частыми паузами для фотографирования и тщательной насыпкой выбитой земли для последующего просеивания отделом вещественных доказательств, большая часть скелета была обнажена к половине двенадцатого, его руки и ноги были сложены, как у спящего ребенка. Маленькие косточки руки были слегка разбросаны. Рубашка, брюки и нижнее белье почти полностью сгнили, превратившись в какие-то жесткие серо-коричневые лоскутки, но одна нога, которая была видна, все еще была обута в прочный, хорошо сохранившийся ботинок на шнуровке.

Когда все стихло, Гидеон обнаружил, что снова стоит рядом с одиноким, опечаленным Ханименом. “У вас есть какие-нибудь открытые кейсы, которые могли бы подойти к этому?” - спросил он, скорее из сочувствия, чем по какой-либо другой причине.

“Что? Что ж, мы даже еще не установили, как долго это тело находилось там ”.

“О, я думаю, что от пяти до десяти лет было бы довольно разумным предположением. Тело полностью скелетонизировано, так что это говорит нам о том, что ему в любом случае несколько лет. И это не слишком старое, иначе не осталось бы никаких следов захоронения, которые можно было бы увидеть в первую очередь ”.

“Ох. Что ж, я полагаю, в этом есть смысл. Нет, мы этого не делаем ”. “Прошу прощения?”

“У нас нет открытых дел пятилетней-десятилетней давности, которые могли бы соответствовать этому. Кое-что из этого было до меня, но я проверил файлы, и там ничего нет. Никаких пропавших белых мужчин, не того возраста, не из здешних мест. Черт возьми, я не знаю, чего они ожидают от меня в связи с этим ”. Он кивнул и уныло двинулся прочь.

Лес Зенкович, который подошел и выслушал последние несколько предложений, смотрел ему вслед. Как и большинство остальных, он отлучился на несколько минут, чтобы перекусить в буфете, и теперь с видом сытого спокойствия ковырял зубочисткой. Он выразительно посмотрел в сторону захоронения, а затем на Гидеона.

“Ну, кто-то, черт возьми, где-то определенно пропал”, - сказал он, высасывая кусочек пищи между зубами. “Ты можешь держать пари на это”.

ГЛАВА 7

Для человека, который знал столько, сколько он, о суставах и о том, что с ними может пойти не так, Нелли Хоберт часто и с удовольствием хрустел костяшками пальцев, вытягивая толстые запястья, пушистые предплечья со сцепленными пальцами, сгибая их назад и ломая их с протяжным раскатистым хрустом. Обычно это означало, что он чувствовал себя хорошо.

Как обычно, Гидеон вздрогнул. “Черт, я бы хотел, чтобы ты этого не делала, Нелли”.

“Ах, нет ничего лучше, чем чувствовать, как лопаются синовиальные сумки”, - счастливо сказала Нелли. “Это не повредит, ты должен это знать. Итак. Тебе, наверное, интересно, почему я пригласил тебя сюда, да?”

“Ну, да”.

Было уже далеко за полдень, и двое мужчин находились в подвале Центрального музея естественной истории штата Орегон, в рабочей комнате, заставленной частично сконструированными музейными “валунами”, сделанными из проволочной сетки, папье-маше и обойного клея. В одном углу библиотечный стол был задрапирован плотным полиэтиленом, и на нем лежал скелет, лежащий на спине.

Не в буквальном смысле на спине, конечно, поскольку у него не было спины, на которой можно было бы лежать, а в положении лежа, череп слегка наклонен в сторону, как во сне, его рассеченные кости расположены в анатомическом порядке. За исключением нескольких самых маленьких костей - подъязычной кости, нескольких фаланг и нескольких запястных и предплюсневых костей - все они были на месте, и все в хорошем состоянии, без повреждений, худших, чем небольшая потертость и несколько следов обглоданности тут и там. Очищенные, они были красновато-коричневого цвета, как почва, из которой они были извлечены, и от них слабо пахло землей и разложением.

Это был не гнилостный запах - активное разложение давно прошло - и даже не неприятный, на самом деле, а просто так пахнут кости после долгого пребывания в земле, после того как исчез даже сальный запах жира: затхлый, лесной, с легкой плесенью. Мирный, нетронутый запах, так должны пахнуть старые, мертвые кости.

Скелет был извлечен из могилы и положен в промаркированные бумажные пакеты примерно в 13:00 того же дня. Оттуда, по словам Нелли, оно было отправлено в морг Медицинского центра Сент-Чарльз для формального вскрытия патологоанатомом.

“Медэксперт просто посмотрел на это и рассмеялся”, - сказала Нелли. “Он сказал мне: ‘Когда сорок чертовых судебных антропологов ошиваются вокруг и заглядывают мне через плечо, ты думаешь, я настолько сумасшедший, чтобы рисковать своей шеей из-за каких-то мешков с костями?’ Это было самое короткое вскрытие за всю историю, позволь ру сказать тебе ”.

“Значит, он передал их вам для анализа?”

“Да, этим утром. Миранде, официально, но она спросила меня, не возьму ли я на себя ответственность ”. Он улыбнулся. Незажженная трубка с металлическим наконечником в его зубах покачивалась вверх-вниз. Внезапная широкая улыбка Нелли была одной из его самых обезоруживающих черт; его губы, казалось, исчезли, лицо разделилось на две равные части, как у куклы.

“И ты меня знаешь, ” сказал он, - брать на себя ответственность - это то, что я люблю делать. В любом случае, мы снова упаковали это, привезли сюда, и мы с Мирандой все переделали. Она хороша, Миранда. Просто у нее недостаточно дел, чтобы придать ей уверенности. Ей нужно еще немного запачкать руки ”.

“Ага. Так что я здесь делаю, Нелли?”

Нелли позвонила ему в лодж полчаса назад, в половине четвертого, и спросила, может ли он заскочить в мастерскую. Гидеон покинул конференцию по судебно-медицинским сетям передачи данных и поехал в Бенд. Он все еще не знал, для чего.

“Ну, я попросила тебя прийти, потому что мне нужна твоя помощь, Гидеон. Я почти уверен, что нашел что-то, и я хочу, чтобы ты сказал мне, прав ли я.”

Гидеон был искренне удивлен. “Ты хочешь, чтобы я тебе сказал?”

“Это верно. Между нами, девочками, ты единственная из них, кто чего-то стоит, хоть ты и выскочка.”

“Ну, я бы не сказал ...”

“Да, ты бы так и сделал. Кто лучше? Харлоу знает все, что нужно знать о зубах, но, черт возьми, - все о костях. Келли уехала в неведомую страну - и в любом случае, они обе сейчас вернулись в Неваду. А что касается ...”

“Хорошо, но что ...”

“-У Лиланда, у него больше нет времени ни на что, кроме его драгоценного дерьма; Лес бы не знал, а-а-ну, у кого еще я могу спросить?”

“Спросить о чем? Нелли, ты президент ассоциации. Ты декан факультета американских судебных антропологов. Если ты уверен, что нашел что-то, то для меня этого достаточно. Это здесь”.

“Ты так думаешь?” Он прислонился задом к столу, скрестил руки, вынул трубку изо рта, черенком поскреб свою короткую седую бороду и уставился на Гидеона из-под растрепанных бровей. “Ну, теперь”.

Вот и начинается история с лохматым псом, подумал Гидеон.

“Это напоминает мне о некоторых показаниях, которые я давал по делу в Gallup, - сказал он, - и адвокат защиты пытался выставить меня в дурном свете, как это делают они. Пробивая дыры в моем авторитете, понимаешь?”

“Все слишком хорошо”. Гидеон сам провел несколько неудобных часов в качестве свидетеля-эксперта.

“Ну, сэр, этот адвокат, он говорит мне: ‘Итак, доктор Хоберт’, он говорит ...”

История про лохматого пса, ладно, сказал себе Гидеон. Он устроился, чтобы переждать это.

“Доктор Хоберт, кто, по вашему мнению, является самым опытным судебным антропологом в штате Нью-Мексико?’

“Ну, я не совсем понял, к чему он клонит, поэтому я просто сказал ему, вежливо и скромно, что это был я. "Я такой", - сказал я.

“Я понимаю’, - говорит он. ‘Хорошо, тогда, доктор Хоберт, кто, по вашему мнению, является самым уважаемым судебным антропологом в Соединенных Штатах?’

“Я такой", - сказал я, но я начинал нервничать. Мне не нравился этот парень.

“Я понимаю’, - говорит он. ‘Итак, не могли бы вы сказать суду, кто, по вашему мнению, является самым опытным судебным антропологом в мире?’

“Я смотрю ему в глаза, делаю глубокий вдох и говорю: ‘Я есть’.

“Он наклоняется ко мне со своей обычной ухмылкой. ‘Никто во всем мире не так хорош, как ты?’

Не...даже... близко, - говорю я ему, - Ну, прокурор просит перерыв и отводит меня в сторону. ‘Нелли, - говорит он, - как ты могла говорить такие вещи? Вы знаете, что такого рода вещи поддерживают присяжных.’

“Итак, я сказал - ты хочешь знать, что я сказал?”

“У меня есть выбор?” Гидеон ответил, но он уже улыбался. Вот оно.

“Я сказал: ‘Ну, черт возьми, чувак, я был ПОД ПРИСЯГОЙ!”

Нелли стукнул ладонью по ближайшему столу, запрокинул голову и залился смехом в потолок, облицованный акустической плиткой. Он снова сунул трубку в рот. “Я заставил тебя пойти туда, или не я?”

“Ни на секунду”, - сказал Гидеон, смеясь вместе с ним. “Теперь: в чем именно вы хотели моей помощи?”

Пожилой мужчина посерьезнел. Он снова повернулся к скелету. “Скажи мне, что ты видишь”.

“Ну, как ты сказал, это мужчина, европеец ...”

“Да, да, конечно. Мы все это уже делали. Белый мужчина, среднего телосложения, предполагаемый рост 69,3 дюйма, плюс-минус 1,18...

“Вы использовали уравнения Троттера и Глезера?”

“Для бедренной и большеберцовой костей - И Сачи-Брукс для старения лобкового сочленения: это фаза 5 по учебнику, полностью обрезанная, что дает нам диапазон, скажем, от тридцати до семидесяти и, скорее всего, от сорока пяти до шестидесяти пяти. Добавь сюда выступы позвонков, атрофические пятна на лопатке ...

Гидеон поднял правую лопатку и поднес ее к свету от флуоресцентных ламп на потолке. Там, где кость истончалась в своем нормальном, неудержимом процессе распада, виднелись молочно-прозрачные участки.

“... изменяется ребро грудины”, - продолжила Нелли, “общая плотность кости и так далее, и тому подобное, и вы получаете возраст около ...”

“Пятьдесят пять или около того”, - сказал Гидеон, откладывая лопатку. Скажем, от пятидесяти до шестидесяти.”

“На деньги, мой мальчик. Что касается возможных особенностей индивидуализации, у нас есть заживший перелом левой локтевой кости, вероятно, из детства, и удаленный первый коренной зуб, тоже старый. Несколько начинок. И небольшой артрит в плюснефаланговых суставах, но не хуже, чем у любого другого старого чудака. И это все. Особо не за что зацепиться. Если на то пошло, ничего особо интересного. Но...” Он сделал многозначительную паузу. “... в причине смерти, я думаю, у нас есть что-то совершенно другое”.

“Причина смерти?” Просматривая кости, Гидеон не увидел ничего, что указывало бы на то, что это было.

“Да. Как был совершен этот подлый поступок? Это то, о чем я хочу услышать ваше мнение. Я думаю, что у нас здесь есть что-то необычное; о-ну, я лучше не буду давать вам никаких намеков. Не хотел бы предвзято относиться к тебе. Давай, скажи мне, что ты думаешь ”. Он одарил Гидеона кривоватой ухмылкой и использовал короткую трубку, чтобы сделать жест скелету: Это все твое.

Заинтригованный, Гидеон поднял череп, наиболее вероятный из всех костных элементов, чтобы рассказать историю насильственной смерти. До сих пор он видел только переднюю часть и левую сторону, на которых не было ни переломов, ни входных или выходных ран. Он перевернул его, и там, сзади, чуть правее центра, была горизонтальная трещина длиной в полтора дюйма, прямо над лямбдоидальным швом. Гидеон провел по нему пальцем.

“Ого”, - тихо сказал Нелли, жуя свою незажженную трубку.

Гидеон озадаченно посмотрел на него. Трещина была неосложненным линейным переломом правой теменной кости. Никаких углублений в кости, никаких расходящихся линий перелома. Учебники описывали этот вид травмы как вероятный результат "ускоренного удара головой о неподвижную поверхность”, а не наоборот, что имело бы более зловещие последствия. Другими словами, простое падение; вряд ли это доказательство подлых поступков.

“Нелли”, - осторожно сказал Гидеон, - “Я допускаю, что это могло привести к смерти - возможно, контузия головного мозга, субдуральное кровоизлияние ...”

“Да, да”. Нелли нетерпеливо махнула рукой. “Мог. Но не стал.”

“Ну, тогда...”

“Продолжай искать. Ты еще не нашел это ”.

Гидеон поворачивал череп миллиметр за миллиметром. Он покачал головой. “Я больше ничего не вижу на черепе”. “Не на черепе”.

“Под черепом?”

Нелли склонил голову набок. “Есть ли другой способ начать с черепа?”

Гидеон улыбнулся. “Хорошо, ниже черепа”. Он приподнял грудину.

Нелли покачал головой. “Выше”.

Гидеон опустил грудину и поднял первый шейный позвонок, атлас, названный так потому, что на нем покоился глобус черепа.

“Ниже”, - сказала Нелли.

Гидеон положи это. “Я уверен, что рад, что ты не даешь мне никаких намеков”. Он перешел ко второму шейному позвонку.

Нелли покачал головой. “Нет, но ты становишься теплее”.

Гидеон вздохнул. “Нелли, как насчет просто-всего!”

Каким бы незаметным оно ни было, оно, казалось, выпрыгнуло наружу и привлекло его внимание. На шестом шейном позвонке, расположенном чуть ниже уровня адамова яблока - крошечный перелом, зигзагообразно пересекающий переднюю часть правого поперечного отростка, один из двух маленьких, похожих на крылья отростков, выступающих из тела позвонка.

Гидеон наклонился ближе, подтолкнул кость указательным пальцем. Трещина была, возможно, четверть дюйма длиной. “Перелом сустава”, - сказал он, используя общепринятый термин для обозначения перелома, который прошел только наполовину через кость, что-то вроде того, что происходит, когда вы ломаете свежую ветку.

“Точно”, - с энтузиазмом сказала Нелли. “Именно. И вы также заметите, что на заднем корне ...”

“Еще один перелом”, - сказал Гидеон. “Линия роста волос. А что касается соседних позвонков ...” Одну за другой он поднял их и тщательно осмотрел изогнутые поверхности.

Нелли энергично кивнула, побуждая его следовать за собой.

“...ничего”, - сказал Гидеон. “Никаких признаков травмы”. Еще один четкий кивок от Нелли. Он сделал паузу, раскуривая трубку. “И что? Каков ваш вывод, доктор?”

Гидеон прислонился к лабораторному стулу. Не было много места для сомнений. Травмы, подобные этим, в этих конкретных местах, означали, что к шее была приложена огромная сжимающая сила. Их видели на повешениях или даже при удушении вручную, если убийца был сложен по типу Кинг-Конга. Но в таких случаях массовое выворачивание мышц шеи обычно приводило к повреждениям более чем одного позвонка, часто четырех или пяти. Трещина только в одном позвонке, да и то в двух местах, означала, что сужение было чрезвычайно локализованным.

Это было не то, с чем часто сталкиваешься; по опыту Гидеона, только дважды. И каждый раз это было вызвано одним и тем же.

“Удавка”, - сказал он.

“Да, приятель”, - удовлетворенно сказал Нелли, когда он раскурил трубку. “Старая испанская лебедка”.

Техника восходит, по крайней мере, ко временам Христа. В его базовой версии веревка - в древние времена ее делали из сухожилий животных - дважды обвивалась вокруг шеи, а между петлями вставлялась палка или другой твердый предмет. Вращение палки затем скручивало бы шнур, очень похожий на жгут, и создавало бы потрясающее давление, сначала перекрывая трахею, а затем, еще несколькими поворотами, ломая позвоночник; таким образом, сочетая достоинства, так сказать, удушения и повешения. При нанесении на уровне шестого шейного позвонка оно также сдавливает оболочку сонной артерии, тем самым перекрывая приток крови к мозгу и от него. Просто для пущей убедительности.

Испанские инквизиторы, которые использовали этот метод в качестве милосердной альтернативы сожжению на костре, утверждали, что это безболезненно, но на этот счет не хватало точных данных. Однако то, чем это явно было, было простым, эффективным и бесшумным. И, если пуповина была завязана узлом через равные промежутки времени, обескровливайте.

Гидеон коснулся трещины в черепе. “Вы думаете, он был вырублен при падении, а затем задушен?”

“Будем надеяться, что это так”, - сказала Нелли, - “ради его же блага”.

Гидеон тоже на это надеялся. Он стоял, глядя на стол в странной задумчивости. Какая огромная разница была между мертвенно-бледными, вопиющими трупами, с которыми приходилось работать патологоанатому, и этим, тихим и непритязательным скелетом антрополога. Жизнь этого человека закончилась ужасным образом, однако кости не подавал признаков расстройства или испуга. Или даже боли. Просто две чистые, незначительные на вид трещинки на одной крошечной, несущественной на вид косточке. Череп ухмылялся, как любой другой череп, ничем не отличаясь от черепа человека, который мирно умер в своей постели. Не было ни выпученных глазных яблок, ни фиолетового цвета, ни высунутого языка, ни сильно ушибленной и распухшей плоти.

Это тоже хорошо, иначе он давно бы вышел из этого бизнеса.

Нелли хлопнула его по рукам. “Что ж, тогда, если это решено, давай запрем все и уберемся отсюда. Если у тебя есть время, давай заедем в офис Ханимена и сообщим ему хорошие новости ”.

Он снял лабораторный фартук, который был на нем, и повесил его на крючок для одежды. Сегодняшняя футболка была яркого и жизнерадостного синего цвета. “Наш день начинается, когда заканчивается твой”, - говорилось в нем. “Полиция Далласа, отдел по расследованию убийств”.

“Итак”, - мрачно произнес вспотевший Мужчина в рубашке с короткими рукавами, переворачивая огрызок карандаша на большом старом столе, который занимал добрую треть его крошечного кабинета. “Это определенно убийство. В этом больше нет сомнений ”.

“Было ли это когда-нибудь?” Спросила Нелли. “Или ты всерьез считала, что он мог похоронить себя?”

Ханимен пристально посмотрел на него, затем позволил себе расплытую улыбку. “Я всегда мог надеяться”.

“А как насчет тебя?” - Спросил Гидеон. “Есть какой-нибудь прогресс?” “Прогресс!” Сказал Ханимен, фыркнув. “Совещание по бюджету было полной катастрофой! Они на самом деле ожидают, что мы...” “Я имел в виду похороны”, - сказал Гидеон.

“О, похороны. Что ж, есть и это.” Из заляпанного чернилами кармана рубашки, оттопыренного полудюжиной ручек, он вытащил маленький желтый конверт, который открыл и положил на стол. Выкатился четвертак и две пятицентовки. “Это появилось из могилы после того, как ты закончил. Прямо под телом, примерно на дюйм ниже.”

“Должно быть, сгнило у него в кармане”, - сказала Нелли.

“Да, или кто-то уронил их, когда его хоронили. Разница та же ”.

Гидеон перевернул монеты, чтобы прочитать даты: “1981, 1972, 1978”. Он поднял глаза. “Так что, по крайней мере, ты знаешь то, чего не знал раньше. Он не мог быть похоронен раньше 1981 года ”.

“Нет, и после тоже. Не то чтобы я знал, что это дает нам.

“Или после?” Нелли повторила. “Почему, черт возьми, нет? Только потому, что монета 1981 года ...”

“Ну, дело не в монете, - сказал Ханимен, “ дело в сарае”. “Сарай”, - сказала Нелли.

“Да, сарай”.

Гидеон пытался помочь делу. “Сарай, который раньше стоял там, где мы нашли могилу?”

“Конечно, о чем еще мы говорим? Я поговорил с руководством, и они сказали, что часть здания снесло во время сильного шторма, который был у нас в октябре 1981 года, и они снесли бульдозером то, что от него осталось несколько дней спустя. Итак, вот ты где. Это тело было похоронено в 1981 году. До октября.”

“Где мы находимся?” - Потребовала Нелли. “Итак, сарай снесло в октябре. Кто может сказать, что тело не было похоронено позже?”

Удивительно, но Ханимен была готова к нему. “Это всегда возможно, но какой в этом смысл? Это было бы прямо на открытом месте, всего в нескольких футах от некоторых гостевых коттеджей. И ты можешь видеть это с дороги. Нужно быть сумасшедшим, чтобы пытаться похоронить там тело ”.

“Ну, да...”

“Но...” Сказал Ханимен, и Гидеон начал думать, что он, возможно, действительно наслаждается собой. Не у многих людей была возможность прочитать лекцию Нельсону Хоберту. “Но пока сарай все еще стоял, это было идеально. Легко проникнуть внутрь, хороший земляной пол, в котором можно копать, много мусора, чтобы скрыть могилу, и открытая сторона обращена в сторону от коттеджей и дороги. О чем еще ты мог бы просить? Шансы на то, что эту могилу когда-либо найдут, были практически равны нулю ”.

Гидеон кивнул в знак согласия. Если Ханимен когда-нибудь решит уйти из администрации и заняться детективной работой, у него все может получиться.

“Не совсем ноль”, - заметила Нелли. “Это действительно было найдено”.

“О, конечно”, - сказал Ханимен с еще одной из своих грустных улыбок, “но только потому, что наш бедный, тупой преступник никогда не удосуживался подсчитать вероятность того, что на съезде, полном судебных антропологов, появятся и будут ползать повсюду десять лет спустя. Это просто показывает ограниченность преступного мышления ”.

“Тысяча девятьсот восемьдесят первый”, - медленно произнес Гидеон. “Разве не в тот год состоялась первая встреча WAFA?”

“ВАФА?” Сказал Ханимен.

“Западная ассоциация судебных антропологов. Их первая встреча состоялась в Whitebark Lodge. В 1981 году.” Ханимен отложил карандаш. Впервые в его глазах мелькнул настоящий интерес. “Это так? Все эти одни и те же люди?”

“Ну, только некоторые из нас”, - сказала Нелли. “Знаешь, с тех пор мы довольно сильно выросли. В 1981 году было только ...”

Он остановился на середине предложения, забыв закрыть рот, его голова была наклонена, как будто он к чему-то прислушивался.

“Что?” Нервно сказал Ханимен. “Что это?”

“Клянусь жвачкой”, - сказала Нелли тихо, недоверчиво. Зажатый между столом Ханимена и стеной, он откинулся на спинку стула с прямой спинкой так далеко, как только мог, сцепил руки за шеей и уставился, казалось, на размеченные ячейки большого календаря “Планируй на месяц” над головой Ханимена. Но его глаза были расфокусированы, и Гидеон мог видеть, что его мысли лихорадочно работали. Он сидел так долгое время, затем опустил взгляд и повернулся к ним, все еще не совсем вернувшись оттуда, где он был.

“Клянусь жвачкой”, - снова сказал он. “Кажется, я знаю, кто этот скелет”.

ГЛАВА 8

“Ну...кто?” Спросил Ханимен.

“Чак Салиш", ” сказала Нелли и мечтательно посмотрела на Гидеона. “Должно быть. Подумай об этом ”.

Гидеон нахмурился в ответ на него. “Нелли, я не знаю, кто такой Чак Салиш. Был.”

Потребовалось некоторое время, чтобы это осозналось. “Ты не понимаешь, Нет, конечно, ты не понимаешь. Тебя там не было. Прости меня, я забыл. Чак и Альберт собирались заняться бизнесом вместе, когда Альберт уйдет на пенсию, ты знаешь. Альберт-”

“Альберт, Альберт, кто такой Альберт?” Ханимен становился все более раздражительным.

Прерывание, казалось, разбудило Нелли. Его глаза снова сфокусировались. “Альберт Эван Джаспер, конечно. Они собирались открыть судебно-медицинскую консультационную службу. Это было бы одним из первых ”.

“Чак Салиш”, - повторил Гидеон. Название было совершенно незнакомым. “Антрополог? Я никогда о нем не слышал ”.

“Антрополог? Нет, что натолкнуло тебя на эту идею? Он был агентом ФБР, из офиса в Альбукерке. Он был...”

“Агент ФБР?” Ханимен встал, открыл рот, закрыл его и открыл снова. Тем не менее, прошло несколько секунд, прежде чем что-то вышло. “Вы хотите сказать, что у меня есть... мертвый агент ФБР, убитый агент ФБР, лежащий на столе в музее?”

“Да, это верно”, - спокойно сказала Нелли. “Он тоже уходил на пенсию, примерно в то же время, что и Альберт. Видите ли, они работали вместе над одним или двумя делами, и они поладили, и они решили заняться бизнесом вместе, так что ...

“Дорогой Боже, почему я?” С жалобным стоном Ханимен откинулся на спинку стула. “Ну, а что он делал где-то здесь?” - обвиняющим тоном потребовал он.

Нелли мягко посмотрела на него в ответ. “Как ты думаешь, мы могли бы выбраться из этой комнаты? Я бы не отказался от небольшого глотка свежего воздуха. И, честное слово, я бы отдал свою душу за чашечку горячего кофе. Фаррелл, ты выглядишь так, как будто тебе самому что-нибудь могло бы пригодиться, если ты не возражаешь, что я так говорю.”

“Что я мог бы использовать, так это не слушать то, что ты мне только что сказал”, - пробормотал Ханимен.

Несколько минут спустя они расположились за одним из столиков под тентом возле фонтана с газировкой "Гудис" на Уолл-стрит, в квартале к северу от здания правосудия. Гидеон был так же рад, как и Нелли, выбраться из душного офиса Ханимена. Было облегчением, почти неожиданностью, видеть, что воздух все еще чист и свеж, и находиться среди людей, которые не говорили о погребенных скелетах и убитых агентах ФБР. Несмотря на температуру, которая теперь поднялась до обещанных девяноста градусов, Нелли выпила свой горячий кофе, двойной эспрессо. Перед Гидеоном стоял чай со льдом. Ханимен купил бутылку минеральной воды с фруктовым оттенком.

Нелли двумя глотками выпила половину кофе и тяжело вздохнула. Он порылся во вместительных карманах своих бермуд, вытащил трубку и два кисета для табака, один из мягкой красной кожи, другой из дешевого пластика, потрескавшийся и потускневший. Он выбрал пластиковый, как и предполагал Гидеон. В нем была дорогая, дурно пахнущая Латакия, которую он любил. В красной была агрессивно-ароматная смесь, которую он курил только в присутствии Фриды.

“Ну, тогда”, - сказал он, завершая свой затянувшийся ритуал зажигания, “они двое работали вместе и стали друзьями, и Альберт пригласил Чака на нашу встречу, чтобы познакомиться с некоторыми людьми в этой области. Но печальным результатом этого стало то, что он тоже погиб в автобусной аварии ”. Его брови поползли вверх, когда он пристально посмотрел на них. “По крайней мере, я так думал до сегодняшнего дня”.

“Ты говоришь о катастрофе на перевале Сантиам в 81-м году?” Спросил Ханимен.

“Это верно. Гидеон, ты понимаешь, о чем мы говорим?”

“Я так думаю. Авария с автобусом, над которой вы и все остальные работали. Тот, на котором был убит Джаспер.”

Нелли кивнула. “Альберт и еще тридцать семь человек. Может быть, больше - у нас были какие-то случайные люди, которых мы никогда не приписывали наверняка ”.

Обрывки людей, подумал Гидеон. Была ли какая-нибудь другая профессия, где это сошло бы за повседневный разговор?

“Это было во время утренней пробежки между Бенд и аэропортом Портленда, - продолжала Нелли, “ услуга для людей на местных курортах”. Его кофе был черным и без сахара, но он все равно его размешал. “Ну, что я предположил в то время - то, что мы все предполагали, - так это то, что среди этих обломков был Чак Салиш. У нас были все основания полагать, что он был в том автобусе, и никаких причин, совсем никаких, думать, что это не так ”.

Для Гидеона это прозвучало немного неопределенно. “Вы хотите сказать, что действительно идентифицировали некоторые из этих фрагментов как Салиша?” он спросил.

“Гидеон, когда я говорю "мелочи", я имею в виду мелочи. Я не говорю о зубных рядах, лицевых скелетах, хороших больших кусках длинной кости и безымянных - я говорю о сгоревших, крошащихся кусочках, настолько изуродованных и крошечных, что их невозможно однозначно отнести ни к кому. Может быть, они принадлежали кому-то из людей, которых мы точно опознали, а может быть, и нет. Все это было ужасающей путаницей, просто ужасно. Мы изучили то, что у нас было, мы обсудили это; и там, где это было необходимо, мы высказали наилучшие предположения, какие только могли, вот и все ”.

Ханимен умоляюще поднял обе руки. “Подожди, подожди, подожди. Держи это, держи это, держи это. Я только что слышал, как ты сказал, что ты просто догадался, что он был в том автобусе, и все? Агент ФБР? Скажи мне, что это не то, что ты мне говорил ”.

“Ну, это было немного больше, чем предположение”, - сказал Нелли с некоторой резкостью в голосе. “Мы знали, что эти фрагменты были мужскими, мы знали, что они были европеоидами, мы знали, что они были по крайней мере среднего возраста, мы знали - я забыл, что еще мы знали. Прошло десять лет ”.

“Но тысячи людей - мужчины среднего возраста. Миллионы людей -”

“Но миллионы людей не бронировали билеты на этот конкретный автобус. У Чака было. Все это есть в материалах дела, Фаррелл, и я буду отстаивать наше решение как обоснованное, основанное на том, что мы знали на тот момент ”.

“Но ...” Ханимен неуклюже налил минеральной воды в свой стакан и залпом осушил его. Гидеон сомневался, что он осознавал, что делает это. “Хорошо, но если ты так к этому относишься, почему ты сейчас меняешь свое мнение? Что изменилось сейчас? Почему ты делаешь это со мной?”

“Что изменилось сейчас, так это то, что мы обнаружили неопознанное тело в безымянной могиле. Это не было фактором, или, скорее, неизвестным фактором, в 1981 году ”.

“И что? И что? Этот человек может быть кем угодно, кем-то, о ком мы никогда не слышали. Почему ты хочешь предположить, что это Салиш, ради бога?”

Нелли улыбнулась. “Ты действительно не хочешь, чтобы это был Салиш, не так ли?”

“Ты понятия не имеешь”, - с несчастным видом сказал Ханимен. “У меня нет на это времени. Симпатичный неизвестный, еще один бедный старый бродяга десятилетней давности, без каких-либо зацепок, с которым я мог бы справиться. Но убитый агент ФБР? Ты не знаешь, что делаешь со мной ”.

“Ну, мне очень жаль, Фаррелл, правда, но у меня есть две основные причины думать, что это Чак там, в мастерской. Во-первых, - как старый профессор, которым он и был, он начал загибать пальцы, ” согласно тому, что вы нам рассказали, это произошло в 1981 году, а в 1981 году он случайно оказался с нами в Уайтбарк Лодж.”

“Он, и ты, и множество других людей. Тогда это был процветающий курорт ”.

“Да, но сколько из этих людей числятся пропавшими без вести?”

Он позволил этому впитаться, затем перешел к следующему пальцу. “Из того, что вы сказали, нет открытых дел о пропавших людях или нераскрытых убийствах с 1981 года. Итак, кто бы это ни был, очевидно, никто даже не знает, что он пропал. Неужели нужно совершить такой скачок, чтобы задаться вопросом, не тот ли это, кого мы все считали в автобусе?”

Ханимен еще не был готов сдаться. “Но почему именно Салиш?” он упорствовал. “А как насчет некоторых других останков? Разве ты не говорил, что были другие люди, которых ты не смог точно опознать?”

Под глазом Нелли дернулся мускул. “Это правда. В некоторых случаях нам приходилось устанавливать личность по кольцу, скобе для ног ...”

“Что ж, тогда это означает, что другие люди тоже могли ‘пропасть без вести’, и никто об этом не знал. Почему это не мог быть один из них?”

Хороший вопрос, подумал Гидеон.

“Прости, Фаррелл, но я так не думаю”, - сказала Нелли. “Было отслежено возможное местонахождение каждого человека, который предположительно мог находиться в том автобусе. Ваш собственный отдел работал над этим. То же самое сделали люди из штата. IBM одолжила нам пару компьютеров. И да, несколько возможных вариантов так и не были исчерпаны, по крайней мере, не ко всеобщему полному удовлетворению - что неудивительно в подобном случае. Но в "Белой коре" было только два гостя, которые не были учтены, которые явно не были живы и брыкались…Альберт Джаспер и Чак Салиш. Альберт был опознан вне всяких сомнений. Остается Чак ”.

Хороший ответ, подумал Гидеон. “Нелли, что насчет физических характеристик Салиша? Перед нами белый мужчина, вероятно, лет пятидесяти, рост около пяти футов девяти дюймов, плюс-минус дюйм или около того. Подошел ли это Салишу?”

Он на мгновение задумался, посасывая трубку. “О, да”.

“То же самое сделала бы половина людей в округе Дешут”, - сказал Ханимен, но без убежденности. Пусть и неохотно, но он согласился с точкой зрения Нелли.

Гидеон тоже. “Если это Салиш, ” сказал он, “ это должно быть достаточно легко доказать. Этот скелет почти целый, с хорошим набором зубов. Копия стоматологической карты Салиша должна все уладить ”.

“Это факт”, - сказала Нелли. “И если я не ошибаюсь, у нас это уже есть. Они были бы в досье судмедэксперта за 1981 год. Я уверен, что у нас есть медицинские и стоматологические записи на каждого ”.

Он затянулся трубкой и выдул набухшее коричневое облако. Два человека, которые садились за соседний столик, сморщили носы, недоверчиво посмотрели друг на друга и спокойно унесли свое мороженое на несколько столиков дальше.

Ханимен хрустел льдом на зубах и выглядел подавленным. “Хорошо, допустим, это Салиш. Я не думаю, что у тебя есть хоть малейшее представление о том, кто мог хотеть его убить?” У Гидеона было впечатление, что он молился о "нет".

Нелли моргнула, глядя на него. “Откуда, черт возьми, у меня могло возникнуть какое-либо представление об этом?”

Ханимен почтительно пожал плечами. “Я только имел в виду, что ты был там. Он был одним из вашей компании. Я просто подумал, что ты мог бы ...”

“Фаррелл, ” сказала Нелли, “ если этот вопрос означает то, что я думаю, то ты примерно в двадцати милях от базы. Кто бы ни убил Чака Салиша, это был не кто-то из WAFA. Мы на твоей стороне, или ты забыл?”

К его чести, Ханимен стоял на своем. “Насколько вам известно, никто в группе не имел на него зла?”

“Никто там даже не знал его до того, как Альберт появился с ним”. Нелли горячо смотрела на Ханимена, выпятив бородатый подбородок. “Теперь послушай, Фаррелл, это уважаемая организация сертифицированных судмедэкспертов, и мне выпала честь возглавлять национальную организацию. Среди тех людей, о которых ты меня спрашиваешь, нет ни одного, у кого не было бы большего опыта работы с правоохранительными органами, чем у тебя, черт возьми, и я возмущен твоими намеками ”.

Ханимен бесстрастно перешел на бесстрастный копский говор, который полицейские использовали в таких случаях. “Мне жаль, что вы так считаете, сэр, но я все равно хотел бы получить ответ на свой вопрос. Насколько вам известно, был ли у кого-нибудь там зуб на мистера Салиша?”

Гидеон поморщился. Вероятно, это был первый раз в жизни Нелли, когда кто-то разговаривал с ним таким особенным тоном.

“Нет, ” сердито сказала Нелли, “ никто ни на кого не держал зла”.

“Я понимаю. Все было сладким и легким ”, - сказал Ханимен, продолжая демонстрировать больше твердости духа, чем Гидеон предполагал.

Нелли нахмурился на него на мгновение, затем наклонил голову, пока скрепкой для бумаг яростно выколачивал немного слежавшегося табака из трубки. “Да”, - пробормотал он, - “это верно”.

Гидеон уставился на него. Нелли Хоберт, обычно хитрая, как утка, что-то утаивала; он был почти уверен в этом. Не было никого, чьей прямоте Гидеон доверял больше, чем Нелли, и все же “Черт”, - пробормотала Нелли, когда он снова раскурил трубку,

“Мне жаль, Фаррелл. Я приношу извинения. Это был настоящий день. ” “Не за что извиняться, сэр”, - сказал Ханимен, все еще напряженный. Лицо Нелли расплылось в знакомой Маппетовской ухмылке. “Тогда перестань называть меня ‘сэр’, хорошо? Это заставляет меня нервничать ”. Ханимен расслабилась и улыбнулась ему в ответ. “Я тоже”. “Просто я подумал, что ты лезешь не по тому адресу, вот и все”.

“Возможно, так и было”. Он посмотрел на свои часы. “Пять часов. Слушай, мне лучше получить от тебя показания. Подходящее ли это время, чтобы вернуться в офис?”

“Не понимаю, почему бы и нет. У меня нет ничего срочного до восьми. Я обещал доложить членам клуба об анализе скелета ”. Он криво улыбнулся. “Похоже, у меня будет что им рассказать”. Он взглянул на Ханимена. - У меня будет несколько интересных вещей. “Ты не возражаешь, если я расскажу им о Чаке Салише?”

Ханимен поколебался, затем покачал головой. “Продолжай, они тоже могут знать. Господи, агент ФБР! Доктор Оливер, вы тоже можете зайти в офис. Возможно, вы смогли бы что-то добавить ”.

“Я не вижу, что”, - сказал Гидеон. “Кроме того, я обещал своей жене, что выпью с ней перед ужином. Я уже опаздываю ”.

“Ты будешь на вечернем сеансе?” Нелли спросила его.

“Я бы не пропустил это”, - сказал Гидеон. Он встал и попрощался, но его улыбка была натянутой.

Что происходило с Нелли?

ГЛАВА 9

"Беф Веллингтон", основное блюдо на ужин в отеле Whitebark Lodge, показалось Гидеону и Джули опасно амбициозным (двумя предыдущими основными блюдами были мясной рулет от Рода и кебаб с ананасами по-венски). Это также не понравилось Джону, который, как всегда, был в настроении съесть гамбургер. Таким образом, имея в запасе чуть больше часа до восьмичасового доклада Нелли, они втроем поехали в Sisters на ужин.

“Место похоже на Додж-Сити”, - заметил Джон, когда они заехали на парковку рядом с Каскад-авеню.

Он был прав. Обычно, когда отцы города решают, что их центральному району требуется косметический ремонт, они сосредотачивают свои ресурсы на придании ему яркого и нового вида. В Sisters они использовали другой подход; они заставили это выглядеть ярко и по-старинному. Не обращая внимания на оживленный поток туристов и ревущие лесовозы, ехать по главной улице Сестер было все равно что проезжать по свежевыкрашенным декорациям к фильму вестерн: деревянные витрины магазинов в стиле I880, нависающие веранды с балясинами, из-за которых половина зданий выглядела как бордели, и дощатые тротуары. И все это в городе, в котором ни одно здание не было построено до двадцатого века.

Удивительно, но это сработало. Внешний вид города, хотя и бесспорно симпатичный, сумел остаться где-то по эту сторону миловидности. Возможно, это были окружающие сосновые леса, возможно, голый, одинокий, восходящий простор Трех Сестер на юго-востоке. Или, может быть, это было трудно не заметить присутствие стольких честных перед Богом лесорубов с красными подтяжками, фланелевыми рубашками и жесткими бакенбардами. По обе стороны от парковочного места, на которое въехал Гидеон, стояли потрепанные пикапы с наклейками на бамперах. Тот, что слева, сказал: “Спаси лесоруба, съешь сову.” Тот, что справа, объявил: “Я люблю жареную пятнистую сову”.

Что бы это ни было, суровая атмосфера Старого Запада пришлась по душе, и если фотографии, сделанные до 1970 года в одной из витрин магазина, служили каким-то ориентиром, то new-old Sisters были большим улучшением по сравнению со старыми-престарыми сестрами.

Настроение Джона за ужином значительно улучшилось. Фаррелл Ханимен, ссылаясь на нехватку рабочей силы, официально попросил его о помощи в расследовании, позвонив в Сиэтл, когда Нелли все еще была в его офисе. И Чарли Эпплуайт, босс Джона, предварительно одобрил, по крайней мере, до тех пор, пока не будет окончательно установлено, был ли убитый специальным агентом Чаком Салишем. Если бы это было так, и у них на руках было убийство федерального агента, участие ФБР стало бы гораздо более чем предварительным.

“Однако есть одна проблема”, - сказал им Джон. “Эпплуайт говорит, что, если кажется, что это займет много времени, мне лучше принести свои извинения за ту лекцию”.

Гидеон изучал его. “Ну и дела, - сказал он, - интересно, много ли это займет времени”.

Джон серьезно посмотрел в ответ. “Куча”, - сказал он, и все они рассмеялись.

Они были в ресторане отеля Sisters, расположенном в желтом каркасном здании, построенном почти так же давно (1912), как оно выглядело. Проникнувшись духом вещей, они прошли через столовую, чтобы поужинать в салуне Бронко Билли, в комплекте с вращающейся дверью, ведущей из вестибюля, темным, отполированным, подлинно антикварным баром, за которым стоит длинное зеркало, и головами буйволов и оленей, прикрепленными к стенам. Официантки были в ковбойских жилетах и галстуках-боло.

Они поздно пообедали и были недостаточно голодны, чтобы накрыть тарелки, поэтому попросили меню сэндвичей. Все записи, в соответствии с тем, что, казалось, было обычаем в этой части штата Орегон, имели западные названия: "Одинокая звезда", "Птица со скотного двора", "Ведро". Даже у гамбургеров были названия: “Брама Булл” (“тушеный в грибах и плавленом сыре чеддер"), "Булрайдер" ("тушеный в соусе барбекю”).

У Джона были проблемы с поиском того, что он хотел. “Так что такое обычный гамбургер?” он спросил официантку.

Она указала карандашом в нижней части меню. “Прямо здесь, дорогая”.

“Веревочник”, - прочитал Джон вслух. “Просто и ясно, никакого быдла. Он посмотрел на нее и рассмеялся. “Хорошо, я возьму веревку. Но с картошкой фри.”

“Они все подаются с картошкой фри, милая”.

Гидеон и Джули попросили "Барнард Бердс" - сэндвичи с курицей на гриле с чили, сыром Джек и гуакамоле. Официантка записала их заказы и принесла тарелку начос и три кружки местного пива "Блю Херон".

“Гидеон, сколько времени потребуется, чтобы доказать, принадлежит ли этот скелет Чаку Салишу или нет?” - Спросила Джули.

“Это зависит от того, какого рода досье на него есть в кабинете судмедэксперта. Если у них уже есть стоматологические карты, медицинские записи, фотографии ...”

“Они делают”, - сказал Джон. “Я говорил с ними по телефону”. “Ну, тогда я бы сказал, что у Нелли это займет всего пять минут.

У этого парня отсутствует зуб и несколько пломб, так что взгляд на стоматологическую карту Салиша должен ... ”

“У них нет стоматологических карт”, - сказал Джон. “Я думал, ты сказал ...”

“Все, кроме. Они у них были, потому что они перечислены на листе содержимого файла, но их нет в самом файле.” “А как насчет рентгеновских снимков зубов?”

Джон покачал головой. “От его дантиста вообще ничего нет. Все остальное по-прежнему там ”.

Они втроем посмотрели друг на друга. “Вы не предполагаете, что они могли быть случайно потеряны?” - Спросила Джули.

Остальные молча смотрели на нее.

“Нет, я так не думала”, - сказала она. “Гидеон, почему кто-то взял только стоматологическую карту и оставил все остальное?”

“Ну, я не знаю, что еще там есть, но стоматологический материал - ваш лучший выбор для проведения положительной идентификации, поэтому я предполагаю, что кто-то не хотел, чтобы мы выяснили, кто это был”.

“Нет, док, мы не можем сказать это наверняка”, - сказал Джон. “Насколько нам известно, кто-то удалил эти записи из файла много лет назад, задолго до того, как кто-то нашел скелет”.

“Но не раньше, чем кто-нибудь это закопает”, - указал Гидеон.

Джон отхлебнул немного пива. “Да, верно”.

После нескольких минут молчания Джули сказала: “Интересно, но к чему это нас приведет?”

“Меня поражает”, - сказал Гидеон. “В любом случае, не должно быть слишком сложно снова раздобыть копии”. Он отделил липкую, пропитанную сыром лепешку от массы на тарелке, положил на нее мясной фарш и сальсу и осторожно поднес ко рту.

Джон покачал головой. “Я не знаю об этом. Имени дантиста нет на листе с содержанием, а жена Салиша сейчас в доме престарелых. Она не помнит, кем, черт возьми, был Чак Салиш, не говоря уже о его дантисте. Но я поручил офису ФБР в Альбукерке заняться этим. Они придут с ним ”.

Гидеон запил чипсы глотком пива. “Ты был занят, не так ли? Когда ты услышал об этом, целых два часа назад?”

“Ну, да, но мы говорим здесь об убитом специальном агенте. Бюро забавно относится к подобным вещам. Мы проявляем интерес ”.

“Допустим, его дантиста невозможно найти”, - сказала Джули. “Нелли могла бы в любом случае провести опознание?”

“Ну, есть некоторые особенности скелета, которые должны появиться в медицинских записях”, - сказал Гидеон. “Заживший перелом, несколько пораженных артритом суставов в стопе. Но такого рода вещи сложнее, менее определенны. Вероятно, это будет зависеть от того, есть ли рентгеновские снимки и какого рода ”.

Джон уставился на свою кружку, медленно вращая ее на подставке. Теперь он поднял глаза. “Док, вы понимаете, что я должен рассматривать всех ваших старых приятелей как главных подозреваемых”.

Гидеон понял это, все в порядке. Он ни о чем другом не думал. “Включая Нелли?”

“Ну, я не очень беспокоюсь за Хоберта. Если бы ему было что скрывать, все, что ему нужно было делать, это держать рот на замке, и это был бы просто еще один Неизвестный. Кроме того, из того, что я слышал, все в Бюро, кто когда-либо работал с ним, могут поручиться за него лично, вплоть до директора.”

Гидеон отпил пива, начал что-то говорить, затем медленно сделал второй глоток. “Я за него тоже ручаюсь”.

“Да, мне самому нравится этот маленький засранец. Тем не менее, я попросил одного из заместителей судмедэксперта как бы случайно побыть с ним в комнате, пока он завтра работает над скелетом ”.

“А как насчет того, когда он не работает над этим? Эта мастерская в музее не совсем безопасна. До этого мог добраться кто угодно ”.

“Я намного опережаю тебя. Скелет перемещают в комнату в Здании правосудия в центре города. Нелли может работать там так же легко ”. Он зачерпнул немного сальсы чипсом. “Просто на всякий случай, понимаешь?”

Гидеон кивнул; он знал.

Джули этого не сделала. “Я не могу поверить в то, что слышу”, - сказала она. “Джон, все эти люди - судебные антропологи. Они работают с полицией. Наверняка есть другие подозреваемые?”

“Например, кто?”

“Ну, like...it это может быть кто угодно. Кто-то, кого Салиш однажды отправил в тюрьму, или один из других постояльцев отеля, или служащий, или...

“Джули, вот парень, который приезжает на курорт с группой антропологов, хорошо? Он агент ФБР, но он здесь не по делу. На самом деле, он не в своем регионе. И в итоге его убивают и запихивают в яму. Насколько нам известно, единственные люди, имеющие к нему какое-либо отношение, - это эти шесть антропологов. Так кто, черт возьми, еще есть, в чем есть хоть какой-то смысл? С чего еще мне начать? Ты скажи мне.”

“Что ж...”

“И есть кое-что еще”, - продолжил Джон. “Кто-то знал достаточно, чтобы избавиться от стоматологических записей, верно? И для этого им нужен был доступ к файлам судмедэксперта, что вы не можете просто зайти с улицы и сделать. Разве это не похоже на одного из антропологов, которые работали над аварией автобуса? Док?”

“Да, я полагаю, что так”, - неохотно сказал Гидеон. Мысль Джона была достаточно здравой, но это были друзья и коллеги, которых так беспечно обвиняли; люди, которых он знал и уважал годами. Согласие с Джоном не сделало его более счастливым из-за того, что его кооптировали.

“Но какой у них мог быть мотив?” - Спросила Джули.

“Какой мотив мог быть у кого-нибудь?” Ответил Джон. “Для этого и существует расследование”.

Она вздохнула и откинулась назад. “Ну,” сказала она, явно не убежденная, “ вы двое - эксперты”.

“Эй, нам лучше уйти, пока мы впереди, док”.

Гидеона это устраивало.

Принесли еду - большие, грязные, аппетитные деревянные блюда, на которых лежали дополнительные блюда - фасоль, еще сальсы, картофель фри, маринованные огурцы, - и они обнаружили, что их аппетит оказался сильнее, чем они думали. Гидеон доедал свой сэндвич наполовину, окруженный грязными бумажными салфетками, когда ему в голову пришла новая мысль.

“На той встрече было не шесть антропологов, Джон. Их было восемь.”

Джон оторвал взгляд от своего гамбургера. “Восемь?”

“Двое из них мертвы. Джаспер, конечно, и Нед Ортиз из Американского университета.”

Джон вернулся к гамбургеру. “Да, ну, я думаю, мне лучше сосредоточиться на живых. Из мертвых парней трудно что-либо вытянуть ”.

“Но Джаспер единственный, у кого есть какая-то реальная связь с Салишем. Остальные даже не знали его до собрания. И Джаспер внезапно ушел, никому не сказав. Разве это не делает его достойным внимания? Если...”

Он резко остановился. Если он правильно расслышал себя, он почти предположил, что покойный великий Альберт Эван Джаспер был убийцей. И это действительно было перебором. “Я имею в виду, ” неубедительно закончил он, - я думал, что так работает мышление полиции”.

“Именно так работает полицейское мышление, все верно”, - сказал Джон. “Все, что мне нужно выяснить, это как вы оцениваете коробку из-под сигар, полную обгоревших костей”.

“Если ты сможешь их найти”, - сказала Джули. “Кажется, никто не знает, где они находятся в данный момент”.

Она сказала это небрежно, но выражение ее лица внезапно изменилось. Она отложила свой сэндвич и тихо заговорила. “Здесь должна быть какая-то связь”.

Джон изучал ее. “Что ж, теперь об этом есть над чем подумать”.

Гидеон обдумал эту идею. “Нет, как тут может быть связь? Мы возвращаемся к нашей причинно-следственной связи в обратном порядке. Кости Джаспера исчезли в воскресенье вечером. Скелет даже не нашли до сегодняшнего утра - два дня спустя. И имя Чака Салиша всплыло в кадре всего несколько часов назад ”.

“Да, я знаю”, - медленно сказал Джон. “Я далек от того, чтобы спорить с причинно-следственной связью, док, но я думаю, что в Джули что-то есть”.

Она улыбнулась ему. “Что ж, спасибо тебе, Джон”.

И, возможно, она так и сделала. У Джули был способ находить связи, которые другие люди упускали. это случалось достаточно раз прежде.

“Возможно, есть кое-что еще, о чем стоит подумать, Джон”, - тяжело сказал Гидеон. Он мог бы также вытащить это наружу. “Я уже довольно хорошо знаю Нелли, и у меня создается впечатление, что он что-то скрывает”.

“А? Двадцать минут назад ты ручался за него.”

“Я все еще ручаюсь за него. Я не думаю, что он кого-то убил, я просто думаю, что он - слушай, Ханимен спросил его, все ли ладили на собрании 1981 года, и он сказал ”да ", но у меня возникло ощущение, что он ... ну, что-то утаивает ".

“Что заставляет тебя так думать?”

Гидеон пожал плечами. “Это просто витало в воздухе. Чувство. Ты должен был бы его знать ”.

Джон выглядел по понятным причинам сомневающимся.

Гидеон со стуком поставил свою кружку на стол, внезапно уязвленный. “Послушай, Джон, я просто рассказываю тебе о впечатлении, которое у меня сложилось. Если вы хотите продолжить, прекрасно. Если ты не хочешь продолжать, прекрасно. Хорошо?”

Джон взглянул на Джули. “Что с ним?”

“Со мной ничего нет. Давай, давай выбираться отсюда ”. Он раздраженно провел пальцем по чеку и перевернул его. “Двадцать шесть долларов”.

Джон посмотрел на Джули. “Я сказал что-то, что разозлило его, или ты сказал что-то, что разозлило его?”

“О, он не злится на нас”, - сказала Джули, а затем посмотрела на Гидеона с улыбкой. “Он чувствует себя крысой, вот и все. Эти люди - его друзья, и он чувствует себя предателем по отношению к себе подобным. Мы просто принимаем на себя основную тяжесть этого.” Она коснулась тыльной стороны руки Гидеона. “Не то чтобы я хотел тебя каким-то другим способом”.

Гидеон отреагировал молчанием и смешанными чувствами. Было чертовски раздражающе иметь кого-то, кто знал, что ты чувствуешь, прежде, чем ты это сделал. С другой стороны, если ты все равно собирался чувствовать себя крысой, было приятно, что Джули была рядом, чтобы понять.

“Примерно так”, - сказал он грубо и сжал ее руку в ответ.

Во время короткой поездки обратно в лодж Джон посмеивался про себя на заднем сиденье. “Эй, угадай, что сказал Эпплуайт, когда я говорил с ним об этом по телефону”.

Гидеон на секунду задумался. “Он сказал: ‘Держу пари, что этот сукин сын Гидеон Оливер где-то замешан в этом. Джон ухмыльнулся. “Ты понял. Или слов на этот счет ”.

Вечернее заседание проходило в конференц-зале отеля Whitebark Lodge, где складные столы были расставлены вдоль стен, а сиденья расставлены в стиле аудитории. Оказавшись за кафедрой и углубившись в свой предмет, Нелли вновь обрел всю свою обычную живость. Его описание скелета было точным и драматичным, его отчет об анализе причины смерти, за который он щедро отдал должное Гидеону, был подробным и тревожным, хотя и не совсем точным в незначительных моментах. (“Гидеон посмотрел на меня. Я посмотрела на Гидеона. Что, задавались мы вопросом, могло вызвать эти ошеломляющие маленькие переломы? Наши глаза встретились над этим маленьким, загадочным позвонком. ‘Гаррота", - прошептали мы оба одновременно, поскольку мрачные последствия ...”)

Его аудитория, настолько увлеченная, что они забыли ерзать на неудобных складных стульях, состояла из сорока с лишним антропологов и студентов. Супруги и др. уже давно насытились новым скелетом и нашли себе другие занятия, о чем свидетельствовало постукивание шариков для пинг-понга и писк видеоигр из комнаты отдыха по соседству. Единственными “посторонними” на сеансе были Джули и Джон, сидевшие с Гидеоном в ряду кресел, расположенных вдоль одной из стен, и Фрида Хоберт, занимавшая почетное место у прохода в первом ряду.

Новости о Чаке Салише вызвали ожидаемый переполох, и когда было замечено, что Джон был в комнате, последовал шквал вопросов: “Полиция думала, что это был Салиш?” “Была ли какая-нибудь идея относительно мотива убийства?” “Были ли какие-нибудь многообещающие зацепки?”

“Трудно сказать”, - ответил Джон со своего места. Лейтенант Ханимен едва начал. Там были записи, на которые можно было посмотреть, люди, с которыми можно было поговорить.

“Вы участвуете в расследовании?” Лиланд задумался. “Я спрашиваю, потому что вы, кажется, посвящены в планы лейтенанта”.

“Думаю, можно сказать и так”, - сказал Джон. “Лейтенант вроде как попросил меня посидеть. Он решил, раз уж я все равно здесь, я мог бы быть посредником между департаментом и вами, ребята. Вроде того, что я делаю прямо сейчас ”.

“Я понимаю”, - натянуто сказал Лиланд. “И скажи мне это, пожалуйста. Должны ли те из нас, кто был здесь в то время, считать себя под подозрением?”

Гул разговоров шепотом прекратился так внезапно, как будто кто-то перекрыл кран.

“Я спрашиваю только из праздного любопытства, вы понимаете”, - сказал Лиланд.

Раздалось несколько неуверенных смешков, а также хохот Леся Зенковича, запрокинувшего голову назад.

“Давайте сначала убедимся, что знаем, кто мертв”, - сказал Джон. “Тогда мы подумаем о том, кто его убил”.

“Я понимаю. Значит, ваше решение перенести скелет в безопасное место в офисе шерифа не следует принимать на свой счет?” “Кем?” - Приветливо сказал Джон.

Лиланд сделал небольшое движение губами и повернулся на своем сиденье, чтобы снова смотреть вперед.

Один из студентов почтительно поднял руку. “Кто-нибудь думал о том, чтобы сделать реконструкцию лица по черепу мертвеца? Разве это не может подтвердить идентификацию?”

Послышался заинтересованный ропот, в основном от других студентов.

Нелли, которая все еще выступала модератором в передней части зала, скорчила гримасу. “Я сомневаюсь в этом, но почему бы нам не спросить нашего постоянного эксперта? Гидеон, что ты думаешь?”

Гидеон вздрогнул, застигнутый врасплох. “Э-э-э, ну, я на самом деле не эксперт ...”

“Теперь будь осторожен”, - сказала Нелли, подмигнув, что он действительно мог сделать, не будучи лукавым, - “ты под присягой”.

Гидеон рассмеялся. “Серьезно, я не эксперт”.

Серьезно, он не был. Наука - или искусство; вопрос повис в воздухе - об использовании пластилина для создания лицевого сходства непосредственно на человеческом черепе имела мало опытных практиков. В Соединенных Штатах их было, наверное, две дюжины, некоторые из них антропологи и несколько художников, часто работавших вместе. Однако, никто из них не был здесь на собрании, а Гидеон был. Два года назад он посетил недельный семинар по технике и обнаружил, что у него есть к этому талант.

Но он также обнаружил, каким ненаблюдательным был всю свою жизнь. Ему пришлось узнать, почти так, как будто он никогда их не видел, как формируется веко и верхняя губа, и как у людей расположены уши на голове. Но он придерживался этого, и с тех пор он использовал это в четырех случаях; и хотя никто никогда не спутал бы его работу с работой художника, он был достаточно успешным. Три из четырех реконструкций привели к положительной идентификации, что значительно опередило средний показатель по стране.

Среди профессиональных антропологов у этой практики было столько же насмешников, сколько и истинно верующих, с Гидеоном где-то посередине. Насколько он был обеспокоен, это был полезный инструмент, если им пользовались разборчиво, люди, которые знали, что они делают, с полным пониманием его ограничений. Свой собственный средний показатель отбивания три к четырем он списал на несколько чрезвычайно удачных брейков. В одном из случаев речь шла о женщине с легко узнаваемой горбинкой на переносице, у другого были необычайно широко расставленные глаза, а третьим был мужчина с челюстью, как у Бенито Муссолини (этот случай, к лучшему или к худшему, получил освещение в национальных СМИ). Но четвертый был обычным черепом, без особых отличительных черт. И, конечно, это был тот, который все еще лежал в коробке в офисе судмедэксперта округа Кинг в Сиэтле, неопознанный.

Он всегда был откровенен в своих сомнениях по поводу процесса и своих собственных навыков. Тем не менее, когда готовилось расписание WAFA, Миранда спросила его, не устроит ли он демонстрацию, в основном для присутствующих студентов. Она предложила предоставить все материалы, которые ему понадобятся, и он согласился. Сеанс продолжительностью в полдня был запланирован на следующую вторую половину дня - и это, как он предположил, делало его наиболее близким к эксперту, которого они собирались заполучить.

“Я думаю...” - начал он.

“Встань, чтобы люди могли тебя слышать”, - сказала Нелли, помахав ему рукой.

Гидеон встал. Ему особо нечего было сказать. “Мое мнение таково, что в этом не было бы особого смысла. Когда у тебя уже есть довольно хорошая идея, чей у тебя череп, есть более быстрые и эффективные способы подтвердить это ”.

“Ты прав”, - сказал Лес из зала. “Зачем нам возиться с глиной? В файле есть несколько хороших фотографий Салиша, и мы можем использовать наложение видео и сгенерированное компьютером изображение, чтобы увидеть, соответствуют ли они черепу ”. С тех пор, как Лес стал консультантом, он начал ценить высокотехнологичную антропологию.

Нелли энергично кивнул в знак согласия. “Я сделаю еще один шаг вперед. Здесь нет необходимости во всем этом мумбо-юмбо. У нас есть не только практически весь скелет мужчины, у нас есть его полный зубной ряд, который можно напрямую сравнить с зубными картами мистера Салиша, как только мистер Лау найдет их. Что еще нам нужно?”

В вопросе реконструкции лица Нелли прочно вошла в историю как насмешница. Он написал несколько статей на эту тему. Самой доброй из них была статья в журнале судебной медицины под названием “Реконструкция лица: безобидное развлечение, но в него нельзя верить”.

“Мы будем знать, Салиш это или нет, все в порядке, - сказал он, - и нам не придется прибегать к реконструкции лица, чтобы сделать это”.

“А что, если это не так?” - спросил один из студентов; усатый тридцатилетний парень в брюках цвета хаки и потертой шляпе с опущенными полями; один из нескольких, кто, казалось, изучал антропологическую одежду у Индианы Джонса. “Может быть, это окажется кто-то другой. По крайней мере, реконструкция дала бы нам возможность начать ”.

“Не обязательно”, - сказал Гидеон. “Вы должны понимать, реконструкция лица - это долгий путь от точного сходства. Никто не посмотрит на это и не скажет: "Боже мой, это он!" Все, что вы можете сделать, это показать это всем и надеяться; посмотреть, не покажется ли это кому-нибудь хоть немного знакомым ”.

“Но что в этом плохого?” - спросил другой студент. “Разве мы не могли бы это сделать?”

“Показать это всем? Кому? Кто пропал, о котором мы знаем?”

Студентка покачала головой. “Я не понимаю”.

“Ну, реконструкции подобны отпечаткам пальцев. Они никуда не годятся, если тебе не с чем их сравнивать - не с кем их сравнивать, а у нас нет никого, кого мы ищем. Никто, кроме Салиша, и, как сказали Лес и Нелли, есть способы получше доказать, что это Салиш ”.

“Но...”

“И если окажется, что это кто-то другой, какой-то другой пропавший человек, у нас нет ни малейшего представления о том, откуда он пропал - по словам лейтенанта, он не из здешних мест - так где нам это показать? И перед кем?”

“О”, - сказала молодая женщина и разочарованно откинулась назад. “Я понимаю”.

“Спасибо тебе, Гидеон”, - сказала Нелли, собирая его записи с кафедры. “И теперь я думаю ...”

Гидеон все еще стоял. “Но с другой стороны...”

Он по-прежнему не видел в этом никакого криминалистического смысла, но теперь его инстинкты учителя были задействованы. Обливать холодной водой любой проблеск студенческого интереса шло вразрез с его принципами. Кроме того, увидев, насколько близко реконструкция подошла к лицу Чака Салиша, это сделало бы это интересным как для него, так и для них.

“С другой стороны, я в любом случае должен провести демонстрацию завтра днем. Я собирался использовать череп из музейной коллекции, но не понимаю, почему я не мог бы так же хорошо продемонстрировать это на реальной жертве убийства ”.

“Да, это добавляет, что я не говорю того же самого”, - сказал Лиланд вполголоса.

“Но если я собираюсь пройти через весь процесс по-настоящему”, - продолжил Гидеон, - “даже если мы просто пройдемся по нему бегло, это займет больше дня. Мне лучше начать с утра ”.

“Но как ты можешь это делать?” Это была Миранда. “Нелли, разве ты все еще не работаешь над этим?”

Нелли задумалась. “Я скажу тебе вот что. Иди и поработай с черепом завтра, Гидеон. Мне еще многое предстоит сделать с посткраниальным скелетом. Давайте посмотрим, разве завтрашнее общее заседание после обеда не состоится в музее?”

Это было, кто-то вызвался. Темой были переломы черепа тупым предметом, и они собирались использовать коллекцию Миранды.

“Ну, тогда, почему бы нам не дать тебе время до... О, четырех часов, Гидеон? Поскольку все равно все будут в Bend, мы все можем зайти и посмотреть, как ваша работа сочетается с фотографиями - и с воспоминаниями тех из нас, кто помнит мистера Салиша. Беспристрастная оценка искусства реконструкции лица, выполненная в духе научного исследования ”.

Улыбка, которую он адресовал Гидеону, была чем-то средним между улыбкой друга другу и лягушки мухе.

“Нечестно, и ты это знаешь, Нелли”, - сказал Гидеон. “Одного дня недостаточно для тщательной работы, особенно если предполагается, что я должен одновременно преподавать. Дня три или четыре, может быть...

Раздалось несколько добродушных возгласов.

“Давай, док, клади свои деньги туда, где у тебя рот”, - пробормотал Джон. “Попробуй”.

Гидеон вздохнул. “Ладно, отлично”, - объявил он. “Чего бы это ни стоило. Но это не проверка метода. И это значит, что завтра нам придется начать пораньше. Нам лучше начать реконструкцию в семь ”.

Взгляды, которыми обменялись некоторые студенты, свидетельствовали о небольшом уменьшении энтузиазма.

“Миранда”, - сказал Гидеон, “есть проблема с доставкой материалов мне так рано?”

“Нет, я обычно в музее к шести. Тихое время, ты знаешь. Я пойду к шерифу, приготовлю для тебя комнату и прослежу, чтобы там был кофе и пончики ”.

“Ты можешь это сделать?”

“Конечно, они у меня в долгу. И тогда я могу переписать череп на тебя ”.

Лиланд, выглядя недовольным, помахал пальцем Гидеону. “Это означает, что ты не сможешь присутствовать на обычном утреннем занятии”.

“Нет, я полагаю, что нет. Что происходит?”

“Я есть. Я представляю обзор последних разработок в области анализа копролитов и их применения в судебной археологии. С помощью слайдов и практического материала ”.

Наступила почти незаметная пауза. “Черт, Лиланд”, - сказал Гидеон, “похоже, мне придется пропустить это”.

ГЛАВА 10

“Я думаю, что у меня кости в мозгу”, - сказала Джули.

Зевая, Гидеон бросил еще один камешек в ручей. “А кто бы не стал?” Плюх.

Они встали рано, чтобы провести немного времени вместе. Поскольку Гидеон посвятил весь день реконструкции, а Джули планировала посетить с рабочим визитом Национальный памятник Лавалендс, они не увидятся друг с другом до позднего вечера. Они быстро выпили по чашечке кофе, а затем прогулялись по природной тропе, лесной тропинке, идущей вдоль меньшего из двух ручьев, которые протекали через сердце старого курорта и уходили в леса на севере.

Это была хорошая идея. Поскольку, по прогнозам, жара продолжится (Джон был в восторге), усиливающаяся, но все еще терпимая утренняя жара усилила сладкие, пряные ароматы соснового леса, так что каждый вдох был насыщен ароматами, похожими на корицу и ваниль; заметно отличающимися от прохладных кедровых ароматов прибрежного Вашингтона. Они шли рука об руку, тихо, радуясь тому, что вместе наслаждаются свежестью, пока остальной мир не пришел в движение. Тропинка под ногами была усыпана сосновыми иголками толщиной в три дюйма, длинными, золотистыми и острыми, как сено. Проходя по ним, они издавали сухие, шелковистые звуки, которые успокаивали их уши. И когда раздался неожиданный, скрипучий хруст от того, что кто-то наступил на спрятанную сосновую шишку, они рассмеялись.

Через четверть мили они остановились и сели на этом приятном открытом месте, где ветви пропускали солнечный свет, а ручей плескался о низкий берег. Они смотрели на сверкающую воду, и сидели, обхватив колени руками, и жевали стебли дикой травы, и бесцельно разговаривали ни о чем особом. Прошло слишком много времени с тех пор, как у них было такое утро, как это.

“Нет, ” сказала Джули, “ я не имею в виду вообще говоря, я имею в виду прямо сейчас; конкретно”.

“Специфические кости в мозге?” Лениво сказал Гидеон, все еще очарованный водой. Он бросил еще один камешек.

Джули встала, сделала два шага к краю берега и присела на корточки, осторожно ощупывая прутиком область корней молодой ивы, нависшей над ручьем. Она повернулась, чтобы посмотреть на него через плечо. “Гидеон, я думаю, это креманки”.

“Я бы хотел, чтобы люди не звонили ...”

“Прошу прощения, кремированные останки. Иди посмотри”.

Гидеон неохотно поднялся на ноги и подошел к ней, наклонившись и положив руки на колени. “Ага”.

“Но разве куски не слишком большие? Те, что показала нам Нелли, были почти как порошок ”.

“Ну, это зависит от похоронного бюро. Иногда они практически измельчают то, что осталось, а в других случаях более или менее дробят это молотком, и получаются вот такие кусочки ”. Он подобрал один из двух фрагментов; кусочек плечевой кости. “Но я согласен с тобой, они больше, чем обычно.

Кажется, есть только эти две части. Я представляю, что кто-то выбрасывал пепел в ручей, и он случайно упал на берег. Они не выглядят так, как будто они были здесь очень ...”

“Гидеон!”

Джули продолжала осматривать близлежащую землю, и теперь она смотрела на небольшое переплетение обнаженных корней, которые выступали со стороны берега, на два или три дюйма над водой и в паре футов от фрагментов костей.

Гидеон мгновенно увидел, что привлекло ее внимание. Он отложил обгоревший кусочек и опустился на колени, чтобы внимательнее рассмотреть яркое белое зернистое пятнышко, застрявшее среди корней. Через несколько секунд он сел на корточки и задумчиво посмотрел на нее.

“Джаспер?” она сказала.

“Похоже на то”.

Не было много места для сомнений. Пятнышко представляло собой осколок белого пенополистирола шириной в полдюйма; тот же вид пластика, к которому были прикреплены останки Джаспера. И, как будто материя нуждалась в подтяжке, ее все еще пронизывала петля из белой проволоки с пластиковым покрытием, скрученная вместе на одном конце. Это была петля, которая зацепилась за корни.

“Они, должно быть, сделали это в темноте”, - сказал Гидеон, размышляя вслух. “После осмотра музея. Они хотели избавиться от этого в спешке. Они пришли сюда, разбили витрину и выбросили все в реку ”.

“Или думали, что скрывают”, - сказала Джули. “Им было бы легко не заметить, что они уронили несколько кусочков”. “Да. Но...”

“Что?”

“Тебе не кажется, что это странное место для того, чтобы выбрасывать это? Прямо на природной тропе? Я имею в виду, если бы я хотел избавиться от них быстро, я бы, возможно, выбросил их из окна машины на обратном пути из Бенда, по кусочку за раз. Никто никогда бы их не нашел ”.

“Большинство людей не ездили в Bend на своих машинах. Они ходили группами или ездили на автобусе. Ты не смог бы сделать это так, чтобы другие люди не видели ”.

“Ну, тогда я бы раздавил их после того, как вернулся - пара ударов молотком или камнем сделали бы это - и спустил бы их в унитаз. Раздавить и смыть”.

“Ты бы смыл пенопласт?”

“Ладно, это я бы разорвал и выбросил в мусорное ведро. Без костей или одной из этих проволочных петель, кто бы соединил это с Джаспером? Или, может быть, я бы похоронил это, на всякий случай. Но где-нибудь в лесу. Я уверен, что не оставил бы ничего из этого прямо на тропе вот так ”.

“Я согласен, это странно”.

Он кивнул и выпрямился. “Джули, мне лучше идти. Я должен быть в Бенде в семь. Ты дашь Джону знать об этом, когда мы вернемся в лодж?”

“Конечно”. Они пошли обратно. “Что ты об этом думаешь, Гидеон?”

Он покачал головой. “Я не знаю”.

“Все еще думаешь, что это просто розыгрыш?”

Он посмотрел на нее. “Нет, - сказал он, - я не думаю, что это розыгрыш”.

Миранда сдержала свое слово. Когда Гидеон прибыл в здание правосудия в Бенде в 7:00 утра, зал заседаний окружных комиссаров, который, безусловно, никогда раньше не использовался для подобных целей, был оборудован и готов ко всему, что ему было нужно.

На главном столе были аккуратно разложены материалы, которые он будет использовать: пара темно-серых протезов для глаз; коробка пластилина “Джолли Кинг” терракотового цвета; резиновый ластик длиной семь дюймов; коробка круглых зубочисток; коробка ваты; тюбик цемента Duco; нож X-Acto; несколько маленьких линеек; пара простых инструментов для лепки (пальцы были бы самыми важными инструментами); наждачная бумага 80-го сорта; и папка, выпущенная Университетом Нью-Мексико под названием " Таблицы толщины тканей лица американских европеоидов."

И коробка пончиков, и металлический кофейник с горячим кофе, который только что допилили, на длинном столе у стены. Это было особенно оценено прибывающими студентами. С наступлением девяностоградусной жары кондиционер был включен на полную мощность, чтобы глина не оседала на череп.

“Нужно что-нибудь еще?” Спросила Миранда.

“Нет, это здорово. Ты, должно быть, добрался сюда в пять.” Миранда положила руку на сердце. “Мы здесь, чтобы служить”.

Она принесла череп и нижнюю челюсть из комнаты, в которой работала Нелли, и положила их на стол. Гидеон быстро заполнил тег с доказательствами судмедэксперта: Передано Гидеону Оливеру. Как: Лично. Дата: 6-19-91. Время: 7:00 утра.

“Ладно, веселись”, - сказала Миранда. “Крикни, если тебе что-нибудь понадобится. Я буду прямо по коридору ”.

“Ты собираешься работать над посткраниальным скелетом с Нелли?”

“Ага. Я, Нелли и доктор Тилтон из офиса судмедэксперта. Поскольку я тот, для кого the ME официально выпустили это, для меня имеет смысл быть там ”.

“Я полагаю, что да”.

“И, конечно, ты всегда чему-то учишься у Нелли”.

“Это тоже правда”.

“И это было либо так, либо анализ копролитом. Руки вверх”. “Я слышу, - сказал он, - что ты говоришь”.

После того, как Миранда ушла, и они подкрепились кофе и пончиками, Гидеон начал объяснять по ходу дела. Сначала череп был надежно закреплен на пластиковом креплении. Затем он упаковал хрупкие кости в глазницах и носовом отверстии ватой и покрыл их защитным слоем глины. Duco использовался для приклеивания кусочков зубочистки к поверхностям нижних коренных зубов, чтобы рот был слегка приоткрыт. Без них у вас был бы неестественный вид со сжатыми зубами. После этого нижняя челюсть была прикреплена к черепу с помощью глиняных мазков, что было достаточно простым процессом, потому что нижние челюсти вставлялись на место только одним способом. Установка глаз заняла больше времени; глазные яблоки не заполняют глазницы, и чтобы они были расположены правильно - не слишком выступающие, не слишком впалые, не слишком высокие или слишком низкие - потребовалось терпение.

Но к восьми часам с этими предварительными церемониями было покончено. Теперь у Гидеона был череп, который тревожно смотрел на него в ответ огромными выпученными глазами без век. Он объяснил остальную часть процесса.

“Прежде всего, несмотря на то, что вы, возможно, читали в популярной художественной литературе, мы не создаем сходство с лицом, наращивая мускулатуру слой за слоем. Русские, возможно, все еще делают это таким образом, но мы добились большего успеха, используя в качестве ориентира среднюю толщину кожи.

“В папках перед вами приведена средняя толщина мягких тканей белых мужчин, измеренная в тридцати двух точках на лице. Что я собираюсь сделать, так это разрезать резинку-ластик на тридцать две части, соответствующие толщине, и приклеить их в нужных местах на этом конкретном черепе. Это наш ориентир для определения толщины мякоти в этих местах, и мы просто используем глину, чтобы заполнить промежутки между ними ”. Он улыбнулся. “Ничего особенного”.

“Что-то вроде соединения точек”, - сказал кто-то.

“Вроде того”, - согласился Гидеон.

Чего он им не сказал, так это того, что это была легкая часть. Базовая форма лица, которую дает соединение точек, была относительно простой и достаточно точной. Проблема была в том, что никто никогда не узнавал кого-либо другого по его базовой форме лица. То, что отличало вас от сотен миллионов других людей, было не формой вашего лица, а вашими ушами и глазами, вашими губами и носом, “выражением ваших глаз и вашим собственным необычным и неопределимым выражением лица”, как выразился инструктор его семинара.

И до сих пор никто не придумал способ определить изгиб губы или опущение века по кости под ней. Не говоря уже о неопределимом выражении лица.

Но это может подождать на потом, после того, как они поймут, как была сделана ранняя часть. Сначала он отмерял и разрезал резину, приклеивал отрезанные куски к черепу, затем нарезал глину полосками и скатал из них “червячков”, которые наносились от резинового маркера к резиновому маркеру, пересекая лицо, пока эти тревожные серые глаза не выпучивались из-за плотно подогнанной сетки, как глаза Человека в Железной маске. И на то, чтобы зайти так далеко, должно было уйти большую часть утра.

Восемь студентов проявили живой интерес, что, естественно, порадовало Гидеона, но их частые вопросы замедлили процесс. Было почти 13:00, когда открытые места в лицевой сетке, похожей на вафлю, были заполнены и разглажены. Результаты, как всегда на тот момент, были вялыми и разочаровывающими, невыразительными в буквальном смысле этого слова. Без носа, губ, век, бровей и ушей “лицо” было мало на что похоже.

За пиццей на вынос Гидеон объяснил, что для того, чтобы это выглядело как-то, нужно перестать быть антропологом и начать быть художником. За исключением нескольких подсказок о форме и размере носа, череп больше ничего не мог им сообщить; по кости под ним невозможно было определить, насколько широк рот, или насколько толсты губы, или какой формы были веки, или вообще что-либо об ушах. Однако у художников было много эмпирических правил - брови были на три-пять миллиметров выше орбитального ободка; уши были загнуты назад на пятнадцать процентов и примерно такой же длины, как нос; рот был шириной, равной расстоянию между клыками, и так далее. Они потратили бы остаток дня, нанося их.

В крошечной закусочной шерифа, в двадцати ярдах от того места, где глиняное лицо медленно превращалось в нечто человекоподобное под руками Гидеона, Джон Лау смотрел на свои часы. Нелли Хоберт опоздала на их встречу, не то чтобы это было большой неожиданностью. Если Хоберт был чем-то похож на Гидеона Оливера, он впал в транс, когда перед ним поставили скелет. Тебе приходилось время от времени подталкивать его локтем, чтобы убедиться, что он продолжает дышать.

Он лениво рассматривал витрину за стеклянной передней частью автомата со сладостями, пытаясь решить, действительно ли он чего-нибудь хочет. Вероятно, так; до ужина оставалось еще почти три часа. Позади него открылась дверь в комнату.

“Не делай этого, Джон”, - крикнула Нелли. “Сопротивляйся любому искушению”. Он подошел к машине рядом с ним и молча просмотрел ряды. “Можно подумать, у них будут дни выплаты жалованья”, - проворчал он через несколько секунд.

Джон указал. “G-4”.

Нелли просияла, роясь в кармане его шорт, пока Джон делал свой выбор. Через мгновение после того, как на подносе появился батончик John's Three Musketeers, последовал день выплаты жалованья.

“Арахис полезен для здоровья”, - объяснила Нелли. “Насыщен тиамином и рибофлавином. Источник высококачественного белка.”

“Да, но это неполный белок”, - сказал Джон. Что это значило, он бы не хотел объяснять, но он слышал, как это говорила его жена Марти, и всегда полезно подтвердить свою компетентность, когда имеешь дело с учеными типами.

Не то, чтобы Нелли казалась такой уж трудной в общении. Во многих отношениях он напоминал Джону Гидеона постарше: немного надутый, немного обидчивый, но с чувством юмора, которое никогда не скрывалось за поверхностью. И под всем этим техническим дерьмом скрывался симпатичный, незатронутый парень, который не воспринимал себя слишком серьезно.

“В таком случае я позабочусь о том, чтобы к ужину было немного молока”. Нелли отодвинул стул от единственного выщербленного стола, сел и развернул шоколадный батончик, блаженно откусывая кусочек зубами. Он выглядел как пятилетний ребенок с бородой. На его футболке был изображен поднятый кулак с надписью: “Остановите дрейф континентов!”

Джон рассмеялся. “Ну и как там у тебя дела?”

“Просто отлично, но мне жаль говорить, что у меня нет ничего определенного, чтобы сказать тебе”. С надеждой он посмотрел на большой конверт под мышкой Джона. “Я не думаю, что это должно быть досье Чака, не так ли?”

Джон передал это ему. “Переписываю только для тебя, прямо от МЕНЯ”,

“Ааа!” Нелли положила деньги на стол, стряхнула крошки с его пальцев и начала просматривать папку десятилетней давности. Он остановился на том, в чем Джон узнал отчет врача Салиша. Антрополог провел пальцем по листам, издавая мурлыкающий звук через нос. “Мммммм... Ну и черт”.

“Проблема?” Джон сказал.

“Нет, не проблема, но и особой помощи тоже нет. Я думаю, ты знаешь, что у скелета там старая сломанная рука и немного артрита в одной ноге. Ну, здесь нет упоминания ни о том, ни о другом ”.

Джон нахмурился, глядя на него. “Ты хочешь сказать, что, может быть, сейчас это не скелет Салиша?”

“Боже мой, нет, - сказала Нелли, “ вовсе нет. Той сломанной руке было, вероятно, лет пятьдесят. Салиш, вероятно, даже никогда не рассказывал об этом своему врачу - предполагая, что он помнил это сам. Что касается отсутствия упоминания о каком-либо артрите, что ж, он был не очень тяжелым, и вполне возможно, что Салиш никогда не жаловался своему врачу и на это. Просто еще одна маленькая ноющая боль среди многих, к которым нам всем рано или поздно придется начать привыкать ”.

Он пожал плечами. “Все, что я хочу сказать, это то, что это будет не так просто, как я думал, придумать определенную идентификацию. Было бы неплохо полностью развеять все оставшиеся сомнения ”.

Он пролистал остальной материал. “Я не вижу здесь больше особой пользы”. У листа с фотографиями Салиша он остановился, медленно качая головой.

Джон на мгновение почувствовал неловкость. “Это он на тех фотографиях, не так ли?”

Нелли подняла взгляд. “Да, конечно”.

“Ты уверен?”

“Конечно. На самом деле, они очень похожи ”.

“Ну, а как насчет их использования? Ты не можешь сделать - что это было, наложение видео?”

“Наложение видео. Ты используешь компьютерную программу, чтобы наложить лицо с фотографии на изображение черепа и посмотреть, подходит ли оно.”

“Ну?”

“Ну, есть те, кто клянется этим, а есть те, кто нет”. Он отхватил еще кусок от получки. “Я, я не хочу. Они далеки от положительных доказательств, Джон. Слушай, тебе как-нибудь удалось найти те пропавшие стоматологические карты? Что-то подсказывает мне, что они нам понадобятся ”.

Будем надеяться, что нет, подумал Джон. До сих пор офис в Альбукерке даже не выяснил, кто был дантистом Салиша. “Мы работаем над этим. Нелли, у тебя есть хоть какие-нибудь предположения, кто взял их из папки?”

Нелли перестала жевать. “О, я не могу поверить, что кто-то их взял. Вероятно, их поместили обратно не в тот файл, вот и все. Это происходит каждый день. Я ожидаю, что поиск по смежным файлам достаточно скоро их обнаружит ”.

Пока что этого не произошло. Джон потратил полчаса утром именно на это, и теперь клерк просматривал всю картотеку. Действительно, были обнаружены другие материалы с ошибками, но не стоматологические карты Чака Салиша.

“И все же они там были?” - Спросил Джон. “Ты помнишь, что видел их?”

“Ты имеешь в виду десять лет назад? О, да, у нас есть его стоматологическая карта, все в порядке. Мы, конечно, не получили от них особой пользы, поскольку останки, которые мы считали его, не имели никаких…Джон, твой вопрос - зачем кому-то понадобилось забирать эти стоматологические записи?- подразумевает, что вы думаете, что кто-то действительно их взял.”

“Это верно, я верю”. Через секунду он добавил: “А ты нет?”

Нелли не ответила на запрос. “И это, в свою очередь, подразумевает, что ты думаешь, что это один из нас, не так ли?”

“Это довольно логичное место для начала”.

“И один из нас, который сейчас снова здесь”.

“Я думаю”, - осторожно сказал Джон. “Нелли, ты могла бы рассказать мне о той первой встрече что-нибудь, что могло бы пролить некоторый свет ...”

“Например?”

“Ну, что-нибудь, что...”

Нелли внезапно поднялся со своего места, сделал пару шагов, которые позволяла маленькая комната, и встал, повернувшись спиной и скрестив руки на груди, лицом к автомату с пепси. “Ты действительно думаешь, что один из нас убил беднягу Салиша, не так ли?”

На этот раз Джон хотел переждать его, если сможет, но Нелли не согласилась. “И что? А ты? Скажи, что ты думаешь, черт возьми!”

“На данный момент я бы даже не хотела гадать об этом, сэр”. При слове "сэр" Нелли издала своеобразное рычание. Джон с тревогой осознавал, что ведет себя уклончиво с человеком, которого директор ФБР назвал деканом американской судебной экспертизы, человеком с безупречной репутацией, который уже помогал Бюро в большем количестве убийств, чем Джон мог бы справиться за всю свою карьеру.

Но, да, что-то витало в воздухе, как и сказал Гидеон прошлой ночью. Он тоже это чувствовал. Что-то утаивать, это были подходящие слова для этого, все верно. Он глубоко вздохнул. “Доктор Хоберт, я думаю, ты что-то скрываешь от меня и...

Нелли развернулся, коренастый и задиристый в своих мешковатых шортах. “Я, не так ли?”

“- и я думаю, что лучше всего было бы, если бы ты просто рассказала мне об этом”.

“Ты хочешь, не так ли?”

Декан судмедэкспертизы или нет, это был не лучший способ расположить к себе Джона. “Да, хочу”, - сердито сказал он. “И ты, черт возьми, тоже должен это знать”.

Нелли ощетинилась. На мгновение показалось, что он собирается выйти и оставить его там. У Джона были неприятные видения возмущенных телефонных звонков Чарли Эпплуайту. Но затем голубые глаза закрылись. Нелли сжала переносицу его носа, сильно потирая. Когда он открыл глаза, жар исчез. Он вернулся и сел рядом с Джоном.

“Кажется, в эти дни я лаю на людей”, - мягко сказал он. “На самом деле, мне очень жаль. Это жалкое дело с Салишем ...”

“Все в порядке, я понимаю”.

“Вообще нет причин, почему бы тебе не спросить меня о чем угодно. С таким же успехом можно сразу перейти к делу. Лошадь - это что-то, в любом случае.” Его улыбка была усталой. “Но уверяю тебя, я ничего не скрываю”.

Джон кивнул ему. “Хорошо”. Он был далек от убеждения. “Тогда позволь мне спросить тебя кое о чем другом.

Ты слышал о том, что останки Джаспера были сброшены в ручей?”

“Да”, - сказала Нелли. “Ужасно. Странно.”

Джон был близок к тому, чтобы рассмеяться. Это был парень, который бодро разработал план хранить кости Джаспера в стеклянной витрине, чтобы все в мире могли глазеть на них в течение следующих пятнадцати лет, а теперь он говорил о bizarre, потому что кто-то взял их и бросил в эту милую, чистую, мирную реку. Это были странные люди.

“У тебя есть какие-нибудь идеи, почему кто-то мог это сделать?”

Нелли беспомощно развел руками. “Это абсолютно за пределами моего понимания. Такого рода бездумный ...”

“Возникла идея, что, возможно, Джаспер был ранен или уже мертв, когда его посадили в тот автобус, и что кто-то хочет убедиться, что никто не присматривается к нему сейчас ”. По крайней мере, он думал, что именно к этому клонила Джули.

Нелли коротко рассмеялась. “Что ж, должен сказать, это странная идея”.

“Ты действительно видел, как он садился в автобус?”

“Ну, нет, он ушел в ... Я думаю, это было в 5:00 утра”.

“Когда ты в последний раз видел его живым?”

“Накануне вечером. Мы ужинали вместе. То есть, все мы это сделали ”.

“Во сколько они расстались?”

“Я не знаю. Рано. Восемь часов, девять часов.” “Ты уверен?”

“Нет, я ни в малейшей степени не уверен. Это было десять лет назад. Джон, к чему все эти домыслы об Альберте? Я должен был думать, что у тебя по горло забот с Салишем ”.

“Ты не думаешь, что здесь есть какая-то связь?”

Брови Нелли поползли вверх. “Связь?” Он казался искренне удивленным. “Между-? Простите меня, но я, кажется, что-то пропустил в переводе здесь.”

“Все в порядке. Мы можем поговорить об этом позже, если понадобится. ”Им это было бы необходимо, - подумал он.

“Прекрасно”. Нелли хлопнул себя ладонями по бедрам и снова встал, забирая папку. “Без четверти четыре. Я хочу вернуться назад и проверить несколько вещей, прежде чем посмотреть, что придумал Гидеон. Если у тебя нет чего-нибудь еще?”

Джон покачал головой. “Увидимся там”.

Нелли отсутствовала не более тридцати секунд, когда появился Лиланд.

“Кто-то сказал, что я найду тебя здесь”, - сказал он, закрывая за собой дверь. Он выглядел, на взгляд Джона, немного встревоженным, немного заискивающим. “Я хотел поговорить с тобой”.

“Если ты пытаешься организовать еще одну игру в покер, забудь об этом. Я усвоил свой урок ”.

Лиланд натянуто улыбнулся. “Мистер Лау, есть кое-что, что ты должна знать. Никто другой не собирается добровольно это делать, так что я вполне могу быть тем единственным ”.

Джон слышал это вступление много раз за свою карьеру, и ему еще предстояло извлечь из этого что-то полезное. Большую часть времени это мутит воду вместо того, чтобы очистить ее. Он указал на стул, на котором сидела Нелли, но Лиланд покачал головой. Казалось, он хотел сказать свое слово и убраться восвояси.

“Продолжай”, - сказал Джон.

Лиланд изменил форму своего рта. Его толстые старомодные очки делали его глаза похожими на нарисованные глаза на голове куклы: круглыми, плоскими, невыразительными.

“Фрида и Чак Салиш были ... увлечены”. “Кто такая Фрида?” Сказал Джон через секунду.

“Фрида Хоберт, жена Нелли”.

“О, да. Что ты имеешь в виду, продолжая? Не могли бы вы выразиться немного конкретнее?”

“Я имею в виду”, - спокойно сказал Лиланд, “продолжать. Напряженные взгляды, странные исчезновения вместе на двадцать минут кряду, замечания, сказанные шепотом, которые никто другой не должен был заметить. Что еще там было, я могу только догадываться ”. Его губы опустились. “Все это было жалко. И отталкивающий”.

“Нелли знала об этом?”

Лиланд колебался. “В то время я думал, что он был единственным, кто этого не сделал”.

“А теперь?”

“Теперь я не знаю. Это то, к чему ты можешь стремиться, если это кажется уместным. Я не предполагаю, ” добавил он осторожно, “ что это окажется уместным to...to что мы теперь знаем.”

“Скажи мне - почему никто другой не вызвался бы добровольно?” “Мистер Лау, ты должна понять. Нелли Хоберт - Бог для этих людей. Они его обожают”.

“Но ты не хочешь?”

Лиланд цветной; круглый розовый диск под каждым бледным глазом. “Я возмущен твоим намеком”.

“Я не имел в виду...”

“Я ничего не имею против Нелли. Его репутация может быть немного, скажем так, раздутой, но это ни к чему не имеет отношения. В течение десяти лет я хранил об этом такое же молчание, как и все остальные. Я бы продолжал это делать, если бы не нашли тело Салиша. Но, как бы то ни было, я подумал, что это информация, которой ты должен обладать ”.

И так, Джон признался себе, это было. “Спасибо, доктор Роуч, я займусь этим. Возможно, я захочу получить от тебя больше информации позже ”.

Не говоря ни слова, Лиланд несколько мгновений смотрел на него. “Если хочешь. Для меня это ничего не значит, так или иначе ”. Он повернулся и вышел. Джон поднял свои нетронутые "Три мушкетера" и откусил.

Ну, это было что-то, от чего можно было отказаться, предполагая, что это правда. Могло ли это быть тем, что скрывала Нелли? Может быть и так. И если это было, к чему это привело? Нелли в роли убийцы Салиша? Джону было трудно заставить себя отнестись к этой идее серьезно. Помимо того, что Нелли была всемирно известным судмедэкспертом (но тогда разве не все они были?), было трудно представить маленького парня, похожего на гнома, убивающего кого-то в приступе ревнивой ярости. Ты, конечно, никогда не знал об этих вещах, но если Нелли убила Салиша, зачем ему вообще говорить Ханимену, что скелет принадлежал Салишу? Почему бы просто не забыть об этом, и пусть все продолжают думать, что он умер в автобусе?

С другой стороны (просто чтобы быть справедливым), возможно ли, что Нелли пыталась быть умной? Что он чувствовал, что личность скелета все равно должна была всплыть, и он мог отвести от себя подозрения, став первым человеком, который привлек к этому внимание? Возможно, да, но “Все еще здесь, Джон?” Это снова была Нелли, просунувшая голову в дверной проем. “Что скажешь, если мы присоединимся к остальным и пойдем посмотрим, что сотворил достопочтенный доктор Оливер?”

Со вздохом удовлетворения Гидеон закончил придавать форму мягкой припухлости, которая образовывала середину нижней губы. Все шло хорошо; это должно было стать одной из его лучших работ. Как ему показалось, в середине дня он вытер пальцы, расправил затекшие плечи и поднял глаза, предлагая сделать перерыв. К его удивлению, комната была заполнена участниками конференции.

“Ты не должна была прийти раньше четырех часов”, - сказал он.

“Уже четыре десять”, - ответил кто-то. “Момент истины”.

Гидеон отложил инструмент для моделирования. “Но это еще не сделано. Я не сделала шею, нет задней части головы, цвет не тот, это...”

“Пытаешься улизнуть, да?” - Счастливо сказала Нелли. “Давай, давай, Гидеон, время встретиться лицом к лицу с музыкой”.

Миранда считала, что это так, особенно в области углов челюсти; Лиланд, Фрида Хоберт и Нелли сказали, что это даже отдаленно не похоже; а Лес был в нерешительности. Джон, у которого были фотографии из досье, тоже не мог определиться - может, да, может, нет.

“Ну, это еще не закончено”, - раздраженно сказал Гидеон. У него было право защищаться. Он потратил на это девять часов подряд. Он работал кропотливо, и он проделал чертовски хорошую работу, но голова просто не была готова к осмотру, и он сказал им об этом снова.

Студенты, которые продержались с ним весь долгий день - их осталось шестеро, - бросились его поддерживать. Реконструкция не была похожа на фотографию, объясняли они своим старшим. Было нереально ожидать точного сходства. И, в любом случае, разве доктор Оливер не сказал прошлой ночью, что у нас недостаточно времени, чтобы выполнить законченную работу? Разве они не могли видеть, что это не было завершено? Неужели они не могли дать ему еще немного времени?

“Сейчас, сейчас”, - сказала Нелли. “У некромантов был свой шанс. Я думаю, нам лучше позволить науке взять верх завтра ”.

“Подожди минутку, Нелли”, - сказала Миранда, “Я думаю, Гидеон проделал замечательную работу до сих пор. Это определенно начинает казаться мне знакомым, и я думаю, было бы жаль не закончить это. Сколько времени это займет, Гидеон?”

“Не долго. Может быть, пару часов. Самое сложное сделано ”.

Миранда обратилась к Нелли. “Еще два часа”. Студенты зааплодировали.

“Тогда почему бы тебе не закончить сегодня вечером?” - спросил кто-то.

Студенты застонали. У них тоже был долгий день, и они так же устали смотреть на это, как и Гидеон. Обычно, работая в своей лаборатории, он распределял такую работу на неделю или больше, по несколько часов за раз.

“Нет, - сказал он, “ я думаю, мы все измотаны. Если мы вообще это сделаем, было бы лучше подождать до завтра ”.

Нелли почесала пальцем его бороду сбоку. “Я не знаю”, - сказал он с сомнением. “Я уверен, что присутствующий здесь Джон хотел бы получить окончательный отчет как можно скорее”.

“Еще несколько часов не повредят”, - сказал Джон. Он указал на череп. “Это интересно. Я бы хотел увидеть законченную работу ”.

Нелли склонил голову. “Я подчиняюсь. Хорошо, Гидеон, это все твое. Закончи это завтра ”.

“Хорошо”, - сказал Гидеон. “Мы начнем хорошо, пораньше...”

Джули, которая вошла вместе с остальными, ткнула его локтем в бок. “Прогулка верхом”, - сказала она себе под нос. “Завтрак в "Чак-вэгоне". Ты уходишь”.

“- ах, сразу после завтрака в "чак-вэнг". Не позже десяти.”

ГЛАВА 11

Первую часть обратного пути они шли по тропе, по которой пришли, широкой, затененной дорожке из суглинистой почвы, которая позволяла им идти по двое. Гидеон спокойно ехал рядом с Джули, расслабленный и довольный, с полным желудком, наслаждаясь скрипом седла под ним, острым, одуряющим запахом конины, раскачивающейся, мягкой походкой. Они медленно ехали вдоль Люпинового ручья, через лес сосен с корой цвета корицы, чередующийся с редкими насаждениями западной лиственницы и осины, с зарослями мансаниты и бакланов на уровне земли. (Джули назвала ему имена, которые он с удовольствием выучил и быстро забыл.)

Он уже признался ей, что завтрак в "чак-вэгоне" был замечательным перерывом. Приготовленные на открытом огне яйца, бекон, подгоревшие тосты (Лиланд утверждал, что они подгорели специально, для атмосферы) и крепкий кофе были поданы настоящими на вид вранглерами на тенистой поляне, где утреннее солнце освещало самые высокие ветви деревьев. Привязанные лошади били копытами и фыркали в двадцати футах от нас, и от всех пахло древесным дымом. По сравнению с этим Чак Салиш казался чем-то из неприятного сна.

Гидеон ожидал увидеть нескольких посетителей постарше, но почти все они были там. Лиланд, как он с удивлением узнал, был опытным наездником, который попросил и получил английское седло вместо одного из западных - с их большими удобными луками и рогами, - которое все остальные были рады принять. Нелли тоже была там (“Дай мне самую медленную, самую старую клячу, которая у тебя есть. И самое большое и мягкое седло”), вместе с Лесом и Мирандой. Даже Келли, которая вернулась в лодж в 6:30 утра. после перелета с "красными глазами" из Невады появилась, хотя менее стойкую Харлоу еще предстояло увидеть.

Единственной проблемой была неразбериха с течением времени. Главный спорщик, двадцатилетняя девушка по имени Трейси, с короткими волосами, свежим мальчишеским лицом и узкими атлетическими бедрами юноши, который жил лошадьми, думал, что они должны вернуться в лодж в одиннадцать. Когда ей сказали, что занятия начинаются в десять, она предложила короткий путь.

После двадцати минут легкой езды они пришли к этому. По дороге на завтрак они свернули с берега ручья по широкой дуге, чтобы избежать этого короткого участка плохо ухоженной тропы, которая поднималась и огибала скалистый склон у кромки воды. Это было для более продвинутых гонщиков, сказала им Трейси, но теперь они сэкономят полчаса, приняв это.

Она объявила остановку, прежде чем они начали подниматься по склону. “На самом деле это не опасно”, - сказала она им, сидя верхом. “Это просто так выглядит, если ты к этому не привык. Просто дай своей лошади голову. Они знают, что идут домой, и они знают, как туда добраться. Поехали. О, ” сказала она, когда снова начала подниматься, - и не показывай им, что ты нервничаешь.

“Для этого немного поздновато”, - сказал Гидеон вполголоса. Ранее, во время прогулки, его лошадь, спокойная, добродушная коричневая кобыла по кличке Роузбад, останавливалась, чтобы пощипать траву на обочине, когда ей заблагорассудится. Дважды она останавливалась, чтобы вздремнуть, игнорируя его уговоры. Джули, компетентной, уверенной в себе наезднице, пришлось спешиться, чтобы помочь ему снова завести ее. “Она просто тысяча фунтов мускулов, пытающихся понять, чего ты хочешь”, - сказала она ему. “Ты должен дать ей понять, кто здесь главный, вот и все”.

“Не волнуйся, - сказал Гидеон, - она уже знает”.

Рыхлые камни теперь делали почву под ногами, поднимаясь по склону, неустойчивой, и несколько раз лошади поскользнулись, вызвав несколько внезапных вдохов у менее уверенных в себе наездников, включая Гидеона. Но только лошадь Келли доставила что-то похожее на неприятности, резко вильнув в сторону в какой-то момент, так что нога Келли едва не ударилась о ствол дерева. Келли, которая с самого начала выглядела не очень комфортно на лошади, отшутилась, но в седле казалась более неуверенной, чем когда-либо.

На вершине рейтинга Трейси снова обратила на себя их внимание.

“Ладно, все, теперь начинается самое сложное”.

“Я думал, это была сложная часть”, - сказал Гидеон.

Джули рассмеялась. “Расслабься, у тебя все хорошо”.

“То, что у нас здесь есть”, - продолжила Трейси со своего седла, - “это место, где тропа как бы, э-э, размыта на несколько ярдов, так что она всего в пару-три фута шириной и не слишком ровная, прямо по краю, с каменной стеной на другой стороне, которая как бы, э-э, немного стесняет вас ...”

“Замечательно”, - пробормотал Гидеон.

“Не волнуйся так сильно”, - сказала Джули. “Я могу сказать, что ты действительно в этом разбираешься”.

“- но поверь мне на слово, это только выглядит сложно, потому что ты не лошадь. Я видел, как пятилетние дети делают это без проблем. Если мы просто будем подниматься по карнизу один за другим ...”

“Выступ?” - воскликнул кто-то.

“Ну, пат”, - сказала Трейси. “Если мы будем действовать поодиночке, и ты просто позволишь своим лошадям делать всю работу, у нас все получится просто отлично - закрой глаза, если тебя это беспокоит, - и я доставлю тебя обратно в охотничий домик меньше чем через десять минут”.

Трейси пошла первой, предположительно, чтобы показать, что это можно сделать, а затем начали остальные, по одному за раз. Тропа, примерно в пятидесяти футах над ручьем, была не столько уступом, сколько плохо очерченной полкой в изгибающейся стене из рыхлого, пурпурного вулканического гравия. Копыта снова заскользили по рыхлым камням, но сам склон был недостаточно крутым, чтобы напугать кого-либо, кроме самых робких всадников, и первая дюжина или около того преодолела его легко. Затем было затишье.

“Давайте, народ, займемся этим”, - позвала Трейси с другой стороны. Она указала на Келли. “Следующий, пожалуйста, мэм”.

“О!” Келли покачала головой. “Я не…Я не думаю, что я еще готов. Моя лошадь все еще немного нервничает ”.

Трейси пожала плечами и указала на Гидеона. “Ты, пожалуйста”.

“Давай, Роузбад”, - сказал он и осторожно подтолкнул ее пятками. В глубине души он предполагал, что она проигнорирует эту нерешительную просьбу, но с чем-то вроде вздоха она оставила куст, который жевала, и послушно двинулась вперед. Довольный, он выпрямил спину и устроился в седле более солидно, более повелительно. Джули была права. Управлять лошадью было и близко не так сложно, как это представлялось людям. В конце концов, это был всего лишь вопрос того, чтобы дать ему понять, кто здесь главный.

“Молодец, девочка”, - сказал он с властным одобрением, когда они вышли из-под деревьев на солнце, и Роузбад начала медленно пробираться по гравию. Он наклонился вперед, чтобы погладить влажную, мускулистую шею, желая заставить ее двигаться. Он не хотел снова заводить ее, если бы мог, не будучи уверенным в том, как долго он собирается быть главным.

Позади него была суматоха, от группы, все еще ожидающей перехода. Одна лошадь фыркнула; другая заржала. Кто-то крикнул “Черт!” Копыта взволнованно заскребли. Раздались предупреждающие крики. Гидеон повернулся в седле, чтобы увидеть лошадь Келли, которая, пошатываясь, приближалась к нему, ее большая коричневая голова моталась и вздымалась. Келли неподвижно стояла в стременах, ее лицо было белым и напряженным, она крутила поводья. “Остановись! Остановись!” - она кричала на это.

“Келли...” - сказал он.

Ни на что другое не было времени. Ей удалось оттащить свою лошадь от внешнего края тропы, так что, когда она бешено налетела на лошадь Гидеона, она оказалась внутри, у каменной стены. Розбад, вынужденная выйти наружу, заржала и лягнула другое животное, в то же время отчаянно пытаясь удержаться на ногах на рыхлых камнях. Гидеон, чьи ноги от удара вылетели из стремян, уже начал беспомощно вылетать из седла вперед и переваливаться через ее левый бок. Ему каким-то образом удалось ухватиться одной рукой за луку седла, но этого было недостаточно, чтобы остановить его от дальнейшего опрокидывания, что странно напоминало замедленную съемку. Ее грива хлестала его по губам. У него было яркое впечатление, что один дикий глаз каштанового цвета в нескольких дюймах от его лица закатился и показался белым, а затем он перевернулся в воздухе, задаваясь несущественным вопросом, все ли еще держит поводья в другой руке.

Он ударился левым боком и плечом о пыльный фиолетовый гравий склона и покатился вниз по склону, буквально кувыркаясь пятками через голову, видя, как его ноги - одного ботинка не было - проносятся над ним на фоне раскаленного голубого неба. Снова лежа на спине, он продолжил сползать вниз головой по склону, цепляясь пальцами за сухую почву. К его ужасу, Роузбад скатилась за ним по склону холма в огромном потоке фиолетового гравия. Она скользила на заднице в позе, прямо как из детского субботнего мультфильма, на задних лапах, как сидящая собака, ее передние лапы были жестко вытянуты перед собой в отчаянной попытке остановить скольжение. Но она все равно спустилась, осыпая его камешками и пылью, быстро догоняя его, закрывая солнце.

Все ее тысячи фунтов.

“Где я?”

“Теперь ты бы не подумал, что они сказали это только в книгах?” - поинтересовался веселый мужской голос. “Но нет, они всегда так делают”.

Гидеон крепче зажмурил глаза. Солнце остро било в его веки. На его лбу выступил пот. Он лежал на спине, на неприятно грубой поверхности. Кто-то давил ему на ребра.

“Что случилось?” он сказал. У него во рту была пыль.

“Да, они тоже так говорят. Когда думаешь об этом, поражает, насколько банальными становятся замечания людей в ситуациях ...

“Гидеон, с тобой все в порядке”. Голос Джули, испуганный, но пытающийся быть обнадеживающим. “Ты упала”.

“A f-?”

Внезапно он вспомнил. Он попытался открыть глаза, но поморщился от света. Джули прикрыла его лицо рукой, чтобы он мог снова их открыть. Он все еще был на склоне, слегка склонив голову. Наверху, на тропе, он мог видеть людей, с тревогой поглядывающих на него сверху вниз. Рядом с ним, склонившись над ним, были Джули и мужчина, в котором он узнал Верна Зауэра, одного из немногих членов WAFA, который не был профессиональным антропологом. Зауэр был врачом, коронером где-то в Неваде.

Гидеон облизал губы и выплюнул кислую пыль. “Как долго я...”

“... был без сознания”, - радостно сказал Зауэр. “Я знал, что ты меня не разочаруешь”.

“Всего несколько секунд”, - с тревогой сказала Джули. “Как ты себя чувствуешь?”

“Хорошо, я думаю. Я хотел бы встать. Жарко. ” Он начал подтягиваться.

“Теперь ты просто придержи коней”, - сказал ему Зауэр, прижимая его к себе. “Извини, я не силен в метафорах”, - сказал он со смехом и продолжил свое подталкивание. “Давай просто убедимся, что ты цел и невредим, прежде чем ты отправишься в путь”.

Гидеон откинулся без сопротивления, охваченный волной тошноты. Джули потянулась к его руке.

“Я в порядке, правда”, - слабо сказал он ей. “Немного подташнивает, вот и все”. Он сжал ее руку.

“Сколько пальцев я показываю?” - Спросил Зауэр.

“Два”, - сказал Гидеон. Внизу, у ручья, он слышал, как нервно топает лошадь, и голос одного из спорщиков, пытающегося ее успокоить.

“А теперь?”

“Три. Это розовый бутон там, внизу?”

“Да, она в порядке”.

“Она упала на меня?”

Зауэр рассмеялся. “Если бы эта штука приземлилась на тебя, тебе не пришлось бы спрашивать. Нет, ты убрался с его пути, но, по-видимому, ты ударился головой о пень ”. Он прощупал еще немного, осторожно пошевелил конечностями Гидеона, задал несколько вопросов. Затем он откинулся назад. “Что ж, похоже, он будет жить”, - сказал он Джули.

Встать оказалось легче, чем он ожидал. Тошнота была неприятной, но он, казалось, не перенес ничего хуже, чем несколько ссадин на спине и плечах. Они только сейчас начали покалывать, и ему показалось, что он может почувствовать несколько маленьких следов крови. У него болел затылок, но кожа, похоже, не была повреждена. Хотя, должно было получиться чертовски неприятно.

Зауэр смахнул с него камешки. “Ты будешь в состоянии ходить? Мы всего в пяти минутах езды от лоджа.”

“Конечно”.

“Хорошо. Когда ты вернешься, я хочу, чтобы ты приняла ванну, переоделась в пижаму и забралась в постель. Тогда я хочу взглянуть еще раз ”.

“Верн, я ценю это, но сейчас я в порядке. Мне не нужен врач ”.

“Будь спортивным, Оливер. Когда у меня еще будет шанс поработать над живым телом?”

“Я приготовлю его для тебя”, - сказала Джули.

“Я должен закончить эту реконструкцию”, - сказал Гидеон. Зауэр покачал головой. “Не сегодня”.

“Я просто...”

“Я подготовлю его для тебя”, - снова сказала Джули, на этот раз более твердо, для Гидеона.

Он был слишком нетверд, чтобы спорить. С их помощью он медленно поднялся обратно вверх по склону.

Трейси, напряженная и встревоженная, выбежала к ним из группы людей, утешая шумно обезумевшую Келли.

“Ты в порядке?”

“Отлично”, - сказал Гидеон. “Как Келли - другая наездница?”

“Я думаю, все в порядке. Она никогда-она никогда не падала. О, Боже, я знал, что нам не следовало возвращаться этим путем!” Трейси была близка к слезам. “Я должен был заставить людей подписать отказы от участия до того, как мы начали. Я-”

“Не беспокойся об этом, Трейси”, - сказал Гидеон. “Я не думаю, что на кого-нибудь подадут в суд”.

Обжариваем на растительном масле. “Как ты думаешь, мы могли бы начать все сначала, пожалуйста? Я бы хотел сбить этого человека с ног ”.

Трейси практически вытянулась по стойке "смирно". “Абсолютно. Прямо сейчас. Сэр?” - обратилась она к Гидеону. “Ты хотел снова сесть в седло или предпочел бы пройтись пешком?”

Гидеон выдавил из себя улыбку. “Я думаю, ” сказал он, “ я бы лучше пошел пешком”.

ГЛАВА 12

“Я не могу найти ничего, о чем стоило бы беспокоиться”, - сказал Зауэр, откидываясь на спинку стула. “На твоем месте я бы расслабился на денек или около того. И сразу же дай мне знать, если у тебя возникнут проблемы со зрением или что-нибудь в этом роде. Нужно что-нибудь от боли?”

“Нет, - сказал Гидеон, “ царапины немного побаливают, вот и все”. Он застегнул рубашку и осторожно пощупал шишку за левым ухом. “Моя голова не так уж плоха. Я приму пару таблеток аспирина, если это меня беспокоит ”.

“Хорошая мысль. Что ж, тогда я пойду своей дорогой. ” Он застегнул молнию на своей сумке и встал. “Джули, эти повязки можно снять сегодня вечером. Они просто для того, чтобы остановить кровотечение, которого не должно быть много. Просто наклей несколько пластырей, если думаешь, что они ему нужны ”.

“Спасибо вам, доктор”, - сказала она.

“Верн, большое спасибо”, - сказал Гидеон.

Зауэр ухмыльнулся им. “Поверь мне, это доставляет мне огромное удовольствие. Вскрытия - это бесконечно весело, но через некоторое время становится скучно ”.

Когда он выходил из коттеджа, он встретил входящего Джона Лау. “С ним все в порядке, беспокоиться не о чем”, - услышал Гидеон слова Зауэра в ответ на невнятный вопрос Джона.

Джон вошел в спальню. “Как дела, Текс? Небольшие проблемы в седле?”

“У него все получалось великолепно”, - преданно сказала Джули. “Это была не его вина”.

“Верно”, - сказал Джон. “Сколько еще людей упало со своих лошадей?”

Гидеон вздохнул. “Никого, только меня”.

Джон опустился в ротанговое кресло, которое освободил Зауэр, и посмотрел на Гидеона. “Так что, я полагаю, это все для реконструкции”.

“Ну, на самом деле, я сейчас чувствую себя нормально, и мне не хочется просто оставлять это, и я подумал, что мог бы, эм, отправиться туда и потратить пару часов ...” Он сделал паузу, чтобы дождаться реакции Джули, которая в такие моменты склонялась к напористому материнству.

Удивительно, но ей не удалось с ревом вскочить со стула. “Я думаю, это хорошая идея”, - тихо сказала она. “Если ты будешь чувствовать себя достаточно хорошо”.

Гидеон потерял дар речи.

Даже Джон был удивлен. “Ты делаешь?”

“Гидеон-Джон - я думаю, что -теперь ты позволишь мне высказать это, прежде чем прыгать на мне?" Я не уверена, что это был несчастный случай, ” сказала она, говоря быстро, чтобы ее не перебили. “Я был всего в нескольких футах от Келли, когда это случилось, и я не видел, чтобы кто-то еще толкал ее или что-то вообще. Никто даже не двигался. Внезапно она просто сорвалась с места, крича. Я думаю, она чертовски хорошо знала, что делала, и я думаю - ну, это то, что я думаю ”. Она перевела дыхание и подождала ответа.

Джон, скрестив руки на груди, откинулся назад, опрокидывая стул на задние ножки. “Полагаю, я мог бы поспрашивать вокруг, посмотреть, видели ли другие люди это так же”.

Джули уставилась на него. “Ты имеешь в виду, что не собираешься пытаться отговорить меня от этого? Ты думаешь, я могу быть прав? Я ошеломлен. Гидеон, ты тоже?”

“Извини, я этого не вижу”.

“Что в этом плохого?”

“Почему Келли хотела меня убить?”

“Убить тебя?” Эта мысль, очевидно, расстроила ее. Гидеону это тоже не очень понравилось. “Кто сказал что-нибудь о твоем убийстве? Я думаю, она хотела помешать тебе закончить реконструкцию, вот и все.”

“Напугав мою лошадь? Это слишком сомнительно. Откуда она могла знать, что у нее будет шанс сделать это? Откуда она могла знать наверняка, что это выведет меня из себя? Откуда она могла знать, что мне вообще будет больно? Кроме того, лошадь Келли доставляла ей неприятности все утро. Я просто не думаю ...”

“Хорошо, хорошо”, - проворчала Джули, “Я так понимаю, ты не считаешь это весьма вероятным”.

“И почему кому-то должно быть важно, закончил я или нет? Вы знаете, что реконструкция не так уж важна. Это просто не настолько надежно. Стоматологические записи - это то, что будет учитываться в этом деле ”.

“Да, но у кого есть стоматологическая карта?” Сказал Джон, принимая аргумент. “Эта реконструкция может оказаться самым близким, что у нас есть, доказательством того, что это Салиш”.

“Тогда да поможет нам Бог”, - сказал Гидеон. “Послушайте, мы на девяносто девять процентов уверены, что прямо сейчас это Салиш. Какая разница, если бы было немного больше доказательств в ту или иную сторону? Почему Келли или кого-то еще это должно волновать?”

“Я могу придумать чертовски вескую причину”, - сказал Джон. Передние ножки его стула со стуком ударились об пол. “Давай предположим на минуту, что Келли каким-то образом замешана в убийстве Салиша, хорошо?”

“Хорошо”.

“Хорошо. Что ж, тогда ей было бы не все равно, потому что, если мы сможем показать, что это точно Салиш - для абсолютной, абсолютной уверенности, что Бюро вцепится в это обеими ногами. Если это не так, если это просто может быть Салиш, тогда Applewhite, возможно, даст мне здесь еще день или два, чтобы посмотреть, что я могу придумать, и все. Это все снова от Honeyman's ”.

Гидеон нахмурился. “И что?”

“Итак, если бы ты кого-то убил, кого бы ты предпочел иметь у себя на хвосте, Фаррелла Ханимена или Федеральное бюро расследований?”

После паузы Гидеон сказал: “Я понимаю, что ты имеешь в виду”.

“Верно. Эй, я не собираюсь бить Фаррелла, ты понимаешь ”.

“Но послушай, Джон, это все еще не укладывается в голове. Во-первых, вы никогда не смогли бы использовать реконструкцию в качестве доказательства того, что кто-то был кем-то. Это первый шаг к идентификации, а не последний, и все эти люди прекрасно это знают. Во-вторых, что хорошего кому-то в том, что он мешает мне закончить? Ты всегда можешь попросить кого-нибудь другого - кого-нибудь действительно хорошего в этом - сделать это позже, если ты этого захочешь ”.

Джон вздохнул. “Послушайте, док, я знаю, что, черт возьми, происходит, не больше, чем кто-либо другой. Я не знаю, права Джули или нет. Я просто думаю, что было бы действительно хорошей идеей, если бы ты пошел дальше и закончил это дело. Давай посмотрим, к чему это нас приведет ”.

“Ну, я не собираюсь спорить с тобой об этом. Джон, ты не мог бы заскочить в конференц-зал и сообщить ребятам из моего класса, что мы снова начнем в здании правосудия через полчаса?”

Медленно и натянуто Гидеон спустил ноги с края кровати. Он не испытывал никаких особых страданий, теперь, когда головная боль и тошнота отступили, но не было никаких сомнений в том, что он получил сильный удар. “Лучше скажи им, что прошло сорок минут”, - сказал он. “Я не собираюсь устанавливать никаких рекордов скорости”.

“Если тебе все равно, док, мы просто займемся этим и оставим всех в покое. Ты можешь объяснить, что ты сделал позже. Как ты думаешь, сколько времени это займет?”

“Через пару часов, как только я туда доберусь”.

“В час дня”, - сказал Джон. “Вот что я тебе скажу, давай просто пригласим Нелли и других - тех, кто знал Салиша, - прийти посмотреть на это тогда. Я бы хотел посмотреть, что они скажут ”.

“Гидеон, ты уверен, что справишься с этим?” - Спросила Джули, нахмурившись. “Может быть, это не такая уж хорошая идея”.

“Я в полном порядке. Я чувствую себя так, словно упал с лошади, вот и все ”.

“Ну, ты же не в одиночку едешь в Бенд. И я не могу подвезти тебя, потому что меня уговорили возглавить поход к Метолиус Спрингс сегодня днем.”

“Я отвезу его”, - сказал Джон. “Нет проблем”.

“И ты будешь с ним все это время?” Она начинала говорить больше как старая, знакомая Джули.

“Я не упущу его из виду, Джули”.

“Не то чтобы я не ценил всю эту заботу”, - сказал Гидеон, “но ты действительно думаешь, что я буду подвергаться такой большой опасности, работая в офисе шерифа?”

“Никогда не знаешь наверняка”, - сказал Джон, вставая. “Если все станет слишком захватывающим, ты можешь упасть со стула”.

Завершение реконструкции было в основном косметическим, попыткой сделать конечный продукт более похожим на жизнь, а не на реквизит для фильма ужасов. Уши были сформованы и приклеены, брови были выгравированы на лбу, а задняя и боковые части черепа были покрыты пластилином для лепки. Для придания формы шее использовалось больше глины, и вся она была прикреплена к бюсту из магазина одежды, первоначально сделанному для демонстрации галстуков и рубашек. Гидеон добавил несколько морщин и впадин на щеках, приличествующих мужчине под пятьдесят, и разгладил глину квадратом наждачной бумаги, чтобы придать ей зернистую текстуру, напоминающую кожу. Затем был нанесен тонкий слой блинного макияжа и немного румян, искусно задрапированная рубашка и, к сожалению, молодой каштановый парик, который выглядел так, как будто Миранда купила его в аптеке.

Гидеон использовал свою собственную расческу, чтобы заправить несколько упрямых пластиковых прядей на место и отступил. Учитывая все обстоятельства, он был достаточно доволен.

Никто другой не был.

Пришли все, кроме Харлоу, и как только они изучили это, все высказали одно и то же мнение. По их словам, в реконструкции было несколько моментов, которые напоминали им о Салише, и несколько моментов, которые не напоминали, но в любом случае ничего такого, что было бы близко к убедительному. Другими словами, реконструкция была по сути бесполезной, суждение, с которым Гидеону пришлось согласиться, как только он сам посмотрел на фотографию Салиша. Какова бы ни была причина, он опоздал на корабль, и он свободно признал это.

“О, я бы так не сказал”, - сказал Нелли, щедрый на свою маленькую победу. “Учитывая присущую процессу ошибочность, я бы сказал, что ты справился на удивление хорошо”

“Я думаю, это комплимент”, - сказал Гидеон, “но ...”

Миранда, которая тщательно сравнивала фотографии Салиша с реконструкцией, с удивлением произнесла: “Я сумасшедшая”, - сказала она, - “или я ненормальная?”

Лиланд поджал губы. “Вопрос, над которым стоит поразмыслить”.

Миранда, прищурившись, смотрела на реконструкцию, обхватывая руками разные части лица. “Гидеон, могу я внести в это несколько изменений?”

“Изменения? Конечно, почему бы и нет?”

Она молча изучала глиняную голову еще несколько секунд, ее круглое лицо было задумчивым. “Ножницы”, - сказала она, как хирург, собирающийся приступить к действию. Джон нашел пару ножниц и протянул их ей. Миранда сняла парик, отрезала часть передней части, надела его обратно на голую кожу головы, снова сняла и срезала еще немного теперь уже редеющей линии роста волос. Остальные наблюдали с выражением сомнения или озадаченности.

Прежде чем поставить его на место, она подошла к другой стороне стола и повернула реконструкцию так, чтобы она была обратной стороной ко всем остальным. “Я думаю, это сработает лучше, если вы увидите все это сразу”. Она нашла толстую черную маркировочную ручку и сделала несколько аккуратных мазков на лице, вне поля зрения остальных.

Усы? Гидеон снова посмотрел на одну из фотографий Салиша. Никаких усов. Также нет залысин.

“Что она должна делать, док?” - спросил Джон.

Гидеон покачал головой. “Кто знает?” И все же, смутная и едва оформившаяся, там была тень тревожащей и фантастической идеи.

“Лиланд, одолжи мне свои очки”, - сказала Миранда.

“Прошу прощения?”

Она протянула руку. “Давай, Лиланд, давай”.

Лиланд неохотно уступил. Без массивных роговиков он был поразительно другим человеком, хрупким и беззащитным, как какое-нибудь мягкое ночное создание, неожиданно попавшее в яркий свет автомобильных фар.

Миранда надела очки на безропотное глиняное лицо и изучила его еще немного. “Гидеон, ты не возражаешь, если я немного приплюсну тебе нос?”

“Что? Э-э, нет, смойся. ” Гидеон неуверенно смотрел на то, что он мог видеть в реконструкции. Конечно, даже с этого ракурса было что-то в том, как толстый коричневый наушник очков прилегал к широкому виску, в том, как слегка вдавленная скуловая дуга низко и плоско выступала на щеке ... но нет, ему это, должно быть, почудилось. Миранда деликатно надавила пальцами на нос, затем отступила назад, чтобы лучше видеть результат, ее губы были сосредоточенно сжаты. Она снова надавила, еще раз взяла ножницы, срезала еще несколько пучков волос и привела в беспорядок то, что осталось.

Затем она повернула его к ним лицом. “Ты должен представить, что в волосах стало больше седины”.

Это было все, что она сказала, и все, что она должна была сказать.

Гидеону показалось, что звуки и движение прекратились так внезапно и совершенно, как будто все они были пойманы кнопкой стоп-кадра на видеомагнитофоне. На две или три секунды их охватила эта напряженная, наэлектризованная тишина, а затем Лиланд оборвал ее.

“О ... дорогой ... Боже”, - прошептал он, и за этим последовало тихое, нервное хихиканье.

Галлик конвульсивно дернулся, вытаращив глаза на реконструкцию. Ее рот шевелился, но ничего не выходило.

Рядом с ней Нелли что-то невнятно бормотал себе под нос. Он выглядел потрясенным, почти как если бы он мог упасть в обморок. Одна рука сжималась и разжималась.

Только неизменно невозмутимый Лес остался в образе. “Что, ” пробормотал он с лишь слегка недоверчивой улыбкой, “ не так с этой картиной?” Джон, находясь на периферии, казалось, не понимал, что происходит, как, конечно, и он не понимал. Даже Миранда, казалось, была ошеломлена делом своих рук.

И поэтому все выглядело так, как будто Гидеону предстояло произнести эти слова. Крошечная дрожь, похожая на прикосновение паука, поползла вверх между его лопатками. Он прочистил горло.

“Это Альберт Эван Джаспер”, - сказал он.

ГЛАВА 13

Но то, что он сказал это, не означало, что он был готов в это поверить. И все же, во что еще было верить? Сходство было настолько убедительным, настолько совершенно неоспоримым, что для него было бы абсурдно продолжать убеждать себя, что этого не могло быть, что Альберт Джаспер погиб в автобусной катастрофе, а не был тайно похоронен в полу неиспользуемого склада; что его останки были с абсолютной уверенностью идентифицированы опытной и авторитетной командой судебных экспертов - фактически, теми самыми людьми, которые сейчас с таким кажущимся недоумением смотрят на это безошибочно узнаваемое бульдожье лицо.

Подобно щелчкам тумблеров в сложном замке, вопросы, ответы и предположения перевернулись в голове Гидеона, перестроились, плавно, хотя и сбивчиво, заняли новые ниши. Самая главная неопределенность последних нескольких дней - Был это специальный агент Чак Салиш или не был? Он действительно был убит во время первой встречи WAFA? Был ли кто-нибудь из членов WAFA действительно причастен к его убийству?-внезапно перестали быть вопросами.

Это был не Салиш, это был Джаспер. И, о да, он был убит во время той встречи; он, черт возьми, уверен, что не уехал оттуда живым на автобусе или любым другим способом. И если раньше участники WAFA были логичными подозреваемыми с точки зрения Джона, то теперь они были по уши в этом. Кого еще можно было подозревать?

Краткий обмен взглядами с Джоном показал ему, что мысли большого гавайца текли почти в том же русле. Несмотря на все выражения изумления, одно из ошеломленных выражений в этом выпученном полукруге антропологов было притворным. Один из них - по крайней мере, один из них - ни в малейшей степени не был удивлен, узнав, что Джаспер погиб от гарроты, а не в автокатастрофе. Гидеон, естественно, обнаружил, что больше всего изучает Келли, но она казалась такой же искренне сбитой с толку, как и все остальные. Что не имело большого значения, когда он думал об этом.

Но, он понял, это не обязательно был кто-то в комнате. Где была Харлоу Поллард? Джон связывался или оставлял сообщения всем о том, что был там. Почему Харлоу не смогла прийти? Харлоу…

“Абсурдно”, - резко прохрипела Нелли, нарушая второе долгое молчание. Его лицо, всего мгновение назад восковое, налилось тускло-красным - заметно, от горлышка вверх, как наполняемый кувшин. “Это не может быть Альберт, и все здесь чертовски хорошо это знают!” Он с вызовом посмотрел на них.

Они не выглядели так, как будто знали это, подумал Гидеон, и неудивительно. Каким бы абсурдным это ни казалось, никто не мог всерьез усомниться, чей череп лежал на столе перед ними.

Кроме Нелли. “Гидеон, если это какая-то... какая-то шутка...?” начал он, наполовину сердито, наполовину с надеждой.

“Это не шутка, Нелли”.

Но в каком-то смысле так и было. Это было на его совести, и Джаспер сам играл на этом, так сказать. Здесь Гидеон сделал эту чертову штуку, и он знал Джаспера. Он провел двенадцать часов, склонившись над этим черепом, запоминая каждую бороздку и неровность; он каким-то образом почти все сделал правильно в процессе моделирования - что само по себе было удивительно - и все же, в конце концов, это была колоссальная ошибка. Он и близко не подошел к тому, чтобы узнать, кто это был, и, вероятно, никогда бы не узнал, если бы не острый глаз Миранды. И все же теперь, всего лишь с несколькими быстрыми, поверхностными изменениями, вне всякой возможности сомневаться, Джаспер смотрел на них этими мягкими, искусственными глазами - или они выглядели просто немного более удивленными, чем раньше? Конечно, это была ситуация, которая пришлась бы по вкусу старику.

“Но как мы могли так по-королевски все испортить?” Келли пробормотала из далекого оцепенения-Настоящая? Состряпано? Кто знал больше?- ”Мы были так уверены, что это был Джаспер. У нас были зубы, помнишь?” - спросила она рассеянно, а затем ее глаза прояснились, голос стал тверже. “У нас было чертово заключение стоматолога! Никогда не было никаких вопросов по этому поводу ”.

“Конечно, не было”, - сказала ободренная Нелли. “Мы были правы”.

“Я так не думаю, Нелли”, - тихо сказал Гидеон. “Я не знаю, как вы все могли совершить подобную ошибку, но не может быть никаких сомнений в том, что это череп Джаспера. Таких совпадений, как это, не бывает ”.

Лес рассмеялся. “Это фантастика. Парень, который все эти годы лежал в том ящике, парень, на которого мы все так серьезно смотрели в том музейном шкафу, парень, которого кто-то украл из этого музейного шкафа, все это время не был Джаспером. Ты можешь в это поверить?”

“Это не смешно”, - огрызнулся Лиланд. “Это ужасно. Мы должны попытаться... извлечь из этого какой-то смысл ”.

“Носир”, - сказал Лес. “Да, сэр”.

Лиланд повернулся к нему в пронзительном приступе возмущения.

“Ты-ты кретин! Разве ты не понимаешь, что это значит? Альберт был убит! We-we-“

“Черт возьми, Альберт не был убит!” Нелли горячо перебила. “Мне плевать, на кого это ... эта чертова штука похожа, это не Альберт!” Он так сильно ударил кулаком по столу, что реконструкция зашаталась и упала бы, если бы Джон ее не подхватил.

Гидеон посмотрел на него с удивлением. Театральность была в ведении Келли, не Нелли. Нелли иногда могла быть немного обидчивой, но за все время, что Гидеон знал его, это был первый раз, когда он слышал, чтобы он использовал ненормативную лексику, первый раз, когда он слышал, чтобы он кричал в гневе на кого-либо. Это правда, что Нелли была ближе Джасперу, чем кто-либо другой, так что сегодняшние тревожные события должны были бы глубоко встревожить его, но все равно Лиланд сглотнул, его невооруженные глаза моргнули. “Извините меня, доктор Хоберт”, - натянуто сказал он, “но я позволю себе не согласиться. И есть кое-что еще ...” Он на мгновение дрогнул под свирепым взглядом Нелли, но затем выпрямился, провел языком по каждому уголку своих усов и продолжил. “Тебе не кажется, что давно пора этот... этот абсурдный секрет, который мы все так свято хранили...”

“Нет, черт бы тебя побрал, я не хочу!” Артерии на висках Нелли вздулись, что-то еще, чего Гидеон раньше не видел. Как будто осознавая это, Нелли помассировала их, по одной руке с каждой стороны, и глубоко вздохнула.

“Лиланд, мне действительно жаль. У меня нет никакого права кричать на тебя или на кого-либо еще. Слушайте все, это достаточно легко уладить. Я пойду в офис судмедэксперта и заберу досье Альберта прямо сейчас. Здесь есть все, и я уверен, это освежит наши воспоминания. Мы проделали хорошую работу, вы увидите; тщательную, профессиональную работу. Наша идентификация Альберта неопровержима ”.

“Это тоже довольно неопровержимо”, - сказал Лес, указывая на реконструкцию. “Теперь, когда я смотрю на это, у него даже есть та мерзкая ухмылка, которую мы все так хорошо помним”.

Нелли изобразила слабую улыбку. “Ты увидишь”, - снова сказал он. “Просто подожди здесь, я сейчас вернусь. Это как раз на Гринвуд-авеню ”.

“Я не думаю, что мы можем”, - сказала Миранда. “Круглый стол Харлоу по одонтологии начинается в три часа в лодже, и большинство из нас на нем присутствуют”.

“Круглый стол по одонтологии?” Кэлли со смехом вторила ему. “В такое время, как это, мы должны беспокоиться о круглом столе по одонтологии?”

“Я думаю, что да”, - просто сказала Миранда. “Многие люди здесь заплатили за это сами. Я думаю, мы обязаны им лучшим, что мы можем им дать ”.

“Миранда права”, - сказала Нелли. “Вы все возвращаетесь в сторожку. Увидимся там позже. У меня есть моя собственная машина ”.

“Я думаю, что пойду с тобой в "Я”, - сказал Джон, его первые слова за некоторое время. “Я бы тоже хотел посмотреть этот файл”.

Последовала короткая пауза. “Что ж, я возвращаю это обратно”.

“Я знаю”, - любезно сказал Джон, “но мне все равно нужно поговорить с доктором Тилтоном. Давай, я тебя подвезу”.

Нелли начал что-то говорить, затем передумал. “Спасибо тебе, Джон”.

Когда Нелли поспешила к двери, Джон заговорил с Гидеоном. “Встретимся здесь, когда вернемся”. Он наклонился ближе. “Наверное, было бы неплохо, если бы ты никого не оставлял наедине с этим черепом”.

Гидеон кивнул. “Тебе лучше поверить в это”.

ГЛАВА 14

“Какой секрет?” Спросила Миранда, когда была уверена, что дверь со щелчком закрылась за Нелли и Джоном.

“Да”, - вмешался Гидеон, и взял себя в руки. В ту секунду, когда лицо Миранды было повернуто к двери, он уловил украдкой, мимолетную игру взглядов между остальными. Из осторожности? Чувство вины? Сокрытие? Что здесь происходило? Что они все знали такого, чего не знали он, Миранда и Джон? Почему Нелли набросилась на Лиланда из-за этого? Какая была связь с Джаспером?

Гидеона внезапно охватило странное, неприятное чувство, что он не очень хорошо знал кого-либо из этих людей; на самом деле, почти совсем. Он общался с ними время от времени в течение многих лет, но сколько из того, что он думал о них, было реальным и сколько он сконструировал, чтобы соответствовать своим представлениям о том, какими они должны быть? Приветливый, непринужденный Лес со своим Порше ДОКТОРА БОУНСА; забавный, сухой, безобидный Лиланд -

“Забудь об этом, Миранда”, - сказала Келли, “ты не хочешь знать”.

“Я не хочу знать секрет? Кто-то шутит. Гидеон, ты в этом замешан?”

Он покачал головой.

“Хорошо, по крайней мере, я не чувствую себя таким обделенным. Теперь кто-нибудь собирается проболтаться или нет?”

“Ах, какого черта...” дружелюбно начал Лес.

Лиланд оборвал его. “Почему бы тебе не спросить великого доктора Хоберта”, - коротко сказал он Миранде, “раз уж он, кажется, так страстно к этому относится”.

На мгновение Лес выглядел так, как будто он все равно собирался продолжить, но он пожал плечами и пропустил это мимо ушей. По мнению Леса, Гидеон знал - или думал, что знает, - было не так уж много того, из-за чего стоило беспокоиться.

“Хорошо”, - сказала Миранда, ничуть не обидевшись, “Я спрошу Нелли. Что ж, если у нас будет возможность перекусить перед круглым столом, нам лучше поторопиться. Лиланд и Келли поедут со мной, Гидеон. Для тебя найдется место, если захочешь ”.

“Нет, спасибо, я найду свой собственный путь. Если я опоздаю на несколько минут, скажи Харлоу, чтобы она начала без меня ”.

“Начнем без детектива-скелета?” Сказал Лиланд. “Почему-то это вряд ли кажется стоящим того, чтобы это делать”. С возвращением его роговой оправы ему не потребовалось много времени, чтобы снова стать прежним Лиландом.

Гидеон ненавязчиво придержал Леса, когда остальные ушли. “Дай мне минуту, чтобы убрать череп в комнату для улик. Я сейчас вернусь ”.

“Что случилось, Гид?” Сказал Лес, когда вернулся. “Хочешь подвезти меня обратно?”

“Во время красного террора? Я выгляжу настолько сумасшедшим? Нет, я хотел тебя кое о чем спросить.”

Лес кивнул. “Да, я так и думал”.

“Что происходит, Лес? Что это за большой секрет?”

Лес опустил свое тяжелое тело в кресло Гидеона за рабочим столом. “Ну, я тебе говорю”, - сказал он. “Насколько я могу судить, теперь это новая игра с мячом. Все скелеты из шкафа”

На несколько секунд он сосредоточился на резинке вокруг своего конского хвоста, пару раз обернув ее петлей и подогнав к своему удовлетворению. Гидеон мог видеть, что он также приводил в порядок свои мысли.

“Дело в том, - сказал он, - что у нас было жаркое”.

“Придешь снова?”

Лес улыбнулся. “Нет, не такое жаркое. Как у них было в Клубе монахов. Мы устроили ужин в честь Джаспера, где все встали и произнесли эти умные шутки, эти маленькие шутливые речи о нем. Мы даже разыграли эту дурацкую сценку - я должен был сыграть Джаспера, если ты можешь в это поверить, - и они принесли мне бедренную кость, которая, как я блестяще определил, является останками жертвы убийства, только в конце оказалось, что это остатки вчерашнего ужина с бараньей ножкой ”. Он легко рассмеялся. “Тупой”.

Улыбка медленно исчезла. “Насколько хорошо ты его знал, Гид?”

“Не очень”. Было ли слишком поздно сказать Лесу, что ему не очень нравится, когда его называют “Гид”? Вероятно, так, учитывая, что он не обращал на это внимания уже почти десять лет.

“Тебе повезло. Помимо всего прочего, парень был не очень силен в том, что вы могли бы назвать самоуничижительным юмором, понимаете? Мы должны были понять, что жаркое - не самая лучшая идея в мире ”.

Лес взял полоску неиспользованного пластилина и начал медленно перекатывать его между ладонями. Гидеон пододвинул стул и сел напротив него.

“Помимо этого, он был невероятно вкусным, и в нем уже было примерно в шесть раз больше жидкости, чем кто-либо предполагал, когда начиналось жаркое. Парень был в довольно хорошем настроении до этого, ты знаешь, барахтаясь во всем этом подобострастном почитании дерьма. Итак, сначала он просто сидел и принимал это, но затем он стал по-настоящему враждебным. Я имею в виду настоящую враждебность. А потом он начинает плакать - пускает слюни, у него течет из носа, и все такое.” Он поморщился. “Ты можешь себе это представить? Альберт Эван Джаспер?”

“Это звучит довольно ужасно”

“Да”. Лес сжал кусочек глины в шарик и снова начал его раскатывать, на этот раз между ладонью и столом. “Конечно, если разобраться, все мы немного выпили в тот вечер. Ну, не Харлоу - ты знаешь Харлоу и его желудок - но я знаю, что был пьян. Я думаю, мы пытались набраться смелости, понимаешь? Этот старый ублюдок мог быть довольно пугающим ”.

Он бросил глину на стол. “И факт в том, что все трещины были не такими дружелюбными, как могли бы быть. Все стало довольно горьким, как только мы взялись за это. Все повернули нож. Джаспер был великолепен, в этом нет сомнений. Он был даже хорошим учителем - я научился у него большему, чем у кого-либо, кого я когда-либо знал, - но он был таким чертовски ... бесчувственным, таким подлым, даже по отношению к людям, которые боготворили землю, по которой он ходил. Я говорю тебе, знать его означало хотеть вырубить его ”.

“Я знаю”, - сказал Гидеон. “Я видел его в действии”.

“Ну, это ускользнуло от нас. Как только все началось, много сдерживаемых чувств вырвалось наружу, и Джаспер просто не мог с этим справиться. Я не думаю, что он когда-либо сталкивался с подобным дерьмом. И, наконец, он просто взорвался; я имею в виду, у него буквально текло из уст. А потом он вышел ”. Он пожал плечами. “Никогда больше его не видел. По крайней мере, я этого не сделал; очевидно, кто-то сделал ”.

“И это все?” - Спросил Гидеон. “Я понимаю, что это было не очень приятно, но к чему вся эта секретность?”

“Нет, дело не в этом. Видишь ли, вплоть до сегодняшнего дня, до получаса назад, мы все думали, что мы ответственны за его смерть ”.

“За его смерть? Почему?”

“Ты должен помнить, Гид- до сих пор мы думали, что он был в том автобусе”.

“Да, я знаю, но почему...”

“Ну, он не должен был быть таким; не изначально. Он собирался уйти послезавтра, как и все остальные. Первый намек на то, что он может быть замешан в этой чертовой штуковине, у нас появился, когда он не появился в сторожке тем утром. И когда мы проверили, мы обнаружили, что его одежду вынесли из его комнаты ”.

Гидеон наблюдал, как он взял еще один комок глины и снова начал скатывать.

“Мы подумали, что он, должно быть, был так зол на нас, что ушел пораньше со своим приятелем, просто чтобы ему больше не приходилось смотреть на наши лица. И тогда мы действительно нашли его останки - то, что мы приняли за его останки. Ты можешь представить, как здорово это заставило всех почувствовать себя ”.

“Со своим приятелем? Ты имеешь в виду Салиша?”

“Да, Салиш все равно собирался на утренний автобус, если я правильно помню - ему нужно было возвращаться на работу - и мы решили, что Джаспер просто сел с ним в машину, никому не сказав”.

“Он выписался из коттеджа?”

“Тебе не обязательно было выписываться. Это было как сейчас; ты заплатил за все вперед ”. Он обернул полоску глины вокруг запястья и прижал концы вместе. “Сукин сын”, - тихо сказал он.

“Лес, все это не делает тебя ответственным за его смерть. Может быть, в этом нет ничего хорошего, но это не повод для ... ну, для заговора, чтобы держать это в секрете ”.

“Эй, расскажи мне об этом. Это именно то, что я сказал - я имею в виду, парню было больше двадцати одного, он принимал свои собственные решения, верно? Нам нечего было скрывать, но никто бы не сказал прямо и не согласился со мной. Я думаю, никому не нравилось не соглашаться с Нелли ”.

“Ты имеешь в виду, что Нелли настаивала на сохранении этого в секрете?”

“Настаиваешь? Да, я думаю, можно и так сказать. Забавно, весь этот бизнес с жареным мясом изначально был его идеей, а позже он был тем, кто был настолько горяч, что держал это в секрете ”.

И кто все еще был настолько горяч, что держал это в секрете. “Почему?” - Спросил Гидеон.

“Я думаю, он просто думал, что это заставило всех выглядеть довольно ужасно. Что и произошло. Кроме того, вы знаете, мы все чувствовали себя отвратительно из-за этого - из-за того, что были причиной, по которой он сел в автобус. Я имею в виду, вот он - эти жирные, подгоревшие куски мусора на столе прямо перед нами. Не твое обычное счастливое времяпрепровождение ”.

“Но теперь мы знаем, что это были не его останки; Джаспер не был убит в автобусе. Почему Нелли все еще так стремится сохранить это в секрете?”

“Я думаю, он, честное слово, не купится на эту штуку с реконструкцией. Что касается его, то ничего не изменилось ”.

“Я не знаю, Лес. Для тебя это имеет смысл?”

“Эй, что я могу тебе сказать?” Он с беспокойством посмотрел на Гидеона. “Лично он вел себя странно по этому поводу с самого первого дня. Это засекреченное дерьмо - ты же знаешь, что это не в стиле Нелли. Я не мог в это поверить; я был, типа, в чем здесь проблема? ”

“Лес, ты пытаешься сказать мне, что, по-твоему, Нелли имела...” Потребовалось усилие, чтобы произнести эти слова “... имела какое-то отношение к убийству Джаспера?”

Низкий лоб Леса собрался в параллельные складки. “Черт возьми, нет, когда я это говорил?” Он выглядел раздраженным, как никогда.

За это Гидеон любил его еще больше. “Ты никогда этого не делал”. Он наклонился вперед, поставив локти на стол. “Лес, я все еще пытаюсь понять, как вообще могла произойти эта неправильная идентификация”.

“Ты пытаешься понять? Черт возьми, я был там; я был частью команды - и я здесь, чтобы сказать тебе, что мы сделали это правильно; по правилам, чувак. Я просто не...”

“По сути, это была идентификация по зубам, верно?”

“Это была идентификация по зубам, и точка. Ты видел, что осталось. Если бы не зубной ряд, нам повезло бы придумать ‘мужской’ и "взрослый". Но у нас была половина нижней челюсти с зубами и альвеолярным краем приемлемой формы. Итак, мы получили отчеты от дантиста Джаспера, сравнили их с тем, что у нас было здесь, и это было все ”.

“Кто их подобрал? Это была Харлоу? Он проводил анализ?”

“Ну, да, конечно, он был нашим стоматологом, но мы работали как команда; все участвовали в этом. Именно так Нелли любит это делать - эй, а где Харлоу? Я не видел его с тех пор, как он вернулся из Невады ”.

“Как и никто другой, насколько я знаю”.

Их взгляды встретились на секунду. “Нет, забудь об этом, Гид. Он никак не мог обмануть нас. Я не говорю о каких-то хитрых одонтологических формулах. Это было абсолютно прямолинейно - простое сравнение посмертного и довоенного. В картах Джаспера было много пломб, которые любой мог узнать, и, как вы это называете, дополнительный зуб, нештатный зуб где-то там. Это был просто вопрос сравнения ”.

Гидеон нахмурился. “Лишний зуб...”

Он был уверен, что в покрытой глиной нижней челюсти, лежащей сейчас в деревянном закутке в комнате для улик, не было ни одного лишнего зуба; нижняя челюсть, которая менее часа назад так поразительно превратилась из челюсти Салиша в челюсть Джаспера. Появился первый слабый проблеск озарения, указание на то, как они пришли к тому, чтобы совершить такую причудливую ошибку десять лет назад. За исключением того, что, если он был прав, не было никакой ошибки. Они были обмануты, все верно. С удвоенной силой.

Лес отступил. “Ну, я бы не стал клясться нештатным зубом. С тех пор я посмотрел на множество черепов. Но что бы там ни было, не нужно было быть одонтологом, чтобы увидеть совпадение ”.

“И вы лично сравнили графики с останками самостоятельно? Ты видел, что они совпали? Ты просто не поверил Харлоу на слово?”

“Конечно, я сравнил их. Мы все это делали ”. Он наклонил голову, потянул за мочку уха. “Ну, я думаю, мы это сделали. Кто сейчас помнит? Но, посмотрите, эта нижняя челюсть была прямо перед нами все это время. Любой, кому захотелось, мог сверить это с графиками в любое время, когда захочет. Харлоу или кто-либо другой был бы не в своем уме, если бы попытался что-то подделать ”.

Нет, если бы это было сделано так, как думал Гидеон. Изображение становилось четче, но все еще оставались нечеткие края, некоторые фрагменты, которые не подходили друг другу. “Позволь мне спросить тебя вот о чем, Лес. Насколько ты уверен, что эти записи действительно принадлежали Джасперу?”

“Что это за вопрос такой? Настолько позитивно, насколько ты можешь быть. Мы выяснили, кто был его дантистом, Харлоу связался с ним для получения карт - вы знаете, как это делается, - и они вернулись, как и для всех остальных. Ну, за исключением рентгеновских снимков.”

Ах. Глаза Гидеона сузились. “А как насчет рентгеновских снимков?”

“Их не было. Джаспер их боялся”. Он засмеялся. “Странно, если подумать об этом. Вот эксперт по костям номер один в стране - ”

“Откуда ты знаешь, что он их боялся?”

Лес пожал плечами. Он начинал уставать от разговора или, возможно, задаваться вопросом, о чем они говорят. “Я не знаю. Это не было никаким секретом ”.

“Я никогда не слышал об этом”.

“И что? Какое это имеет значение сейчас?” Лес зевнул и встряхнулся, как медведь, казалось, что по его большому торсу под кожей медленно прокатилась волна. Он снял глиняный браслет и бросил его на стол. “Я думаю, направляйся к - о, эй, я помню. Харлоу рассказала нам. Когда он обратился к дантисту. Парень сказал ему, что Джаспер до смерти боялся рентгеновских лучей. Хорошо? Доволен?”

С приятным стуком последний кусочек аккуратно лег на место. Гидеон откинулся на спинку стула.

“Удовлетворен”, - сказал он.

ГЛАВА 15

“Здравствуйте, добро пожаловать в McDonald's; могу я принять ваш заказ, пожалуйста?”

Джон высунул голову из окна машины, чтобы подойти поближе к микрофону-колонке. “Гамбургер, крупная картошка фри, клубничный коктейль”. Он повернулся обратно к машине. “Док, ты уверен, что ничего не хочешь?”

“Нет, спасибо”. Желудок Гидеона все еще не совсем успокоился, и жара не помогала. Но он хотел пить. “Ну, может быть, шейк. Шоколад.”

“И шоколадный коктейль”, - крикнул Джон в микрофон.

“Йоу”, - металлически произнес динамик, а затем мгновением позже: “Это будет стоить 3,54 доллара в первом окне, пожалуйста”.

Джон проехал двадцать футов до первого окна и заплатил.

“Спасибо, подъезжай к окошку номер два и жди свой заказ”, - сказали ему, на этот раз живой человек.

Джон подъехал к окну номер два и стал ждать. “Так вот в чем заключается большой секрет?” - сказал он Гидеону. “У них было жаркое, и Джаспер неправильно его воспринял?”

“Согласно Лес”.

“Так в чем же проблема?”

Гидеон объяснил кое-что из того, что сказал ему Лес.

Джон покачал головой. “Черт возьми, я не знаю, что с этим делать. Я дважды спрашивал Нелли об этом, и оба раза он сказал мне, что не знает, о чем говорил Лиланд ”. Он отвернулся, чтобы забрать их заказ. “Я просто хочу, чтобы парень был со мной откровенен”, - пробормотал он.

Пока Джон заводил машину, двигаясь на север по шоссе 20 в сторону Уайтбарк Лодж, Гидеон продолжал просматривать старое досье Альберта Джаспера, которое Джон скопировал в офисе судмедэксперта.

Через три или четыре мили Джон взглянул на него. “Что ты думаешь?” Он становился беспокойным. Гамбургер был съеден за несколько укусов; картофель фри доставался по одному из пакета рядом с ним на сиденье.

“Расскажу тебе через минуту”, - сказал Гидеон.

Бок о бок у себя на коленях он разложил две формы, немного отличающиеся по своему расположению, но каждая изображала одно и то же: набор из всех тридцати двух человеческих зубов, “сложенных”, чтобы показать пять поверхностей каждого. На одном из бланков красовался логотип: “Виктор Макфадден, д.Д.С., Монтесума авеню, 333, Санта-Фе, Нью-Мексико 87504”. Под ним, рядом с именем пациента, стояло “Джаспер, Альберт Э.”. Диаграмма была заштрихована, чтобы показать различные стоматологические проблемы и методы лечения; судя по ним, Джаспер провел много времени в кресле дантиста, как и предполагал Лес.

И между правым нижним клыком и первым двустворчатым был втиснут дополнительный зуб, которому не было места ни у кого во рту: нештатный у Леса.

На другом бланке, более простом и с более дешевым шрифтом, внизу стояла аккуратная подпись Харлоу Поллард и дата 13 июня 1981 года. Это была стандартная одонтологическая схема вскрытия, и она, по-видимому, была заполнена после катастрофы непосредственно по останкам. Естественно, была размечена только часть, представляющая восемь зубов в правой половине нижней челюсти.

И эти отметины, как не раз говорил ему Лес, идеально совпадали с отметинами в карте доктора Макфаддена: пять пломб, все на идентичных поверхностях идентичных зубов, одна золотая вставка, один отсутствующий коренной зуб с закрытым промежутком ... и одна крайне необычная дополнительная, между клыком и двустворчатой.

“Я могу рассказать тебе, что сказала Нелли”, - вызвался Джон. “Что сказала Нелли?” - Пробормотал Гидеон, изучая карты.

“Он сказал, что ты чокнутый”, - весело сообщил ему Джон. “Он бросил один взгляд на карту Макфаддена, ту, что у вас вот здесь, взвизгнул и сказал, что это доказывает раз и навсегда, что Джаспер умер в том автобусе”.

“Мм?” Сказал Гидеон, не поднимая глаз. “И как он объясняет, что реконструкция так похожа на Джаспера?”

“Я могу передать вам его точные слова”. Джон достал блокнот, который носил в кармане рубашки, и взглянул на него краем глаза, пока вел машину. “‘Оккультизм... надувательство... подсознательное внушение ... фокус ...”

Гидеон рассмеялся и достал свой молочный коктейль из открытой крышки бардачка. “Что ж, он ошибается, Джон. При всей своей проницательности, у Нелли слепое пятно, когда дело доходит до реконструкций. Факт в том, что Джаспер никогда не садился в тот автобус. Он был похоронен в Уайтбарке, и то, что от него осталось, сейчас стоит на полке в комнате для улик шерифа ”.

“Что насчет этих графиков?” - Спросил Джон. “Они совпадают, не так ли? А это от дантиста Джаспера, верно? Как ты это объясняешь?”

“Подделка”, - сказал Гидеон. “Или, скорее, один из них такой. Посмертное заключение, которое Харлоу заполнила после аварии, точное, все верно. Здесь точно показано, что было в обожженной нижней челюсти, доставленной из автобуса. Но вот это, ” он поднял бланк с логотипом доктора Макфаддена, - подделка. На самом деле это не карта Джаспера, Джон.”

“Теперь подожди минутку, док. Ты знаешь, я не спорю с тобой, когда речь заходит о костях и прочем -”

“О-хо-хо”, - сказал Гидеон.

“- но ты должен знать, что я уже проверил это. Пока я был с Нелли. Я позвонил в офис Макфаддена в Санта-Фе. Этот парень определенно настоящий дантист, он все еще практикует, и Джаспер был его пациентом. Он помнит аварию, он помнит, как ему позвонила Поллард - и он помнит, как отправлял карту. Так что...”

“Я уверен, что он действительно отправил один. Но это не то.”

“Это не...?” Джон ткнул пальцем в имя Джаспера, в логотип MacFadden. “О чем, черт возьми, ты говоришь?”

“Логотип настоящий, ” сказал Гидеон, “ но диаграмма не Джаспера”.

Джон начал проявлять признаки раздражения. “Это форма Макфаддена или нет?”

“Это фотокопия, а не оригинал. Если быть более точным, это ксерокопия копии, которую отправил Макфадден. То, что сделала Харлоу, было самой простой вещью в мире: работа по вырезанию и вставке. Смотри, в этих файлах со мной полно анкет от стоматологов, верно? В том автобусе было тридцать с лишним человек, и большинство из них было неузнаваемо. Но были способы узнать почти все имена: бронирование билетов на автобус, несгоревшие фрагменты удостоверения личности, звонки от людей, которые ожидали забрать других людей, и так далее ”.

“Верно, и что?”

“Ну, то, что пыталась сделать команда криминалистов, это сопоставить эти груды костей и зубов с именами, так что Харлоу связался бы со всеми их дантистами, до которых смог дотянуться, верно?”

Джон издал нетерпеливый, рокочущий звук. “Да, и что?” “Итак, один из бланков, которые вернулись, был для парня, которого они в конце концов идентифицировали как Джаспера - назовите его мистер Х. Что Харлоу сделала, так это убрала имя мистера Икс и дантиста мистера Икс, наклеила логотип MacFadden, ввела имя Джаспера в строку "Пациент" и пропустила его через копировальный аппарат. Вуаля, чанго, карта мистера Икс теперь является картой Альберта Э. Джаспера - и, естественно, она соответствует зубному ряду мистера Икс, поскольку это именно то, что на ней изображено ”.

Джон скептически обдумал это. “Если предположить, что это действительно произошло таким образом”.

“Я почти уверен, что так и было, Джон. Итак, мистер Икс должным образом идентифицирован как Джаспер, и вопрос о том, что случилось с настоящим Джаспером, никогда не возникает. Это не вычисляется. И кому-то сходит с рук убийство; Харлоу, похоже ”.

Джон продолжал сомневаться. “Я не знаю, док. Если этот мистер Икс не был Джаспером, то кем он был, откуда он взялся? Где Харлоу его нашла?” Он запустил в Гидеона картофелем фри. “Всех в автобусе опознали, помнишь? Все на счету ”.

“Не совсем. Попробуй угадать”.

“Что ты имеешь ввиду, угадай?" Откуда, черт возьми, я должен это знать?”

“Давай, попробуй”, - сказал Гидеон, начиная немного получать удовольствие.

Джон отправил картофельную палочку в рот и покачал головой. “Какого черта я... О, черт. Салиш?”

“Это было бы моим предположением. У него был заказан билет на автобус, верно? И в тот день ему нужно было вернуться на работу в Альбукерке, так что есть все основания думать, что он был в деле ”.

“Только они его так и не опознали”, - задумчиво сказал Джон. “Не уверен”.

“Это верно. Но они идентифицировали Джаспера - по восьми зубам и горстке обгоревших обломков. Позволь мне сказать тебе, Джон, учитывая форму, в которой были эти кости, Харлоу без труда убедил бы остальных, что это останки Чингисхана - по крайней мере, если бы у него была идеально подобранная стоматологическая карта, подтверждающая это.”

Джон механически жевал, глядя прямо перед собой через лобовое стекло. “Значит, в том ящике все эти годы был Салиш? Салиш в музейном шкафу?”

“Я так думаю”.

Джон неожиданно рассмеялся, коротко, отрывисто. “Я знаю, что это не смешно, но…Христос.”

Они позволили пройти несколько миль без разговоров. На востоке, но все еще далеко, полосы облаков начали формироваться в каскады; первые облака за несколько дней. Может быть, с надеждой подумал Гидеон, облегчение от жары уже в пути.

“Док, ” сказал Джон, - вы же не хотите сказать, что Харлоу подстроила всю ту аварию с автобусом, не так ли? Потому что это просто...”

“Боже мой, нет. Я предполагаю, что он, должно быть, убил Джаспера где-то накануне вечером, после жаркого. Наверное, и его тогда тоже похоронили. Авария с автобусом, случившаяся на следующий день, вероятно, была просто счастливой случайностью. Он увидел отличный способ избавиться от Джаспера навсегда, без неловких вопросов, и он воспользовался им ”.

Гидеон потягивал коктейль, размышляя. “Или, знаешь, все могло быть наоборот. Может быть, авария с автобусом произошла первой, и когда Харлоу услышал об этом, он понял, что у него был шанс убить Джаспера тогда и там ...”

“Почему? Я не думаю, что у тебя тоже есть готовый мотив?”

“...поскольку никто никогда не узнает об этом, поэтому он пошел в комнату Джаспера ...”

“Подожди минутку, подержи это”.

Гидеон ждал.

“Послушай, ” сказал Джон, “ мы здесь говорим о фактах? Или ты выдумываешь это по ходу дела?”

“О том, что произошло раньше, авария или убийство? Я это выдумываю, что еще?”

“Нет, обо всем этом, о подмене стоматологических карт. У тебя есть хоть что-нибудь, чтобы поддержать это? Или это все, ты знаешь, просто...”

“Непроверенное предположение?”

“Да, точно, непроверенное предположение”.

“Э-э,

“Я так и знал”.

“Но есть некоторые косвенные доказательства, подтверждающие это”. “О, отлично, теперь я чувствую себя лучше”.

“Например, это могло бы объяснить, почему в файле отсутствует стоматологическая карта Салиша. Харлоу удалила его, вероятно, еще в 1981 году, чтобы использовать как Джаспера. И ему не пришлось беспокоиться о замене его еще одной подделкой, потому что зубы Салиша вплоть до вчерашнего дня никого не интересовали ”.

“Почему никто не заинтересовался зубами Салиша?” “Потому что у останков, которые они тогда предварительно идентифицировали как Салиша, не было зубов”.

Джон некоторое время жевал. “Хорошо”, - медленно сказал он, - “Я понимаю, о чем ты говоришь. Я думаю.”

“Послушайте, есть достаточно простой способ проверить это. Просто попросите доктора Макфаддена снова прислать карту Джаспера. Мы посмотрим, тот ли это, что у нас здесь, - чего не будет, - или если он совпадает с тем, что находится в черепе в комнате для улик - что будет ”. Он рассмеялся. “Я думаю”.

Джон хмыкнул. “Хорошо, я сделаю. Посмотрим, что получится ”.

“Есть кое-что еще. Когда стоматолог отправляет записи, к ним обычно прилагается несколько рентгеновских снимков. Но здесь их нет. По словам Леса, это потому, что Джаспер их боялся. Так сказала Харлоу ”.

Джон взглянул на него. “Предполагается, что это должно нам о чем-то рассказать?”

Гидеон объяснил, что это сказало им, что Харлоу лгала. Гидеон рассказал, как несчастный Каспер Джаспер был сбит с ног ударом палки от тента и как его заботливый отец немедленно отправил его в больницу на рентген. Разумно ли, что человек, опасающийся рентгеноскопического облучения, без колебаний подвергнет этому своего сына?

“Может быть, и нет”, - признал Джон. “Так почему это так важно?”

“Джон, если ты скопируешь рентгеновские снимки на обычную бумагу, от них мало толку, потому что теряется большая часть четкости. Поэтому стоматологи используют специальную копировальную машину, чтобы воспроизвести их на прозрачной пленке. Что ж, это то, что сделал бы Макфадден - и для Харлоу было бы адом притворяться. Вы больше не говорите о простой операции вырезания и вставки для изменения имен. И ему пришлось бы самому получить доступ к нужному типу машины. Нелегко сделать так, чтобы никто не знал ”.

Джон кивнул, наконец-то начиная приходить в себя. “Проще просто сказать, что не было никаких рентгеновских снимков, и придумать для этого причину”.

“Это верно. Держу пари, Макфадден действительно отправил набор, а Харлоу просто выбросила их. Любые стоматологические отчеты, которые поступали в корнинг, направлялись бы прямо к нему, так что кто мог знать? И не было ни единого шанса на миллион, что Макфадден когда-нибудь узнает об этом. Он только что прочитал в газетах, как и все остальные, что Джаспера опознали по его зубам, и точка. И, возможно, он получил бы приятный, вежливый звонок с благодарностью от Харлоу ”.

“Да, но как насчет остальной части файла?” Джон сказал. “Есть отчет от врача, что-то от физиотерапевта. Как он мог подделать все это и надеяться, что это сойдет ему с рук? Он был бы обязан где-нибудь оступиться,”

“Ему не нужно было больше ничего подделывать. Остальная часть файла на самом деле принадлежит Джасперу, посмотри.”

Он пролистал папку, пока не нашел отчет врача, трехстраничный бланк, подписанный закольцованным росчерком Уиллы Стовер, доктора медицины ”Посттравматический остеоартрит первого и второго плюснефаланговых суставов справа", - прочитал он. “Это большой палец и тот, что рядом с ним. И здесь: ‘Перелом левой локтевой кости, падение в детстве”.

Джон медленно кивнул. “Точно так же, как на скелете, который откопала Нелли”.

“Конечно, потому что скелет действительно из Джаспера. Но в то время он был зарыт под полом лачуги, где о нем никто не знал - и останки, которые, по словам Харлоу, принадлежали Джасперу, были ничем иным, как этими зубами и несколькими осколками кости, которые было практически невозможно прочитать. Каждый чертов сустав в теле мог быть поражен артритом, и никто бы не заметил разницы. Так что не было никакого риска. Все, что Харлоу пришлось подделать, - это стоматологические штучки. И это то, что он сделал ”.

“Ты думаешь”.

“Я думаю”.

Они съехали с шоссе на посыпанную гравием парковку у входа в лодж. Даже в тени пондероз выйти из машины было все равно что войти в плавильный цех. Гидеон взглянул на ржавеющий металлический термометр "Доктор Пеппер", прибитый к доске объявлений. Девяносто четыре, - сказал он, и мне показалось, что относительная влажность была примерно такой же.

“Боже, какая погода”.

“Да”, - рассеянно сказал Джон, - “здорово, не так ли?”

Они направились к главному зданию. У Джона было задумчивое выражение лица. “Харлоу”, - сказал он, как будто пробуя имя на вкус. “Кажется таким кротким, безобидным маленьким парнем. Довольно сложно видеть в нем убийцу ”.

Гидеон кивнул. “Это сюрприз. Я начал задаваться вопросом, может быть, Джули не права, если хочешь знать. Насчет Келли.”

“Давай сосредоточимся на Харлоу. Есть идеи, почему он хотел бы сниматься в Джаспере?” Он поднял глаза на смех Гидеона. “Я сказал что-то смешное?”

“Джон, позволь мне процитировать Леса Зенковича об Альберте Джаспере: "Узнать его - значило захотеть ему врезать’. Это относилось бы к Харлоу в той же степени, что и к любому из них ”.

“Почему? Что они имели против него?”

“Ну, он не был самым добрым человеком в мире. Из того, что я знаю о нем, он был вспыльчивым, злобным, склочным ... невнимательным... ”

Джон нетерпеливо махнул рукой. “Док, обычно вы не убиваете людей за то, что они невнимательны. Или даже невнимателен и склочен ”.

“Джон, ты спросил меня, что они имели против него, и я пытаюсь тебе сказать”.

“Ладно, извини”.

“Я делаю все, что в моих силах”.

“Хорошо, продолжай”.

“Я имею в виду, не жди, что я раскрою все твое дело за тебя”.

Джон издал раскатистое рычание. “Ты будешь продолжать?” “С удовольствием, если ты мне позволишь. Дело в том, что все они были его аспирантами в то или иное время...” “Все они? Даже Нелли?”

“Все они. Нелли была первой. И из рассказов о войне, которые я слышал, никому из них не приходилось легко. Если я правильно помню, Харлоу потребовалось одиннадцать или двенадцать лет, чтобы получить степень доктора философии. Джаспер постоянно менял основные правила в отношении него. Я думаю, это было то, как он вел себя со всеми ними ”.

“Но он, наконец, получил свою степень?”

“О, он получил это, но его брак распался во время борьбы, и я понимаю, что Харлоу всегда винила в этом Джаспера. В своей собственной тихой манере, конечно. Кажется, у него было двое детей, но он никогда о них не говорит. И, насколько я знаю, никогда больше не женился ”.

Джон взвесил это. “Ну, я думаю, с этого стоит начать”.

Вместе с Гидеоном он стоял у входа в здание ложи. “Это где твой круглый стол?”

“Да, это началось десять минут назад”.

“Ну, не позволяй мне тебя задерживать. Когда это закончится?”

“Пять часов. Но чем позже наступает неделя, тем раньше заканчиваются сеансы. Это закон природы. Я бы сказал, в половине пятого.”

“Достаточно хорошо. Мне нужно кое-что написать, а Харлоу придержит до тех пор ”.

“Думаю, да. Его держат в течение десяти лет ”.

“Да”. Джон достал последнюю, холодную картошку фри из пакета, который он принес из машины, и отправил ее в рот. “Боже, я когда-нибудь испорчу ему день”.

При опущенных от солнца жалюзи и стонущих кондиционерах температура в конференц-зале была удивительно прохладной, но атмосфера была накалена предположениями. Потрясающая новость о Джаспере быстро распространилась, и группы ученых развернули свои стулья лицом друг к другу, чтобы лучше поспорить о том, что это может означать.

Гидеон прошел вперед, где сидели семь из девяти участников круглого стола по одонтологии: Миранда, Лес, Лиланд, Келли и еще трое. Гидеон, занявший пустой стул рядом с Лиландом, сделал восемь. Девятый, Харлоу, еще не прибыл, чтобы занять свое место модератора.

“ХАААР-лоууу”, - Лес тихо напевал потолку, - “где АААРРЕ ты?”

Лиланд раздраженно посмотрел на настенные часы, затем на Келли. “Да, где он?”

Келли потребовалось несколько секунд, чтобы оторвать взгляд от своих записей. “О чем ты меня просишь?”

“Ну, он вернулся с тобой, не так ли?”

Она отложила блокнот и сосредоточилась на том, чтобы достать сигарету из тонкого металлического портсигара. “Откуда?” - рассеянно спросила она.

Лиланд посмотрел на нее. “Откуда?”

Они уставились друг на друга с недоумением, вызванным перекошенным общением.

“Из Невады”, - наконец сказал Лиланд. “Где еще?”

Келли раскурила свою сигарету. Она прищурилась на него сквозь первый едкий клуб дыма. “Лиланд, Харлоу не поехала со мной в Неваду”.

“Конечно, он сделал.’

“Это ты мне говоришь?” Ее голос начал повышаться. “Говорю тебе, он не ушел. Он плохо себя чувствовал, он не хотел летать ”. Она сделала всего две затяжки сигаретой, но сердито затушила ее о плоскую металлическую пепельницу, из ее ноздрей повалил дым. “Целый год планирования, и он пропускает все это, черт возьми. Как он собирается выполнить свою часть взаимного контракта, если он не разделяет права собственности на процесс разработки, скажи мне это ”.

“Я действительно не могу сказать”.

У Лиланда была манера смотреть на людей так, словно он рассматривал их через лорнет. Келли ненадолго подверглась такому пристальному изучению, прежде чем он заговорил снова.

“Ну, тогда, где он был?”

Внимание Келли вернулось к ее записям. Со вздохом она закрыла папку. “Лиланд”, - сказала она сквозь стиснутые зубы, - “Я уже говорила тебе ...”…

Гидеон встал и вышел из комнаты, пересекая лужайку и направляясь по пешеходному мостику через пруд к коттеджу Харлоу. На полпути он заколебался, передумал и вместо этого направился к коттеджу Джона.

“Харлоу не появилась на собрании”, - сказал он ему. “Я думаю, мы должны проверить его коттедж”.

Джон подошел к двери с блокнотом в руке, и его мысли явно были где-то далеко. “Я не знаю, может быть, он ...”

“Никто не видел его со вторника. Два дня.”

“Я думал, он уехал, где это было, в Юту, с Келли”. “Невада. И она говорит, что он никогда не ходил.”

“Ну, может быть, он ...”

Гидеон выпалил это. “Джон, у меня есть подозрение, что он покончил с собой. Я думаю, он, возможно, понял, что все было кончено, когда мы нашли захоронение, ”

Джон посмотрел на него. “Что это, еще одно ‘чувство’?”

“Я думаю, что это так, да. Говорю тебе, он выглядел как сущий ад, когда мы нашли могилу. И его практически начало трясти, когда мы заговорили о привлечении полиции. С тех пор его никто не видел, и - слушай, я, наверное, придаю этому слишком большое значение, но давай все равно проверим, хорошо?”

Джон серьезно посмотрел на него еще мгновение, бросил блокнот на диван и закрыл за собой дверь. “Пойдем. Сначала мы заберем ключ из офиса. На всякий случай, если нам это понадобится ”.

Большинство коттеджей в Уайтбарк Лодж стояли на главной лужайке, в группе, которая изгибалась вокруг большого пруда, но еще с полдюжины тянулись в стороне от них вдоль первых нескольких сотен футов тропинки для верховой езды; в рощицу, затем снова на солнце, рядом с ручьем. Коттедж Харлоу был последним в этом ряду, совсем один на поросшем травой берегу ручья, в сорока футах от ближайшего соседа с одной стороны, и с ничего, кроме леса пондероза с другой.

“Он определенно нашел себе уединенное местечко”, - сказал Джон, когда они приблизились к нему.

“Вот почему мы играли там в покер, помнишь?” “Как я могу забыть?”

Словно сговорившись, они остановились, прежде чем подняться на крыльцо. Позади них ручей весело журчал по камням и гравию, а из леса на противоположной стороне доносилась приятная, текучая трель птичьего пения, но сам коттедж казался сгорбленным в собственной ауре оцепенения и разложения. Солнечный свет пыльно отражался от грязных оконных стекол. Вокруг дверной ручки была прикреплена засиженная мухами табличка “Пожалуйста, не беспокоить”.

“Кто, по его мнению, мог его побеспокоить?” Джон сказал. “У нас не будет обслуживания в номерах”.

Гидеон указал на стопку белья поверх ящика с дровами. “Они вчера поменяли полотенца и прочее”.

“Это верно. За исключением того, что, похоже, они сюда не проникали ”. Он глубоко вздохнул. “Что ж, нам лучше взглянуть”.

Они поднялись на крыльцо, и Джон постучал в дверь. “Харлоу! Привет, Харлоу!”

Шаги, глухой удар, голос Джона - все казалось неестественно громким. Изнутри не донеслось ни звука ответа, и никто этого не ожидал. Если бы Харлоу действительно ответила на звонок Джона, Гидеон бы подскочил.

Джон попробовал еще раз. “Харлоу, ты там?”

Гидеон неуверенно подошел к окну рядом с дверью, приложив руку к пыльному стеклу, чтобы защитить глаза от яркого света. Возле его уха пробудилась коматозная муха, густо зажужжала и упала обратно в щель в створке. Гидеону мешала заглянуть в комнату корзина с сухими цветами на уровне глаз, как раз по другую сторону окна. Какого бы цвета они ни были изначально, годы воздействия слабого горного солнечного света сделали их призрачно-белыми. Они выглядели так, как будто могли рассыпаться в пыль от одного прикосновения.

Он повернул голову, пытаясь выглянуть из-за них. “Видишь что-нибудь?” - Спросил Джон.

“Нет, я... О, Боже, да”.

Не говоря ни слова, он отступил назад, чтобы дать Джону место. Агент ФБР посмотрел долгим, серьезным взглядом, его рот был плотно сжат.

“Что ж, я скажу тебе одну вещь”, - сказал он. “Он чертовски уверен, что не совершал самоубийства”.

ГЛАВА 16

Кресла в коттеджах были из ротанга, окрашенного в ореховый цвет, с белыми подушками для сидения и относительно высокими широкими спинками. В одном из таких потрепанных, но красивых кресел, примерно в пятнадцати футах от окна и при ярком солнечном свете, растянулась Харлоу Поллард, запрокинув голову назад и набок, закрыв глаза и приоткрыв рот.

Гидеон заметил, что сразу после смерти люди, как правило, выглядят меньше, чем при жизни; усохшие, раздавленные, как-то менее существенные. “Как будто кто-то выпустил из них воздух”, - однажды он услышал, как кто-то сказал. Но в случае Харлоу все было наоборот. Конечности антрополога были раскинуты с широтой, которой он никогда не демонстрировал при жизни. Его ноги были вытянуты, ступни расставлены, пятки на сосновом полу, одна коричневая туфля наполовину снята. Одна рука лежала у него на коленях ладонью вверх; другая экстравагантно свисала с подлокотника кресла, свободно согнутые пальцы почти касались пола.

Гидеон инстинктивно отвел глаза от окровавленной головы, но даже мельком взглянув через немытое окно и завесу из сухих цветов, причина смерти была очевидна. Его череп был проломлен с тошнотворной силой. Правой передней верхней четверти его головы там просто не было. Там, где это должно было быть, была чашеобразная, выворачивающая живот вогнутость, почти до брови.

“Нет”, - коротко сказал Гидеон, “он не совершал самоубийства”. “Давай посмотрим”, - сказал Джон, поворачивая ключ в замке. “Ничего не трогай, док. Особенно тело ”. “Не волнуйся”, - сказал Гидеон себе под нос.

Он собрался с духом, когда дверь распахнулась. Если бы Харлоу действительно пролежала там со вторника утром - более пятидесяти часов при температуре в девяносто градусов - процесс разложения шел бы полным ходом. Они переступили порог.

Жужжало еще больше мух, их ярко-голубые тела красиво переливались на солнце. Синие бутылочки, как он называл их, когда был ребенком, и ему было весело ловить их в руку и отпускать. Теперь он знал их как мясных мух, и он больше не ловил их рукой. Он вздрогнул, когда смахнул их.

“Вот оружие”, - сказал Джон как ни в чем не бывало. Он указал на тяжелую ножку стола, лежащую на полу в нескольких футах от стула. В коттедже Гидеона была похожая, прислоненная к камину и служившая кочергой. Этот, как и его собственный, был покрыт пеплом с обоих концов. Один конец, однако, был покрыт уродливыми пятнами, которые не оставляли сомнений в том, для чего он использовался в последний раз.

“Мм”, - сказал Гидеон. Он еще не заставил себя снова взглянуть прямо на тело, но он сделал пробный вдох, когда они приблизились к креслу. Он не почувствовал ничего, кроме общей затхлости. Это и слабый остаток инсектицида, едва ощутимый. И больше не выполняет свою работу, судя по мухам.

“Он не был мертв два дня”, - сказал Гидеон.

“Откуда ты это знаешь?”

“Если бы это тело пролежало здесь два дня, ты бы знал”. “О, запах. Да, это правда ”.

Джон склонился над трупом, внимательно вглядываясь в изуродованную голову, его широкая спина загораживала Гидеона. “Впрочем, кровь довольно хорошо высохла”, - сказал он. “И здесь есть несколько личинок. Разве это не означает, что он мертв уже некоторое время?”

“Яйца или личиночная стадия?”

“Откуда, черт возьми, я знаю?” Он посмотрел более внимательно, приблизив свое лицо к лицу Харлоу, чем Гидеон хотел бы сделать. “Серые маленькие парни. У них нет никаких ног. Тебе это о чем-нибудь говорит?”

“Трудно сказать”.

Джон раздраженно повернулся. “Ты собираешься подойти и посмотреть или нет?”

Гидеон вздохнул. “Да, я собираюсь подойти и посмотреть”. Но он стал хандрить, не торопясь с этим.

“Господи, ” сказал Джон, - ты самый щепетильный парень, которого я знаю. Как ты вообще попал в эту сферу деятельности?”

“Я просто задавался тем же вопросом. Насколько я помню, ты имел к этому какое-то отношение. А это яйца, - сказал он, наконец-то взглянув, но не совсем сфокусировавшись - способность, которую он усовершенствовал только с тех пор, как занялся этим видом деятельности. “Они еще не вылупились”.

“Что это означает, с точки зрения времени?”

“Джон, моя линия - кости, а не жуки. Ты не собираешься вызвать судмедэксперта?”

“Да, или, скорее, так и есть. Я не хочу прикасаться к телефону здесь, поэтому я хочу, чтобы ты пошел к себе и позвонил Ханимену. Но сначала скажи мне, что ты думаешь. Насчет жуков.”

“Ну, я тоже не уверен, сколько времени требуется этим тварям, чтобы вылупиться. День или около того, я думаю. Если это так, то он мертв меньше двадцати четырех часов.”

“Угу”. Присев на корточки, Джон в качестве эксперимента надавил пальцем на свободно свисающую руку. Он безвольно раскачивался взад-вперед. “Может быть, намного меньше?” он предложил со знанием дела. “Трупное окоченение еще не наступило”.

Джон, многие сильные стороны которого не включали криминалистику, никогда не оставлял попыток. К сожалению, он редко все делал правильно.

“Ну, не совсем”, - сказал Гидеон. “Я думаю, это уже началось и прошло”.

“Меньше чем за день? Как, черт возьми, мог...”

“Жарко, Джон. В такую погоду все дегенеративные изменения ускоряются. Кроме того, посмотри на его руку.”

Он указал на свисающую руку Харлоу, покрытую пурпуром, похожим на синяк, из-за запущенного омертвения печени, медленного оседания крови после смерти из-за силы тяжести. “Это заняло бы восемь или десять часов, по крайней мере”.

Джон кивнул и выпрямился. Руки на бедрах, он изучал тело. “Парень, это то, что ты называешь обширной раной на голове. Три отдельных удара. Посмотри на это; ты можешь видеть чертовы вмятины, одну, две, три ”.

Гидеон стоял в паре футов от меня, изучая носки своих кроссовок для бега. “Думаю, мне следует пойти позвонить Фарреллу”. “Правильно”. Джон направился с ним к двери. “Значит, он был мертв минимум восемь часов, максимум двадцать четыре часа, это то, что ты сказал?”

“Примерно”, - сказал Гидеон с беспокойством. “Но соглашайся с тем, что говорит судмедэксперт”.

“Итак, он был убит где-то между вчерашним днем - в среду - и ранним утром сегодня”.

“Я думаю”.

“Так где же он был с утра вторника до среды? Никто не видел его все это время ”.

“По словам Келли, он был болен”.

“Это правда?” Джон прошел на кухню, вставил шариковую ручку в ручку холодильника и открыл его. Он проделал то же самое с двумя шкафчиками. У всех не было еды. В раковине или сушилке для посуды не было использованных тарелок или столового серебра, в кухонном мусорном ведре без крышки не было оберток. В коттедже не было никаких признаков чего-либо съедобного.

“Настолько болен, что даже не вышел поесть?” Джон сказал. “Больше суток?”

Гидеон пожал плечами. “Может быть, он вышел, и никто его не видел”.

“Да, конечно”.

“Ну, что ты об этом думаешь?”

“Я думаю, у нас тут происходит что-то забавное, док. Я думаю, если бы он был настолько болен, он бы не сидел в кресле, одетый в свою одежду, в своих ботинках ”. Он указал головой в сторону открытой двери спальни. “Я думаю, его кровать была бы не совсем заправлена”.

Гидеон кивнул. “Ты прав. Это странно.” Джон мог неправильно истолковать судебно-медицинский показатель здесь и там, но все равно он никогда не упускал из виду некоторые вещи, которые получил Гидеон.

Взгляд Джона привлекло кое-что еще. “Ну и что это, черт возьми, такое?”

Гидеон проследил за взглядом Джона. На задней стенке маленького столика у двери, зажатая между краем поверхности стола и стеной, лежала картонная полоска длиной в фут, шириной около трети дюйма, с зубчатыми краями и небольшим изгибом. Одна сторона, внешняя от завитка, была из обычного серого картона с несколькими капельками засохшего клея на нем. Другой был ярко-желтого цвета, с несколькими напечатанными синими и красными надписями: “Более цепкий, четкий, прочный”... “250 кв. футов (1 фут х 83,3 ярда)”...“E-Z Открыт. Просто действуй, начиная отсюда ”.

Они склонились над ним, не прикасаясь к нему. “Это всего лишь оторванная полоска от коробки с пластиковой пленкой”, - сказал Гидеон.

“Да”, - задумчиво сказал Джон. “Вот это уже интересно”. Гидеон поднял глаза. Чего он добивался сейчас? “Что такое?”

“Ну, во-первых, Харлоу производит на тебя впечатление парня, который просто вскроет коробку и бросит полоску на стол?" Я имею в виду, оглянись вокруг ”.

Джон был прав, конечно; Харлоу был не из тех людей, которые сильно влияли на свое окружение. За исключением ножки стола - и самого Харлоу - ничто не было беспорядочным, ничто не было потревожено. Даже корзина для мусора в гостиной была пуста.

“С другой стороны, - сказал Джон, - зачем парню, у которого нет никакой еды, коробка с полиэтиленовой пленкой?” Через мгновение он добавил: “И где коробка?”

“Я не знаю, но какое это имеет значение? Насколько мы знаем, это было здесь в течение нескольких месяцев. Белоконь - не самое ухоженное место в мире.”

“Мм”.

“Джон, в этом есть какое-то значение, которого я не вижу?”

“Я не знаю, док. Это не подходит, вот и все ”.

Гидеон выпрямился, у него закружилась голова. Он слишком долго наклонялся. Он внезапно почувствовал себя опустошенным, лишенным энергии и остро осознал присутствие Харлоу за ними, проломленный череп, широко открытый рот и отвратительные брызги.

Он устало направился к двери. “Я лучше пойду позвоню Фарреллу”, - сказал он.

Как только он сообщил Ханимен неприятные новости, Гидеон сделал то, что хотел сделать с того момента, как ступил в кровавый кошмар коттеджа Харлоу. Он встал под горячий душ, второй за день, и безжалостно вымылся, пощадив только поцарапанные плечи. Это желание помыться проявлялось всякий раз, когда работа уводила его от сухих, коричневых костей и приближала к более ужасным останкам, которые слишком часто появлялись вместе с судебно-медицинской экспертизой. Гуи, антропологи называли их между собой в моменты жуткого, но сохраняющего здравый смысл легкомыслия; гуи, или жирные, или иногда хрустящие твари, в зависимости от конкретного вида беспорядка.

Харлоу, несомненно, вписывался в категорию липких, но он был далеко не худшим случаем, который Гидеон видел. И все же потребность привести себя в порядок была необычайно сильной, это был ползающий, физический зуд. Он бы попробовал наждачную бумагу на себе, если бы она у него была, но он даже не прикоснулся к Харлоу. Он вышел из душевой кабины и вытерся насухо полотенцем, чувствуя себя лучше. Затем, также во второй раз, он переоделся, не желая надевать то, что было на нем раньше. Он слегка вздрогнул, когда прохладная, свежая ткань рубашки коснулась его кожи, и немного приглушил кондиционер.

Он подумал, что его задело не только физическое уродство сцены, хотя это было достаточно ужасно само по себе. Но на этот раз было нечто большее. Расчлененный труп был не незнакомцем, а кем-то, с кем он ел, смеялся, играл в покер. Правда, Харлоу никогда не был одним из его любимых людей, но день или два назад он мог бы правдиво назвать его старым другом. Сегодня, конечно, все изменилось. Менее чем за два часа неуклюжий, бестолковый Харлоу превратился в хитрого и находчивого убийцу, а теперь и в саму жертву убийства.

Что навело на почти столь же тревожную мысль. Кто бы ни убил его, он, несомненно, был также старым другом или, по крайней мере, старой знакомой. Не могло быть особых сомнений в том, что убийство Харлоу было связано с убийством Джаспера, а список подозреваемых в смерти Джаспера был небольшим и ограниченным.

И становишься все меньше. Была Келли, был Лиланд, был Лес, была Миранда, была Нелли. Это было все; все люди, которые были в Уайтбарк Лодж, когда был убит Джаспер, и которые были здесь сейчас. Никто другой не соответствовал обоим этим важнейшим критериям. Один из них, похоже, каким-то образом был связан с Харлоу в смерти Джаспера и последующем сокрытии, понял, что Харлоу начинает разваливаться на части, и убил его, прежде чем он все это выдал. Это, по крайней мере, было лучшим предположением на данный момент.

Келли. Лиланд. Les. Миранда. Нелли.

Некоторые ставки были лучше, чем другие. Миранда, ему было приятно думать, была одной из наименее вероятных. Если бы не она, они все еще пребывали бы в иллюзии, что задушенный мужчина был Чаком Салишем. И даже если бы они в конце концов обнаружили, что это не так - что, вероятно, не заняло бы много времени, - диковинная идея о том, что это может быть Джаспер, никогда бы никому не пришла в голову. Без Миранды скелет остался бы неопознанным Джоном Доу, и на этом бы все закончилось. Никаких неудобных старых вопросов о Джаспере или о чем-то еще.

И Келли, похоже, тоже сорвалась с крючка, предполагая, что его предположение о времени смерти Харлоу было почти правильным. Несмотря на то, что Джули видела или не заметила во время поездки по тропе, Келли уехал в Неваду во вторник, за целый день до того, как его убили. И она не возвращалась до сегодняшнего утра, спустя много времени после того, как это случилось. Или она могла спланировать все это заранее, нанести ответный визит без предупреждения, незаметно в среду, убить Харлоу, улететь обратно в Неваду, а затем вернуться сюда в четверг утром ...? Нет, это становилось слишком вычурным. Люди могут делать такие вещи в книгах, но он никогда не знал настоящего убийцу, который попытался бы это сделать.

Остались Лес, Лиланд... и Нелли. Скрепя сердце, он продолжал возвращаться к Нелли. Нелли, которая с самого начала настаивала на том, чтобы все держали ужасное жаркое в секрете; Нелли, которая возглавляла команду судмедэкспертов после аварии и подписала окончательный отчет; Нелли, которая так быстро предположила - настаивала - что скелет принадлежал Салишу, а не Джасперу; Нелли, которая даже сейчас утверждала, что Джаспер погиб в аварии; Нелли Он раздраженно дернул головой, злясь на себя. Нелли Хоберт удушает Альберта Джаспера? Обрушить ножку стола на раскалывающийся череп Харлоу, не один, а три раза? Нет, он с трудом мог заставить себя представить это. Это просто не заслуживало доверия. Ни для кого из них, на самом деле, но особенно не для Нелли. Правда, в последнее время он был немного раздражительным, но кто мог винить его, когда грозная Фрида защищала его, поправляла ему воротник, засовывала потертые салфетки в карманы, когда они оттопыривались, протягивала руку за его ключами или монетами, когда он бездумно звенел ими…

Ну, подожди минутку. Расчесывая свои влажные волосы перед зеркалом, он сделал паузу. Что насчет Фриды? Она тоже была там на первой встрече, не так ли? По словам Джона, Лиланд пришла к нему с историей о том, что у нее что-то было с Салишем. Возможно ли, что Джаспер узнал об этом, и она убила его, чтобы он не рассказал Нелли? На мгновение ему удалось серьезно обдумать это, но даже если бы он мог заставить себя поверить в это, как Харлоу во всем этом участвовала? Почему его убили? Зачем ему было придумывать - а он, несомненно, придумал - подделку стоматологической карты, которая привела к ошибочной идентификации Джаспера?

“Привет всем”, - сказала Джули. “Великолепен, не правда ли?”

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как она вошла в коттедж. Она нашла его перед зеркалом в спальне, неподвижного, смотрящего на себя.

Он повернулся, чтобы улыбнуться ей. Как всегда, когда она приходила с улицы, у нее был способ принести что-то из этого с собой: какую-то неуловимую свежесть кожи, волос и аромата. Его настроение поднялось.

“Я когда-нибудь говорил тебе, что ты выглядишь чрезвычайно привлекательно?” он сказал.

Она рассмеялась. “Как раз тогда, когда тебя уносит на крыльях страсти”. Она подошла к нему сзади, осторожно обняла, избегая царапин, и потянулась, чтобы поцеловать его сзади в шею. “Ты хорошо себя чувствуешь?”

Он протянул руку, притягивая ее голову ближе. “Я люблю тебя”.

“Манн”, - сказала она, еще мгновение ткнулась в него носом, напоследок обняла, отчего он застонал, затем плюхнулась в кресло и скинула туфли.

“Итак, - сказала она, - как все прошло сегодня днем?” Здесь происходит что-нибудь интересное?”

ГЛАВА 17

“И это, пожалуй, все”, - сказал Гидеон, подводя итог. Они стояли на пешеходном мостике над прудом, положив локти на перила. После трех жарких дней слой полосатых облаков на западе поднялся, закрывая послеполуденное солнце, а вместе с ним пришел влажный бриз. Температура упала на несколько градусов до почти терпимой. Они медленно прогуливались по территории, пока он рассказывал ей, что происходит, и, наконец, остановились на мосту, когда он закончил.

Джули была тихой на протяжении всего выступления, задавала мало вопросов, издавала мало восклицаний; просто время от времени качала головой. Они снова пошли. В конце пешеходного моста была видавшая виды деревянная табличка с надписью “Ограничение 3 раза в день”. "Три чего", - подумал Гидеон. Пруд был глубиной всего в четыре дюйма, и он еще не видел, чтобы в нем что-нибудь двигалось.

“Значит, череп принадлежал Джасперу”, - сказала Джули. Она жевала травинку, которую где-то подобрала. “Это объясняет несколько вещей, не так ли?”

Он удивленно посмотрел на нее. Все, что у него, казалось, было, это вопросы, а не объяснения. “Не для меня, это не так”.

“Что ж, это объясняет, почему эти останки были извлечены из футляра и уничтожены. Кто-то боялся, что один из вас каким-то образом обнаружит, что они не Джаспера ”.

“Да, это, вероятно, правда”. Судьба этих обгоревших осколков костей упала до более низкого приоритета сегодня днем. Он совсем забыл о них.

“И это дает нам повод для Келли выбить тебя из седла”.

“Это так?”

Теперь Джули остановилась, чтобы посмотреть на него. “Конечно, разве ты не видишь? Это то, что я сказал - или, по крайней мере, это могло бы быть. Она пыталась помешать тебе закончить реконструкцию. Она боялась, что ты узнаешь, что это был Джаспер. Что ты и сделал. Гидеон, я говорю тебе...”

“Джули, мы уже проходили через это. Если бы я не закончил это, это сделал бы кто-нибудь другой, так что ...”

“Но они бы этого не сделали; вот к чему я клоню. Вы сами объяснили - очень публично, - почему не было никакого реального смысла в реконструкции этого черепа: если это был Салиш, были лучшие способы доказать это; а если это не так, то кому было это показывать? Единственная причина, по которой ты это делал, была демонстрация техники ”.

“Ну, да ...”

“Так что, если бы ты не закончил это, если бы она могла вывести тебя из строя всего на один день, это был бы конец всему. Это вернулось бы к Нелли для анализа и оказалось бы где-нибудь в коробке, или где там они хранят неопознанные черепа. Не было бы причин реконструировать это, и, конечно, нет причин думать, что это могло принадлежать Джасперу ”.

Они во второй раз обогнули пруд и направились обратно к своему коттеджу. “Ну, что ты об этом думаешь?” - спросила она.

“Ну...”

“На самом деле, ” взволнованно продолжила она, - у нее была бы та же причина избавиться от Харлоу, чтобы он не сказал, чей это скелет. Они оба могли быть причастны к убийству Джаспера, и она могла видеть, что он начинает раскисать. В конце концов, ты это сделал ”.

“Знаешь, ” сказал Гидеон, - в твоих словах начинает появляться определенный смысл”.

“Что ж, спасибо. Самое время”.

“За исключением...”

Она вздохнула. “Я так и знал”.

“За исключением того, что Келли не могла иметь никакого отношения к убийству Харлоу. Она была в четырехстах милях отсюда”. “О”. Травинка была обгрызена и выброшена. “Ты уверен в этом?”

“В значительной степени, если только я не сильно ошибаюсь во времени, когда была убита Харлоу”.

“О”, - снова сказала она. “Ты же не думаешь, что она только притворилась, что уходит? Или что она вернулась тайком, или - нет, я думаю, что нет.”

“Я искренне сомневаюсь в этом. Это было бы ужасно легко проверить ”.

Джули пожала плечами и улыбнулась. “Ну, в любом случае, это была довольно хорошая теория, ты так не думаешь? Я имею в виду, за исключением этой маленькой детали?”

“Это отличная теория, Джули”.

На крыльце их коттеджа она остановила его. “Гидеон, могу я спросить тебя кое о чем?”

“Конечно”.

“Если та реконструкция, которую ты сделал, была такой хорошей ...”

“Так оно и было, но все заслуги достаются черепу. Костлявые ориентиры были все в нужных местах, для разнообразия ”. Он улыбнулся. “Не то чтобы я ожидал чего-то другого от черепа Альберта Эвана Джаспера”.

“И если все вы, люди, обученные профессиональные антропологи ...”

“Кем мы и являемся, это подтверждено”.

“Тогда почему никто из вас, сертифицированных экспертов, не знал, что это Джаспер, пока Миранда не переделала все, что вы делали?”

Он рассмеялся. “Вы указали пальцем на проблему с реконструкцией. Это то, что так сильно беспокоит людей вроде Нелли. Не важно, насколько правильно ты подбираешь костлявый материал, остальное требует много догадок, и это самая важная часть ”.

“Я тебя не понимаю. Какая часть самая важная?”

“Посмотри на это с другой стороны. Забудьте о реконструкциях. Как ты думаешь, ты узнал бы меня на улице, если бы я изменил всего несколько несущественных деталей из мягких тканей на своем лице?”

“Какого рода детали?”

“О ... другой нос, другой рот, другие волосы, другие брови, другие уши, другие глаза...”

“Но это не несущественные детали. Это то, что делает тебя тобой ”.

“Именно. Ну, я перепутал большинство из них, что обычно и происходит - по черепу невозможно определить, - но Миранда была достаточно проницательна, чтобы уловить сходство в основной форме лица. Она просто изменила некоторые из этих деталей, и Альберт Джаспер набросился прямо на нас ”.

“Хм. Впечатляет, но я думаю, что начинаю переходить на сторону Нелли ”.

В коттедже зазвонил телефон. “Я достану”, - сказала Джули. “Ты ведешь себя храбро, но я вижу, что ты все еще напряжен”. Она сделала три шага одним прыжком.

“Какой хот-дог”, - крикнул Гидеон ей вслед. Но она была права. Он был рад позволить ей сбегать к телефону.

Звонок был от Джона. Обработка на месте была закончена, тело было на пути в морг. Доктор Тилтон, заместитель судмедэксперта, пришел к своим предварительным выводам. Не хотел бы Гидеон присоединиться к ним за выпивкой в баре, чтобы поговорить о них?

“Достаточно горячо для тебя?” - спросил доктор Тилтон. Он вытащил зубочистку из левого уголка рта, переложил в правый, покрутил ее, как будто для того, чтобы вставить понадежнее, и с шумным вздохом поудобнее устроился в деревянном садовом кресле. “Великий Боже-о-могучий”.

По опыту Гидеона, судебные патологоанатомы, как правило, были людьми энергичными, и заместитель судмедэксперта округа Дешутс Флойд Тилтон не был исключением. Потеющий, лысеющий, похожий на капусту мужчина с безнадежно неопрятной бородой, которая не могла скрыть отсутствие заметного подбородка, он был безостановочным болтуном с удивительной способностью одновременно грызть зубочистку, жевать резинку и есть попкорн. Все, не пропуская ни слова.

Они взяли свои напитки в баре - Скотч с содовой для Гидеона, пиво для Джона, ром с кока-колой для Тилтона - и вышли на улицу, в тенистое место на краю лужайки, рядом с покрытым ржавчиной детским игровым набором, который выглядел так, как будто им не пользовались лет десять или два.

“Говорю вам, - сказал Тилтон, - когда я услышал, что у нас в какой-то отдаленной хижине в такую жару нашли покойника, я ожидал худшего. Знаешь, через некоторое время все привыкают смотреть на разлагающиеся тела ...

“Не этот парень”, - сказал Джон, указывая большим пальцем на Гидеона. “- но никто никогда не привыкает к этому проклятому запаху. Боже-о-могучий. Так что я пришел вооруженным ”.

Он наполовину вытащил маленький пластиковый пакет из кармана своей влажной клетчатой рубашки. Масло грушанки, по словам Гидеона, и пару марлевых пробок, чтобы пропитались и вставлялись в ноздри. Многие люди в этой области делали это. Другие предпочитали Noxzema, или Vicks Vapo-Rub, или крепкие сигары. Большинство, как Гидеон, обнаружили, что на самом деле ничего не помогло.

“Как это было, - продолжил Тилтон, потянувшись к картонному ведерку с попкорном, которое он принес из бара, - он жевал попкорн и жвачку разными уголками рта? Подставлять одному из них щеку, пока он работал над другим?- ”процесс разложения едва начался. Ух ты. Благодари Господа за маленькие милости. Ну, что я могу вам сказать, джентльмены?” Он поднял свой бокал за Гидеона. “Премного благодарен”.

“Причина смерти?” - Спросил Джон.

“Травма от удара тупым предметом, по-видимому, нанесена ножкой стола. Удары были нанесены сзади, жертва в это время сидела. Их может быть три или четыре, любого из них достаточно, чтобы вызвать смерть ”.

Джон кивнул. “Можете ли вы дать нам приблизительную оценку?”

“Али, время смерти; любимый вопрос каждого полицейского. Что ж, предстоит лабораторная работа, но я думаю, ты был бы в полной безопасности, если бы предположил, что это произошло где-то вчера.”

“Ты не мог бы выразиться более конкретно?”

Тилтон закрыл один глаз и покосился на Джона другим. Он поиграл зубочисткой, засовывая ее туда-сюда между двумя зубами.

“Максимум, двадцать четыре часа; минимум, восемнадцать часов. Отсчет ведется с четырех часов сегодняшнего дня ”.

“Между 16:00 и 22:00 вчера”, - сказал Джон.

Это было то, о чем Гидеон догадывался, но сузилось до степени, которая удивила его. Оценка времени наступления смерти была сложной работой, особенно когда дело доходило до установления начальной части диапазона, и большинство патологоанатомов с подозрением отнеслись бы к ограничению себя шестичасовым интервалом.

“Это довольно близко к разгадке, не так ли?” он спросил.

Он мог видеть, что Тилтон был рад получить вопрос. “В большинстве случаев это было бы, да”, - сказал он воодушевленно, “но у нас здесь есть несколько дел, и в сумме они составляют от восемнадцати до двадцати четырех часов”. Он усмехнулся. “Между нами, от девятнадцати до двадцати четырех, но я ненавижу звучать самоуверенно”.

Прежде всего, объяснил Тилтон, нужно было учитывать трупное окоченение, или, скорее, его исчезновение. Крайне ненадежный показатель, но он, безусловно, был достаточно надежен, чтобы сделать вывод, что Харлоу был мертв добрых двенадцать часов или больше, что указывает на самое позднее возможное время убийства в четыре утра. Другая крайность была установлена общим отсутствием гниения; еще не было вздутия живота, общего изменения цвета живота; просто некоторая сине-зеленая мраморность нижней левой четверти. При обычных обстоятельствах это означало бы, что смерть наступила менее тридцати шести часов назад. Учитывая жару, в данном случае было разумно уложиться в эти тридцать часов. Согласятся ли они с этим?

Они согласились.

“Итак, ” сказал Тилтон, “ это занимает где-то от двенадцати до тридцати часов, ты со мной? Это подтверждается изменениями в глазах - прогрессирующее помутнение роговицы, но пока ничего похожего на непрозрачность. Теперь давайте посмотрим, сможем ли мы еще немного сузить круг. Давайте подумаем...” Он сделал паузу.

... деятельность насекомых-падальщиков”.

Это была еще одна особенность судебных патологоанатомов. В одном они любили читать лекции, когда у них была желающая аудитория. Возможно, это произошло из-за того, что они нечасто привлекали желающую аудиторию. Джули, например, хотя и была приглашена на этот разговор, знала достаточно, чтобы отпроситься и выпить свой предобеденный бокал вина с некоторыми другими.

“Вы заметили отложения членистоногих в ноздрях, рту, ране?” - Спросил Тилтон.

Гидеон кивнул, борясь с дрожью. Он начинал думать, что ему следовало пойти с Джули.

“Конечно, - сказал Джон, “ повсюду”. Он положил себе пригоршню попкорна "Тилтонз".

“Что ж, ” продолжал Тилтон, - я уверен, вы наблюдали за стадией разработки месторождений ...”

“Яйца”, - со знанием дела сказал Джон. “Пока не личиночная стадия”.

“Верно, да, верно. Синяя мухоловка, Calliphora vicina. И я думаю, мы можем считать само собой разумеющимся, что их положили примерно в то время, когда он умер, потому что в такую погоду, с такими красивыми, сочными ранами, мухи нашли бы его и начали откладывать примерно через пять минут. Капиш?”

Джон и Гидеон оба кивнули.

Тилтон кивнул им в ответ. “И о чем это нам говорит, хм?” Ясноглазый, бодрый, в своей стихии, он смотрел на них, вертя зубочистку, его челюстные мышцы энергично работали. Гидеон заметил, что он жевал жвачку в передней части рта, как хомяк, перемещая ее быстрыми, извилистыми движениями губ. Это был его секрет? Попкорн на коренных зубах, жевательная резинка на резцах?

“Это говорит нам”, - продолжил он, в чем Гидеон не сомневался, - “что эти маленькие присоски были отложены где-то в последние двадцать четыре часа, потому что именно столько длится стадия яйца, и даже это подталкивает. Что ж, теперь; мы можем оттянуть на это двенадцать часов, потому что мы уже знаем, что ваш человек был убит более двенадцати часов назад, то есть до четырех часов утра сегодня ...

“Мы делаем?” Джон сказал.

“Окоченение, окоченение”, - сказал Тилтон. “У него уже было время расслабиться”.

“Точно, я забыл”.

“И, аналогичным образом, мы можем исключить любую возможность того, что эти яйца были отложены после, о, мм, девяти часов прошлой ночи ...” “Мы можем?” - спросил Гидеон.

“Конечно, потому что свет в коттедже был выключен, и это примерно в то время, когда темнеет, а мухи не откладывают яйца в темноте. Они ничего не делают в темноте ”.

“Они этого не делают?” Гидеон сказал.

Тилтон рассмеялся. “Ты когда-нибудь слышал, как муха жужжит в темной комнате?”

“Думаю, что нет”.

“Я не знаю”, - сказал Тилтон. “Итак, вот и все, друзья мои. Смерть наступила не ранее четырех вчера днем, не позднее девяти вчера вечером. От девятнадцати до двадцати четырех часов.” Он счастливо улыбнулся им и вытер лоб скомканным носовым платком. “Ух ты. Боже-о-могучий. Разве наука не прекрасна?”

“Насколько ты уверен во всем этом?” - Спросил Джон. Один из его наиболее часто используемых вопросов.

“Позволь мне сформулировать это так. По шкале от одного до десяти, у нас примерно сорок баллов, хорошо? Я имею в виду, может быть - может быть - я отстаю на три или четыре часа в дальнем конце, но это все. И я не думаю, что я такой ”.

Джон наклонил бутылку, чтобы сделать вдумчивый глоток пива. “Поцарапай Келли”, - сказал он Гидеону.

“Если только она на самом деле не была в Неваде”, - сказал Гидеон. Он рассказал им о своем разговоре с Джули и поднял вопрос о возможности того, что поездка Келли была подделана.

Джон оказался более восприимчивым, чем он ожидал. “Это возможно”, - рассудительно сказал он. “Она могла бы все подстроить. Джулиан Майнор собирается помочь мне из Сиэтла. Он любит ввязываться в подобные вещи. Если в этом есть что-то смешное, он это раскопает ”.

Гидеон согласился. Джулиан Майнор был еще одним специальным агентом, которого часто объединяли с Джоном. Сдержанный, методичный чернокожий мужчина пятидесяти лет, который говорил как справочник секретаря 1910 года (“В настоящее время ...” “Позже...” “В связи с вашей просьбой...”), он был мастером по выяснению фактов и выявлению противоречий. И почему-то лучше всего у него это получалось за своим столом на седьмом этаже Федерального здания в центре Сиэтла.

Тилтон беспокойно следил за разговором. “Кто такая Келли, один из ваших антропологов?”

“Это верно”, - сказал Гидеон, “один из немногих, кто был здесь в связи с обоими убийствами”.

“Затылок, э-э-э, забудь об этом. Если это сделал судебный антрополог, я съем свою шляпу. Моя подбитая мехом шапка-ушанка, которую я надеваю, когда идет снег.”

“Что заставляет тебя так говорить?” - Спросил Гидеон.

“Ну, метод”, - сказал он, как будто это было очевидно. “Я имею в виду, на самом деле - простая травма от удара тупым предметом?” Его рот презрительно скривился вокруг зубочистки. “Что это за способ, которым криминалист может кого-то убить?”

“Слишком неискушенный?” - Спросил Гидеон.

“Слишком физически, слишком рискованно, слишком велика вероятность быть пойманным. Вся эта кровь. Ух ты. ” Он покачал головой. “Нет, сэр, эти люди обучены, точно так же, как вы и я. Они знают то, чего не знает обычный убийца ”. Он наклонился вперед, поигрывая жвачкой между передними зубами. “Зная то, что знаю я, я мог бы придумать полдюжины способов совершить абсолютно идеальное убийство, если бы пришлось. Невозможно отследить. Не мог бы ты? И не говори мне, что ты не думал об этом ”.

“Я не видел”, - честно сказал Гидеон, “но я понимаю, к чему ты клонишь. Если бы я хотел избежать наказания за убийство, я, конечно, не стал бы дубасить кого-то старой ножкой от стола, а затем просто оставить его сидеть в кресле, ожидая, пока его найдут. Вместе с ножкой стола.”

“Ты чертовски глуп’ ты бы не стал. И никто из них тоже не стал бы.” Тилтон покрутил зубочистку, стряхнул попкорн с живота и поднялся на ноги. “Что ж, джентльмены, я оставляю вас наедине с этим. Джон, я представлю тебе отчет к завтрашнему полудню.”

“Хорошо, спасибо, доктор Тилтон. Я буду на связи ”.

Джон смотрел ему вслед. “Док, ты купился на эту версию об эксперте-убийце?”

“Я думаю, в его словах есть смысл”.

“Ну, я не хочу”. Он встал и зевнул, потягиваясь. “Позволь мне сказать тебе, умные люди все время совершают чертовски глупые поступки”.

“Ты сказал ”полный рот", - сказал Гидеон с улыбкой. “Великий Боже-о-могучий”.

ГЛАВА 18

“Нет, последний раз, когда я видел Харлоу, было ... о ...” Келли выпятила свой длинный подбородок вперед и вверх и выпустила в потолок изрядную струю дыма. “... немного после полудня. Вероятно, около двенадцати пятнадцати.”

“Это было во вторник?” - Спросил Джон.

“Вторник. В его коттедже.”

“Не могли бы вы рассказать мне, о чем вы говорили?”

“Нет, почему я должен возражать? Мы обсуждали причину, по которой он не прилетел со мной на встречу по учебной программе.” “Который был?”

Она посмотрела на свои руки, проведя большим пальцем по кончикам отполированных ногтей. “Он сказал, что плохо себя чувствует”.

“Что с ним было не так?”

“Что с ним всегда было не так. Его желудок.” Парня только что убили, подумал Джон, и она злится, потому что он не пришел на встречу.

“Он показался тебе очень больным?”

“Вы имеете в виду вообще говоря, или во вторник днем в частности?”

“И то, и другое”.

“Нет и еще раз нет”.

Джону не нравилось, когда интервьюируемые становились милыми. Это привело к недоразумениям. “Ты не хочешь объяснить, пожалуйста?”

“Честно говоря, я думаю, что главная проблема с его желудком заключалась в том, что он беспокоился по этому поводу. У него не было ничего хуже, чем перемежающийся генерализованный гастрит ”.

Для Джона это прозвучало достаточно плохо. “Ты хочешь сказать, что он мог бы прийти на встречу, если бы захотел?”

“Если бы он захотел”, - сказала она.

“Почему бы ему не захотеть?”

Ее верхняя губа оттопырилась, когда она провела языком по внутренней части рта. “Я не верю в то, что о мертвых говорят плохо”.

“Ага”, - сказал Джон. Он слышал это очень много раз за свою карьеру. В девяти случаях из десяти за этого следовало “но”.

“Но я не думаю, что это какой-то секрет, что Харлоу полностью перегорела. Он отбывал свой срок; ему было наплевать. Честно говоря, его присутствие в комитете по учебной программе было моей идеей. Я надеялся, что это может вызвать некоторый интерес к образовательному процессу - вы знаете, как синергетическую функцию, а также как источник обновления личности. Но, конечно, такого рода интерес должен исходить изнутри ”.

“Да, я вижу это”, - сказал Джон. “Билеты возврату не подлежали?”

“Что?”

“Билеты на самолет в Неваду и обратно. Они не подлежали возврату?”

“Ну, я не ... Да, я полагаю, что они, должно быть, были.

Мои были, и один и тот же секретарь договорился за нас обоих ”.

“Кто заплатил, школа?”

“Конечно, так и было”. Проблеск оборонительности. “Это были университетские дела, не так ли?”

“Причина, по которой я спрашиваю о них ...”

“Я понимаю причину. И ты прав. Харлоу был не из тех людей, кто выбросил бы на ветер несколько сотен долларов - своих или школьных - только потому, что был не в настроении посещать собрание.” Она отбросила волосы назад пробным движением. “Вполне возможно, что я был неправ”.

“По поводу чего?”

“О том, что он болен. Возможно, ему было хуже, чем я думал ”.

“Но у тебя сложилось не такое впечатление?”

“Если быть совершенно откровенным, нет, ” сказала она, нахмурившись, “ но он действительно казался...”

Джон ждал.

... обеспокоенный... испуганный ... Почти так, как если бы он почувствовал, что с ним должно было случиться. Но он ничего не сказал.” Она задумчиво затянулась сигаретой, глядя в окно через плечо Джона на мягкий серый дождь, который ночью разогнал волну жары и весь день стекал на лужайку Уайтбарк Лодж. “Боже мой, может быть, если бы я был более восприимчивым, более чутким, вместо того, чтобы быть настроенным на то, откуда я пришел, я мог бы сделать что-нибудь, чтобы предотвратить это”.

Ее темные глаза, серьезные и сияющие, остановились на лице Джона. “Я заботился о нем, ты знаешь, Джон. У нас были профессиональные разногласия, но я заботился о нем как о человеке ”.

Леди, ты обманщица, сказал он себе. Вплоть до твоих носков. Харлоу был для тебя занозой в заднице, и ты не можешь быть счастливее от того, что парень перестал тебе мешать.

Он откинулся назад, изучая ее. Рада этому или нет, но она его не убила. Это была одна из вещей, которые Джулиан Майнор уже установил за своим рабочим столом в Сиэтле. Мужчина за стойкой бюджетного проката автомобилей в аэропорту Бенд-Редмонд подтвердил по телефону, что Келли сдала свой Dodge Colt во вторник в 14:10 пополудни, полчаса сидела в зале ожидания аэропорта, пила кофе и работала на своем ноутбуке, а затем села на пригородный самолет до Портленда. Он зарезервировал для нее другую машину и заставил ее ждать, когда она сойдет с первого самолета из Портленда в 6:00 утра четверга. И да, он вспомнил, что видел, как она на самом деле кончала. Это было не то, что вы бы назвали по-настоящему большим аэропортом.

Вдобавок ко всему, ее присутствие в Карсон-Сити еще в 17:00 вечера в среду было подтверждено. Если бы она не полетела на частном самолете, она никак не смогла бы вернуться в Уайтбарк Лодж к установленному Тилтоном времени смерти в 9:00 вечера. И Джулиан не нашел такого рейса.

Что бы Джули ни видела или не видела во время поездки по тропе - и собственные краткие интервью Джона с несколькими людьми, которые были на ней, не выявили ничего, что могло бы поддержать ее - Келли была в нескольких сотнях миль отсюда, когда Харлоу была убита.

Итак, еще раз: поцарапай Келли.

“У вас есть какие-нибудь предположения, где он был между тем, как вы его видели, и поздним вечером в среду?” он спросил.

“Нет, я не хочу. Что такого важного в поздней среде? Это когда он был убит?”

Джон кивнул. “Между четырьмя и девятью часами”.

Келли внезапно вздрогнула. “Это правда, что у него был раздроблен череп?”

Это была правда, все верно, сказал Джон. Имела ли она хоть малейшее представление о том, что может стоять за убийством?

Она сильно затянулась сигаретой. “Это должно быть как-то связано с этой странной историей с Джаспером - с убийством Джаспера”.

Это тоже было правдой. “Расскажи мне немного о Джаспере”. “Джаспер?” Ее рот сжался. “Джаспер был сукиным сыном”.

И не просто твой обычный сукин сын, отметил Джон, но сукин сын; три жирных, отдельных слова, сочащихся ядом.

Что ж, у Кейли были веские причины ненавидеть его. По словам Гидеона, Джаспер сделал ее жизнь аспирантки невыносимой. Он все усердствовал и усердствовал над ее докторской диссертацией, заставляя ее обрабатывать большие куски ее данных снова и снова, пока она в отчаянии не уволилась через четыре года и не перевелась в штат Невада. В соответствии с этим менее требовательная Харлоу - она получила степень через полтора года.

“Настолько сукин сын, что один из его бывших студентов захотел его убить?” - спросил он Келли.

“Альберт Джаспер был ужасен”, - сказала она. “Циничный, снисходительный, безжалостный, чопорный, патерналистский в худшем смысле этого слова ...” Джон подумал, что у нее закончились слова, но она всего лишь сделала паузу, чтобы перевести дух. “Высокомерный, неаутентичный, эгоцентричный ... В общем, ужасный человек. Ты также не обязан верить мне на слово; другие скажут тебе в точности то же самое ”.

Так они и делали, до сих пор. “И все же ты устроил большую вечеринку в его честь, когда он ушел на пенсию”.

“Нелли надела это. Он занимался организацией, и я думаю, что большинство из нас пришли, чтобы угодить ему, а не Джасперу. И, ну, сказать по правде, в моем случае я был польщен приглашением. В то время я не был очень крупной рыбой. И я был в восторге от идеи конференции по судебной антропологии. Но вся эта вечеринка в честь выхода на пенсию была выдумкой Нелли, и ничьей больше ”.

“И все же вы все пришли”.

Келли коротко рассмеялась. “Большая ошибка”.

Особенно для Джаспера, подумал Джон.

Келли выпрямилась. “Мы закончили? Есть сессия, на которой я хотел бы присутствовать ”.

“Еще кое-что”, - сказал Джон. “Я бы хотел, чтобы вы взглянули на это”. Он достал лист бумаги из папки у своего локтя и передал его ей. На нем была копия телефонного счета Альберта Джаспера за июнь 1981 года - еще одна работа Джулиана Майнора, полученная по телефаксу парой часов ранее.

“Посмотри на обведенный кружком номер, звонок в Неваду”. Она посмотрела. “Да?”

“Ты знаешь этот номер?”

“Ну, это префикс университета ...”

“Я знаю это, но расширение больше не используется, и до сих пор никто не смог сказать нам, что это было. Ты не узнаешь это?”

“Нет. Подожди, да. Это старая пристройка к отделу антропологии. Мы не использовали его с 1989 года ”.

“Значит, это был бы звонок на коммутатор департамента?”

“Секретарь департамента. В то время было всего шесть или семь факультетских кабинетов, и секретарь могла с этим справиться ”.

“Звонок был сделан всего за две недели до встречи - за две недели до того, как Джаспер был убит. Ты случайно не знаешь, по какому поводу он звонил?”

“Нет”.

“Он тебе не звонил?”

Она рассмеялась. “Джаспер бы мне не позвонил”.

“Хорошо, кому бы он позвонил?”

“Ну, Харлоу, наверное. Я имею в виду, я не думаю, что он знал кого-либо из остальных. Все они были культурологическими, или лингвистическими, или археологическими. Но я просто предполагаю.”

“Зачем бы ему звонить Харлоу?”

“Понятия не имею. Они не были особо близки в общении, так что, на самом деле, это немного неожиданно ”.

Джон поднял глаза, когда чья-то голова просунулась в открытую дверь гостиной.

“Менеджер сказал, что вы хотели меня видеть”. Это был один из сотрудников ложи, сонный подросток с плохим цветом лица и длинными, вьющимися светлыми волосами под бейсбольной кепкой, заломленной набок. Он неохотно шагнул в комнату.

“Спасибо, буду с тобой через секунду”.

“Я могу зайти позже”.

“Нет, я просто ухожу”, - крикнула ему Келли. Она затушила сигарету и встала. “Я действительно думаю, что услышала бы об этом телефонном звонке, если бы это было что-то важное”, - сказала она Джону. “Я не могу представить, что это было что-то важное”.

Может быть, и нет, подумал Джон, но это был единственный звонок, указанный в счете Джаспера кому-либо из людей, которыми Джон теперь интересовался. И они проговорили тридцать девять минут. Это было долгое время для междугороднего звонка. Особенно для людей, которые не были особо в тесном контакте.

Джон вытащил свой маленький блокнот, когда парень осторожно опустился на стул Келли. “Как тебя зовут?”

“Винни”.

Джон поднял глаза.

“Столлер”.

Джон это записал. “И ты тот, кто менял простыни и полотенца в среду?”

“Не все из них. Я сделал коттедж 18 ”.

Коттедж Харлоу. “Ты помнишь, в какое время это было?”

“Примерно в 4:57”.

Джон отложил блокнот. “Примерно в 4:57?”

“Я помню, потому что это был последний в ряду, и я вроде как вернулся к своему обеденному перерыву в 5:00”.

Джон записал 4:57 пополудни. “Расскажи мне точно, что ты видел в коттедже, точно, что ты сделал”.

Мальчик пожал плечами. “Я ничего не делал. На двери была табличка "не беспокоить", поэтому я оставила все на деревянном ящике под карнизом.” Его руки кружили друг вокруг друга. Это уже были руки мужчины: квадратные, в шрамах от работы, с толстыми суставами.

“У тебя не было ключа доступа?”

“Конечно, я так и сделал, но мы не должны входить, если есть знак. Так что я оставил это, вот и все ”.

“Ты не постучал?”

“Ну, да, я думаю, что так и было”.

“И?”

“Я же говорил тебе. Ничего.”

“Ты не смотрела в окно?”

“В этом не было никакого смысла. Говорю тебе, ты ничего не мог видеть. Могу я теперь идти? Мне нужно возвращаться к работе ”.

“Конечно. Спасибо за твою помощь, Винни ”.

Винни провел языком по губам, когда встал. “Этот парень был уже, типа, мертв, когда я был там?” “Похоже на то”, - сказал Джон.

И это было, пожалуй, единственной конкретной вещью, которую он узнал за более чем четыре часа интервью: Знак "Не беспокоить" был вывешен в 16:57 вечера среды. Предполагая, что убийца повесил его там, чтобы отложить раскрытие убийства, это должно было означать, что Харлоу к тому времени была уже мертва. И поскольку 4: 00 было самым ранним возможным временем смерти - Тилтон был чертовски уверен в этом - убийство должно было произойти после 4: 00 и до 5:00.

Он взял пресс-папье из литого стекла, которое стояло на столе в качестве украшения. Внутри была миниатюрная сцена в пустыне с кактусами, крошечным выбеленным черепом быка и ограждением из жердей. Он встряхнул его, и вместо обычного эффекта снежной бури возник вихрь коричневых частиц; песчаная буря. Очень западный.

Он подержал гирьку на ладони и наблюдал, как оседают частицы. В чем у него не было недостатка, так это в мотивах желания увидеть Джаспера мертвым. Келли была не единственной. Как сказал ему Гидеон, у них у всех были похожие истории. Джаспер прямо сказал Лесу Зенковичу - после трех лет дипломной работы - что у него не хватит мозгов, чтобы стать антропологом, и ему лучше поискать область, которая предъявляет менее жесткие интеллектуальные требования к практикующим. Как и Келли, Лес тоже перевелся и в итоге получил степень доктора философии в Индиане без особых трудностей.

Миранде Гласс сказали почти то же самое, также после трех или четырех лет у него под каблуком, но она пала духом и отказалась от своей докторской степени. Она стала большим именем в музейной работе, но в этой толпе, имея в своем активе всего лишь степень магистра, она была одной из малообразованных.

У Лиланда Роуча была обида другого рода. Хотя ему, как обычно, пришлось нелегко при Джаспере, он выстоял и сумел получить степень без необходимости куда-либо идти, и сделать это относительно быстро. Тем не менее, он не мог получить удовлетворительное академическое назначение в течение пяти лет. Затем он узнал, что это было потому, что Джаспер очернял его за его спиной, с улыбкой соглашаясь служить рекомендацией всякий раз, когда Лиланд просил, затем осуждая его компетентность, его находчивость, его личность и, по крайней мере, в одном случае, его чувство юмора. Когда Лиланд вычеркнул Джаспера из своего списка рекомендаций, он быстро получил должность ассистента профессора в университете Сан-Диего, а затем перешел в престижный Технологический институт Колорадо.

Гидеон напомнил Джону, что ко всем этим сообщениям нужно было отнестись со всей серьезностью. Источниками, в конце концов, были сами пострадавшие стороны, и истории были рассказаны во время различных ночных раундов военных репортажей на той или иной конференции на протяжении многих лет. Но, точны они в своих особенностях или нет, они не оставляли сомнений в том, что Альберта Эвана Джаспера в этой группе не слишком любили.

Только Нелли Хоберт, первая ученица Джаспера, прошла через его ученичество с неизменным восхищением старым антропологом. Может быть, это было потому, что Джаспер был добрее в те дни, или, может быть, это было потому, что Нелли была лучшей, а также первой. В любом случае, Нелли никогда, по крайней мере, в присутствии Гидеона, не выражала тех обид, которые испытывали другие.

Но, если посмотреть с другой стороны, у Нелли была самая веская причина желать ему смерти. Не из мести или горечи, которые в любом случае никогда не были главными в списке мотивов убийства Джона, а из личных амбиций, что было гораздо более вероятным стимулом. Потому что именно после смерти старшего мужчины карьера Нелли расцвела. Он, как все и ожидали, сменил своего наставника на посту выдающегося профессора биологии человека в Северном Нью-Мексико, президента Национального общества судебной антропологии и, по сути, лучшего специалиста в своей области.

Так что ни одно из них нельзя было исключить. Не из-за мотива. Ни в коем случае.

Он еще раз перевернул пресс-папье и поставил его, вращаясь, обратно на стол. Единственным светлым пятном во всем этом был этот приятный, ограниченный временной диапазон; один час, с четырех до пяти часов дня в среду. Небольшая проверка того, кто где был в то время, должна была сузить круг поисков, ускорить процесс.

И ускорение было в порядке вещей. Эпплуайт дала ему время до понедельника, еще три дня, чтобы он сделал все возможное, чтобы помочь Honeywell. После этого дело будет передано обратно в офис шерифа округа Дешутс. Джон не собирался раскрывать это за них за три дня, но было бы неплохо еще немного прояснить ситуацию для Фаррелла, которому оставалась еще неделя до возвращения его сержанта детективов.

Он встал, зевая, и убрал свои бумаги в папку. Телефонный счет Джаспера снова привлек его внимание. Тот необъяснимый звонок Харлоу тоже был интересным, связь между двумя мужчинами, убитыми с разницей в десять лет. Ему нужно было позвонить Джулиану Майнору и передать то, что рассказала ему Келли, а затем позволить Джулиану разобраться с этим. Парень был потрясающим. Ты никогда не знал, кем он окажется.

Миссис Гелберт, менеджер курорта, постучала в дверной косяк. “Мистер Лау, позвони. Гидеон Оливер. Ты можешь принять это заранее ”.

ГЛАВА 19

“Привет, док, что за чушь?”

Гидеон снял трубку с плеча, куда он втиснул ее, пока наливал себе чашку кофе и ждал, когда Джон подойдет к линии.

“Это подтверждается, Джон. Это Джаспер, все верно. На этот раз никаких сюрпризов ”.

Последние два часа он провел в маленьком конференц-зале Здания правосудия, соскребая глину с черепа Джаспера, сравнивая зубной ряд с недавно полученной картой (и рентгеновскими снимками) от доктора Макфаддена и изучая скелет в целом.

“Хорошо”, - сказал Джон. “На какое-то время с меня хватит сюрпризов”. “И отчет Нелли в порядке, как и ожидалось. Я согласен со всем, что в нем есть ”.

“Рад это слышать. Тем не менее, я был бы признателен, если бы ты сделал что-нибудь сам ”.

“Почему? Там было бы сказано только то, что говорит он ”.

“Да, но нам в любом случае лучше это забрать. Я имею в виду, что если Ханимен предъявит ему обвинение? Он должен использовать собственный отчет парня в качестве доказательства? Вызывает ли он его в качестве свидетеля-эксперта, чтобы описать эти сломанные шейные позвонки? Это бы не сработало ”.

“Хорошо”, - покорно сказал Гидеон. Это означало бы забрать кости обратно из комнаты для улик, из бумажных пакетов с этикетками, в которые он их положил, снова разложить их на столе и просмотреть еще раз. “Я позабочусь об этом. Я просто хотел бы, чтобы ты сказал мне раньше ”.

“Жаль, что я не подумал об этом раньше. Спасибо, док. Увидимся позже ”.

Когда Гидеон принес первую охапку мешков обратно в конференц-зал, он обнаружил Нелли, сидящую за столом, одетую относительно консервативно - в брюки во весь рост и красную футболку, на которой не было написано ничего, кроме “Вперед, Бронкос!” - и выглядящую подавленной.

“Я ехал под дождем, думал о разных вещах, - сказал он, - и решил заехать. Я подумал, что ты, возможно, работаешь над костями ”.

Гидеон почувствовал, что краснеет. Он прекрасно понимал, почему Джон хотел, чтобы он, а не Нелли завершил анализ скелета, но это не помешало ему чувствовать себя отвратительно из-за этого. Он планировал использовать обратную дорогу в коттедж, чтобы придумать какой-нибудь способ тактично обсудить это со старшим мужчиной, но Нелли опередила его.

“Э-э, Нелли, на самом деле, причина, по которой я это делаю, в том ... ну, я уверен, ты знаешь, что это не вопрос доверия или ... компетентности. Я имею в виду, что, конечно, нет вопроса, вообще никакого вопроса ...”

Взмахом руки Нелли милосердно положил конец его болтовне. “Не беспокойся об этом. Конечно, я понимаю. Я потенциальный подозреваемый; как я могу иметь какое-либо отношение к расследованию? Я полностью одобряю ”.

Гидеон был рад видеть, что он подал все признаки того, что имел это в виду. “Спасибо, Нелли”.

“Мой мальчик, не думай об этом больше”. Он посерьезнел, когда посмотрел на мешки в руках Гидеона. “Это Альберт?”

“Да”. Гидеон положил их на стол, затем резко поднял глаза. “Ты хочешь сказать, что теперь ты согласна, что это он?”

Редкий застенчивый взгляд притянул черты Нелли вниз. “Да, да, ты был прав насчет этого, конечно. Вы все были. Просто мне потребовалось время, чтобы признать это. Я могу, при случае, - сухо сказал он, “ быть немного упрямым. Или, может быть, нам лучше сделать это ‘упрямым’. Я просто не смирился бы с тем, что допустил такую колоссальную ошибку ”.

Гидеон испытал большее облегчение, чем показывал. Нелли казалась ему более чем упрямой; он казался зацикленным, почти фанатичным.

“Это действительно то, что я пришла сказать”, - сказала Нелли. “Я хотел извиниться за то, что был таким упрямым”.

“Мне не за что извиняться”.

“Я полагаю, вы уже определились с идентификацией”. Гидеон кивнул.

“Просто поразительно”, - сказал Нелли, качая головой. “Я все еще не могу понять, как мы дошли до того, что все так провалили, а ты? Это не так, как если бы... ” Одна жесткая бровь поднялась. “Или ты знаешь, как это случилось?”

“Ну, я думаю, что да, да ...“

Нелли подняла руку. “Но ты не можешь мне сказать. Конечно, нет. Расскажи мне все же вот что. Это была простая ошибка или нас одурачили?”

“Тебя одурачили”.

Нелли мягко стукнул ладонью по столу. “Это то, о чем я подумал. Это заставляет меня чувствовать себя немного лучше, если хочешь знать. Но кем, ты знаешь это? Ты не знаешь, связана ли смерть бедняжки Харлоу с этим как-то? Это так, не так ли?” Рука снова взметнулась вверх, прежде чем Гидеон смог что-либо сказать. “Нет, я ставлю тебя в трудное положение. Неважно, я могу подождать, чтобы узнать это вместе со всеми остальными ”.

Он встал. “Послушай, я сказал то, что должен был сказать, и я хочу поблагодарить тебя за то, что ты был так чертовски порядочен во всем этом. Я бы не винил тебя, если бы ты обвинил меня в чем-то худшем, чем разгильдяйство ”.

Гидеон не чувствовал себя таким уж чертовски порядочным. И хотя он ни в чем не обвинял Нелли, никогда по-настоящему ни в чем его не подозревал, все еще оставались вопросы без ответов, оставшийся резервуар сомнений и неуверенности.

“Могу я спросить тебя кое о чем, Нелли?”

Нелли дружелюбно посмотрела на него сверху вниз. “Хорошо”. “Почему вы делали из жаркого такой секрет?” “По-видимому, это больше не является большим секретом. Кажется, это повсюду ”.

“Но почему ты так старался все эти годы сохранить это единым целым? Почему ты заткнул Лиланда так, как ты это сделал вчера?”

“Ну, ты должен понять - до вчерашнего дня мы думали, что стали причиной его смерти. Мы думали, что он сел в тот автобус, потому что мы довезли его до него. Нам было... нам было стыдно за самих себя. Итак, мы все обсудили и согласились, что рассказывать об этом кому-либо еще ни к чему. И мы этого не сделали. Возможно, это по-детски, но именно так мы это увидели ”.

Гидеон покачал головой. “Нелли, прости, но это звучит неправдоподобно. Я вижу, что некоторые другие соглашаются скрыть это, но это просто не похоже на тебя. Я имею в виду тебя лично. Это не в твоем стиле ”.

“Полагаю, я должна воспринимать это как комплимент”, - хрипло сказала Нелли. “Ну, черт возьми, ты прав, это не в моем стиле”. Он скользнул обратно в кресло. Трубка досталась из его кармана, и Латакия, но как только они оказались у него в руках, он, казалось, забыл о них. “Ты знаешь, что это было на самом деле? Рана не очень глубокая ”. Он посмотрел на Гидеона из-под бровей. “Я так понимаю, ты знаешь, что произошло в the roast?”

“Я знаю, что это вышло из-под контроля, я знаю, что Джаспер обиделся ...”

“Да, что ж, вот оно прямо здесь. Джаспер обиделся.”

Он начал методично набивать трубку табаком. “Ты, конечно, не мог бы назвать Альберта образцовым человеком, Гидеон. Я знаю, что другие думают о нем - надсмотрщик над рабами, воинственный - и в этом есть доля правды. Но ты знаешь, на что они на самом деле жалуются, даже не подозревая об этом? Его стандарты. Унизительно высоко, верно; бескомпромиссно, верно - но если бы ты мог встретить их, если бы ты мог доставить, тогда, Боже мой, этот мужчина мог бы растянуть тебя! Все, что я знаю об этой нашей профессии, проистекает от него. Без него не было бы никакой профессии. Он превратил это в науку, Гидеон.”Была зажжена спичка и поднесена к чашечке трубки. Он очень слегка дрожал.

“Я понимаю все это ...” - начал Гидеон, но Нелли, закусив удила, покачал головой: Это было еще не все.

Спичку вытряхнули, выпустив первое вонючее облако дыма. “Все мы в большом долгу перед этим человеком, я больше, чем кто-либо другой, и дело в том, что я не мог вынести - до сих пор не могу вынести - мысли о том, что его последние записанные моменты будут такими-такими - убогими. Пьян, разглагольствует, ревет…Я чувствовал, что обязан перед ним защитить его память ”.

“Его память”, - сказал Гидеон.

“Да, и поэтому я - ну, я полагаю, я навязал свою волю всем остальным. Я заставил их пообещать сохранить эту последнюю ужасную сцену при себе. И они, добрые души, которые скрываются за всем этим, потакали мне.” Он заколебался, неловко посмотрел на свои бугристые костяшки. “И это все, что от него требовалось. Я надеюсь, ты мне веришь ”.

“Я верю”, - сказал Гидеон. Верность. Верность. Обязательство. Это звучало как настоящая Нелли Хоберт, все верно, только немного криво.

Нелли криво улыбнулась ему. “Я думаю, это было довольно глупо, не так ли?”

“Довольно тупой”.

“Well, you know what they say: ‘Mit der Dummheit kampfen Gotter selbst vergebens.’”

Между элементарным немецким Гидеона и непроницаемым акцентом Нелли не так уж много дошло. “Mit der…?”

“С глупостью сами боги тщетно борются’. Это сказал Шиллер ”.

“Ах”, - сказал Гидеон. Шиллер был не единственным. Джон Лау тоже это сказал: Умные люди совершают чертовски глупые поступки.

В 17:00 того же дня Миранда созвала специальное заседание FMS, чтобы рассмотреть непредвиденную проблему: отдел общественного питания отеля Whitebark Lodge, не получив инструкций об обратном, начал подготовку к традиционному пятничному мероприятию памяти Альберта Эвана Джаспера, посвященному запеканию сосисок, песнопению и конкурсу Чугалуг. Когда дождь прекратился, в зоне для приготовления пищи разожгли костер из мескитовых пород и начали накрывать столы. Однако, с опозданием узнав о недавних трагических событиях, произошедших в ВАФЕ, поставщик провизии теперь хотел бы знать, следует ли отменить пикник.

“Я бы сказала, что да”, - сказала Келли с пренебрежительным смехом. “Вряд ли сейчас время для жаркого с сосисками”.

“Мы говорим о стейках”, - мягко напомнила ей Миранда, - “а не о сосисках”.

“Неважно. Чем дольше мы откладываем решение проблемы травмы и депрессии, связанных с тем, что произошло, тем дольше пройдет, прежде чем мы сможем конструктивно продолжать жить дальше. На самом деле, я подумал, что этот вечер был бы хорошим временем для нескольких сеансов совместной работы с горем для тех, кто хотел бы их получить ”.

“Я не уверен, что зашел бы так далеко, - сказал Лиланд, - но сейчас определенно не время для пикника, проводимого раз в два года. Это было бы совершенно неуместно ”. Это было самое близкое, к чему он пришел, чтобы согласиться с Келли на памяти Гидеона или кого-либо еще.

“Хорошо, но это создает небольшую проблему”, - сказала Миранда. Лиланд посмотрел на нее в лорнет. “И что это за проблема?”

“Они уже пошли дальше и закупили материалы. Сорок пять стейков на косточке, десять цыплят, вино, пиво, древесный уголь, пластиковые тарелки, все необходимое. Счет доходит до 432 долларов. Нам в любом случае придется за это заплатить ”.

“О”, - сказал Лиланд через мгновение. “Это другое”. Он задумался. “Что ж, возможно, мы могли бы подумать об этом как о совместном мемориальном пикнике - в честь Харлоу, а также Альберта? Это могло бы быть более уместно. На самом деле, мы могли бы подумать о том, чтобы в будущем использовать это как поминальный ужин Джаспера-Полларда ”.

“Эй, с такой скоростью, с какой нас выбивают из колеи, нам лучше просто начать называть это ”Всеобщим мемориальным жарким с сосисками", - сказал Лес.

Келли уставилась на него. “Один из наших участников был убит. Два, если ты включишь Джаспера. Убийца или убийцы все еще на свободе и почти наверняка будут присутствовать, вы думали об этом? При таких обстоятельствах, я думаю, что даже обсуждать это отвратительно ”.

“Да, я тоже так думаю”, - сказала Нелли. “Знаешь, если людей беспокоят отходы, мы всегда можем заказать еду в столовую в качестве обычного ужина сегодня вечером”.

“Отдать сорок пять отборных Т-образных косточек обычному кухонному персоналу?” Миранда плакала. “Тем же людям, которые были ответственны за мясной рулет Роды? Вместо того, чтобы жарить их на открытом мескитовом огне? Пожалуйста, мы уверены, что не хотим об этом серьезно подумать?”

“Почему бы нам просто не пойти дальше и не устроить это на улице, если они уже начали?” Предложил Гидеон. “Нам не нужно делать из мухи слона. Ничто не говорит, что мы должны называть это пикником, или мемориалом, или как-то еще ”.

“Отлично!” Сказала Миранда. “Отличная идея. Я соглашусь на это ”.

“Просто ужин на свежем воздухе”, - сказал Лиланд. “Пикник. Для меня это звучит как разумный компромисс ”.

С другими это произошло тоже, и вопрос был решен.

“Что ж, я буду там”, - сказала Нелли Гидеону, когда они встали, чтобы уйти, “но я не могу сказать, что с нетерпением жду этого. Я боюсь, что это будет ужасно мрачное дело ”.

ГЛАВА 20

Но Нелли оказалась неправа. Хотя это правда, что общий уровень веселья не дотягивал до уровня жареных сосисок прошлых лет, песенных конкурсов и состязаний в чугалуге, в воздухе безошибочно ощущался живой интерес, когда люди собрались в зоне для пикников возле разрушающихся, заросших сорняками теннисных кортов в семь часов. Даже неловкое присутствие Фаррелла Ханимена, который пришел посовещаться с Джоном и был вынужден остаться на пикник, не смогло приглушить блеск. Взгляды молодых участников, в частности, снова и снова возвращались к лицам Основателей, не столько с откровенным подозрением, сколько с каким-то любопытством и предвкушением удовольствия.

Джули, Джон и Гидеон, отойдя в сторону, наблюдали за происходящим с небольшого возвышения, на котором были расположены теннисные корты. Очередь у барбекю-ямы под ними, к которой только что присоединился Ханимен, начала укорачиваться по мере того, как люди брали свои стейки и занимали места.

“Ну, посмотри на это с другой стороны”, - сказала Джули. “У вас не будет никаких проблем с получением большой регистрации на конференцию 1993 года”.

Гидеон улыбнулся. “Разве тебе не хотелось бы иметь киоск по продаже пуговиц и футболок? ‘Я пережил 1991 год’. Ты мог бы сколотить состояние ”.

Он повернулся к Джону, который выглядел мрачным. “Никакого прогресса?”

Джон покачал головой и отхлебнул пива из бутылки. “Есть что-нибудь от специалистов по отпечаткам пальцев?”

“Что они могут нам сказать? На оружии нет никаких отпечатков пальцев, и обнаружение отпечатков на чем-либо еще ничего не доказывает. Все вместе с его бабушкой были там и играли в покер в понедельник вечером ”.

“Все, кроме Фриды”, - сказала Джули.

“Неправильно”, - сказал Джон. “Она пришла, чтобы забрать Нелли оттуда около двух часов ночи, так что у нее есть оправдание тому, что ее отпечатки тоже там. О, еще одна вещь: мы немного приблизили время смерти. Теперь похоже, что Харлоу купила его где-то между четырьмя и пятью часами дня в среду ”.

“Как ты до этого додумался?” - Спросил Гидеон.

“Один из сотрудников, парнишка, который разносил полотенца”. Он указал бутылкой на высокого худощавого парня в бейсболке, надвинутой на глаза, одного из трех человек, которые работали на площадке для барбекю и который в этот момент подавал Ханимену его стейк. “Он. Он был там за пару минут до пяти, и на двери висела табличка "не беспокоить". Я полагаю, это должно означать, что Харлоу была уже мертва, не так ли? Я имею в виду, зачем Харлоу вывесила табличку? Он бы не знал, что кто-то ходит с полотенцами ”.

Гидеон кивнул. “Верно”.

“Служащий”, - сказала Джули. “Он что-нибудь видел?” “Нет, просто знак. Он ничего не мог разглядеть через окно. Давай, у них там начинают заканчиваться стейки ”.

Они подошли к каменной яме для барбекю и взяли посуду и пластиковые тарелки со стола рядом с ней.

“Почему он ничего не мог видеть через окно?” - Спросил Гидеон. “Я мог видеть через окно”.

“Вейл, прямо перед ним были те цветы. Из-за них было трудно заглянуть внутрь ”.

“Но я заглянул внутрь. Я видел Харлоу ”.

Джон пожал плечами, накладывая себе булочку. “Я думаю, он не выглядел таким суровым, как ты”.

“Это были его точные слова? Он ничего не мог видеть?”

“Смотри...” Джон понизил голос; они приближались к мальчику. “Это не особенно шустрый ребенок, ты знаешь? Слова - не его конек. Но продолжай и спроси его, если это тебя беспокоит ”.

“Меня это не беспокоит. Мне просто интересно.”

Джон подошел к мальчику, который стоял наготове со щипцами в руках, только что обслужив Джули. “Как у тебя дела, Винни? Давай я возьму вон ту, сбоку ”.

“Это довольно хорошо прожарено”.

“Отлично, я люблю их именно такими”. Он протянул свою тарелку. “И у моего коллеги здесь есть кое-что, о чем он хочет тебя спросить”.

Что он действительно хотел спросить его, подумал Гидеон, так это почему так много детей ходят в бейсболках, надетых задом наперед, мода, которая озадачила его с тех пор, как он впервые увидел ее. Вместо этого он сказал: “Я так понимаю, это вы оставили постельное белье в коттедже 18”.

Мальчик посмотрел на него с подозрением.

“Я так понимаю, ты сказал, что ничего не мог разглядеть через окно”.

“Это верно. Хочешь стейк? Я не должен разговаривать с клиентами ”.

Гидеон протянул свою тарелку, в то время как Винни бросил в нее огромную косточку. “Что ты имел в виду, когда сказал, что ничего не видишь?" Ты, должно быть, смог что-то увидеть ”.

“Я уже сказал ему”, - сказал Винни, указывая на Джона. “Я не смотрел. В этом не было никакого смысла ”.

“Почему в этом не было никакого смысла?”

“Потому что, ” сказал Винни, демонстрируя подростковое нетерпение по отношению к тугодумным взрослым, “ жалюзи были опущены. Я уже сказал ему это ”.

На мгновение воцарилось изумленное молчание, прежде чем Джон сказал: “Э-э, вообще-то, я думаю, ты упустил эту маленькую деталь”. “Ну, они были”, - угрюмо сказал Винни.

“Ты абсолютно уверен?” Гидеон сказал. “Они были внизу?”

“Ну, черт возьми, я знаю, как выглядят жалюзи”.

“Весь путь вниз?” - Спросил Джон.

“Да, до самого низа. Мне нужно возвращаться к работе. Здесь больше людей ”.

“К чему вся эта суета?” - Спросила Джули, когда они втроем отошли от ямы. “Почему так важно, чтобы жалюзи были опущены?”

“Потому что,” сказал Джон, остановившись, “они были на ногах, когда мы нашли его. И если он действительно был мертв, когда Винни был там, это означает, что кто-то должен был вернуться позже - до того, как мы нашли его - и воскресить их. Ты тоже так это видишь, док?”

“Мм”.

“О”, - сказала Джули, нежно покусывая губу. “Но в этом нет никакого смысла. Ты имеешь в виду, что кто-то хотел, чтобы тело было найдено?”

“Похоже на то”, - сказал Джон.

“Но тогда почему бы не убрать и табличку "Не беспокоить”?"

“Ты меня поймал”.

“И почему убийца хотел, чтобы тело было найдено в любом случае? Разве он не хотел бы отложить это как можно дольше? Разве со временем не становится все труднее разгадывать все эти ужасные патологические улики?”

“Да, так и есть”, - задумчиво сказал Джон. “Все случается. Знаешь, может быть, это был не убийца. Может быть - может быть что?”

Джон и Джули посмотрели друг на друга и покачали головами. “Гидеон, ” сказала Джули, - ты что-то ужасно тихий”.

Гидеон был спокоен, потому что его мысли были заняты совершенно другим направлением, тем, которое даже смутно не приходило ему в голову раньше.

“Я просто подумал...” - пробормотал он. “Что, если эти жалюзи на самом деле не имели никакого отношения к тому, чтобы люди ничего не видели? Что, если ... я не знаю; я еще не совсем все продумал ... ”

“Эй, вы трое”, - позвала Миранда с расстояния в несколько футов, - “мы можем втиснуть вас сюда, если вы не возражаете общаться с известными подозреваемыми”.

И действительно, они все были там, выстроившись за одним столом: Миранда, Келли, Лес, Лиланд, Нелли и Фрида.

“Спасибо”, - сказал Джон, “но я все еще должен поговорить со своим приятелем о паре вещей. Вы, ребята, идите вперед ”. Он направился к следующему столику, где сидел Фаррелл.

Келли подвинулась, чтобы у Джули было место рядом с ней. Гидеон сел за угол от Джули, справа от нее, рядом с Лиландом. Фрида и Нелли сидели за квадратным столом напротив него, а Лес и Миранда - с четвертой стороны.

“Нас побудило объединиться, - сказал Лиланд, - неослабевающее пристальное внимание наших коллег”. Он кисло посмотрел на Келли. “Сейчас мы усердно работаем, создавая друг для друга заботливую среду, в которой можно начать процесс исцеления разума и тела”. Что-то в его голосе подсказывало, что бокал белого вина у его локтя был не первым.

Келли бросила на него короткий сердитый взгляд. “Как ты думаешь, мы могли бы начать с картофельного салата, пожалуйста?”

Джули начала нарезать стейк, затем остановилась и коснулась тыльной стороны руки Гидеона. “Все в порядке?” - тихо спросила она.

“Что? Да, прекрасно, я просто подумал.” Он отрезал дольку от своего стейка и начал жевать.

Жалюзи, жалюзи. Внизу вскоре после смерти Харлоу, наверху двадцать четыре часа спустя, когда они с Джоном обнаружили тело. Всю дорогу наверх, позволяя солнцу заливать…

Джули передала ему большую синюю миску с картофельным салатом. “Спасибо”, - рассеянно сказал Гидеон и положил его, не положив ничего на тарелку.

Жалюзи - да, конечно, жалюзи могли бы обмануть их всех; особенно с небольшой помощью кондиционера. Но как насчет тех яиц каллифоры? Конечно, не было никакого способа подделать их, никакого способа изменить “Эй, если ты не собираешься есть ничего из этого, прикрой это, ладно?” Лес сказал ему с другой стороны от Лиланда. “У мух сегодня выходной”.

“О, конечно”, - сказал Гидеон. Машинально он начал теребить пластиковую обертку, которая все еще покрывала половину миски, стягивая ее через край.

И затем, внезапно, он оказался на ногах, чуть не опрокинув скамейку и Лиланда вместе с ней. “Пластиковая упаковка!” - выпалил он.

Лица за соседними столиками, а также за их собственными, повернулись к нему с разным выражением удивления.

“Что он сказал?” Спросила Фрида.

“Я полагаю,” сухо ответила Миранда, “ что он сказал ‘пластиковая упаковка’. Однако я могу ошибаться.”

Но Гидеон смотрел на Келли, и Келли жестко смотрела на него в ответ, ее вытянутое лицо застыло и стало восковым, ноздри сжались. На секунду их взгляды встретились, а затем она тоже встала.

“О, нет”, - сказала она. “Нет, нет, нет. Нет, нет, нет.”

Даже вставая, она шарила в своей сумке через плечо, и когда ее рука вынырнула, она сжимала квадратный компактный пистолет из тускло поблескивающего черного металла.

“Так не пойдет”, - сказала она дико, но не настолько, чтобы забыть поставить на предохранитель. “Я не могу этого допустить”.

Дуло пистолета беспорядочно прошлось по столу. За этим последовала волна содроганий. Лиланд издал писклявый звук, то ли от возмущения, то ли от испуга.

Келли сказала что-то неразборчивое. Пистолет приподнялся на несколько дюймов, гладкий и колеблющийся, как голова змеи, нацелившейся на свою жертву.

Боже мой, подумал Гидеон, она собирается покончить с собой. Прямо сейчас.

“Келли, это плохая идея”, - спокойно сказал он. Он не чувствовал себя спокойным. Его пульс стучал в висках. “Это можно уладить, поверь мне. Просто положи...”

“Черт бы тебя побрал, заткнись!” - закричала она. Пистолет судорожно дернулся в его сторону. Гидеон, который раньше не дрогнул, вздрогнул сейчас.

Господи, это в меня она собирается стрелять, подумал он с пересохшим ртом. С расстояния пяти футов дрожащий прицел дула пролетел от его горла к груди. Его разум вяло нащупывал действие, слова.

“Келли, послушай...”

“Ах ты, ублюдок”, - сказала она. Ее рука протянула пистолет ближе к нему, дрожа, но целясь прямо в его левый глаз. Он напрягся, чтобы схватить ее за руку. Это должно было случиться сейчас. Пистолет был в четырех футах от него. Он изогнулся, мышцы его живота напряглись. Теперь без предупреждения Джули, сидевшая справа от Келли, резко опустила руку на предплечье Келли коротким рубящим движением. Пальцы Келли разжались. Ее рука с глухим стуком ударилась о стол и отскочила вверх, пистолет свисал с ее указательного пальца за спусковую скобу. С ворчанием она попыталась снова вложить его в ее руку, но Гидеон уже перемахнул через стол, вытянув руки, разбрасывая тарелки и стаканы.

Его рука метнулась к пистолету, поймав его на лету, как медное кольцо на карусели, и тем же движением отбросила его в сторону. Другая рука поймала Келли у основания грудной клетки, и она полетела вниз, как кегля для боулинга, зацепившись коленом за скамейку. Джон, с одним из тех всплесков скорости, которыми он иногда поражал Гидеона, оказался позади нее в тот момент, когда она ударилась о траву, грубо подняв ее на ноги, практически отскочив.

“Что, черт возьми, здесь происходит?” Его хватка крепко обхватила ее предплечье. Каким-то образом он тоже подобрал пистолет, держа его не как пистолет, а как посылку или книгу, в другой руке.

Келли уставилась на него в ответ, пепельно-бледная и дергающаяся, ее помада растеклась. Она ничего не сказала.

За столом появился встревоженный Хониуэлл, сам несколько нервный. “Что это? Что происходит? Что случилось на этот раз, ради бога?”

“Лейтенант, вы захотите поместить доктора Даффера сюда под арест”, - резко сказал Джон.

“Почему?” - требовательно спросил взволнованный Ханимен. “Какой заряд я использую? Что, черт возьми, произошло?”

“Черт возьми, ношение скрытого оружия, ADW, намерение нанести телесные повреждения, я не знаю; ты что-нибудь придумаешь”. Он протянул пистолет Ханимену, который выглядел так, как будто это была последняя вещь в мире, с которой он хотел иметь что-либо общее, но все равно взял его.

“И проверь ее сумку”, - сказал Джон. “Возможно, у нее припрятан еще один”.

“Но что, черт возьми, произошло?” Спросил Ханимен. “Что все это значило? Все, что я видел, было ... Я не знаю, что я видел. Что я видел?”

“Просто сделай это, хорошо, Фаррелл? Поверь мне, я объясню позже ”. Он искоса взглянул на Гидеона. “Когда я узнаю, что, черт возьми, произошло”, - сказал он себе под нос.

Когда сомневающийся, но в конце концов сговорчивый Ханимен начал зачитывать Келли ее права перед подавленной, растущей толпой, Джон указал подбородком на открытую лужайку, подальше от остальных. “Давай пойдем куда-нибудь, где мы сможем поговорить. Мой коттедж.”

Гидеон и Джули последовали за ним туда, Гидеон вытирал картофельный салат с рукава своей рубашки. Он схватил Джули за руку. Она повернулась, чтобы посмотреть на него.

“Спасибо”, - сказал он.

Она засмеялась, ее лицо раскраснелось и было взволнованным. “Я никогда больше не буду жаловаться на то, что мне приходится посещать занятия по принудительному удержанию. О, парень, мое сердце все еще у меня во рту ”.

Джон улыбнулся ей. “Ты молодец, Джули”.

“Мы все неплохо справились”, - сказала она, смеясь.

Никто больше ничего не сказал, пока они не добрались до коттеджа. Затем Джон закрыл за ними дверь и несколько секунд изучал Гидеона, уперев руки в бедра и склонив голову набок.

“Пластиковая упаковка?” - спросил он.

ГЛАВА 21

“Пластиковая обертка, - объяснил Гидеон, - это то, из-за чего все это собралось воедино. Но это были жалюзи, эти поднимающиеся и опускающиеся жалюзи, которые были ключом. Это и тот двадцатичетырехчасовой период, в течение которого Харлоу пропала из виду. И, конечно, этот слабый запах инсектицида в коттедже Харлоу.

“Чем пахнет инсектицид?” - Спросил Джон.

“Ну, я не потрудился упомянуть об этом”, - сказал Гидеон. “Я не думал, что это важно”.

Джон наклонился вперед. “Ты не...!” Он откинулся на спинку стула, махнув рукой. “Ах, какого черта, мне бы это все равно ничего не сказало. Мне это все равно ни о чем не говорит. Какое отношение к чему-либо имеет инсектицид?”

“Мясные мухи”, - сказал Гидеон. “Ей пришлось избавиться от той первой заразы”.

Джон приложил видимые усилия, чтобы переварить это. “Док, что вы хотите нам сказать, что Тилтон ошибся - что вы ошиблись - что Харлоу не был убит, как вы сказали, когда Келли была в Юте?”

“Невада”, - сказал Гидеон. “И, да, это верно. Она убила его еще до того, как села в самолет. Он был убит во вторник, а не в среду. Время смерти было подделано. Могу добавить, блестяще”.

“Время смерти было подделано”, - деревянным эхом повторил Джон. “Блестяще, мог бы добавить он”. Он вздохнул. “Я не могу дождаться, когда Applewhite прочтет мой отчет”.

“Что ж, это было блестяще. Позволь мне рассказать тебе, что, по-моему, произошло, как, по-моему, она это сделала, и посмотрим, имеет ли это смысл для вас двоих ”.

“Это связано с заражением мясными мухами?” - Спросила Джули. “Да, это так”.

Она потянулась за своим сэндвичем. “Я думаю, мне лучше закончить это. У меня сильное подозрение, что у меня скоро пропадет аппетит ”.

Они сидели за столом в крошечной столовой Джона, точной копии столовой Джули и Гидеона. Перед ними были разложены скудные, но желанные продукты из их холодильников: хлопья "Чириос", молоко, колбаса, чудо-хлеб, упаковка из шести банок имбирного эля. Они на мгновение подумали о том, чтобы забрать свои едва тронутые стейки из зоны приготовления, где пикник теперь продолжался в еще более приподнятом настроении, чем раньше, но решили, что для них будет лучше пока побыть при себе. Кроме того, у Джона создалось впечатление, что стремительный прыжок Гидеона через стол мог сбить их тарелки на пол, на что также указывало состояние рубашки Гидеона.

“Прежде всего”, - сказал Гидеон, “я думаю, Келли решила, что Харлоу должен уйти, как только она увидела, как он был потрясен, когда мы обнаружили захоронение - и мы знаем, что у Харлоу были веские причины быть потрясенным; он был тем, кто подделал стоматологические карты, чтобы скрыть убийство Джаспера. Я думаю, можно с уверенностью предположить, что Келли тоже была замешана, и что она избавилась от Харлоу до того, как он окончательно сломался и все выдал ”.

“Кхм”, - сказала Джули.

Они посмотрели на нее.

“Я полагаю, что высказал эту самую гипотезу только вчера, и мне сказали, что некий выдающийся авторитет не может быть и речи”.

“Ну, это было. Вчера это вообще не имело смысла. Сегодня это так ”.

“Вчера это была моя идея. Сегодня это твоя идея ”.

Он рассмеялся. “Хорошо, отдаем должное. Для протокола: именно Джули первой дотронулась до Келли, через несколько часов после того, как Харлоу была найдена.”

“Это Джули трогала Келли до того, как Харлоу была найдена”, - указала она. “Я сразу понял, что в этой истории с лошадьми было что-то подозрительное, не так ли? Даже если вышеупомянутый авторитет приложил все усилия, чтобы указать на невозможность и этого”.

“Верно, я совсем забыл. Ты точно это сделала, Джули. Нам следовало быть более внимательными ”.

Она серьезно кивнула. “Спасибо тебе”.

“Но ты должен признать, что в то время это действительно не имело смысла”.

“О, конечно, это легко сказать ...”

“Послушайте, ребята, ” сказал Джон, “ можем ли мы позже разобраться, кому за что воздается должное? Я должен добраться до Бенда и рассказать Фарреллу, что, черт возьми, происходит, и на данный момент я все еще понятия не имею ”. Он умоляюще посмотрел на Гидеона. “Док? Пожалуйста?”

Гидеон медленно жевал нарезанную толстыми ломтиками колбасу и мягкий белый хлеб, пока собирался с мыслями. “Хорошо. Пойми, я не знаю, спланировала ли она все это заранее или придумала это после того, как убила его, но я думаю, что знаю, как она это провернула.”

Не то, объяснил он, чтобы у него самого все было прямолинейно. Она действительно была необычайно умна, придумав план, который был на волосок от совершенства. Во-первых, она поняла, что ее лучший способ выйти сухой из воды - это создать впечатление абсолютной уверенности в том, что она была за сотни миль отсюда, на условленной встрече, когда была убита Харлоу.

“Я предполагаю, что она позаботилась о том, чтобы множество людей видели ее в Неваде и в самолетах, ” сказал Гидеон, - и, вероятно, в аэропортах тоже”.

“Да”, - согласился Джон, - “многие люди видели ее. Послушайте, док, мне нужно знать, как она это сделала. Как она могла обмануть такого профессионала, как Тилтон? Я имею в виду, ты говоришь, что он отключился более чем на двадцать четыре часа. Как это могло быть?”

“Она и меня одурачила, Джон”.

“Да, ну, я не хотел упоминать об этом”.

Гидеон встал, чтобы достать из морозилки немного льда для своего имбирного эля. “Давайте на минутку вернемся к основам”, - сказал он.

И самой основной аксиомой судебной патологии было то, что процессы разложения начались в момент смерти и развивались с течением времени в достаточно регулярной и предсказуемой прогрессии, пока разложение не закончилось. Вторая самая основная аксиома заключалась в том, что этот прогресс можно было изменить вопросом: “Когда вы узнали все это о судебной патологии?” Раздраженно сказал Джон. “Каждый раз, когда ты оказываешься рядом со свежим трупом, все, что я слышу, это то, что это не твоя область”.

“Он просто выдумывает эту историю с аксиомами”, - сказала Джули как ни в чем не бывало. “Он думает, что именно так должны разговаривать профессора. Признай это, Гидеон.”

“Хорошо”, - сказал Гидеон, улыбаясь, “но то, что я собирался сказать, в любом случае правда. На разложение может повлиять множество факторов, и температура - это номер один. Чем жарче, тем быстрее получается; чем холоднее, тем медленнее получается.

Вот почему охлаждение, конечно, сохраняет все свежим ”.

Именно этот принцип применила Келли. Жалюзи были опущены не только для защиты от любопытных глаз, но, что более важно, для защиты от палящего солнца. Она опустила их, как только убила его. Без сомнения, она также включила кондиционер на полную мощность. Затем она повесила табличку "Не беспокоить", чтобы держать нежелательных посетителей подальше. Потом она уехала в Неваду.

“И когда она вернулась в четверг утром, она пошла в его коттедж, подняла жалюзи и выключила кондиционер. Потом она отправилась кататься верхом.”

Джон свернул ломтик колбасы и откусил половину: “Итак, пришла жара, пришло солнце, светившее прямо на него. Тилтон, естественно, исходил из того, что так было все это время, что тело находилось там на такой жаре с момента убийства ”.

“Верно, мы все были. Но так продолжалось всего около десяти часов. Остальное время, еще часов сорок или около того, оно, так сказать, находилось в холодильнике. Все те изменения, о которых говорил Тилтон - вздутие живота, изменение цвета кожи и все остальное, - за это время значительно замедлились ”.

Он прислонился к раковине, потягивая имбирный эль и морща нос от пузырьков. “Естественно, что Тилтон оценил время ожидания чуть больше десяти часов, но намного меньше пятидесяти, как это было на самом деле. От девятнадцати до двадцати четырех часов, помнишь? Между четырьмя и десятью вечера в среду.”

“В это время Келли, вероятно, была в отъезде по своим делам в Карсон-Сити”, - задумчиво сказала Джули. Она потрогала свою банку с имбирным элем. “Но при чем здесь пластиковая обертка?”

“О, это было еще сложнее. Вы можете замедлить внутренние изменения в организме, снизив температуру, но вы мало что можете сделать - не только с помощью кондиционера для личинок мух. И не было никаких сомнений, что мухи собирались найти Харлоу в спешке ”.

“Примерно через пять минут, по словам Тилтона”, - сказал Джон.

“Это верно. И обнаружение личинок мух на двух- или трехдневной стадии их развития, вместо однодневной стадии яйца, выдало бы это. Так что она...”

“Я действительно хочу это услышать?” - Нервно сказала Джули. Она перестала есть, но осталась там, где была.

“Все не так уж плохо. Она завернула его - вероятно, и его, и стул - в пластик перед уходом, чтобы отогнать мух. Когда она вернулась, чтобы выключить кондиционер два дня спустя, она сняла обертку, и мухи сразу принялись за работу. Результат: яйца на уровне первого дня развития, когда мы нашли его десять часов спустя ”.

“Фу!” - Решительно сказала Джули.

“Я знал, что в этой отрывной полоске было что-то забавное; я просто не мог понять, что именно”, - с сожалением сказал Джон. “Она, должно быть, взяла коробку с собой, но забыла о полоске. Он упал в щель между столом и стеной, помнишь? Легко промахнуться”.

Он проглотил остаток раскатанного ломтика колбасы и вытер пальцы. “Эй, а как насчет запаха инсектицидов, что это все значило?”

“Ну, я предполагаю, что ей пришлось сбегать в универсальный магазин в Кэмп-Шермане, чтобы купить пластиковую упаковку. Это добрых двадцать минут, туда и обратно, и она знала, что за это время мухи, вероятно, начнут откладывать яйца. Итак, ей пришлось убить ту первую партию. Она, вероятно, тоже купила спрей в магазине вместе с пластиковой упаковкой ”.

“Да, хорошее замечание”, - сказал Джон. “Я могу проверить вон там, может быть, кто-нибудь ее помнит”.

“Разве это не означало бы, что это не было запланировано заранее?” Предложила Джули. “Если бы она знала, что собирается им воспользоваться, она взяла бы его с собой, когда поехала в коттедж Харлоу. И ей вообще не понадобился бы инсектицид.”

“Что, войти с готовой коробкой полиэтиленовой пленки, чтобы его запечатать?” Гидеон сказал. “Прямо перед ним?”

“Да, почему бы и нет? Нормальные люди не делают поспешных выводов, что их собираются убить, потому что кто-то входит с коробкой из пластиковой упаковки ”.

Гидеон улыбнулся. “Ты прав. Нормальные люди так не делают ”.

“Дикая штука”, - сказал Джон. Он допил свой имбирный эль и смял банку. “Что ж, полагаю, мне следует пойти и ввести Фаррелла в курс дела и посмотреть, какое дело мы можем возбудить”.

“Подожди минутку, Джон”. Гидеон вернулся к столу и сел. “Какого рода дело ты можешь возбудить? Слушай, мы предполагаем, что Кэлли убила Харлоу, чтобы не дать ему рассказать об убийстве Джаспера, верно? Но какие у нас есть доказательства, чтобы связать ее с убийством Джаспера? Никакого правдоподобного мотива или чего-то еще. Не больше, чем у кого-либо другого. Если на то пошло, у нас нет никаких доказательств, что именно Келли на самом деле убила Харлоу. Любой из них мог бы сделать это таким же образом ”.

“Час назад она вытащила пистолет”, - сказала Джули. “Это неплохо для начала. И все это - жалюзи, пластиковая упаковка, все - вращалось вокруг жонглирования фактором времени. Келли - единственный человек, которому это выгодно ”.

Гидеон посмотрел на Джона. “Как ты думаешь, этого достаточно? В суде?”

“Кто знает, что будет в суде? Это проблема Фаррелла, или, скорее, его окружного прокурора, но я думаю, у нас все в порядке; расследование только набирает обороты. О, и у нас действительно есть кое-что о мотиве. За убийство Джаспера, я имею в виду.”

Исследовательские способности Джулиана Майнора снова принесли свои плоды, сказал им Джон. Майнор выследил Мари Тастин, отставную секретаршу факультета антропологии в штате Невада, которая очень хорошо помнила таинственный телефонный звонок Джаспера. Джаспер потребовал, чтобы Харлоу отправила ему по почте копию рабочей тетради Келли из отдела - записи данных измерений и статистики для диссертационного проекта, который она начала под руководством Джаспера и завершила под руководством Харлоу. Харлоу попросил мисс Тастин достать и отправить копию для него, и мисс Тастин это сделала. Однако она вспомнила, что Келли крайне препятствовала, даже коварно, безуспешно пытаясь удержать мисс Тастин от выполнения ее поручения.

И почему, спросил ее Майнор, Келли повела бы себя таким образом? При этих словах мисс Тастин издала снисходительный смешок. Она не раскрывала секретов, говоря ему, что Харлоу Поллард не была самым требовательным или заинтересованным научным руководителем диссертации. Те студенты, которым посчастливилось нарисовать его, как правило, шли своим путем без излишне строгого руководства. И это было замечено за тыльной стороной многих рук - ср. Тастин не мог сказать, было ли это правдой или ложью - что Келли Даффер воспользовалась этим обстоятельством в большей степени, чем большинство из них , и была несколько свободна в статистических манипуляциях. Имела ли мисс Тастин в виду, что Келли подделала свою диссертацию, спросил Майнор. Мисс Тастин сдержанно кашлянула. Ну, что касается этого, она вряд ли была в том положении, чтобы говорить. Она просто сообщала о том, что было обычной сплетней.

“Так что вы об этом думаете, док?”

“Интересно”, - сказал Гидеон. “Ты думаешь, Джаспер подозревал, что Келли подделала свои результаты? Может быть, просмотрел ее рабочую тетрадь и убедился, что у нее есть? Столкнулся с ней в Уайтбарке?”

“Могло быть. Рабочая тетрадь исчезла вместе с его одеждой и всем остальным. Все решили, что они сгорели в автобусной аварии. Но, конечно, он никогда не садился в автобус, не так ли?”

“Ты хочешь сказать, что она убила его за это?” Джули сказала. “Почему? У нее уже была степень. Джаспер не смог бы забрать это, не так ли?”

“Может быть, и нет”, - сказал Гидеон, - “но она только начинала свою карьеру. У нее была новая должность ассистента профессора в штате Невада. Ее диссертация была опубликована в виде крупной монографии. Если бы Джаспер предал огласке - а он был из тех мужчин, которые сделали бы это, - это погубило бы ее с самого начала. Ни один приличный университет не прикоснулся бы к ней ”.

“Хорошо, я могу это видеть, но зачем Харлоу вмешиваться? Он уже был известен. Небольшая неосторожность не стоила бы ему карьеры ”.

“Знаешь,” сказал Гидеон, “я предполагаю, что Харлоу не имел никакого отношения к настоящему убийству, что Келли пришла к нему позже и заставила его подделать стоматологическую карту”.

“С какой стати ему соглашаться на это?”

“Ну, она легко могла загнать его в угол на следующее утро, после того как они услышали о крушении автобуса, и сказать ему: ‘Смотри, я его слегка толкнула, он ударился головой и умер. А теперь помоги мне! Я также спас твою репутацию - ты должен был курировать мою диссертацию. В любом случае, он мертв, не так ли? Какая разница, что это значит?”’

“Да, я мог видеть, как это происходит вот так”, - сказал Джон. “На самом деле, может быть, она действительно никогда не хотела убивать Джаспера. Может быть, она пошла повидаться с ним после жаркого, чтобы в последний раз попытаться заставить его замолчать; ну, знаешь, отдаться на его милость.”

“С Джаспером?” Гидеон сказал. “Удачи”.

“Ну, это то, что я имею в виду. Может быть, она просто потеряла контроль; толкнула его или что-то в этом роде. Или, может быть, он упал; он был изрядно пьян, судя по тому, что все говорят. Ты сказал, что эти трещины у него на голове были от падения, не так ли? Это могло быть непреднамеренно ”.

Гидеон кивнул. “Но не удушение”.

“Нет, не удушение. И не то, что случилось с

Харлоу.” Джон встал. “Огромное спасибо, док. Я собираюсь перейти в Bend и посмотреть, что у нас будет дальше ”.

Гидеон стоял рядом с ним. “Джон, эта штука с ее мотивом, диссертация. Звучит неплохо, но, знаешь, на данный момент это просто ...”

“Непроверенное предположение”.

Гидеон рассмеялся. “Ну, да. Может быть, даже непроверяемо, поскольку рабочая тетрадь исчезла ”.

Джон ухмыльнулся ему в ответ, кожа вокруг его глаз собралась в морщинки. “Ну, на самом деле, великий Джулиан обнаружил кое-что, что могло бы помочь. Копия ее диссертации в библиотечных стеллажах - с 125-страничным приложением, полным статистики. Мелким шрифтом. Я надеялся, что, э-э, смогу убедить какого-нибудь заслуживающего доверия, общественного мнения антрополога, э-э, вроде как пройтись по этому вопросу в ближайшие несколько недель и посмотреть, сможет ли он что-нибудь выяснить. Знаешь, посмотри, соответствует ли статистика тому, что она говорит, или что ты там, черт возьми, делаешь ”.

“Я ненавижу статистику”.

“Это действительно было бы полезно. Это может создать или разрушить дело, док.”

Гидеон поник. “Какой длины диссертация?” “Длинный”.

“О чем это?”

“Хороший вопрос”. Джон достал свой блокнот из кармана рубашки, открыл его и протянул Гидеону. “Вот название”,

Это было напечатано аккуратными печатными буквами. Цефалометрический половой диморфизм в четырех родственных популяциях (n= 572): многофакторное исследование с использованием дискриминантного функционального анализа.

Гидеон откинулся на спинку стула со стоном жалости к себе. “Великий Боже-о-могучий”.

К тому времени, как они медленно пошли обратно к своему коттеджу, уже стемнело. Надвигалась очередная гроза; они чувствовали это в тяжелом, влажном воздухе и время от времени видели бледные вспышки молний на северо-западе, вероятно, в районе застывших одиноких потоков лавы на перевале Маккензи. Это было так далеко. Раскатистые раскаты грома были похожи на эхо, слабое и ворчливое, и достигли их ушей через долгие секунды после того, как вспыхнула молния.

Они стояли на крыльце, глядя на эту далекую выставку, рука Гидеона обнимала Джули, голова Джули склонилась к его плечу, ее рука покоилась в его заднем кармане. Слева от себя они могли видеть мерцание огня сквозь деревья и слышать приглушенный ночью шум разговоров и смеха. Несколько несгибаемых все еще были в зоне для пикника, возможно, не желая уходить, пока не убедятся, что все странные вещи, которые должны были произойти, произошли.

“Гидеон?”

“Мм?”

“Тебе действительно обязательно оставаться до завтра?”

Он наклонил голову, чтобы посмотреть на нее, и улыбнулся. “Уже достаточно отдохнул и расслабился?”

“Я не знаю, смогу ли я еще что-нибудь вынести. Разве не было бы здорово пойти домой завтра утром?”

“Mal.”

“Это ”да"?"

“Да”.

Она обняла его. “Давай выедем пораньше, чтобы утром мы могли отправиться в путь. Как насчет восьми?”

“Как насчет семи?” Гидеон сказал.

ГЛАВА 22

К утру небо над Каскадами очистилось, но примерно в то время, когда они пересекли Колумбию и въехали в Вашингтон, дождь начался снова; не горная гроза предыдущей ночи, а обычный, туманный, прохладный, серо-зеленый дождь прибрежных низменностей. Даже для Гидеона это выглядело хорошо. У него было достаточно тепла и солнца, чтобы продержаться какое-то время.

И в такую погоду на вас не налетели бы мухи-мотыльки.

“Как она могла достать пистолет в самолете?” Внезапно сказала Джули.

“О, я разговаривал с Джоном как раз перед нашим отъездом. Она, вероятно, никогда не ела этого в самолете. У нее было разрешение в течение долгого времени, и у нее был пистолет с собой в машине, когда она ехала на конференцию в первую очередь. Это то, что она говорит, и Джон верит ей ”.

“Значит, она разговаривает с полицией?”

“Нет, это почти все, в чем она призналась. Она ждет своего адвоката, прежде чем скажет что-нибудь еще.”

“Или, может быть, для того, чтобы писатели, пишущие о настоящих преступлениях, сновали вокруг. Какая из этого получится книга ”.

Гидеон рассмеялся. “Наверное, так. Послушай, у меня есть к тебе вопрос; на самом деле, два. Я не могу понять, почему Келли - или, кто знает, может быть, это была Харлоу - украла эти обгоревшие кости с витрины Миранды. Какой в этом был бы смысл?”

“Очевидно, чтобы ты не узнала, что они на самом деле не принадлежали Джасперу”.

“Джули, не было ни малейшего шанса, что я бы это понял, не только увидев их в деле. Они знали это ”.

“Я не имею в виду тебя одного, я имею в виду всех вас. Поставь себя на место Кэлли и Харлоу. Как бы ты себя чувствовал, если бы эти красноречивые кости сидели там под пристальным взглядом сорока профессиональных антропологов - таких людей, как ты и Нелли...

“Привет, спасибо”.

“А ты бы не беспокоился, что, возможно, ты забыл что-то, что кто-нибудь увидит, о чем ты даже не думал?" Ты бы не захотел так рисковать ”.

“Знаешь что? Ты прав.”

“Ну, ты не должен казаться таким изумленным. Какой у тебя еще вопрос?”

Гидеон съехал на обочину, чтобы пропустить лесовоз со скоростью семьдесят пять миль в час, проносящийся мимо, извергая щепки и пыль. “Я думаю, этот сложнее. Если предположить, что это Келли украла эти кости, зачем ей было сбрасывать их в ручей, где она это сделала, прямо рядом с природной тропой? Она могла бы избавиться от них где-нибудь, где никто никогда бы их не нашел ”.

“Ты имеешь в виду, почему она не раздавила и не смыла?”

“Именно”.

“О, я думаю, что знаю ответ на этот вопрос”.

Он посмотрел на нее. “Ты делаешь?”

“Конечно. Это был своего рода страховой полис, на случай, если кто-нибудь сможет вывести кражу на нее. Она выбрала место, куда позже могла привести людей и сказать: ‘Разве вы не понимаете? Единственная причина, по которой я забрал их из музея, заключалась в том, чтобы устроить ему достойные похороны - здесь, на природе, которую он так любил, в этом журчащем ручье среди шепчущих сосен ... О, и смотрите! Вот несколько фрагментов, которые случайно зацепились за этот куст, тем самым подтверждая мое утверждение ”.

Он одобрительно кивнул. “Могло быть. Я никогда об этом не думал ”.

“Но вы заметили, что ни один из зубов - единственных частей, которые могли бы доказать, что это был не тот, кем он должен был быть, - случайно не зацепился за куст, не так ли? Нет, их нигде не было найдено ”.

Он улыбнулся и покачал головой. “Раньше ты был таким милым, ничего не подозревающим типом. Когда твой разум начал так работать?”

“Ну, этого не было до того, как я встретил тебя, это точно”.

Прямо перед Порт-Анджелесом они обогнули широкую дугу, с которой открывался потрясающий вид на Олимпийские игры, с видом на широкую, густо поросшую деревьями долину реки Элва и вертикальную зеленую стену хребта Клахане в национальном парке; территория Джули.

“Разве не хорошо быть дома?” - сказала она со вздохом. “Боже мой, что за неделя. ВАФА никогда не смирится с этим ”.

“О, я не знаю. В этом есть одна хорошая вещь, которую можно сказать. Я имею в виду, помимо резко возросшей регистрации в 1993 году.”

“Что бы это могло быть?”

Он рассмеялся. “Я не думаю, что у них возникнут какие-либо проблемы с выбором самого дикого случая за последние десять лет”.

Элкинс А. Маленькие крошечные зубки 553k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Ледяные тиски 536k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Хорошая кровь 558k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Братство страха 474k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Сердца мертвецов 549k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Проклятия! 437k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Обманчивая ясность 503k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Умирающий На Лозе 549k "Роман" Детектив, Приключения

Элкинс А. Мерцающий свет 529k "Роман" Детектив, Приключения

Маленькие крошечные зубки

Аарон Элкинс

ПРОЛОГ

Перу: Бассейн верхней Амазонки, 4 августа 1976 года

Будучи Чаякурос, они знали, что мир наяву, мир, который, как нам кажется, мы видим, не что иное, как иллюзия. Реальный мир, истинные связи между причинами и их следствиями раскрываются только через ритуальное питье аяхуаски. Это они оба сделали под церемониальным руководством старой Чайи. Горькое варево сначала очистило их, а затем существа из Другого Мира пришли, чтобы направлять их.

“Они уничтожили все растения на своей земле, эти белые люди”, - сказал им устами шамана дух-помощник с птичьей головой. “Теперь они приходят, чтобы уничтожить наши. И тогда придет правительство и сожжет нашу деревню. От тебя зависит, чтобы этого не случилось ”.

Они согласились взять на себя эту задачу. В течение последних трех часов, молчаливые и невидимые, они наблюдали за тремя белыми мужчинами, которые разбили лагерь недалеко от деревни прошлой ночью и теперь шевелились. Но в истинном мире, как и в ложном, существовали отдельные реальности; было место для различий во мнениях.

“Я говорю, убейте их сейчас”. Матсигенга, младший из двоих, говорил свистящим шепотом, но для убедительности ударил кулаком по своей голой безволосой груди. “Мы потратили впустую достаточно времени”.

Мужчина постарше, Джабути-торо, не торопился с ответом, как и подобает более мудрому человеку. “Нет. Они могут быть не от правительства. Они могут быть безупречны ”.

“Ну и что? Они чужие; у них нет родственников. Кто бы отомстил за них? Кто вообще мог знать?”

Они не смотрели друг на друга, когда разговаривали, потому что среди чаякуро для одного мужчины открыто смотреть в глаза другому - смертельное оскорбление. Они лежали, опираясь на локти, и, прищурившись, смотрели сквозь гигантские, изъеденные насекомыми банановые листья и узловатые лианы на троих мужчин, которые сидели на земле на крошечной поляне, прислонившись спинами к стволу упавшего дерева, завтракая блинами с маниокой и холодным кофе. В пятидесяти футах дальше, неровным полукругом, лежали еще шесть индейцев – мужчин и мальчиков помоложе, менее искусных в прятках, выслеживании и убийстве, гордых тем, что находятся в компании двух вождей, и жаждущих учиться у них. Самому младшему и, возможно, самому нетерпеливому из всех, племяннику Матсигенги Шако, еще не исполнилось двенадцати.

В "Коза Ностра" два лидера, Матсигенга и Джабути-торо, были бы известны как “состоявшиеся люди”, люди, которые убивали – “делали из них кости” – чтобы доказать свою ценность как членов Семьи. На столь же эллиптическом языке чаякуро это были какарам, “могущественные”. Их сила проистекала из их успеха в убийстве. Оба убивали врагов. У обоих были отрезаны головы.

Они были одеты почти одинаково. Из всего, что мы могли бы назвать одеждой, у них были только тканые килты из крашеного хлопка. Но они не думали о себе как о голых. Тяжелые ожерелья из зубов ягуара, бивней кабана, орехов и ракушек в изобилии висели у них на шеях. Их лица были выкрашены в оранжево-красный цвет ачиоте, их груди были расписаны древними узорами из белой глины. Заостренные иглы из синих и зеленых перьев ара пронзали их носовые перегородки, а тонкие бамбуковые трубки и другие перья проходили через мочки ушей. Их блестящие, черные волосы были тщательно подстрижены под аккуратную челку и туго перевязаны ободками.

Рядом с ними лежали духовые пистолеты из твердой древесины длиной девять футов, тщательно вырезанные, выдолбленные и любовно отполированные. На шее у каждого мужчины висел пальмовый колчан с дротиками, с которого свисал маленький тканый мешочек из похожего на хлопок капока. Они совершенно не боялись. Аяхуаска сделала их тела твердыми; другие не могли причинить им вреда.

“Я говорю снова”, - с силой прошептал Джабути-торо. “Мы ждем. Мы не убиваем тех, кто не является нашими врагами ”.

Матсигенга что-то проворчал в знак согласия, но он уже принял решение. Злоумышленники умрут. Джабути-торо старел; он больше беспокоился о своей жене и четырех дочерях, чем о защите деревни. Его арутам – душа, которая поддерживала и защищала его и давала ему мужество сражаться – покидала его; каждый мог это видеть. У него больше не было желания убивать. Но Матсигенга так и сделал. Матсигенга должен был бы научить молодых, как должен вести себя мужчина.

Благодаря тому, что аяхуаска все еще циркулировала по его телу, он мог различать будущее, как если бы оно было настоящим. Сквозь веки своих закрытых глаз он видел, как это будет. Он отрывал головы у упавших белых, у каждой одним рубящим ударом своего мачете. Если Джабути-торо не хотел ни одного, Матсигенга взял бы все три, почему бы и нет? Он пропускал кусочки лианы цинципи через их рты и горло, и перекидывал два из них себе за спину. Третий он позволил бы носить юному Киверу. Шейко не терпелось самому отрубить себе голову, но он был еще слишком молод, слишком безрассуден, слишком неуправляем для этого. Возможно, честь носить голову на некоторое время утолит его жажду крови.

На пересечении реки Япо, где у них были припрятаны глиняные кувшины, должен был начаться процесс усадки. Он попросил бы Кивера помогать ему. Шако был сыном его сестры; Матсигенга отвечал за его обучение. Среди чаякуро за воспитание мальчика отвечал дядя по материнской линии, а не отец. Они разрезали кожу на затылках, затем вытаскивали черепа и бросали их в реку в качестве подарка пани, анаконде. Они отваривали шкурки в речной воде, высушивали их, а затем выворачивали наизнанку, чтобы соскрести “Они шевелятся”, сказал Джабути-торо. “Они уходят. Мы последуем за ними.” Его голос стал жестче. “Если они не приблизятся к хайо, мы их отпустим, ты понимаешь?”

“А если они появятся?”

“Тогда их нужно убить. Но подождите. Смотреть. Они могут быть не такими, какими кажутся ”.

Действительно, они были не такими, какими казались. Это были два брата по имени Фрэнк и Тео Молина и их друг Арден Скофилд. Трио предприимчивых молодых американцев, их не интересовали хайос, сады из листьев коки, которые жители Амазонки выращивали в течение тысячи лет, но теперь правительство Перу признало их незаконными. Все трое были многообещающими студентами-выпускниками Гарварда по этноботанике, изучению того, как народы мира используют местные растения для приготовления пищи, лекарств, снадобий, одежды и всего остального. После получения степеней бакалавра Арден и Тео продолжили обучение в Гарварде, готовясь к получению степеней магистра со специализацией по южноамериканской флоре. Они прибыли на Амазонку всего десять дней назад. Фрэнк Молина – на шесть лет старше своего брата и на пять лет старше Ардена и самый серьезный ученый из троих – последние десять месяцев жил в Икитосе, завершая полевую работу над своей докторской диссертацией об использовании индейцами Амазонии Brunfelsia grandiflora, представителя семейства картофельных, для лечения заболеваний десен.

Но эти амбициозные молодые люди охотились не за этим растением и не за каким-либо другим лекарственным растением. Это была бразильская гевея – каучуковое дерево, и на нем они хотели заработать много денег.

За все время своего существования Амазонка знала нечто, напоминающее процветание, но однажды: во время каучукового бума конца 1800-х годов, когда странное, новое, упругое вещество было королем. Самый лучший каучук в мире добывался из амазонских деревьев, и огромные состояния были сделаны в шумных, сногсшибательных городках в джунглях по обе стороны великой реки Амазонки, Манаусе, Бразилия и Икитосе, Перу. Но семена разрушения – буквально семена – уже были посеяны. Английский ботаник по имени Генри Уикхем в 1870 году контрабандой вывез семьдесят тысяч семян из Южной Америки и доставил их в Малайзию. Пять лет спустя появились новые растения, и через тридцать лет они превратились в огромные деревья, превосходящие даже те, что растут на Амазонке. К 1913 году Малайзия и Сингапур стали новыми столицами каучукового рынка. Амазонский бум потерпел крах.

Но в начале 1970-х годов малайзийские плантации гигантского каучукового конгломерата Gunung Jerai столкнулись с собственными проблемами; их деревья были уничтожены ужасной болезнью, которая была известна как южноамериканский листопад, но была способна поражать гевею в любой точке мира. Так случилось, что Арден и Тео, которые следили за подобными вещами, услышали от одного из своих профессоров об изолированном регионе недалеко от слияния рек Уитото и Амазонки, всего примерно в тридцати милях вверх по реке от Икитоса, где росли каучуковые деревья, которые были удивительно устойчивы к фитофторозу. Арден, самый сообразительный и решительный из троих, связался с Гунунгом Джераем, чтобы выяснить, заинтересованы ли они в том, чтобы увидеть семена этих деревьев, местоположение которых он благоразумно держал при себе.

Они были заинтересованы вполне, достаточно, чтобы покрыть расходы на трехнедельную экспедицию на Амазонку для Арден и Тео, которые должны были забрать брата Тео Фрэнка в Икитосе. Гунунг Джерай заплатил бы две тысячи долларов за жизнеспособный образец из тысячи семян. Если бы при тестировании они оказались действительно устойчивыми к гниению, было бы еще десять тысяч долларов. А через пять лет, когда молодые деревья будут обрезаны в первый раз, они заплатят дополнительно по сто долларов за каждое выжившее продуктивное дерево. Деньги должны были быть выплачены Ардену, который вызвался разделить их поровну со своими двумя партнерами.

Вероятная сумма превышала сто тысяч долларов, и это было так же хорошо, как на их банковских счетах прямо сейчас. В рюкзаке Ардена был сетчатый пакет, покрытый марлей, в котором лежали двенадцать сотен устойчивых к фитофторозу семян гевеи бразильской. Собрать их было нелегко. На Амазонке, как почти нигде больше, деревья росли не в виде насаждений, а скорее широко разбросанными поодиночке или парами, часто на расстоянии нескольких миль друг от друга. Трем индейцам племени тикуна, которых они наняли, потребовалось пять дней, чтобы собрать их. Индейцам платили эквивалент двух американских долларов в день на человека, и они посмеивались между собой над безрассудством белых людей, которые платили хорошие деньги за вещи, которые любой мог найти, просто гуляя по джунглям и держа глаза открытыми.

“Давай пойдем”, - сказал Арден, вставая и взваливая драгоценный рюкзак на плечи. “Если мы начнем двигаться, то к вечеру должны вернуться в Икитос”.

“Икитос”, - сказал Фрэнк со вздохом. “Горячая еда, холодное пиво, душ...”

“Чистые рубашки, бреется...”

“Девушки, которые носят одежду”, - вставил Тео, хитро изогнув бровь, и все они рассмеялись.

На то, чтобы свернуть и упаковать их гамаки и москитные сетки, ушло всего несколько минут, и вскоре они снова были на неровной тропе – вероятно, по старой тропе оленя или капибары, – которая вела обратно к берегу и разбитому старому лайнеру Bayliner, который они арендовали в Икитосе. Его подвесной двигатель кашлял и тревожно заикался всю дорогу вверх и даже заглох на них полдюжины раз, но обратный путь будет легче. Икитос был ниже по реке. Они могли бы всплыть обратно, если бы пришлось.

Всего через несколько минут тропинка привела их к большому, расчищенному, относительно аккуратному участку с кустарниками высотой в голову с яркими желто-зелеными листьями, крошечными желтыми цветами и красными плодами, похожими на кофейные бобы.

У входа в нее Фрэнк поднял руку. “Эй, подержи это. Ты знаешь, что это такое, не так ли? Это хайо. Кокаин. Я думаю, может быть, мы хотим обойти это ”.

“Вокруг него”, - сказал Арден с резкостью в голосе, - “означает вокруг болот по обе стороны от него. Это слишком много дополнительного материала для покрытия. Не знаю, как вы, но я устал. И я хочу поужинать сегодня вечером в Икитосе. Я больше никогда не хочу смотреть на кусочек маниока ”.

“Конечно, я тоже, но мы здесь на границе со страной Чаякуро”, - сказал Фрэнк. “Это легко могло бы принадлежать им, и они не совсем такие, скажем так, “гостеприимные”, как наши друзья из Тикуна. Я работал с ними один или два раза, и поверь мне, ты же не хочешь их разозлить ”.

“Наш хороший друг из племени Тикуна Тапи”, - сказал Арден, имея в виду индийского гида, который привел их так далеко, а затем вернулся домой прошлой ночью, - “сказал нам просто придерживаться тропы, и мы вернемся на лодку через пару часов. Поскольку компас работает неправильно, не думаете ли вы, что мы должны просто следовать его инструкциям? Ты действительно хочешь снова рискнуть заблудиться?”

“Ну, нет, конечно, нет, но я думаю, что я мог бы снова найти тропинку ...”

“Ты думаешь. О, это просто великолепно ”.

“Смотри, Арден”, - сказал Тео. “Фрэнк прав. Мы не хотим возиться с Чаякуро. Мне нравится моя голова такого размера, какая она есть ”.

“Ради всего святого, что с вами двумя такое?” Арден взорвался. “Сейчас пять часов чертового утра. Ты думаешь, у этих парней есть охранники в это время суток, которые следят за толпами людей, которые проходят здесь? Они все еще спят, что я и намереваюсь сделать завтра в это время ”.

“Да, конечно, но...”

“Смотри, мы войдем в игру и выйдем из нее меньше чем через минуту. Мы потратили на споры об этом больше времени, чем потребуется, чтобы разобраться с этой чертовой штукой ”.

“Я не знаю...” Пробормотал Фрэнк, покусывая губу. Хотя он был самым старшим из троих, по натуре он был наименее напористым. “Theo?”

Плечи Тео поднялись в безропотном подчинении. “Какого черта, давай сделаем это. Арден - босс ”.

“Я такой?” Сказал Арден. “Эй, спасибо, что рассказала мне. Как насчет того, чтобы посвятить в это своего брата?”

Фрэнк тоже сдался. Его открытое лицо расплылось в улыбке, и он размашистым жестом пригласил Арден продолжать. “Веди, Макдафф. Просто иди быстро, ладно?”

Чаякуро следовали за ними на расстоянии ста футов, бесшумно проскальзывая сквозь подлесок и свисающие лианы, как ягуары, которых они почитали. Они наблюдали, как незнакомцы вошли в сад коки. Едва обменявшись взглядом с Джабути-торо и едва заметно опустив подбородок, каждый мужчина вытащил из своего колчана дротик, смоченный ядом, прежде чем они покинули деревню. Из каждого тканевого мешочка брали по щепотке капока, смачивали слюной и насыпали на задний конец дротика. Отчасти это было сделано для того, чтобы дротик летел правильно, но в основном для того, чтобы закрыть внутреннюю полость духового ружья, чтобы поток воздуха не проходил бесполезно вокруг дротика, а вместо этого продвигал его вперед. Длинные трубки были подняты к их губам и нацелены. Оба мужчины быстро, неглубоко набрали полные рты воздуха, и…

Тьфу.

Тьфу.

Дротик для духового ружья Chayacuro изготавливается путем срезания листовой части пальмового листа цвета слоновой кости, оставляя только прямое, тонкое центральное ребро, которое затем несколькими умелыми движениями заостряется до кончика. Это около десяти дюймов в длину и ненамного толще зубочистки. Если бы он появился рядом с решеткой для барбекю среди деревянных шампуров для канапе, никто бы не посмотрел на него дважды. Яд, в который его макают, представляет собой курареподобный экстракт, выжатый из кожи ядовитой лягушки-дротика, Phyllobates terribilis, и является одним из самых мощных ядов, известных человеку. Птица, пораженная таким дротиком, упадет парализованный на дереве за десять секунд и мертвый через тридцать. Белке или маленькой обезьянке потребуется три-четыре минуты, чтобы умереть, ленивцу или тапиру - пятнадцать, человеку - от тридцати минут до трех часов, большую часть которых он проводит в полном параличе. Смерть наступает в результате асфиксии. Кураре и его родственники - это нервно-мышечные блокаторы, которые сначала делают мышцы вялыми и невосприимчивыми, а затем и вовсе парализуют их. Когда мышцы, которые контролируют легкие, больше не способны их надувать, жертва задыхается. Особый ужас отравления кураре заключается в том, что сознание не затрагивается до самого конца. Жертва-человек может ясно мыслить и чувствовать, что постепенно становится недееспособным, но очень скоро не может говорить, звать на помощь или даже жестикулировать.

В руках стрелка из племени чаякуро дротик может быть точным на расстоянии более ста футов, расстояние, которое он пролетает менее чем за одну секунду. Как только он выходит из духового пистолета, звука не слышно. Можно уничтожить целую стаю обезьян, прежде чем они осознают опасность. Хищные животные, которых едва не хватились, продолжают свой мирный выпас, ничего не боясь. Но стрелки из чаякуро не часто промахиваются.

“Ой”, - сказал Тео. “Черт”.

Арден взглянул на него и, к своему ужасу, увидел тонкий дротик, торчащий из задней части шеи Тео. Тео, возможно, думая, что он отмахивается от жалящего насекомого, потянулся к нему и вытащил его. Он, Арден и Фрэнк секунду стояли, уставившись на это, затем посмотрели друг на друга испуганными глазами. Все знали, что это было. Все знали, что это значит. Тео издал полурыдание и бросил его на землю.

Когда второй дротик поразил Ардена, но чудесным образом застрял в его рюкзаке, они бросились под прикрытие джунглей.

“Я ... не думаю, что они ... преследуют нас больше”, - выдохнул Тео.

Они преследуют нас, все верно, подумал Арден, но ничего не сказал. Его сердце бешено колотилось, и ему понадобилось все его дыхание, чтобы продолжать двигаться. Трое американцев бежали почти десять минут, неуклюже продираясь сквозь джунгли и неумело отбиваясь своими мачете, когда это было необходимо. Двигаясь по тому, что они считали диагональной дорожкой, они уже должны были достичь тропинки, но если бы они это сделали, они, должно быть, прошли прямо по ней, не осознавая этого. Но не было возможности вернуться назад, чтобы поискать это. Все, что они могли делать, это продолжать двигаться в том направлении, о котором Арден думал – молился – в целом в правильном направлении. Единственный, у кого было оружие – маленькая полуавтоматическая "Беретта", – он вытащил его из кобуры и теперь сжимал в правой руке.

У него не было сомнений в том, что Чаякуро идет по их следу. В ранние утренние часы, как только стихал жуткий предрассветный гомон птиц и обезьян-ревунов, в тропическом лесу становилось очень тихо. Звуки разносятся далеко, и несколько раз он улавливал голоса индейцев, пугающе спокойные и односложные. В отличие от американцев, они не спешили. В отличие от американцев, они знали, что делали. Кроме того, все более волочащиеся ноги Тео производили достаточно шума, чтобы его услышали в Икитосе.

“Может быть… может быть, они просто ... хотели ... отпугнуть нас”, - сумел выдавить Тео, сопровождая это “Уфф!”, когда он кубарем скатился через упавший ствол.

Конечно, мрачно подумала Арден, и, возможно, они забыли обмакнуть свои дротики в яд. И, может быть, твое бедное серое лицо и твои нескоординированные движения – это был третий раз, когда Тео упал, – это просто в моем воображении.

“Господи, Тео”, - сказал Фрэнк. “Ты должен следить… куда ты направляешься.” Он сказал это с какой-то небрежностью, стиснув зубы, пытаясь убедить себя – убедить их всех, – что с его братом ничего не случилось, кроме простой, испуганной неуклюжести.

Тео знал лучше; Арден могла видеть это в его глазах, когда они с Фрэнком поднимали его на ноги.

“Ну, пошли”, - сказал Тео, но он просто стоял там. Теперь его речь заметно замедлилась и была больше невнятной, чем слов. Он больше не мог сжимать губы. Его организм отказывал. “О, черт, мне нужно… Мне нужно… ложись”. Он обмяк на Фрэнке.

“Тео”, - настойчиво сказал Фрэнк. “Ты не можешь лечь. Давай, мы должны продолжать ”.

“Б... приятель… Я не могу… Я могу...” Его веки были опущены; слюна стекала по подбородку.

Фрэнк вытер их пальцами, его глаза наполнились внезапными слезами. “Тео, у тебя получится, мы тебя туда доставим, братан”.

“Не волнуйся, Тео, мы справимся”, - сказал Арден. “Давай, приятель”.

Быстро каждый из них закинул одну из вялых рук Тео себе на плечи и перешел на рысь, насколько это было возможно. Тео был таким же инертным и таким же ужасно тяжелым, как труп.

“Искусственное дыхание”, - задыхаясь, произнес Арден, пока они боролись дальше. “Достань его… в лодку ... искусственное дыхание”.

Это было главным образом для Тео, если он все еще мог их слышать. Как они все знали, если бы можно было применять искусственное дыхание до тех пор, пока действие токсина не отступит, жертва могла бы выздороветь, и Арден хотела, чтобы он знал, что они не забыли.

“Правильно”, - радостно сказал Фрэнк. “Мы будем... по очереди. Все... поужинаем в Икитосе… сегодня вечером”. Но его глаза закатились назад, и он начал шататься под весом Тео. Он был более изящного телосложения, чем Арден, и он явно был в агонии, на самом краю своей веревки.

Как и более сильный Арден. Его поясница ныла от боли, и каждый вдох вгонял осколки стекла в легкие. Его ноги не болели; он больше не бежал, только двигал каждой ногой по одному мучительному, неуклюжему шагу за раз. Сколько еще он мог заставить их вырвать? И они действительно приближались к лодке, или они углублялись в страну Чаякуро?

Снова, казалось бы, в нескольких сотнях футов позади них, послышался случайный, негромко произнесенный слог или два из языка чаякуро.

Фрэнк замедлился, борясь за воздух. “Не могу... нести... больше!” - простонал он. “Нужно... уложить его”.

Арден тоже не смог бы тащить Тео дальше, и он со смешанным чувством вины и облегчения выскользнул из-под руки Тео и помог Фрэнку осторожно уложить его на мшистую землю.

Фрэнк присел на корточки рядом с лежащим на спине неподвижным телом и посмотрел на Ардена. “Мы должны спрятать его. Мы не можем позволить им...” Он не мог заставить себя сказать это. “Ты берешь его за ноги. Я возьму...”

“Ты что, с ума сошел?” Арден плакала хриплым шепотом. “Они прямо за нами. Ты хочешь, чтобы мы все умерли?” Он дергал Фрэнка, когда тот говорил. “Давай!”

Фрэнк сопротивлялся, сердито шлепая Ардена по руке. “Он все еще жив. Он может слышать нас ”.

Глаза Тео были открыты, хотя и неподвижны. Он тоже мог их видеть. Но они ничего не могли поделать. О том, чтобы тащить его дальше, не могло быть и речи. “Тогда черт с тобой”, - сказал Арден, выпрямляясь и отворачиваясь. “Я ухожу”.

“Подожди! Я кончаю, я кончаю!” Фрэнк быстро наклонился, чтобы поцеловать Тео в лоб. “Не волнуйся, братишка, мы вернемся за тобой”, - сказал он, захлебываясь словами. Слезы капали с кончика его носа, но он позволил Ардену поднять его на ноги.

Они спешили всего минуту или около того, прежде чем остановились как вкопанные при звуке голосов Чаякуро, разносившихся в тихом, тяжелом воздухе; не лаконичные слоги, которые они слышали до сих пор, а возбужденное бормотание.

Фрэнк крепко зажмурил глаза. “О, Боже, они нашли его. О, пожалуйста, нет ”.

“Не обязательно. Они... ” Голос Ардена замер в горле от безошибочно узнаваемого звука мачете, разрубающего что-то, что не совсем походило на дерево. “Мне жаль, Фрэнк”.

Фрэнк обратил пораженный взгляд на звук и фактически начал вслепую спотыкаться в том направлении.

Арден схватил его за воротник. “Что, черт возьми, ты делаешь? Мы ничего не можем для него сейчас сделать. Давай, избавься от этого. Мы должны продолжать ”.

Фрэнк позволил Ардену развернуть себя и снова подтолкнуть к движению вперед, но теперь он был похож на человека в трансе, идущего туда, куда Арден толкал или тащил его. Они сбросили свои тяжелые рюкзаки – драгоценный мешочек с семенами теперь висел на поясе Ардена – и они пересекали менее густо заросшую местность, где идти было легче и тише, и у них было меньше шансов быть подслушанными.

Но то же самое было верно и для Чайакуро.

“О!” - воскликнул Фрэнк, когда дротик поразил его в мягкое V-образное пространство чуть ниже левого уха и за линией подбородка. “О, нет”.

Как и его брат до него, он вырвал его и выбросил. Как и в случае с его братом, это не имело особого значения. Уже наполовину парализованный, возможно, от горя или отчаяния, он, спотыкаясь, последовал за Арденом в более густые, более скрывающие заросли, но прошел всего пятьдесят ярдов, прежде чем рухнуть кучей на ноги Ардена, заставив их обоих растянуться. Арден быстро поднялся на ноги, но Фрэнк остался лежать там, где был. Одна дрожащая рука потянулась к Арден.

Арден отпрянула от него, как будто это была змея. Кожа на задней части его шеи инстинктивно напряглась от укола, который наверняка должен был последовать в любой момент. “Фрэнк...”

Вместо дротика стройный обнаженный индеец выскочил из кустарника всего в пяти ярдах от них и замер, потрясенно уставившись на них с открытым ртом. У него было невероятно длинное духовое ружье, длиннее, чем он сам, но он был всего лишь юношей, худым и без мускулов, как заметил Арден, не старше двенадцати или тринадцати.

“Хахххх!” Он погрозил им духовым пистолетом.

Арден, в каком-то собственном тупом шоке, поднял "Беретту" и выстрелил ему в грудь, затем выстрелил еще раз, когда он со вздохом рухнул на пол.

Было неясно, осознавал ли Фрэнк вообще, что произошло. Его взгляд был рассеянным. “Арден, не оставляй меня здесь”, - сказал он хрипло. “Я могу это сделать. Просто помоги… просто... ухх...”

Арден развернулся и убежал, но быстро остановился. Поколебавшись всего мгновение, он побежал обратно туда, где лежали Фрэнк и мальчик. Глаза мальчика были открыты, он смотрел в небо. Из-под его плеч растекалась лужа крови, но две черные дыры в груди были почти бескровными.

“Арден...” - сказал Фрэнк, его глаза сияли. “Спасибо… Спасибо. Да благословит вас Бог… Я знал… Я знал, что ты не...”

Арден старалась не смотреть на него. Он схватил мешочек с семенами, который отвязался от его пояса, когда они оба упали, и бросился обратно в джунгли, к реке.

12 августа 1976

Мистер А. К. Чуа

Исполнительный вице-президент по исследованиям и разработкам

Gunung Jerai Industries Sdn. Bhd.

Уровень 3, здание Амода, № 22 Джалан Имби

Куала-Лумпур

Дорогой мистер Чуа:

Было приятно встретиться с вами в Майами ранее на этой неделе. Я надеюсь, что вы (и семена гевеи) благополучно долетели обратно в Куала-Лумпур.

Как вы просили, я излагаю в письменном виде трагические события, которые сопровождали хранение этих семян.

4 августа этого года, приобретя тысячу устойчивых к фитофторозу семян гевеи бразильской, на которые мы заключили контракт (плюс еще двести в качестве подкрепления на случай порчи), мои спутники, Теодор и Франклин Молина, и я подверглись нападению индейцев Чаякуро без всякого повода, когда мы возвращались к лодке, которую оставили на Амазонке для обратного путешествия в Икитос. Первым признаком их появления было то, что Тео был ранен в шею отравленным дротиком из духового ружья. Второй дротик попал в мой рюкзак.

Мы немедленно бросились к лодке, которая, как мы полагали, была примерно в двух милях дальше. На протяжении нескольких сотен ярдов мы прорубали себе путь через джунгли, а индейцы преследовали нас на некотором расстоянии позади. Когда Тео больше не мог бегать или даже ходить, мы с Фрэнком пронесли его между нами еще несколько сотен футов, пока не стало неизбежно очевидно, что он мертв. Когда наши силы иссякли, а индейцы приближались, у нас не было выбора, кроме как оставить его и продолжить наше собственное бегство.

Несколько минут спустя в Фрэнка тоже попал дротик, и он сразу же проявил признаки истерики. Я был не в состоянии остановить его от дикого бегства через джунгли в том, что, как я был уверен, было неправильным направлением. Тем не менее, я побежал за ним, догнав его только тогда, когда он споткнулся и упал. В этот момент внезапно появился один из индейцев, размахивая духовым пистолетом. Мне удалось выстрелить в него как раз в тот момент, когда он собирался выпустить еще один дротик.

К этому времени Фрэнк был полностью парализован, мог двигать только глазами. Очевидно, его неистовая активность ускорила циркуляцию яда. Он умер у меня на руках.

Используя силы, которые у меня оставались, я снова направился к лодке, где завел двигатель и прибыл в Икитос тем же вечером.

Оказавшись там, я подал полный отчет в полицию и пять дней ждал в отеле нашей базы в слабой надежде, что, возможно, я ошибался насчет того, что мои товарищи погибли, что я, возможно, принял паралич за смерть, и что кто-то из них или оба каким-то образом выжили и объявятся. Излишне говорить, что ни один из них этого не сделал.

Если вам потребуется дополнительная информация, я был бы рад предоставить ее.

В заключение, я хотел бы поблагодарить вас за ваш быстрый первоначальный взнос. Я желаю вам удачи с семенами и с нетерпением жду возможности принять ваше любезное приглашение посетить плантации Гунунг Джерай, чтобы своими глазами увидеть новые посадки.

Искренне ваш,

Арден Скофилд

ОДИН

Айова-Сити, штат Айова, тридцать лет спустя: ноябрь 2006

С кувшинами пива не намного дороже, чем за полцены, и горячими крылышками баффало по десять долларов за доллар, Brothers в среду вечером были не лучшим местом в мире или даже в Айова-Сити для спокойных, трезвых размышлений. Заведение было битком набито студентами – университетский городок находился всего в нескольких кварталах отсюда - и уровень шума был достаточным, чтобы дребезжали стекла по всей Дубьюк-стрит.

Тем не менее, спокойное, трезвое размышление было именно тем, ради чего снимался Тим Лоффлер, аспирант престижного этноботанического института Университета Айовы. К сожалению, о “тихой” части не могло быть и речи с самого начала, а “трезвая” часть начала ускользать от него, поскольку он и его четверо приятелей допивали третий кувшин Bud. Но теперь, когда его друзья по очереди играли за соседним столом для настольного футбола, он смог более или менее собраться с мыслями и разобраться в том, что его беспокоило.

Он струсил; вот и все в двух словах. Когда он впервые услышал о предстоящем круизе по Амазонке и узнал, что никто из его коллег-аспирантов не зарегистрировался, он ухватился за этот шанс. Почти целую неделю в дикой природе под руководством своего главного профессора Ардена Скофилда, без других студентов, конкурирующих за внимание Скофилда; это был бы ниспосланный небом шанс оказаться на его хорошей стороне и – наконец–то - получить одобрение темы его докторской диссертации, возможно, прямо тогда и там. Два других члена его комитета – Мэгги Грей и доктор Гас Сливовиц – подписал контракт на это шесть месяцев назад. Только Скофилд сдерживал свое одобрение, весело отсылая его обратно к чертежной доске каждый раз, когда Тим представлял ему чертеж, всегда с одним придирчивым, невероятно трудоемким “предложением” или другим. Ирония заключалась в том, что Тим затронул эту убогую тему специально, чтобы угодить Скофилду, который увлекался такими темами: “Сохранение агробиоразнообразия связано со стратегиями, ориентированными на потребителя, поскольку они относятся к выращиванию нута на центральном Среднем Западе Соединенных Штатов.” Один только взгляд на название практически погрузил его в сон, и вот он трудился над этой жалкой штукой почти три года, и конца этому не было видно, пока Скофилд продолжал трепаться.

Но это было все; у него это было. Трех лет занятий и еще трех лет работы над чертовой диссертацией было достаточно. Это было сейчас или никогда. Ему предложили фантастическую постдокторскую стипендию в Ботаническом музее Гарварда – Гарварда, ради Бога, дедушки этноботаники! – запланировано начало следующего учебного года, загвоздка в том, конечно, что он сам должен был быть добросовестным постдоком, чтобы согласиться на это. Его курсовая работа, комплексные экзамены и языковые требования были устранены давным-давно. Все, что осталось теперь, - это закорючка подписи Скофилда на титульном листе, и он был полон решимости получить ее от него до окончания поездки. Лучшей возможности никогда бы не представилось.

Так почему у тебя холодные ноги? Потому что до него наконец дошло, что большая часть его проблемы со Скофилдом – или, точнее, проблемы Скофилда с ним самим – заключалась в том, что он просто не нравился этому человеку, никогда не нравился. Кто знал почему? Возможно, Скофилд, который любил быть в центре внимания и считал себя величайшим лектором на Божьей зеленой земле, не любил его, потому что Тим раз или два случайно наступил на его изюминку. (Трудно было не сделать этого, когда ты слышал их в десятый раз.) Или, может быть, Скофилд, под видом приветствия-парень-веселый-хорошо-встреченный, не одобрял интерес Тима к этнофармакологии. Первоначально темой диссертации Тима было изучение приготовления и использования галлюциногенных растительных экстрактов индейцами Южного Эквадора – теперь это было то, во что он действительно мог бы погрузиться с головой. Но при этой идее брови-гусеницы Скофилда сошлись вместе, он сунул трубку в рот и скорчил одну из своих дружелюбных, фальшивых гримас типа "ну-ка-теперь-давай-ты-и-я-подумаем-об-этом-вместе", которые означали что угодно, но только не. Тим трусливо сдался и принял тему агробиологического разнообразия в тот момент, когда Скофилд предложил ее. Он еще более трусливо поблагодарил его за это, хотя его сердце упало.

В десятитысячный раз он мысленно пнул себя за то, что не выбрал Мэгги Грей своим основным профессором. С Мэгги, несмотря на ее твердую, саркастичную стервозность, было не только чертовски легко ладить (“Зови меня Мэгги”, - сказала она ему при первой встрече. “Зовите меня Арден” - это то, что он все еще ждал услышать и, вероятно, никогда не услышит), но Мэгги, в отличие от Скофилда, сама сильно интересовалась этнофармакологией и приветствовала бы его эквадорский проект в качестве темы диссертации. Но нет, он ухватился за шанс заполучить знаменитого Скофилда в качестве своего основного профессора, воображая, какую пользу это принесет его карьере.

Какой смех. И по-настоящему раздражало то, что все знали, что предположительно честный Скофилд сам был чертовым наркоманом, или достаточно близок к этому, чтобы не иметь значения. Известно, что его любимым чаем после ужина было что-то под названием Mate Celillo, которое, как он утверждал, было обычным боливийским мате – популярным чаем, часто рекомендуемым при горной болезни и проблемах с желудком, и приготовленным из листьев коки, из которых были удалены вызывающие привыкание алкалоиды. Он пил его, как он утверждал, из-за его пищеварительной свойства и потому, что это был успокаивающий способ закончить день и, таким образом, помог ему уснуть. Но Тим, у которого были свои подозрения, однажды стащил пару его чайных пакетиков и попробовал его, и это его не просто успокоило. В течение часа или около того было удивительно расслабляющее, чрезвычайно приятное чувство парения и благополучия, а затем, сам того не ожидая, он внезапно погрузился в глубокий девятичасовой сон – в своем кресле, во время просмотра телевизора. Несмотря на небольшое разочарование на следующее утро - ничего нового – это была отличная поездка, и Тим предпринял несколько попыток самостоятельно найти кое-что из вещей, но пока безуспешно.

Возвращаясь к Скофилду, возможно, проблема была в том, что парню просто не нравилось его лицо, или нос, или форма ушей – просто химический процесс, по сути необъяснимый и необратимый. Что ж, если так, то к настоящему времени это пошло в обоих направлениях; он едва мог смотреть на Скофилда, не чувствуя, как его желудок переворачивается. Но что бы это ни было, это было там, все верно, и ранее сегодня вечером, когда он и его приятели говорили об этом, один из них затронул уместную тему: “Если ты ему просто не нравишься после трех лет знакомства с тобой, что заставляет тебя думать, что, находясь рядом с ним двадцать четыре часа в сутки, ты будешь нравиться ему еще больше?”

Это был разумный вопрос, и Тим забеспокоился. Он не мог представить, что выйдет из этого ненавистного Скофилда еще меньше, чем раньше, так почему все должно получиться наоборот? Дело было в том, что он никогда не был на высоте рядом с парнем – неуклюжий и глупый, говорил неправильные вещи, обычно чрезмерно подобострастный, но иногда (неизбежно в неподходящее время) чрезмерно напористый, даже допускающий ошибки. Его встречи со Скофилдом неизменно оставляли у него ощущение пустоты и тошноты в животе. Что, если он выбрал неподходящее время, чтобы представить ему последнее воплощение диссертации? Что, если Скофилд снова откажется от этого ?

Что ж, если это случилось, то на этом все закончилось. Достаточно его жизни было потрачено впустую. Он бы выбросил полотенце. Со степенью магистра он, конечно, мог бы преподавать ботанику в колледже для младших классов или, может быть, получить какую-нибудь работу в компании, производящей растительные продукты, или натуральные питательные вещества, или что-то в этом роде. Но прощай, “доктор” Леффлер; прощай, Гарвард; такие долгие, масштабные исследования.

Он покачал головой и налил еще стакан из кувшина. Какого черта, жребий был брошен, он не мог выкрутиться сейчас, и, возможно, это было хорошо, учитывая все обстоятельства. Так или иначе, он направлялся к опыту, который изменит его жизнь на Амазонке. К тому времени, когда все закончится, он точно будет знать, где он находится, и это было чувство, которого у него давно не было.

Чуть более чем в трех кварталах отсюда, в своем кабинете на третьем этаже затемненного корпуса биологии в кампусе Университета Айовы, доцент Маргарет – Мэгги –Грей также размышляла о возможностях предстоящего круиза по Амазонке с Арден Скофилд, которые изменят жизнь.

Одна вещь была кристально ясна. У нее не было будущего в Этноботаническом институте или его родителе, департаменте биологических наук. В очередной раз ее повышение до доцента не состоялось. Это был не такой уж тонкий способ сказать ей, чтобы она нашла другую работу где-нибудь, потому что у нее определенно не было будущего в UI, особенно учитывая новый, ориентированный на расходы план сокращения профессорско-преподавательского состава института в следующем году и перевода его в биологические науки, без какого-либо официального статуса. На этноботанику будут выделены средства только для одного преподавателя, вместо нынешних трех, и у нее не было иллюзий относительно того, кто это будет. Она и Гас Сливовиц были историей, или скоро будут. Гас, увидев почерк на стене, уже подал заявление, и его приняли в какую-то убогую сельскохозяйственную школу в Миссисипи, или, может быть, в один из других не менее ужасных штатов там внизу… Луизиана, Арканзас, Оклахома… которые, если мы собирались быть до боли честными в этом, были примерно тем местом, которому Гас принадлежал все это время.

Глядя со своего рабочего места на освещенные лампами, затененные дорожки кампуса, потягивая желтовато-коричневый портвейн из бокала, она была в подавленном настроении и глубоко обвиняла себя. Она с горечью думала о том, сколько пользы принесла ей ее докторская степень. Столько работы, и куда это ее привело? В тридцать девять лет она все еще была ассистентом профессора с репутацией (вполне заслуженной) язвительной, никуда не идущей старой девы, у которой нет жизни вне лаборатории. И жертвы, на которые она пошла, неправильные повороты на дороге! Если бы она поехала в Лос-Анджелес с Куртом много лет назад, вместо того, чтобы настаивать на том, чтобы спешить обратно, чтобы закончить свою о-о-очень важную курсовую работу в Корнелле, возможно, сейчас у нее была бы жизнь.

Она проглотила остаток портвейна и с мрачным лицом (утром она чувствовала бы себя как в аду) налила еще на два дюйма. Сделай так, чтобы их было три. Что за черт. Все ее прошлое было скрыто под мостом; теперь с этим ничего не поделаешь. Она должна была думать о своем будущем.

И Арден Скофилд, каким бы невероятным это ни казалось, держал ключ к этому. В дополнение к профессорской должности Ардена – его полной профессорской должности – в UI, он был более или менее постоянным профессором с частичной занятостью в Национальном аграрном университете Сельвы в Перу, где он руководил программой повышения квалификации для местных фермеров. В этом университете на следующий год открывалась новая должность профессора медицинской этноботаники, и, по словам Ардена, он уже порекомендовал Мэгги; работа была такой же хорошей, как и у нее, если бы она этого захотела. Она не сомневалась, что это правда. Рекомендация великого, прославленного Ардена Скофилда, несомненно, имела бы большой вес. Кроме того, эта работа была создана для нее. Медицинская этноботаника – изучение того, как коренные народы используют местные растения в лечебных целях, – была ее областью знаний, и она была ближе всего к тому, что вызывало у нее всепоглощающий интерес… ее единственное увлечение, на самом деле; она опубликовала несколько хорошо принятых статей по этому вопросу (и все еще без звания адъюнкт-профессора!). Итак, все, что ей оставалось, это поехать с Арден в Тинго Мария, где находилась школа, и попросить Арден представить ее некоторым администраторам.

И таков был план. Она отправилась бы с нами в круиз по Амазонке, оплачивая свой путь самостоятельно, но помогая Арден по мере необходимости. Эта часть была довольно привлекательной, на самом деле. Пятнадцать лет назад она проводила свою дипломную полевую работу на Рио-Ориноко в Венесуэле и совершила несколько последующих поездок туда, но на этот раз она отправилась в сам бассейн великой Амазонки. Она собирала кое-что - много собирала – и ей не терпелось пообщаться с местными шаманами и курандеро. Эти “необразованные”, не от мира сего индийские целители, носившие в своих головах результаты тысячелетних экспериментов с корой, корнями, листьями и цветами, были первыми и лучшими в мире медицинскими этноботаниками.

Так много полезных с медицинской точки зрения трав и лекарств уже появилось в лечебных практиках индейцев Амазонки: анальгетики, вяжущие, отхаркивающие, снотворные, стероиды, антисептики, жаропонижающие, анестетики. Даже их яды – нейротоксины и паралитики – оказались потенциально полезными. D-тубокурарин, экстракт кураре, был благословенным миорелаксантом, который изменил хирургию. Ротенон, самый безопасный биоразлагаемый инсектицид в мире, впервые был выделен из растительного сырья, используемого индейцами Амазонии в качестве рыбного яда. Какие несказанные сокровища все еще были заперты в умах этих таинственных ученых из джунглей, ожидающих открытия? Излечивает от СПИДа? Болезнь Альцгеймера? Рак? Углубитесь в их древние знания, и вы откроете врата к величайшему хранилищу натуральной медицины в мире. Но время было на исходе. Они были исчезающей породой, эти старые шаманы, и никто не занял их место. Это была возможность, которую она не упустила бы ни при каких обстоятельствах.

После окончания круиза (и это была та часть, которая заставляла ее ворчать про себя между глотками), она полетит с Арден на Тинго Мария, чтобы обсудить детали назначения: обязанности, лабораторное оборудование, проживание и так далее. Затем, если предположить, что она заинтересована, чуть меньше чем через год она снова полетит в Тинго-Марию, но на этот раз по билету в один конец.

Вопрос был в том, хотела ли она этого? Ее испанский был ржавым, но с годом работы над ним это не было проблемой; это был один из двух ее квалификационных языков для получения степени доктора философии. И зарплата была привлекательной, больше, чем она получала в UI, плюс всевозможные отличные льготы. Помимо этого, было бы отличным и немалым удовольствием превзойти Ардена, технически простого адъюнкт-профессора, в иерархии факультета. Но, Иисус Христос, Национальный аграрный университет Сельвы? Национальный аграрный университет джунглей? Насколько это было привлекательно?

А как насчет города, Тинго Мария? Арден, который жил там большую часть каждого года, говорил об этом, но Арден был из тех людей, которым было все равно, или они даже не замечали, где он живет. Мэгги так и сделала. Когда она погуглила город, чтобы посмотреть с других точек зрения, описания не сильно подняли ей настроение. “Тропический, жаркий и влажный”, “неряшливый, уродливый городок”, "столица Перу, где торгуют наркотиками”, "самый унылый вид ‘современного’ обветшалого южноамериканского городка, собранного из ничего в 1938 году и уже ржавеющего на куски”. Не так много, чтобы привлечь ее туда.

С другой стороны, что у нее было в Айова-Сити?

“Ой”.

Мел Пуласки осторожно снял пластырь – ну, это был не пластырь, а комок ваты, удерживаемый обрывком клейкой ленты; департамент здравоохранения округа Провиденс заявлял о своем недовольстве текущим бюджетом – со своего мускулистого предплечья.

Стоя у стойки в ванной в майке, он посмотрел в зеркало на опухшее, покрасневшее место от укола против столбняка и осторожно коснулся его пальцем. “Оо”.

У двойной раковины рядом с ним его жена Долли, во фланелевой ночной рубашке, которую она привыкла носить в последнее время, наносила капельку зубной пасты на щетку. “Последний укол беспокоит тебя, не так ли?”

“О, совсем чуть-чуть. Это единственный, у которого они есть ”.

“Нет, это не так. У тебя рука болела пару дней после того, как тебя лечили от желтой лихорадки.”

“Верно”.

“И ты не чувствовал себя так хорошо, пока принимал таблетки от тифа. Мне пришлось два дня ухаживать за тобой ”.

“Да, верно, я забыл. Это было не весело. Ну что ж, такова жизнь писателя-фрилансера. Опасность, самопожертвование и приключения подстерегают на каждом шагу”.

“Я все еще не понимаю, почему ты так стремишься отправиться в это путешествие”, - пробормотала Долли со своей зубной щеткой. “Я не вижу в этом смысла”.

“Ну, во-первых, EcoAdventure Travel платит мне три тысячи долларов за статью об этом и еще пятьсот за фотографии, которые покроют расходы и еще кое-что”.

“Не так уж и много, если учесть стоимость всех этих прививок”.

“Тогда ладно”, - рассудительно сказала Мел. “Дело в том, что в нем будет участвовать Арден Скофилд, и у меня есть несколько идей для другой книги, которую мы могли бы написать вместе. Я думаю, ему будет интересно ”.

Несколькими месяцами ранее он заключил со Скофилдом годичное сотрудничество в области написания книг о привидениях над автобиографическим рассказом "Зелья, яды и пираньи: одиссея охотника за растениями". Это тоже было не так уж трудно. Скофилд сам неплохо разбирался в словах, и у него была захватывающая, интересная жизнь; он просто не хотел тратить время на систематизацию материала и выполнение тяжелой работы, связанной с переписыванием и редактированием.

Долли фыркнула. “Делайте вместе’. Ты практически написала всю эту чертову книгу за него, и все заслуги достанутся ему ”.

Большого, сильного, медлительного и мягкого, бывшего полузащитника "Миннесота Викингз", Мела Пуласки было трудно затеять в споре, даже когда Долли, казалось, была настроена на спор, что в последнее время происходило часто. Что ж, он понимал почему. Ей было сорок семь. Это была страшная перемена в жизни, и ей было тяжело с этим, как психологически, так и физически. Не помогло и то, что она была на пять лет старше его, что явно начинало беспокоить ее намного больше, чем его. Мел перестал говорить ей, что разница в возрасте не имеет значения, потому что, когда он это делал, это только заводило ее еще больше.

“Ну, он эксперт, милая”, - сказал он. “Он - единственная причина, по которой кто-нибудь купил бы эту книгу. Я, я просто наемный работник. В любом случае, кого волнует кредит? Мы получили пятнадцать тысяч баксов за то, что в общей сложности составило, возможно, два месяца работы. При моей работе это довольно хорошая зарплата ”.

“Я думал, ты его терпеть не можешь”.

“Я никогда не говорил, что не выношу его. Я сказал, что он был фальшивым, позерствующим придурком примадонны ”. Он ухмыльнулся. “Но еще за пятнадцать штук, я думаю, я смогу потерпеть его немного дольше. Передай мне зубную нить, хорошо, детка?”

Не улыбаясь, Долли передала его, сполоснула зубную щетку и убрала ее обратно в подставку. “Пятнадцать тысяч. И сколько он собирается получить?”

“Он - это имя, милая; я - нет. Книга о его жизни, не о моей. И не забывай, мое имя будет на обложке рядом с его. Это не повредит моей карьере ”.

“Я поверю в это, когда увижу”, - сказала Долли. И затем, мгновение спустя, как пробормотанное запоздалое соображение: “Какая карьера?”

Мел вздохнула. Ночью настроение было хуже всего. Утром она застенчиво и искренне извинялась и говорила, что не знает, что на нее нашло, и, конечно же, он знал, что она не это имела в виду (что он и сделал). И все шло бы гладко до следующей ночи, или, может быть, до следующей за ней.

Мел проводила много веб-исследований о менопаузе. Среди того, что он узнал, было то, что обычно это продолжалось где-то от шести до тринадцати лет. Он просто молился, чтобы у Долли была шестилетняя разновидность.

Опытный пассажир пригородного метро Дуэйн В. Остерхаут точно знал, где встать на платформе похожей на пещеру станции метро "Смитсоновский институт", чтобы первым пройти через задние двери второго вагона, откуда ему было бы хорошо видно его любимое угловое сиденье, втиснутое у окна. Как обычно, он прибыл вовремя к 5:23 вечера на поезд Оранжевой линии до Уэст-Фоллс-Черч, чтобы не сесть на него, а быть там, когда пассажиры сядут, чтобы он мог занять свое место на платформе в тот момент, когда двери закроются, и, таким образом, быть на месте к 5:37. Он не считал четырнадцатиминутное ожидание высокой ценой за удобное сиденье, без склонившихся над ним потных страпонщиков, во время двадцатипятиминутной поездки в Вирджинию. В это время вечером в будний день планирование было необходимо, если он не хотел стоять большую часть пути домой.

Когда огни платформы начали мигать, сигнализируя о скором прибытии поезда, мужчина с рюкзаком – по мнению Дуэйна, немного староват для путешествия с рюкзаком – более или менее бездумно проложил себе путь к началу толпы, которая теперь собралась позади Дуэйна. (Дуэйн был не единственным, кто точно знал, где встать, чтобы двери открылись прямо перед ним, но он был одним из немногих, кто был готов ждать от отправления одного поезда до прибытия следующего.)

“Извините меня, сэр”, - сказал Дуэйн. “Мне кажется, я был здесь первым. Такими же были и эти другие люди ”. Его сердце бешено колотилось, но были моменты, когда нужно было отстаивать то, что было правильным. В противном случае вы пригласили анархию, что-то вроде того, что можно найти в системе метро Нью-Йорка.

Мужчина злобно уставился на него. “Ну, извини меня, приятель. Я не видел никакой таблички, в которой говорилось бы, что вы можете зарезервировать место для стоянки ”. Но когда Дуэйн, не дрогнув, ответил на пристальный взгляд, мужчина сказал: “А, черт с ним”, и отошел.

“Спасибо, сэр!” - сказала ему женщина позади Дуэйна, когда двери открылись, и Дуэйн прошагал к своему обычному месту, чувствуя себя смелым и благодетельным.

Он достал из-под мышки свой номер "Дэй Пост", но вместо того, чтобы надеть очки и прочесть его, он уставился в окно на огни, проносящиеся мимо, когда поезд отходил от станции, а затем на пульсирующую черноту стен туннеля. Даже после того, как выброс адреналина от его встречи отступил, он продолжал невидящим взглядом смотреть в темноту. Он думал о реке Амазонка.

Он также думал, как часто делал, о жуках.

В отличие от других участников экспедиции Ардена Скофилда на Амазонку, Дуэйн Остерхаут не был этноботаником или даже ботаником. Он был еще более редкой птицей, этноэнтомологом. Будучи старшим научным сотрудником в жилищно-строительном отделе Бюро городской энтомологии Министерства сельского хозяйства Соединенных Штатов, он был авторитетом в области необычных существ, которых необразованное население в целом называет “вредителями”: серебристых рыбок, жуков, муравьев и им подобных. В частности, он был широко публикуемым экспертом по этому чуду размножения, выживания и находчивости, Periplaneta americana, обыкновенному американскому таракану и его многочисленным родственникам.

Не столь уж секретным стыдом Дуэйна было то, что за все свои сорок восемь лет он ни разу не ступал ногой в тропики, откуда родом почти все насекомые. Никогда он не наслаждался видом Blaberus giganteus, его панцирь отливал коричневым и золотым в лучах экваториального солнца; никогда он не стоял среди гигантских растений джунглей, глаза в глаза, или, скорее, глаза в металлические, похожие на рога жвалы, с Cyclommatus pulchellus. Это не было сознательным решением, которое помешало ему воочию увидеть чудеса насекомых южного полушария, просто у него не нашлось на это времени. Он женился до того, как закончил аспирантуру, а затем его поглотила работа, наряду с воспитанием семьи из трех человек. Жизнь встала на пути, вот и все. Кроме того, его жена Леа не была большой любительницей путешествий, если не считать роскошных круизов, и ей не очень хотелось, чтобы он куда-то отправлялся без нее. И – давайте будем честны об этом – он никогда не набирался решимости настолько, чтобы настаивать на этом.

Однако теперь все изменилось. Через три дня после того, как их младшая дочь в прошлом году уехала в колледж в Огайо, Леа бросила его и переехала в какую-то социалистическуюкоммуну на севере штата Нью-Йорк. Хотя поначалу это было шоком, он был поражен тем, как мало это изменило в основах его повседневной жизни, и тем, как быстро он смог привыкнуть к приносящей удовлетворение рутине. Это было так, как будто он жил чьей-то другой жизнью последние двадцать пять лет.

Именно его старшая дочь Бет была ответственна за его предстоящее приключение на Амазонке. Бет с самого начала пошла в своего отца, проявляя отрадный интерес к естественной истории, но где-то на этом пути она перешла от фауны к флоре. Сейчас она была начинающим биологом-растениеводом в Национальном научном фонде, но в прошлом году она все еще заканчивала свою дипломную работу в Джорджтауне. Кто-то рассказал ей о ботанических экспедициях Ардена Скофилда в долину Уаллага близ Тинго Мария, Перу, и она подписалась. Путешествие, которое она описала, показалось Дуэйну таким увлекательным – там было так много удивительных насекомых! – что он позвонил Скофилду, чтобы попросить место в следующей экспедиции, если таковое найдется в запасе. Когда Скофилд сказал ему, что ему рады и что на этот раз они будут исследовать саму могучую реку Амазонку, Дуэйн не мог быть более взволнован.

Однако в бочке меда была неожиданная ложка дегтя. Всего несколько дней назад он узнал от своей бывшей жены, что Скофилд сделал несколько настойчивых и крайне неприличных заигрываний с Бет во время экспедиции. Она, конечно, удержала его, но мысль об этом заставила кровь Дуэйна вскипеть. Это было не только потому, что его собственная дочь была объектом сомнительного внимания Скофилда, это была сама идея знаменитого, зрелого ученого ... учителя… фигура, внушающая доверие и власть, использующая в своих интересах невинную студентку с блестящими глазами, которой едва перевалило за двадцать - любую невинную молодую студентку с блестящими глазами, – которая была вверена его попечению. Дуэйн знал таких мужчин и презирал их. Прежде чем экспедиция закончится, он планировал перекинуться несколькими резкими словами со Скофилдом и объяснить ему, за что. Нельзя было позволять таким мужчинам просто думать, что им все сошло с рук, свободно и незапятнанно.

Но на данный момент все это было вторично по сравнению с неугасимым сиянием в его сердце, когда он думал о грядущем великом приключении.

Река Амазонка! Он прошептал это про себя, просто ради удовольствия произносить слова, когда поезд глубоко и гулко нырнул под Потомак. Река Амазонка!

ДВА

В залитом солнцем великолепии побережья Кабо-Сан-Лукас на Мексиканской Ривьере расположен элегантно оформленный в загородном стиле экологически чистый спа-центр Mandalay-Pacific Spa, где вы найдете баланс между телом, разумом и душой, который является ключом к полноценному и энергичному образу жизни. Mandalay-Pacific Spa поможет вам достичь этой цели благодаря интеграции четырех жизненно важных элементов традиционного холистического лечения: воды, огня, Земли и воздуха. Наши процедуры, известные с древних времен, помогут вам достичь идеального состояния равновесия и гармонии, о которых взывает наш измученный современный образ жизни.

Во время вашего расслабляющего, роскошного семидневного зимнего отпуска вы и ваш спутник испытаете обновляющие жизнь удовольствия от:

• Традиционные персидские процедуры с глиной, которые очищают ваше тело от физических, эмоциональных и духовных токсинов. • Травяной скраб для тела / обертывания, которые разрушают кристаллизованные узлы и растворяют заблокированную энергию. (На выбор: скраб из кофейных зерен с измельченной репой и тертый кокосовый скраб со свежей папайей.) • Антистрессовый ароматерапевтический массаж стоп с использованием масла виноградных косточек и экстрактов лаванды, гвоздики и лимона. • Натуропатические процедуры по уходу за лицом, которые омолаживают и оживляют кожу с помощью масок из йогурта и свежего огурца и глубоко проникающего скраба с известковой водой и морской солью. • Аюрведический массаж всего тела с использованием угля и ладана для…

“Ммм...” Джули Оливер оторвалась от чтения и положила листовку персикового цвета с ароматом миндаля обратно на стол. “Ты уверен, что хочешь, чтобы я пошла с тобой?” спросила она с сомнением. “Я не знаю, Марти, на самом деле это не похоже на то, что мне бы так сильно понравилось”.

Марти Лау покачала головой. “Что, недели в Кабо с таким количеством ухода, которого хватит на всю жизнь? Бесплатный транспорт, бесплатная еда, бесплатно все? Что тут не нравится? И солнечный свет! Разве тебе не хотелось бы снова увидеть, какого цвета небо?”

Чтобы закрепить свою точку зрения, она указала на окно рядом с их столиком, из которого открывался вид на залив Пьюджет-Саунд, или на ту его часть, которую можно было увидеть в этот типичный ноябрьский день в Сиэтле. Мрачный, морозный туман низко навис над тускло-серой водой, полностью закрывая все, что находилось дальше, чем в нескольких сотнях ярдов от берега. Пока они смотрели, большой бело-зеленый паром штата медленно отчалил от дока Колман и почти сразу исчез во мраке, выглядя заброшенным и потрепанным, без единого пассажира на открытой мокрой палубе.

“Ну, а почему Джон не идет с тобой?” Сказала Джули, затем повернулась, чтобы обратиться непосредственно к мужу Марти. “Ты тот, кто всегда ворчит по поводу погоды в Сиэтле, Джон. Я бы подумал, что тебе понравится возможность провести неделю в солнечной Мексике ”.

“Да, но не настолько, чтобы сидеть смирно, когда тебя чистят репой”, - сказал Джон Лау. “Нет, спасибо, это не в моем вкусе”.

“Джули, я просто не понимаю, в чем твоя проблема”, - сказала Марти. “Ты уже сказал, что можешь уйти”.

Джули кивнула. Она была смотрителем-смотрителем парка в штаб-квартире Олимпийского национального парка в Порт-Анджелесе, она задержалась на некоторое время отпуска, и ноябрь был хорошим месяцем, чтобы взять его. “Я мог бы, да...”

“Подумай об этих теплых, маслянистых массажах ...”

“В том-то и дело. На самом деле, я не настолько без ума от массажа.”

Марти уставился на нее. “Как кто-то может не быть без ума от массажа?”

“Джули на самом деле не любит, когда к ней прикасаются другие люди”, - сказал Гидеон Оливер, ее муж и четвертый и последний участник вечеринки. “Я тоже, если уж на то пошло”.

Марти расхохотался. “Это определенно звучит как рецепт счастливого брака”.

Джули улыбнулась ей в ответ. “Ну, я делаю определенные исключения”.

“Я рад это слышать. Ну же, ты хотя бы подумаешь об этом? Это было бы действительно весело ”.

“Я думаю об этом”, - сказала Джули, возвращаясь к своему бутерброду с лососем и эстрагоном и майонезом. “Совершенно серьезно”.

Все старые друзья, они обедали в Maximilien на рынке Пайк Плейс в Сиэтле, где Марти только что приготовила сюрприз, на который она так многозначительно намекала по телефону накануне вечером. Месяцем ранее она купила лотерейный билет за двадцать пять долларов на благотворительном мероприятии и выиграла главный приз: недельное пребывание по системе "все включено" в шикарном спа-центре Mandalay-Pacific в Кабо-Сан-Лукас, которым можно пользоваться в любое время до конца года. На двоих. И она хотела компанию.

Она нетерпеливо ткнула пальцем в свой вегетарианский тарт фламбе без сыра. (Марти была диетологом в медицинском центре Вирджинии Мейсон в городе и навязала себе – и утверждала, что ей нравится – тот же режим без мяса, жира, соли и сахара, который она навязывала своей невольной клиентуре.) “Итак”, - настаивала она после тридцати секунд, - “ты думал об этом?”

“Да, и это действительно звучит заманчиво. Но, ну...”

“Я знаю, что тебя беспокоит”, - сказала Марти. “Что бы мы сделали с мальчиками?”

“Мальчики?” - Потребовал Джон.

“Мальчики?” Сказал Гидеон. “Ты случайно не имеешь в виду...”

“Ну, я бы не совсем так выразилась”, - сказала Джули, игнорируя их, - “но я не могу перестать удивляться, как бы они прожили неделю без нас”.

В этом они участвовали в любящем самообмане жен повсюду, что при отсутствии их приручающего влияния хотя бы на неделю их мужья вернутся к естественному мужскому статусу небритых, нецивилизованных, асоциальных троглодитов, и они, жены, придут домой и обнаружат неубранные кровати, пепельницы, заваленные сигарами, на полу носки и нижнее белье, а кухонная раковина переполнена пивными банками и старыми, покрытыми коркой коробками из-под пиццы.

На самом деле, однако, “мальчики”, о которых идет речь, были двумя состоявшимися мужчинами лет сорока с небольшим, оба вполне могли позаботиться о себе и оба обладали высокоразвитыми чувствами личной гигиены. Гидеон Оливер был профессором физической антропологии в кампусе Вашингтонского университета в Порт-Анджелесе и высокоуважаемым судебным антропологом, известным мировой прессе (к его легкому разочарованию и продолжающемуся веселью его коллег) как Детектив-Скелет. Джон Лау, чьи отношения с Гидеоном уходили корнями еще дальше, чем у Джули, был специальным агентом ФБР , специализировавшимся на огнестрельном оружии, баллистике и международном рэкете. Джон был мощным, мускулистым ростом шесть футов два дюйма, Гидеон был несколько более стройным ростом шесть дюймов один дюйм.

“Я думаю, возможно, мы могли бы справиться”, - мягко сказал Гидеон. “Не так ли, Джон?”

“Ну, если это продлится не больше недели”, - согласился Джон. “К тому времени мне понадобится смена носков”.

Женщины не обращали на них внимания. “Так получилось, - объявила Марти, - что у меня есть план”.

“Почему я не удивлен?” Пробормотал Джон. Он вернулся к работе над чизбургером, который он так предсказуемо заказал. “Ладно, с таким же успехом могу это услышать”, - покорно сказал он.

“Это просто”, - сказала она. “Позвони Филу и узнай, что у него получится в ближайшие несколько недель. Отправься в путешествие. У вас обоих есть постоянное приглашение, не так ли?”

“Я мог бы это сделать”, - дружелюбно сказал Джон. “У меня скоро каникулы”.

“У меня бы это не сработало”, - сказал Гидеон. “Это прямо в середине квартала. У меня занятия ”.

“Попроси Лайла Спатца сделать их для тебя”, - предложила Джули. “Он у тебя в долгу, не так ли?”

Гидеон медленно кивнул. “Что ж, это может сработать, особенно если это после Дня Благодарения, так что мы все равно уже пропускаем несколько занятий. Мне пришлось бы кое с чем разобраться ”.

“Могло бы быть весело, ” сказал Джон, - в зависимости от того, чего добивается Фил”. Он взглянул на унылый день. “Но если это не где-то к югу отсюда, забудь об этом”.

“По крайней мере, вы бы не хандрили в одиночестве, и вам не пришлось бы добывать еду самостоятельно”, - сказала Марти.

“И это, вероятно, было бы интересно”, - сказала Джули. “Ты так не думаешь?” И Гидеон мог сказать, что она прониклась теплотой к мысли о своей собственной неделе в Кабо-Сан-Лукас.

Хорошо, тогда он помог бы это осуществить. “С Филом это всегда интересно”, - сказал он. “Ладно, дай-ка я посмотрю, что у него в календаре”.

Он позаимствовал у Джулии сотовый телефон, отнес его в тихий уголок возле входа и нажал кнопку быстрого набора номера Фила Бояджяна в Анакортесе.

Еще один старый друг, отношения Фила с Гидеоном начались два десятилетия назад, со времен учебы Гидеона в Университете Висконсина, где они оба были аспирантами на факультете антропологии. С тех пор, как Гидеон получил степень доктора философии, он прошел достаточно прямой путь вверх по академической лестнице. Развитие Фила было не только далеко не прямым, оно было явно необычным. Как он сам описал это, у него была карьера наоборот. Он начинал с самого верха, получив постоянную должность в крупном государственном университете еще до того, как он защитил докторскую диссертацию по культурной антропологии. Он продержался всего один год. (“Терпеть не могу политиканство!”) Оттуда он поступил в общественный колледж в Сиэтле, сумев продержаться два года на этот раз, прежде чем уволиться. (“Как кто-то может терпеть все эти чертовы комитеты?”) Затем последовало пребывание в средней школе, также не по его вкусу. (“Я не тюремный охранник”.) За этим неизбежно последовало преподавание в начальной школе. (“Ты когда-нибудь пробовал проводить весь день с восьмилетними детьми?”)

Ему практически не до чего было опуститься, и он нанялся гидом в "По дешевке", новую компанию, которая продвигала и организовывала путешествия эконом-класса. С его неряшливым внешним видом и подходом к жизни без излишеств, его природным оптимизмом, готовностью видеть хорошее во всех и любовью к путешествиям, это была работа, для которой он был рожден. Став партнером в фирме, он по-прежнему проводил около двадцати зарубежных туров в год, и всегда оставалось место для лос-Анджелесцев или оливеров. И если они были готовы протянуть руку помощи, когда и при необходимости, они могли прийти бесплатно, или, скорее, за определенную плату.

Это была очень выгодная сделка, и Гидеон и Джули уже дважды предлагали ему ее, один раз во время поездки в Коста-Рику и один раз в турне по итальянскому региону озера Маджоре.

Фил ответил на третьем гудке и сразу же выдвинул предложение.

“Как звучит "Перу"? Шесть дней, начиная через три недели, двадцать шестого ноября.”

“Перу!” Гидеон воскликнул, взволнованный. “Фантастика! Я годами хотел уйти, но так и не смог собраться с духом, чтобы уйти. Это было бы здорово, Фил, замечательно! Мачу-Пикчу, Сипан...”

“Ну, не слишком...”

“... гробницы Моче, Куско, Уака Раджада ...”

“Эй, придержи своих лошадей, ладно? Забудь об археологии. Это не совсем то, что мы будем делать ”.

“... руины в – это не так?”

“Не совсем, нет”. Он прочистил горло.

“Лучше бы это было где-нибудь в тепле”, - сказал Джон, когда Гидеон вернулся к столу. “Это мое единственное условие”. Джон, который вырос на Гавайях, любил жаркую погоду. Он считал жестокой шуткой судьбы то, что его определили в холодный, мрачный Сиэтл. Он утверждал, что у него есть постоянный запрос в бюро о переводе в Мехикали, если они когда-нибудь откроют там региональное отделение.

“Ну, тогда,” сказал Гидеон, “ты будешь счастлива. Как тебе восемь дней на Амазонке?”

Глаза Джона широко распахнулись. “Серьезно?”

“На Амазонке?” Спросила Джули. “Ты имеешь в виду на лодке?”

“Ага, круиз по Амазонке”.

“Это звучит потрясающе”, - сказала Марти. “Эй, может, нам стоит уйти. Я люблю круизы. Поговорим об уходе за телом ”.

“Да, но мы говорим о Филе”, - сказала Джули. “По дешевке. Почему-то я не думаю, что баловство будет на повестке дня ”.

“Разве на Амазонке не водятся анаконды?” Спросил Джон. “Охотники за головами? Ядовитые лягушки? Гигантские пауки?”

“Я почти уверен, что охота за головами вымерла лет тридцать назад или около того”, - сказал Гидеон. “Насчет остальных я не знаю”.

“А как насчет комаров?”

“Я думаю, что там, внизу, есть несколько”.

“А малярия? Сколько чертовых уколов нам пришлось бы сделать?”

“От малярии нет никаких прививок, есть таблетки, которые ты принимаешь. Кроме этого, может быть еще пара уколов, просто на всякий случай ”.

“Отлично, я люблю уколы”, - сказал Джон себе под нос, но Гидеон мог видеть, что он просто повторяет движения. Он был заинтригован этой идеей, а кто бы на его месте не был? “Так где бы нам забрать корабль?”

“В Перу. Город под названием Икитос, ” сказал Гидеон, “ далеко вверх по течению, недалеко от истоков Амазонки.” Он вернулся к своему салату из копченого лосося, краба Дангенес и авокадо, поковыряв его, чтобы посмотреть, не пропустил ли он какие-нибудь кусочки краба. “Хотя это не совсем обычное дело Фила. То есть, это не официальный дешевый тур, это своего рода… Я думаю, вы бы сказали, ознакомительный визит, и он был бы не против, если бы мы помогли ему оценить ”.

Он объяснил, что в Икитосе был оператор грузового судна, который в течение некоторого времени пытался переоборудовать свое восстановленное судно "Аделита" для туристической торговли. Оператор / капитан, Альфредо Варгас, ранее связался с Филом по поводу того, что Фил написал о своем потенциальном круизном предприятии в следующем выпуске "Южная Америка по дешевке". Фил согласился спуститься и осмотреть "Аделиту", если и когда Варгас соберет настоящую лодку с платными пассажирами для настоящего круиза. Это было два года назад, и не так давно появился буйный Варгас: профессор по имени Арден Скофилд в конце ноября зафрахтовал судно на неделю для научно-исследовательского круиза из Икитоса в Летисию, Колумбия, протяженностью 350 миль. Включая Скофилда, всего было бы пять платных пассажиров. Питание будет обеспечено, и у каждого пассажира будет своя каюта с кондиционером и отдельной ванной. В настоящее время на корабле насчитывается десять таких кают, но в будущем, по мере процветания круизного бизнеса, будет добавляться еще больше.

“Другими словами, кроме как говорить Филу, как нам это нравится, у нас вообще не было бы никаких обязанностей. Ничего не поделаешь. Просто расслабься и наслаждайся этим ”.

“Исследовательский круиз”, - сказала Джули. “Какого рода исследование?”

“Ну, очевидно, они все этноботаники...”

“Этнохатанисты?” Сказала Марти.

“Этноботаники. Что-то вроде объединения культурных антропологов и ботаников. Они изучают, как различные народы живут с местными растениями и используют их. Вы знаете, как они используют их для лекарств, для еды, для одежды и так далее. Фил говорит, что они собираются заняться кое-каким научным сбором – в бассейне Амазонки огромное количество неизвестной, не занесенной в каталог флоры – и по пути поговорить с шаманами, чтобы посмотреть, чему они могут у них научиться ”.

“Учиться у шаманов?” Марти фыркнула. “И предполагается, что эти парни ученые?”

“Ну, я понимаю, что ты имеешь в виду”, - сказал Гидеон. “Большая часть шаманской чепухи - это мумбо-юмбо, но они действительно знают ужасно много о свойствах своих растений, особенно о лечебных аспектах, и кое-что из этого очень стоит знать. Это нашло широкое применение в медицине, и нам еще многому предстоит научиться ”.

Они помолчали, пока официант убирал их тарелки и наливал всем кофе.

Фил рассказал еще несколько деталей, которыми Гидеон теперь поделился. Скофилд занимал двойную профессорскую должность, проводя большую часть года в Университете Айовы, но также преподавал в Национальном аграрном университете Сельвы в Тинго Мария, Перу, где он руководил программой повышения квалификации, обучавшей амазонских фермеров, выращивающих кофе и какао, экологически безопасным методам ведения сельского хозяйства.

Дважды в год он брал нескольких своих американских студентов и других заинтересованных людей в Перу в ботаническую экспедицию. До сих пор они всегда совершали походы в долину Уаллага близ Тинго Мария, в трехстах милях к югу от Икитоса и Амазонки, но в этом году он хотел сделать что-то другое: экспедицию по реке Амазонка. Поэтому он и нанял "Аделиту".

“Так во что это нам обойдется?” Спросил Джон.

“Ну, Фил говорит, что он может добраться туда и обратно за шестьсот долларов: Сиэтл до Икитоса, а потом Летиция вернется в Сиэтл”.

“Это потрясающая сделка”, - сказала Марти Джону. “Харви и Сиси Шерман ездили в Перу в июне, и только их поездка туда и обратно в Лиму обошлась примерно в тысячу сто долларов”.

“И как только мы будем там”, - сказал Гидеон, “мы будем платить то же самое на лодке, что и Фил – двадцать долларов в день на питание - сто сорок долларов за неделю”.

“Итак ... семьсот сорок баксов за всю сделку?” Сказал Джон.

“Правильно. Обычные пассажиры платят более тысячи трехсот только за круизную часть.”

Джон поставил свою чашку на блюдце с решительным звоном. “Какого черта, давай сделаем это. Напомни, как называется город? Икистос?”

“Икитос”, - сказал Гидеон, затем добавил с улыбкой: “Это рифмуется с "москиты”".

ТРИ

Капитан Альфредо Варгас, основатель и президент компании Amazonia Cruise Lines со штаб-квартирой в Икитосе, Перу, проводил большую часть своих деловых встреч с правительственными чиновниками, потенциальными инвесторами и потенциальными клиентами в светлом, приятном баре отеля Dorado Plaza, который сам не без оснований называл “единственным пятизвездочным отелем в перуанской Амазонии".” Хотя кому-то такая практика может показаться экстравагантной, на самом деле это была мера бережливости со стороны капитана, которая была гораздо более рентабельной, чем аренда офиса bona fide на полный рабочий день, особенно учитывая, что его деловые встречи были редкими и проходили с перерывами. Конечно, как только “Амазония” встанет на ноги, как только на "Аделиту" поступит постоянный поток пассажиров, как только к тому, что он с любовью называл своим "флотом", добавится еще один или два корабля, тогда появится прекрасный офис с приемной и администратором, и прямо на Малекон Иарапака, самом большом бульваре во всем Икитосе.

Но на данный момент элегантный бар отеля служил его целям. Именно там он впервые встретился со знаменитым профессором Скофилдом, чтобы обсудить условия первого рейса "Аделиты" в качестве пассажирского судна. Именно там он сидел с ним сегодня, чтобы уладить последние детали. Но встреча проходила не очень хорошо. Скофилд возразил против намерения Варгаса взять на борт трех дополнительных пассажиров: человека из "По дешевке" и двух его помощников.

“Я не знаю об этом сейчас, капитан”, - сказал он достаточно любезно, ковыряя в щеке огрызком трубки. “Насколько я помню, это не было договоренностью. Разве мы не договорились, что корабль будет в распоряжении моей группы?”

“Верно, профессор, совершенно верно, вы правы насчет этого. Но эти мужчины, видите ли, вовсе не пассажиры, не в обычном смысле этого слова. Они будут там только для того, чтобы посмотреть на жизнь на борту "Аделиты". Видите ли, это будет в путеводителе – то есть, если на них произведут благоприятное впечатление, – и, как вы можете себе представить, это может стать большим подспорьем для моего бизнеса ”.

Они говорили по-испански. Хотя Варгас мог довольно хорошо разговаривать по-английски, ему было удобнее на своем родном языке. Скофилд был одинаково спокоен и в том, и в другом.

“Мы не можем допустить, чтобы они вмешивались в нашу деятельность, вы знаете”, - сказал Скофилд. “Это совсем не годится”. Он был коренастым мужчиной с румяными щеками, красивым мальчишеским видом и блестящими глазами, и говорил, как обычно, игриво, беззаботно, но Варгас знал по их предыдущим встречам, что к нему нельзя относиться легкомысленно. Под любезностями скрывался мужчина, который привык получать то, что хотел.

“Нет, нет, я могу заверить вас, что они не будут. Они только наблюдатели. Вы вряд ли будете осознавать, что они там есть ”.

“Хорошо, но я должен потребовать, чтобы корабль следовал нашему маршруту. Вашей конечной целью может быть туризм, но в этой поездке это строго ботаника. Это понятно?”

“Совершенно, совершенно, профессор. В этом у тебя есть мое слово ”.

Несмотря на то, что в отеле работал кондиционер, Варгас вспотел. Скофилд был трудным клиентом, был с самого начала. Но он также был единственным клиентом Варгаса, других в настоящее время не было видно. Если бы он настаивал на том, что не хочет видеть Фила Бояджяна на борту, Варгасу пришлось бы согласиться. Но это было бы ударом по его надеждам и планам. “Цветы и шаманы, вот о чем это будет”, - весело сказал он. “Не думай об этом больше”.

Скофилд направил на него кусочек трубки. “Растения, капитан”, - весело сказал он. “Растительные компоненты. Не ‘цветы’.”

“Да, да, конечно. Я сказал цветы? Растения, я хотел сказать растения, ничего, кроме растений и шаманов.” Он колебался. “Ну, это...”

Одна из бровей Скофилда приподнялась. “Да?”

“Ну, я уверен, что это уже понятно, но, возможно, лучше быть предельно ясным. В настоящее время я все еще занимаюсь грузовым бизнесом. В дополнение к вашей группе, мы повезем партию кофе, а также несколько разных предметов – немного досок, немного почты, генератор, несколько пар резиновых сапог, обеденный стол и стулья, деревянную дверь и так далее. Кофе направляется на склад в Колумбии; остальные товары будут доставлены по возвращении ...”

“Вы пользуетесь одним из складов на притоке Хаваро, не так ли? Тот, что недалеко от, как там его, Сан-Хосе-де-Чикитос?”

Варгас был поражен. “Да. Откуда ты это знаешь?”

Скофилд снова рассмеялся. “Небольшое предварительное исследование. Естественно, я хотел знать ваши регулярные маршруты и остановки ”.

“О, очень мало остановок, и я могу обещать вам, что для вас не будет никаких неудобств, никакого вмешательства в ...”

Скофилд отмел свои опасения в сторону. “Все в порядке, капитан. Экскурсия по реке Хаваро будет просто билетом ”.

Бернардо, бармен в рубашке с рукавами-бабочками - скорее всего, единственный человек в Икитосе, который носил галстук–бабочку, не говоря уже о том, что у него был такой, - принес им вторую порцию напитков: бурбон с содовой для Скофилда и Инка Кола для Варгаса, который слишком нервничал, чтобы позволить себе что-нибудь алкогольное.

“Хорошо, тогда, я думаю, мы все договорились, насколько это возможно”, - сказал Скофилд, отпив немного виски. “Теперь, когда я думаю об этом, я вижу некоторые реальные преимущества в том, что эти люди из путеводителя делают заметки обо всем. В любом случае, я полагаю, мы можем рассчитывать на отличные блюда ”. Он усмехнулся, плечи затряслись, а лицо порозовело еще немного.

Варгас перестраховался и ответил нейтральной улыбкой.

“Итак, перейдем к другим вопросам”, - сказал Скофилд. “Вы нашли нам приличного гида?”

“Действительно, видел, сеньор.” Варгас с облегчением сменил тему. “Есть местный житель, прекрасный гид, пользующийся большим спросом вверх и вниз по реке. Он знает тропы в джунглях как свои пять пальцев. Он...”

Скофилд качал головой. “Знание троп в джунглях - это прекрасно, мой друг, но нам нужно нечто большее. Нам нужен кто-то, кто сам в некотором роде ботаник, кто знает, на что он смотрит; мы не хотим просто слепо блуждать в джунглях. И нам нужен кто-то, кто может предоставить нам доступ к шаманам-целителям в этом районе... ” Он погрозил пальцем. “Я имею в виду настоящих шаманов, а не тех, которые втыкают перо в нос и устраивают танцевальное представление для туристов”.

“Да, да, я пытаюсь тебе сказать. Это человек, который на самом деле учился у курандерос и который узнал многие из их секретов. Белый шаман, как мы его называем, идеальный мужчина для тебя. Как назло, он оказался свободен, и я заручился его услугами на время вашего круиза. Тебе очень повезло”.

Скофилд склонил голову набок, взвешивая эту информацию. “Он говорит по-английски? Потому что некоторые из моих людей не говорят по-испански ”.

“Английский, испанский, ягуа, чайакуро...”

“Чайакуро!” Скофилд воскликнул. “Я не хочу иметь ничего общего с Чаякуро! Я не хочу даже близко подходить к Чаякуро ”.

“Нет, нет, конечно, нет, почему мы должны иметь какое-то отношение к Чайакуро? Нет, я всего лишь описывал вам этого высокообразованного джентльмена ”.

“Ммм”. Тон Скофилда свидетельствовал о том, что он был хорошо осведомлен о склонности Варгаса к преувеличениям. “И во сколько нам обойдется этот образец добродетели?”

“Его гонорар - тысяча солей нуэвос”.

“Тысяча?” Щетинистые брови Скофилда взлетели вверх. “За то, что взял нас на несколько прогулок и познакомил с одним или двумя ...”

“Ну, но, видите ли, профессор, в конце концов, это целая неделя его времени. Он же не может сойти с лодки в середине путешествия, не так ли? Ха-ха-ха. Он должен остаться на борту. Действительно, это выгодная сделка ”.

“Хорошо, хорошо. Тысяча подошв. Итак, доллары, это еще один ...”

У Варгаса был готов ответ. Это был его козырь в рукаве. “Это стоит около трехсот американских долларов, профессор, но вам это ничего не будет стоить. Его гонорар уже согласован, как часть услуги, предоставляемой Amazonia Cruise Lines ”.

Учитывая, что его доход от людей Скофилда составил бы более семнадцати тысяч солей nuevos - более пяти тысяч долларов – и что было приятное дополнительное обещание возможной дешевой рекомендации, это была инвестиция, которую он был счастлив сделать. Кроме того, он, естественно, не платил гиду и тысячи солей. Триста было оговоренной платой, и мужчина был рад ее получить.

Скофилд провел много времени в Перу. Он знал, как здесь все работает, поэтому он почти наверняка знал, что Варгас его обманывает. Тем не менее, он выглядел довольным, а почему бы и нет? Тысяча, пятьсот, четыреста, что бы это ни было, это шло не из его кармана. “Очень хорошо, капитан. Я ценю это ”.

“Для меня это удовольствие, профессор”.

Ну, не совсем. Человек, известный как эль Курандеро Бланко, на самом деле был сомнительным и заведомо ненадежным неудачником по имени Циско – подходящее имя с его слегка пренебрежительными коннотациями. Какая у него была фамилия, если она у него была, похоже, никто не знал, не то чтобы это было большой редкостью в Икитосе. Он болтался по городу, время от времени, сколько Варгас себя помнил, приехав неизвестно откуда. Его испанский не был перуанским, но кем он был, оставалось под вопросом. Некоторые утверждали, что он был колочо, пересаженным колумбийским наркоторговцем низкого уровня, который поспешно покинул Колумбию в продвижение бандитской расправы за неуказанные преступления. Другие были уверены, что у него каталонский акцент; испанец. Третьи считали, что он аргентинец, что соответствовало слухам о том, что он был внуком нацистов, бежавших в Аргентину в 1945 году. Известно, что сам Циско рассказывал каждую из этих историй в разное время. Варгас подозревал, что он просто одна из многих потерянных душ Амазонки, бродяга без корней из Эквадора или Колумбии, который обосновался в Икитосе, как камень оседает там, где он падает в поток. Более чем вероятно, что сам Циско мог быть немного сбит с толку относительно того, кто он такой и откуда пришел, и где он был, когда его не было в Икитосе.

То, что Варгас рассказал Скофилду о нем, было в основном правдой, но было много такого, чего он ему не сказал. Главным среди этих моментов было то, что знания Циско об искусстве курандеро были глубокими, это верно, но в значительной степени ограничивались теми, которые касались галлюциногенных растений. Он много долгих часов просидел у ног различных племенных целителей и шаманов и узнал о психоделических свойствах аяхуаски, эпены, ажуки и сотни других. В свою очередь, он познакомил нескольких своих благодарных наставников с подобными, хотя и менее впечатляющими удовольствиями от марихуаны и ЛСД. Короче говоря, кем он был, если разобраться, был тупицей, расплывчатым и с затуманенными мозгами, который, как считалось, жил с индианкой в лачуге на илистых отмелях близ Белена (куда он отправлялся в сезон наводнений, можно было только догадываться), и который зарабатывал на жизнь, какой бы она ни была, время от времени нанимаясь гидом для ничего не подозревающих туристов.

Это правда, что многие люди – ну, несколько человек – называли его Белым шаманом, титул, который он присвоил себе, но другие, кто его знал, саркастически называли его Белым Молочником. Так или иначе, он подружился с маленьким местным фермером-молочником, который сжалился над ним и предлагал ему время от времени работать со своим жалким стадом из дюжины или около того тощих коров. На самом деле он не был молочником в смысле доставки молока, поскольку никто в Икитосе не пил свежее молоко (младенцы пили густую желтую жидкость, которую привозили в банках из США). и Австрия), но он действительно доил и ухаживал за коровами, которые использовались для производства сыра, и поэтому испанский термин el lechero blanco с его забавными, издевательскими ассоциациями галантности и приключений пристал к нему. Не было большим секретом, что он также зарабатывал немного карманных денег, выполняя мелкие поручения мелких наркоторговцев из джунглей или разнося сообщения для них. В Икитосе подобное поведение вызывало у окружающих не более чем уклончивое пожатие плечами. В Икитосе было трудно зарабатывать на жизнь.

На самом деле было несколько положительных отзывов о его работе гида. Однажды он повел группу шведских ботаников-любителей в дикую местность Ютури, и они вернулись, восторгаясь его знаниями об экосистеме. Но в другой раз он встал и бросил группу английских садоводов, застрявших в джунглях к югу от Пукальпы, потому что у него было видение, говорящее ему немедленно идти домой. Итак, мужчина был неуправляемым, все верно, но какой у него был выбор? Кто еще мог бы со знанием дела направлять Скофилда и его людей, а также познакомить их с настоящими шаманами джунглей? Никто, только Циско. Варгас одолжил ему сотню подошв "нуэвос", чтобы подстричь его волосы и эту дикую бороду и купить пару новых ботинок взамен его отвратительных, разваливающихся кроссовок высотой по щиколотку. Сделает ли он что-нибудь из этого на самом деле или хотя бы вспомнит, что его просили, было строго под вопросом.

Скофилд, готовый уже уходить, допил свой виски, причмокнул губами и поставил стакан. “Тогда ладно, капитан, мы заключаем сделку.” Его левая рука опустилась в карман его аккуратной клетчатой рубашки, из которого он вытащил синюю кожаную чековую книжку. Его правая рука щелкнула по крышке шариковой ручки и удержала ее, балансируя, над верхней отметкой.

“Пять тысяч четыреста долларов, правильно?”

“Совершенно верно”, - сказал Варгас, его сердце подпрыгнуло во рту. Пять тысяч четыреста долларов почти покрыли бы сумму, которую все еще причиталось за переоборудование "Аделиты". Ручка оставалась наготове.

Пиши, пиши, черт возьми!

Скофилд, наконец, начал царапаться. “Давайте округлим это и скажем, пятьдесят пять сотен, хорошо?”

“Спасибо, профессор”. Варгас снова начал дышать. Они фактически закрывали сделку. “У меня действительно много расходов, которые ...”

Скофилд завершил проверку, оторвал ее с едва ли не самым сладким звуком, который Варгас когда-либо слышал, но затем практически остановил сердце капитана, протянув ее обратно через стол, прежде чем Варгас смог ее схватить.

И что теперь? “Что-то не так?” сказал он, изобразив то, что, как он надеялся, было улыбкой.

“Я хотел бы знать, капитан”, - медленно произнес Скофилд, мягко помахивая чеком, “не были бы вы заинтересованы в том, чтобы заработать дополнительные пять тысяч долларов?”

Сердце Варгаса снова заколотилось. Со скоростью около ста ударов в минуту. “Ты думаешь о другом круизе?”

“Нет, не очередной круиз. На этот раз нечто большее, чем простое одолжение. Никаких дополнительных проблем с вашей стороны вообще”. Он наклонился ближе, улыбаясь. “У меня есть предложение, которое, я думаю, может вас заинтересовать, капитан Варгас”.

Двадцать минут спустя двое мужчин встали и пожали друг другу руки, причем Варгас сначала воспользовался салфеткой для коктейлей, чтобы незаметно вытереть пот с ладони.

“Тогда мы будем с нетерпением ждать нашего отъезда двадцать шестого”, - сказал Скофилд. “Спасибо за напитки”.

“Спасибо вам, профессор”.

Как только Скофилд ушел, Варгас плюхнулся обратно в свое мягкое кожаное кресло. На тысячу солей, которые ему платили за доставку почты и грузов, он собрал бы почти 11 000 долларов, невероятную сумму, достаточную, чтобы экипировать его любимую "Аделиту" так, как она того заслуживала, достаточную для первоначального взноса за второе судно! И все же острая паника, густая и набухшая, как холодная грязь, болезненно давила на его сердце. Во что он себя втянул?

Он отставил бокал с Инка колой в сторону и вяло подал знак бармену.

“Бернардо, двойной гарнир”.

ЧЕТЫРЕ

В лифте по дороге в свой номер на четвертом этаже в отеле Dorado Plaza Арден Скофилд испытывал смесь волнения, облегчения и самовосхваления. Соглашение, которое он только что заключил с Варгасом, было последним элементом в элегантно разработанном плане. Если бы Варгас не согласился, все это ни к чему бы не привело. Но на самом деле, шансов на это было не так уж много. Его выбор Варгаса вряд ли был случайным. Он выбирал его с осторожностью, тщательно исследовал его, и ему понравилось то, что он обнаружил: стесненный в средствах владелец яхты с большими мечтами о будущем; амбициозный, хитрый, но в основном простой человек; ни в коем случае не закоренелый преступник - конечно, без “связей” – но определенно жадный до денег и не гнушающийся иногда обходить закон, когда того требовала целесообразность. Идеально подходит для того, что имел в виду Скофилд.

И то, что имел в виду Арден Скофилд, имело мало общего с этноботаническими экспедициями. Что его интересовало, так это более 120 000 долларов, которые он получил бы за 150 килограммов кокаиновой пасты “рокс” – шероховатых шариков песочного цвета из производных листьев коки, - которые теперь должен был перевозить корабль. Камешки в индивидуальной упаковке, упакованные в белые пластиковые пакеты для мусора объемом восемь кварт, будут уложены среди содержимого четырех дюжин шестидесятикилограммовых мешков с кофейными зернами, которые "Аделита" перевозила на склад на берегу реки в Колумбии. Оттуда их заберут курьеры и доставят в Кали, где они будут переработаны в пятьдесят килограммов ”белого золота" – чистого гидрохлорида кокаина высшего качества для элитной североамериканской торговли.

Другими словами, уважаемый профессор был “наркоторговцем” на стороне - наркоторговцем, одним из многих тысяч в Перу, которые делают возможной международную торговлю кокаином. Хотя это правда, что большая часть готового кокаина, который можно увидеть на улицах Европы и Соединенных Штатов, производится в Колумбии, большая часть кокаиновой пасты, из которой он производится, поступает из Перу, где производится три четверти мировых запасов коки. И более половины этого количества выращивается вдоль печально известного “кокаинового пояса” – в основном в долине Уаллага, основным коммерческим центром которой является Тинго Мария. Где находчивый профессор проживал три или четыре месяца в году.

От имени Скофилда нужно было сказать, что он приехал без намерения ввязываться в местную торговлю наркотиками. Но когда ему в большей или меньшей степени представились определенные возможности, его восприятие изменилось. И возможности не заставили себя долго ждать.

Как руководитель программы повышения квалификации, которая обучала фермеров, живущих в тропических лесах, методам устойчивого, экологически обоснованного ведения сельского хозяйства, он должен был периодически совершать поездки в джунгли, чтобы поговорить с производителями чая, табака и других разрешенных культур и оценить их качество. Эти визиты, которые обычно длились неделю или десять дней, обычно совершались в одиночку, на университетском полноприводном Land Rover. Заинтересовать кого-нибудь еще в течение десяти дней путешествия по глухой местности без душа, подпрыгивая на отдаленных каменистых дорогах в сухой сезон или барахтаясь в них по уши в колесах в сезон дождей, было маловероятным предложением.

Через несколько дней после того, как он вернулся из своего второго такого одиночного путешествия, его пригласили на кофе в поместье некоего Гектора Арриаги в нескольких милях к северу от города. Скофилд уже усвоил – это была одна из первых вещей, которую лучше усвоить новичку, – что нельзя праздно щеголять желаниями Гектора Арриаги, который был покровителем региона, местным боссом, представляющим медельинский кокаиновый картель в районе Тинго Мария. Таким образом, его боялись как жестокого, опасного человека, которым он был, но в то же время уважали как человека, щедро расходующего свои деньги, помогающего бедным и делающего щедрый вклад в церковь, и который “устранял” надоедливых мелких преступников и сумасшедших или жестоких аутсайдеров гораздо эффективнее, чем полиция. Всем известный, он мог есть, пить, покупать одежду и развлекать своих друзей без гроша в кармане. Его имени и репутации было более чем достаточно, чтобы гарантировать оплату.

И когда он пригласил кого-то на кофе, кто-то пришел.

Несмотря на все это, любопытство Скофилда было задето. И вот, три дня спустя, будучи подобранным возле его квартиры двумя каменными, бессловесными мужчинами в богато отполированном бордовом лимузине "Бентли" – отремонтированном лондонском такси, подумал Скофилд, – он сидел напротив Арриаги за стеклянным столиком на каменной террасе последнего с навесом, выходящей на шесть акров неухоженной, коротко подстриженной лужайки. (Когда вы живете в джунглях, открытое пространство - самая желанная из всех перспектив.)

Сам Арриага был разочарованием, далеким от голливудской версии наркобарона. Никаких золотых цепей на шее, никаких массивных золотых колец на пальцах. Человек с жабьим лицом, покрытый шрамами от прыщей, шепелявящий, одетый в зеленые бермуды в клетку, натянутые почти до подмышек широкими полосатыми подтяжками, он сразу перешел к делу, совсем не утруждая себя любезностями. За ямайским кофе Blue Mountain, который подавался в чашках из костяного фарфора Spode, которые доставил другой суровый молчаливый мужчина – на этот раз с клетчатой рукояткой полуавтоматического пистолета, заметно выступающей из наплечной кобуры, – Арриага без обиняков приступил к работе. Знал ли Скофилд, каков средний годовой заработок маленького фермера, занимающегося производством кофе или чая в долине Уаллага?

Скофилд так и сделал. В американских деньгах, примерно четыреста долларов.

Верно, сказал Арриага. Другими словами, они загоняли себя до смерти, чтобы едва хватило на выживание. А Скофилд случайно не знал, сколько тот же самый фермер мог заработать, выращивая листья коки и превращая их в кокаиновую пасту?

Вероятно, больше, - рассудительно сказал Скофилд.

Гораздо больше, сказал ему Арриага. Что-то порядка тысячи двухсот долларов, прожиточный минимум здесь. И он мог сделать это практически без риска, поскольку местную полицию эффективно “отговорили” от чрезмерного выполнения своих обязанностей по обеспечению соблюдения, по крайней мере, в отношении фермеров, связанных с картелем Арриаги.

Более того, кока-кола была самой разумной культурой региона с точки зрения сохранения и экологии - двух предметов, которым профессор был так похвально предан и которым сам Арриага был глубоко предан. Чай, кофе, пальмовое масло – на их производство ушли годы и реки пота. Кусты коки были бы готовы к сбору урожая за один сезон. И они могли бы процветать на бедной почве, где посевы кофе и чая не могли бы расти без постоянного внимания. Более того, они не разрушат лишенную питательных веществ почву джунглей, как это сделали бы многие другие культуры.

Кивайте, кивайте, кивайте, продолжал Скофилд, который, по правде говоря, был в значительной степени согласен с аргументами Арриаги, но все больше хотел, чтобы он перешел к сути.

И, отбросив моральные и экологические обоснования, вот оно и пришло. За каждую четверть гектара земли – примерно половину акра, – которую Скофилду удавалось убедить одного из своих знакомых местных фермеров перевести на выращивание коки, он получал единовременный гонорар в тысячу долларов. После этого будет ежегодная выплата в размере пятисот долларов за четверть гектара, при условии поддержания разумного производства. Если бы фермер сам успешно провел переработку листьев в пасту из коки (непростая операция) за дополнительную плату, Скофилд получал бы еще двести долларов за четверть гектара в год. Был ли Скофилд заинтересован?

Скофилд был очарован.

Это было девять лет назад, и теперь, почти не затрачивая усилий, он получал дополнительный доход в размере 55 000 долларов в год, выплачиваемый хорошими, зелеными, американскими долларами, и при этом не облагаемый налогами. Однако к шестому году он исчерпал свои контакты в долине Уаллага. Его заработок больше не увеличивался. Теперь, будучи осведомленным обо всех тонкостях подпольной экономики производства коки, он жаждал развиваться самостоятельно. Естественно, он не осмелился сделать ничего, что Арриага мог бы воспринять как посягательство на его территорию, но это не помешало ему подумать о других вариантах.

Его возможность представилась десять месяцев назад, когда перуанское правительство объявило о скором восстановлении своей политики “отказа от воздушного моста”, программы по пресечению наркотиков, в рамках которой военные самолеты охотились и сбивали самолеты наркоторговцев, перевозивших кокаиновую пасту в Колумбию для переработки в кокаин. Программа была введена президентом Фухимори в 1992 году с большим успехом, но несколько лет спустя она была остановлена из-за международного возмущения по поводу неудачного сбития самолета миссионера, в результате которого погибли невинная американка и ее дочь. Но теперь возмущение было забыто, и изящные Су-25 российского производства перуанских ВВС снова агрессивно прочесывали небо, выслеживая несанкционированные самолеты. О воздушном транспорте теперь не могло быть и речи. Единственной альтернативой был транспорт по воде и пешком.

Это был ошеломляющий удар по Гектору Арриаге и ему подобным. Тинго Мария находился в пятистах милях от границы с Колумбией, четырехчасовое путешествие на маленьком самолете - но две трудные, полные риска недели по неровным тропам джунглей даже для самого быстрого “двуногого мула”. И в лучшем случае эти бегуны были способны нести на спине не более пятидесяти килограммов кокаиновой пасты. Катастрофа.

С другой стороны, для самого бассейна реки Амазонки это была неожиданная удача. Амазонская кока уступала той, что выращивалась на более высоких и сухих склонах долины Уаллага, и поэтому приносила меньше денег и пользовалась меньшим спросом. Там не было никаких Арриагас, только кучка мелких торговцев, которые платили своим фермерам по низким ценам. Но с фактически закрытым небом река Амазонка и ее притоки вновь стали эффективным средством транспортировки в Колумбию, и кока, выращиваемая в пределах одного-двух дней ходьбы от нее, должна была стать гораздо более рентабельным товаром.

Арден Скофилд поняла это раньше, чем мелкие торговцы людьми. Как только правительство объявило о своих планах вернуть небо, он связался с производителем кокаина из Кали, с которым встречался пару раз, чтобы обсудить некоторые взаимовыгодные возможности, которые он имел в виду, связанные с транспортировкой перуанской кокаиновой пасты в Колумбию. Сеньор Велозу выразил свой интерес, и они некоторое время обсуждали цифры.

Затем целеустремленный Скофилд организовал спонсируемую университетом поездку в провинцию Северное Лорето, якобы для того, чтобы поговорить об экологии с фермерами Амазонии. Но он хотел поговорить о выращивании коки. Однако на этот раз его в первую очередь интересовал не перевод кофейных или табачных ферм на выращивание коки. Вместо этого он разыскал известных фермеров, выращивающих коку, и производителей пасты, которых было много, и предложил им всем более или менее одно и то же предложение: если они откажутся от небольшого количества своей пасты, скажем, десяти процентов (что практически незаметно для их боссов, учитывая капризы сельского хозяйства в джунглях), он купит ее у них ровно вдвое дороже, чем они получали от местных торговцев. Перед такой сделкой мало кто мог устоять, особенно когда она была подслащена обещанными пятьюстами американскими долларами вперед без каких-либо условий.

Затем он снова связался с Veloso, своим новым представителем в Калифорнии, чтобы обсудить особенности доставки. Велозо не имел бы никакого отношения к провозу пасты через границу в Колумбию. Это была работа Скофилда; как он предполагал это делать? Скофилд, не уверенный в этом пункте, попросил совета у колумбийца.

Велозо сказал ему, что на реке Хаваро, северном притоке Амазонки, сразу за колумбийской границей с Перу, есть два или три небольших склада кофе и табака. Они использовались в качестве пунктов приема наркотиков раньше, когда речное сообщение ненадолго стало более практичным во время предыдущего воздушного запрета, и вполне могли бы послужить этой цели снова. Тот, который он имел в виду – недалеко от деревни Сан–Хосе-де-Чикитос, - на данный момент был несколько обветшалым, но если Скофилд мог гарантировать стабильные поставки, Велосо восстановил бы его и укрепил местными рабочими. Велозо также устроил бы так, чтобы они остались сторожами. Итак, может ли Скофилд дать такую гарантию?

Его сердце во рту, Скофилд сказал, что может.

Прекрасно, сказал Велозу; они сразу же приступят к работе. Но была еще одна проблема, которую нужно было рассмотреть. Суда, приближающиеся к этим складам, регулярно останавливались и досматривались на контрольно-пропускном пункте военной полиции на границе и теперь будут находиться под еще более тщательным контролем. Лучшим выбором Скофилда, предположил Велозо, было каким-то образом доставить пасту на борт обычного перуанского грузового судна, которое в прошлом совершало рейсы на эти склады, судна, которое уже было знакомо на пограничном контрольно-пропускном пункте и которое было хорошо оборудовано необходимыми разрешениями. И самое главное, судно с капитаном, который, как известно, имел постоянные “договоренности” с таможенными органами, которые исключали бы любые чрезмерно усердные поиски предметов, в отношении которых, возможно, были непреднамеренно упущены из виду пошлины, и подобной контрабанды, которая могла находиться на борту.

Вот тут-то и вступили в игру Варгас и Аделита.

ПЯТЬ

Среди персонала аэропорта в Икитосе считается аксиомой, что Янки - капризный и надоедливый народ. Может быть, в этом что-то есть, а может и не быть, но справедливости ради следует отметить, что никто, прибывающий в Икитос из Соединенных Штатов, скорее всего, не будет в лучшей форме, когда доберется туда. Прямых рейсов в Икитос нет ни из какой точки Соединенных Штатов. Чтобы добраться туда, нужно сначала долететь до Лимы, а затем пересесть на самолет до Икитоса. Проблема в том, что, хотя почти каждый входящий рейс из Штатов в Лиму прибывает между одиннадцатью часами пополудни.М. и полночь, никто не отправляется в Икитос или куда-либо еще до половины седьмого утра. Это означает, что уже утомленные перелетом пассажиры обычно проводят ночь в аэропорту, поскольку двухчасовые таможенные и иммиграционные хлопоты, через которые они прошли по прибытии, и час или около того, который уйдет на то, чтобы добраться до отеля и обратно, оставят что-то около полутора часов на сон (или попытку заснуть), прежде чем их разбудит звонок в четыре утра, что скорее похоже на пытку, чем на отдых.

И когда вы прибудете в Лиму, совершив поездку туда и обратно по недорогому маршруту стоимостью 599 долларов США из Сиэтла, штат Вашингтон, вас ждет несколько дополнительных выгод. Джон, Фил и Гидеон сели на рейс American Airlines в Даллас в шесть утра предыдущего дня, откуда они вылетели в Майами, а затем, наконец, в аэропорт имени Хорхе Чавеса в Лиме. К тому времени, как они прошли таможню в Лиме, они были в пути уже двадцать часов, и они выглядели и чувствовали это: неряшливые, заросшие щетиной лица и усталые. Что еще хуже, стулья в Jorge Chavez известны тем, что их немного и они чрезвычайно неудобны для сна.

Тем не менее, четыре часа спустя, ожидая вылета в Икитос, они снова были в хорошем расположении духа. Фил был спящим мирового класса. Не прошло и пятнадцати минут после прибытия в аэропорт, как он задремал в углу на полированном полу на пластиковом надувном матрасе стоимостью 1,59 доллара, купленном в магазине G.I. Joe's в Сиэтле специально для этой цели. Достаточное количество других опытных работников уже делали то же самое, не обращая никакого внимания на медленно передвигающихся среди них по ночам полотеров.

Что касается Джона и Гидеона, они оба были энтузиастами по приготовлению блюд, и в аэропорту был круглосуточный ресторанный дворик, в котором они провели последние пару часов. Джон был радостно удивлен, обнаружив, что в меню были Макдональдс, Папа Джонс и Данкин Донатс, и он с удовольствием позволил себе оргию с жирами и сахаром, которая была строго запрещена на домашнем столе в Лау. Он объявил, что куарто дель либро из McDonald's ничуть не хуже того, что вы готовите дома, а пончики - приемлемым аналогом. Гидеон подошел к ближайшему прилавку "Манос Моренас", чтобы попробовать свое первое перуанское блюдо, и тоже сказал, что оно вкусное: куриные шашлыки в маринаде и сальса на подушке из жевательной мамалыги в сопровождении толстых ломтиков отварного картофеля, обжаренного до хрустящей корочки. Молочные коктейли с шоколадом из McDonald's и picarones от Manos Morenos – чудесно пахнущие, обжаренные во фритюре оладьи, которые выглядели как луковые кольца, но на вкус напоминали тыкву, – удовлетворительно завершили трапезу для них обоих.

В шесть часов они втроем отправились в зал вылета на свой полуторачасовой рейс по локальной сети Перу в Икитос, отдохнувшие и в приподнятом настроении, только чтобы обнаружить, что они еще не вышли из затруднительного положения. Они были встречены взрывом шума: длинное, взволнованное объявление на испанском. Слишком быстро, чтобы Гидеон понял, но расстроенные лица и поднятые руки других пассажиров сказали ему, что новости не были хорошими.

“Что случилось?” он спросил Фила. “Пожалуйста, не говори мне, что произошла задержка. Мне срочно нужно в душ ”.

“К сожалению, да, это именно то, что случилось”, - сказал им Фил. “ Un problema grande.”

Фил был чем-то вроде языкового гения. Он впечатляюще свободно говорил по-испански, как, впрочем, и на нескольких других языках. Гидеон обычно мог справиться с испанским и несколькими другими языками, если собеседник говорил достаточно медленно, но Джон был безнадежен. Его существующий репертуар состоял из si, no, por favor, gracias, buenos dias и bueno, в основном почерпнутых из старых вестернов. В настоящее время он работал над “Me llamo Juan”.

“В чем проблема?” Спросил Джон.

“Ну...” Фил озадаченно покачал головой. “Я не совсем все это понял”.

“ Ты этого не понял?” Эхом повторил Гидеон.

“Ну, я думал, что понял это, но, должно быть, я что-то неправильно понял. Какой-то местный сленг или что-то в этомроде. Я думал, он сказал… подожди, дай мне пойти поговорить с парнем ”.

Через две минуты он вернулся. “Нет, я все понял, все в порядке. Кондоры. Стервятники. Их целая толпа кружит над аэропортом Икитос. Пытаться приземлиться слишком опасно ”.

“Стервятники!” Джон воскликнул. “Господи, Фил, куда ты нас ведешь?”

“Дело в том, - объяснил Фил, - что рядом с аэропортом есть мусорная свалка, и когда дует правильный ветер, запах доносится в ту сторону и привлекает стервятников. Вокруг аэропорта также есть несколько птицефабрик и свиноферм, и это их тоже привлекает. Впрочем, не волнуйся, ” весело добавил он. “Они собираются попытаться отпугнуть их пушечным огнем. Не должны быть слишком длинными.”

“Стервятники. Пушечный огонь”. Джон закатил глаза, обращаясь сначала к потолку, а затем к Гидеону. “Пожалуйста, могу я сейчас пойти домой, док?” С первого дня, когда они узнали друг друга, Гидеон был “Доктором” для Джона, и у них так и не нашлось времени исправить это.

“Нет, ты не можешь пойти домой”, - строго сказал Гидеон. “Ты бы не хотела, чтобы Марти узнала, что ты вполне можешь позаботиться о себе сама, не так ли?”

После неопределенного времени ожидания они расщепляются. Гидеон безуспешно пытался дозвониться Джули в Кабо-Сан-Лукас, а затем отправился на поиски интернет-кафе, Джон вернулся в ресторанный дворик, чтобы еще немного покушать, а Фил снова лег спать.

Интернет-кафе не было, но в баре, который открывался в пять, вдоль одной стены было установлено несколько компьютеров. Бесплатно, но закажите что-нибудь поесть или выпить, и вы сможете пользоваться одним из них столько, сколько хватит вашего заказа. Гидеон взял хороший, свежий апельсиновый сок и чашку слабого, но горького кофе и отправил электронное письмо Джули.

Привет, милая,

Мы все в целости и сохранности в Лиме – не так уж плохо съездили, хотя сейчас мы немного неряшливы. Мы ждем небольшой (я надеюсь) задержки с подачей Икитоса. Ты не поверишь, если я скажу тебе причину. Здесь шесть УТРА – в Кабо, я думаю, девять – и я только что пытался дозвониться до тебя, но тебя не было в комнате. Наверное, в спа-салоне, где разглаживают твои узлы. Не переусердствуйте с этим сейчас. Я действительно восхищаюсь твоими узлами такими, какие они есть.

На самом деле, мне больше нечего сказать – я просто хотел повод “поговорить” с тобой. Я люблю тебя и уже скучаю по тебе, и увидимся на следующей неделе. Отлично проведи время, милая.

ХХХ Гидеон

Со вздохом он повернулся к своему почтовому ящику.

Это заняло пару часов, но артиллерийские залпы сделали свое дело. Стервятники улетели, самолет загрузился и улетел, и к десяти утра – примерно в то время, когда обслуживающий персонал раздавал приветственные подносы с теплыми, вкусными бутербродами с ветчиной и сыром, апельсиновым соком, еще одним плохим кофе и ромовым пирогом – самолет оставил прибрежную равнину позади, преодолел скалистые, заснеженные вершины Анд и начал свой долгий спуск к бассейну Амазонки и Икитосу. Гидеон прижался лицом к окну.

Он летал над другими джунглями, в Центральной Америке, Южной части Тихого океана и Африке, но он никогда не видел ничего подобного. Минуту за минутой ровный серо-зеленый ковер простирался до горизонта во всех направлениях, прерываемый только извилистыми петлями коричневой реки цвета кофе со сливками. Что было особенно странно, так это то, что с высоты пяти тысяч футов пейзаж выглядел почти так же, как и с высоты двадцати пяти тысяч футов: как огромная зеленая губка, равномерно покрытая пупырышками и почти идеально ровная, без видимых открытых пространств, даже небольших, кроме самой реки.

На высоте пяти тысяч футов видимость ухудшилась из-за запотевания окон, зловещего индикатора грядущей жары и влажности. Гидеон, который уже давно полюбил прохладный, свежий воздух Тихоокеанского Северо-запада, мужественно приготовился к страданиям.

“Эй, посмотри на это, это круто”, - сказал Джон с непреднамеренной иронией, спускаясь по стальным ступенькам, которые были подкатаны к Аэробус. “Это как оказаться в фильме про Индиану Джонса”.

Гидеон кивнул в знак согласия. Аэропорт Икитоса состоял из двух пересекающихся взлетно-посадочных полос, расположенных в прямоугольнике с острыми углами, вырезанном в джунглях. Других плоскостей там нет. Никаких признаков города или чего-то подобного, и никаких признаков двадцать первого века, если уж на то пошло. Если бы не реактивный авиалайнер, который они только что покинули, они могли бы быть 1930-х годов. Их ждал длинный, низкий, одноэтажный терминал и несколько хижин с соломенными крышами по периметру поля. На самом краю поляны, по самое брюхо в сорняках, стояли два гниющих пассажирских самолета неопределенного возраста без дверей и окон, которые, очевидно, когда-то давным-давно добрались до Икитоса, но не смогли вернуться обратно.

Воздух был тем, чего так боялся Гидеон, густым и горячим, как суп. Прежде чем он спустился по лестнице, его рубашка промокла от пота, а небритое лицо было сальным. Он чувствовал себя как индейка, запекающаяся в духовке.

“Немного горячо”, - мягко сказал он.

“Ты думаешь, это круто?” Сказал Фил. “Хо-хо, это всего лишь утро. Подожди до полудня!”

Поездка в город осуществлялась с помощью пары двухместных “мотокаров” – открытых транспортных средств в стиле Суррея (включая бахрому сверху), установленных на трехколесных мотоциклах, которые двигались с головокружительной скоростью, что заставляло гонщиков держаться изо всех сил на каждом повороте. Это были единственные такси, которые можно было найти в Икитосе, и улицы были полны ими, все они заносились и объезжали друг друга (и случайных незадачливых пешеходов, пытающихся перейти улицу) с безрассудной грацией, которая заслужила бы восхищение лондонского велосипедного курьера.

Оживленность и суета города стали неожиданностью. Гидеон знал, что это второе по величине поселение на Амазонке с населением более четверти миллиона, но все равно он ожидал увидеть вялое, измученное жарой место, где никто не двигается очень быстро и все прячутся от солнца в полдень. Вместо этого, мчась по улице Просперо к их отелю, он обнаружил безвкусный, красочный, трудолюбивый городок, который был каким угодно, но только не вялым. Квартал за кварталом располагались магазины излишков, магазины небрендовой одежды, камеры хранения, службы обналичивания чеков, заброшенные рестораны, табачные и винные лавки, большинство из них с решетками на окнах, но их двери широко открыты. Многие торговцы, казалось, были на улице, споря или болтая с прохожими. Если бы не отсутствие чего-нибудь выше трех этажей, он мог бы находиться на Канал-стрит в нижнем Манхэттене.

Тем не менее, в этом было безошибочное пограничное качество, возможно, из-за затхлого запаха джунглей великой реки всего в нескольких кварталах отсюда, возможно, из-за самих людей, необычайно разнообразной смеси высоких, светловолосых, голубоглазых европейцев, низкорослых, черноволосых, с настороженным взглядом индейцев, и абсолютно всех возможных вариантов между ними. Вся сцена, подумал Гидеон, могла бы быть взята прямо из романа Джозефа Конрада.

Мотокары с визгом остановились перед грандиозным отелем с несколькими колоннами, в котором не было ничего безвкусного, который выходил на красивую площадь с фонтанами и аккуратными зелеными лужайками. Фил устроил шоу, оплатив все их билеты – в общей сложности четыре подошвы nuevos за четырехмильную поездку: чуть больше доллара. Водители, казалось, были довольны своими двумя подошвами каждый.

“Это Пласа де Армас, главная площадь”, - сказал им Фил после того, как они сняли свой багаж с полок в задней части такси, - “а это чудовище - ваш отель "Дорадо Плаза". Иди освежись, вздремни или что-нибудь в этом роде, и я встречу тебя прямо здесь, скажем, в четыре часа, после того, как все остынет. Я проведу для тебя небольшую экскурсию. Я бы зашел с тобой внутрь на случай, если возникнут какие-то проблемы на ресепшене, но они никогда не пропустили бы меня через дверь ”.

На этом этапе их путешествия ни один из них не выглядел особенно аппетитно, но Фил был в своем классе. Он был, мягко говоря, не из тех, кто сильно заботится о внешнем виде. Его бородка цвета перца с солью, которая снова появлялась и снова исчезала, отрастала три недели назад, а его гладкие, редеющие седые волосы выглядели так, как будто их в последний раз стригли шесть месяцев назад. Кроме того, он был одет в свою стандартную дорожную одежду: потертую футболку с отвисшим вырезом, мешковатые шорты цвета хаки до колен с множеством карманов, потертые, без носков теннисные туфли, которые никак не подчеркивали его тощие ноги, и выцветшая дешевая бейсболка с пятнами пота, загибающимся козырьком. Гидеон знал, что в его рюкзаке – первым правилом Фила в путешествии было никогда не брать ничего, что не могло поместиться в рюкзак, – были дубликаты каждого предмета одежды, который он носил, и несколько предметов первой необходимости, таких как туалетная бумага (вы никогда не знали), зубная паста, средство от насекомых и пара шлепанцев. Это было все. Он был бы одет точно так же каждый день поездки. И он тратил много времени на стирку одежды в раковине в ванной.

“Ты знаешь”, - сказал он, засовывая плечи в рюкзак для короткой прогулки до своего отеля, но колеблясь, прежде чем начать, “еще не слишком поздно отменить бронирование здесь. Ты все еще можешь снять пару комнат в отеле Alfert вместе с остальными из нас ”.

“Зачем нам это делать?” Спросил Гидеон.

“Потому что это на шестьдесят баксов дешевле, а также потому, что там почти все остальные участники круиза, но главным образом потому, что там нет кондиционера, и минимостиков, и телевизора, и всего того дерьма, которым увлекаетесь вы, туристы. Какой смысл вообще приезжать сюда, если ты собираешься жить так, как жил бы в Сиэтле или Нью-Йорке? Alfert - это настоящий отель в Икитосе. Это такое место, где останавливаются настоящие люди ”.

“Фил”, - сказал Гидеон со вздохом, “Я реальный человек. Даже Джон - настоящий человек ”.

“Чертовски верно”, - согласился Джон. “Подожди минутку...”

“Ценить определенный материальный комфорт, - продолжил Гидеон, - не значит, что ты не настоящий человек”.

Фил печально покачал головой. “И ты называешь себя антропологом”, - сказал он, источая презрение, как делал в подобных случаях в прошлом и был уверен, что сделает снова в будущем.

Фил был прав насчет послеполуденной жары. Даже в четыре часа, предположительно после того, как все “остыло”, термометр в вестибюле "Дорадо Плаза" показывал тридцать семь градусов по Цельсию. Примерно девяносто девять градусов по Фаренгейту. А относительная влажность была еще выше, согласно показаниям датчика влажности: 100 процентов. Воздух не смог бы удержать больше влаги, даже если бы попытался.

Хрустящая, свежая рубашка Гидеона обмякла еще до того, как они с Джоном прошли через вращающуюся дверь в "плазу", где Фил, тоже явно в свежей одежде (хотя, кто мог сказать наверняка?) ждал. Оттуда он повел их на пешеходную экскурсию по достопримечательностям Икитоса: заплесневелым некогда величественным домам каучуковых баронов девятнадцатого века с фарфоровой черепицей на Малекон Тарапака; странному железному дому, полностью сделанному из выгравированных железных пластин (он выглядел как дом из фольги), спроектирован Густавом Эйфелем для парижской выставки 1889 года и отправлен в Перу одним из баронов; и плавучей “деревне” Белен, кишащему, удивительному, дурно пахнущему рынку, на котором продавалось все - от местных лекарств до бедра капибары, копченые обезьяньи лапы и свежие черепашьи яйца.

К половине шестого даже Джон поник от жары, и все они были готовы выпить холодного пива и чего-нибудь перекусить. Гидеон предложил Gran Maloca, симпатичный ресторан, мимо которого они проходили, с официантами в белых рубашках, видимыми через окна, и наклейками Visa, Master-Card и aire acondicionado на двери. Но за него проголосовали, как он и знал, Фил и Джон, которые выбрали бургеры “Арис” под открытым небом; Джон из-за слова "бургеры", а Фил потому, что именно там ели водители мотокаров и другие "настоящие" люди.

Однако еда была достаточно вкусной – были перуанские блюда, а также бургеры, пиво было холодным, а настоящие люди - колоритными. К тому времени, когда они закончили, они были расслаблены и довольны, и были очень готовы закруглиться. Фил направился в "Альферт", а Джон и Гидеон пошли обратно в "Дорадо Плаза". На площади они обнаружили толпу по меньшей мере из ста человек, наблюдавших за тем, как замечательно хороший имитатор Майкла Джексона исполняет свои номера под аккомпанемент бумбокса. Гидеон и Джон тоже наблюдали, добрых двадцать минут, пока молодой человек в фетровой шляпе и единственной перчатке с блестками кружился, постукивал пальцами и ходил лунной походкой.

“Как он это делает в такую жару?” Сказал Гидеон, качая головой.

“Я думаю, привыкнуть можно ко всему”, - сказал Джон.

Каждый из них оставил по доллару в банке, которую он использовал для пожертвований, и поднялся в свои комнаты.

Тридцать минут спустя, измученный, лежащий в своей постели с включенным на полную мощность кондиционером, Гидеон все еще слышал, как работает бумбокс.

ШЕСТЬ

Нет дорог в Икитос или из него. Некоторые поставки доставляются по воздуху, но подавляющее большинство товаров прибывает и отправляется по реке. Однако, как и почти в каждом населенном пункте на Амазонке, здесь нет ничего похожего на действующий порт, пирс или пристань. Это потому, что каждый год река поднимается на сорок-шестьдесят футов в сезон паводков, а затем, конечно, снова опускается шесть месяцев спустя. Построить коммерческий пирс, способный выдерживать такие перепады высот, не по силам этим сообществам в джунглях.

Таким образом, в то время, которое на Амазонке смехотворно называют сухим сезоном, Джон и Гидеон впервые увидели "Аделиту" на следующее утро с гребня длинного, немощеного, илистого, скользкого склона, который спускался от уровня города до нынешней береговой линии.

“Вот она”, - сказал Фил так гордо, как будто она принадлежала ему.

“Господи”, - сказал Джон, вытаращив глаза. “Это и есть Аделита?”

Фил выглядел оскорбленным. “Что с ней не так?”

“Ничего, за исключением того, что на вид ему около ста лет”.

“Ему сто лет. Еще.”

Он объяснил, что его построили во времена бума 1890-х годов, чтобы перевозить припасы и важных персон компании на каучуковые плантации и обратно. В 1920-х и 30-х годах он десять лет служил тюремным кораблем для перевозки преступников в адские тюрьмы в джунглях. Очень немногие проделали обратный путь. Когда капитан Варгас пять лет назад вытащил его из реки, это был наполовину затонувший остов, ржавеющий на берегу, как и довольно много других обломков, которые все еще можно было увидеть вдоль берега реки. Он установил два дизельных двигателя вместо паровых, привел лодку в приемлемую форму в основном собственными руками и с тех пор перевозил грузы и почту вверх и вниз по реке. Теперь он стремился перейти на растущую торговлю экотуризмом – на то, что, как он надеялся, станет растущей торговлей экотуризмом. Это была бы его первая попытка в этом.

“Значит, мы его подопытные кролики”, - сказал Джон. “Какого черта, главное, чтобы оно плавало”. Он посмотрел на Фила. “Он действительно плавает, не так ли?”

“Это плавает, все в порядке, но просто не ожидайте слишком многого”, - сказал Фил. “Условия довольно, гм, простые. Не жди, что в ванной будет корзина с вкусностями ”.

“О-о”, - сказал Гидеон. “Похоже, реальным людям это понравится, но у нас, фальшивых людей, могут быть некоторые оговорки”.

Но на самом деле ему это понравилось с первого взгляда. Облупленное, выкрашенное в белый цвет, с металлическим корпусом, сильно помятое старое ведро двухэтажного судна длиной примерно с автобус марки Greyhound, это было всеобщее представление о старом пароходе для джунглей: пухлый, опытный и немного грубоватый.

Преодолеть скользкий спуск к нему было непросто, но они справились с этим, не упав. На палубе, чтобы поприветствовать их, бурно и несколько встревоженно, их ждал полный, в очках, сильно потеющий мужчина в джинсах, футболке и яркой новой капитанской фуражке с филигранной вышивкой в виде золотых дубовых листьев. “Фелипе, ты здесь! Добро пожаловать, добро пожаловать. Я волновался! Ты пришел последним”. Он повернулся на секунду, чтобы подать сигнал кому-то в рулевой рубке, и сразу же двигатели заработали, и кто-то побежал отвязывать швартовы от своих кнехтов и втаскивать их внутрь.

“Капитан, это мои хорошие друзья профессор Гидеон Оливер и мистер Джон Лау”, - сказал Фил. “Джон и Гидеон, капитан Альфредо Варгас”.

“Добро пожаловать в ”Аделиту"". Варгас замахал руками всем вокруг. “Добро пожаловать, добро пожаловать, добро пожаловать”.

“ Me llamo Juan,” said John.

“Через тридцать минут у нас приятная встреча для всех, да? В салоне корабля. А до тех пор, возможно, вы хотели бы осмотреть свои каюты? Чато тебе покажет”.

Чато, стройный, молчаливый, ростом около пяти футов двух дюймов, повел их на верхнюю палубу, где было десять кают, расположенных спина к спине, по пять с каждой стороны, с дверями и единственными окнами, выходящими на палубу. Он открыл их двери – там не было замков – и ушел, не сказав ни слова и ни разу не встретившись с ними взглядом. Лодка начала ускользать от берега.

Базовое было правильным словом. Каюта Гидеона, самая дальняя по правому борту, состояла из кровати размером с раскладушку с тонким матрасом из капока под единственным окном, открытой ниши с двумя полками и крючками для развешивания вещей – ни шкафа, ни выдвижных ящиков - и ванной комнаты с раковиной размером примерно с миску для смешивания среднего размера, туалетом и душем, вызывающим клаустрофобию. Обе комнаты были в общей сложности, что не могло быть и ста квадратных футов. Не те места, где можно проводить много времени, но идеально подходящие для сна. И зарешеченное окно над кроватью – пережиток тех дней, когда Аделита была тюремным кораблем, – открылось, что было хорошо, потому что объявленный кондиционер, лязгающий, стонущий блок на потолке, хотя и старался изо всех сил, не совсем справлялся с задачей. Он предположил, что температура в комнате была около восьмидесяти пяти градусов, может быть, на десять градусов холоднее, чем снаружи. Однако влажность была значительно менее гнетущей. Это было терпимо. Сойдет.

К счастью, Варгас предоставил две незанятые кормовые каюты для ботаников, чтобы они могли хранить свое оборудование и чтобы все могли оставить свой багаж. Если бы не это, они бы все перелезали через свои сумки, чтобы войти в свои комнаты и выйти из них.

В ванной, на бачке унитаза, стояла пластиковая литровая бутылка воды Cristalina, приземистый тяжелый стакан, аккуратно отрезанная половинка нового куска мыла Ivory и рулон туалетной бумаги. Ни держателя для туалетной бумаги, ни вешалки для полотенец, ни мочалки, и уж точно никакой корзины с вкусностями. Единственное тонкое полотенце размером с умеренно большое кухонное лежало аккуратно сложенное на кровати без одеяла. Но все выглядело чистым и в форме корабля. Стены из деревянных досок были покрыты несколькими слоями краски, последний слой был глянцево-белым, который был нанесен достаточно недавно, так что от него все еще исходил запах краски. Гидеон не сомневался, что под всей этой засохшей массой были оригинальные стены каюты, с которыми пришел корабль. На самом деле, за исключением кондиционера, душа и оконных решеток, он предположил, что то, на что он смотрел, было в значительной степени тем, что нашел бы VIP-путешественник 1890-х годов.

Когда он подошел к раковине, чтобы вымыть руки и лицо, он обнаружил, что горячей воды нет. Из обоих кранов текла одна и та же мутная, чуть теплая жидкость. Ну, тут тоже никаких проблем. В этом конкретном круизе не было большого спроса на горячую воду. Он умылся, как мог, в крошечной раковине, надел свежую рубашку и спустился вниз, чтобы присоединиться к остальным. Он был удивлен, увидев, что "Аделита" уже на окраине Икитоса. Впереди лежала ничем не испорченная панорама коричневой реки и зеленых джунглей.

СЕМЬ

“Добро пожаловать, добро пожаловать, мои дорогие друзья, мои хорошие друзья, добро пожаловать”, - воодушевился перевозбужденный капитан Варгас. “Или, как мы говорим в Перу, bienvenidos amigos! Я с огромным удовольствием приветствую вас в ресторане Adelita с писко соурс, национальным напитком Перу. Или вы можете заказать Инка Кола, другой национальный напиток Перу, и то, и другое совершенно бесплатно. Только на этот раз, конечно. После этого оплата будет с благодарностью принята, ха-ха. Пожалуйста, угощайтесь, все, что пожелаете, продолжайте ”. Он привел их в действие своими руками.

“Корабельный салон” оказался небольшой открытой площадкой на нижней палубе, ограниченной столовой на носу и кладовой в задней части. Со стены столовой, с левой стороны от входа, в эту зону выступал небольшой застекленный бар, оснащенный голландской дверцей, верхняя половина которой откидывалась наружу, образуя сервировочную стойку. Там было четыре белых пластиковых стола с несколькими зелеными пластиковыми садовыми стульями вокруг них. Два столика были пусты. Один был полностью занят, вокруг него было четыре человека. На последнем был только один человек, и именно там сидели Фил, Джон и Гидеон. Их спутником был тихий, с потерянным видом человек, который представился как Дуэйн В. Остерхаут и который был похож на карикатурную версию Джона К. Паблика, вплоть до усов щеточкой, очков в роговой оправе и ауры робкой, напускной неуверенности.

Через открытое пространство дул бриз, созданный движением судна, который вряд ли можно было бы назвать “прохладным” на северо-западе, но здесь он ощущался чудесно. На каждом столике стоял маленький кувшинчик с пенистой белой жидкостью – это, должно быть, кисель, – несколько темно-зеленых бутылок "Инка Кола" и немного бутилированной воды. Джон и Фил открутили крышки с бутылок с водой, Гидеон попробовал "Инка кола", а их сосед по столу потянулся за кувшином. “Никогда не пробовал ничего подобного”, - пробормотал он, наливая себе полный стакан. Он сделал неуверенный глоток, склонил голову набок и проглотил. “Послушай, это неплохо!” Он попробовал еще глоток и, очевидно, тоже получил удовольствие. “Соленые, сладкие и горькие одновременно”. Он причмокнул губами. “И к тому же кислый. Это задействует все вкусовые рецепторы. Ну, за исключением умами, конечно, поскольку в нем не было бы никакой глутаминовой кислоты ”.

“Вы, случайно, не профессор?” Сказал Джон.

“А ... нет”, - сказал Остерхаут, возвращаясь к своему увлеченному дегустации кислого.

“Так на что же похожа инка Кола?” Джон спросил Гидеона.

Гидеон покатал жидкость во рту и проглотил. “Ммм, что-то вроде ванильной колы, но с каким-то, я не знаю ...”

“Попробуй угадать!” Варгас прогремел, услышав. “Нет? Это лемонграсс! Секретный ингредиент. Никакой лемонграсс в кока-коле! Эй, ты знаешь, что Перу - единственная страна в мире, где у нас есть собственный напиток, который продается лучше, чем Coca-Cola? Это известный факт. Довольно вкусно, да?”

“Это восхитительно”, - сказал Гидеон, который подумал, что, возможно, оно было бы сносным, если бы содержание сахара было снижено примерно на 60 процентов.

Затем Варгас в общих чертах рассказал о корабле и круизе. Остаток сегодняшнего дня и следующий они будут курсировать вдоль южного берега перуанской Амазонки. На границе с Колумбией они должны были выбрать северный, более отдаленный рукав Амазонки, известный как река Хаваро, по которому они должны были путешествовать еще несколько дней, пока в конце своего путешествия не воссоединятся с основной частью Амазонки в Летисии, Колумбия.

“Ты хочешь сказать, что мы даже двух дней не проведем на Амазонке?” - спросила их соседка по столу Дуэйн Остерхаут, явно разочарованная. “Я думал...”

“Позвольте мне объяснить”, - перебил коренастый мужчина сорока пяти лет, с загорелым румяным лицом, рыжеватым ежиком, только начинающим седеть, и маленькими, яркими, умными глазами. “Видите ли, сама река Амазонка, когда вы приближаетесь к Летиции, довольно широкая и хорошо проходимая… можно сказать, переполнены. Но Хаваро намного меньше, это темный, извилистый, малоизвестный поток, протекающий по почти полностью безлюдной местности. Вряд ли кто-то использует его как магистраль, потому что, со всеми его S-образными изгибами и петлями, чтобы добраться куда-либо, требуется вечность ”.

“И все же, Амазонка...!”

“Вы не пожалеете об этом, уверяю вас. Видите ли, из-за своей удаленности Джаваро является настоящей сокровищницей экзотических растений и дикой природы. Как Амазонка была сорок лет назад ”.

“Если ты так говоришь”, - сказал Остерхаут с легким вздохом.

“Я гарантирую это”.

Варгас вежливо подождал, пока мужчина взмахом незажженной трубки не подал ему знак продолжать. В дополнение к пассажирам, они везли груз кофе, а также несколько разных предметов – генератор, несколько дюжин пар резиновых сапог для магазина в джунглях, обеденный стол и стулья, деревянную дверь и немного разного хлама. Кофе направлялся на склад на Джаваро; остальные товары должны были быть доставлены по пути. Все остальные остановки будут на усмотрение гида экспедиции и доктора Скофилд – он кивнул коренастому мужчине, который в ответ еще раз взмахнул своей трубкой, уже раскуренной и источающей сладкий кокосовый аромат.

“Кстати, о нашем проводнике по экспедиции, ” добродушно сказал Скофилд, “ знаменитом Циско. Я не верю, что вижу его среди нас. Надеюсь, он на борту?”

“На борту?” Варгас сказал так, как будто вопрос был до крайности смешным. “Конечно, он на борту. Он, ах... в настоящее время отдыхает. Да.” Гидеон практически мог видеть, как пот выступил у него на лбу. “Ты скоро с ним встретишься, не волнуйся”.

Он поспешил продолжить, прежде чем Скофилд смог продолжить. Группе сказали, что "Аделита" предоставит им множество удобств. В их каютах убирались каждый день, постельное белье менялось два раза в неделю. Каждое утро в их комнаты доставляли литр свежей питьевой воды. Было бы три полезных приема пищи в день, точное время зависит от дневных экскурсий. Сегодняшний ужин должен быть в половине седьмого. Кофе, фрукты и больше питьевой воды были бы доступны двадцать четыре часа в сутки на шведском столе в столовой. Бар каждый день открывался на час перед ужином, и в конце круиза можно было расписаться за напитки и расплатиться по счетам.

Список ненастоящих был короче, но более поразителен. Между Икитосом и Летицией не было ни телевизионного приема, ни электронной почты, ни Интернета, ни передачи по сотовому телефону. Здесь, в почти безлюдных джунглях, не было спутников связи, проносящихся над головой для таких вещей. Если у кого-нибудь из пассажиров случайно не окажется коротковолнового радиоприемника, единственной связью с внешним миром будет коротковолновая связь капитана в рулевой рубке.

Были ли какие-нибудь вопросы?

“Да, я хотел бы по вечерам приводить в порядок свои заметки на ноутбуке”, - сказал мужчина с челюстью неандертальца и шеей, похожей на ствол дерева, но дружелюбным, открытым лицом, - “но в моей комнате нет розеток. Как мне подзарядиться?”

“К сожалению, - печально сказал Варгас, “ в домиках пока нет электрических розеток. Это будет восстановлено в будущем. Но в столовой есть выход, который доступен для вас в любое время. Еще вопросы?”

“Я заметил, что в комнатах тоже нет замков”, - сказал Скофилд. “Я полагаю, в будущем их тоже нужно будет восстанавливать?”

“Да, конечно, всему свое время. Я не могу делать все сразу, ха-ха. Раньше там были большие замочки, огромные замочки, оставшиеся со времен тюрьмы, но я их снял. Они производили такое неприятное впечатление. Но они у меня все еще есть, так что, если вы не доверяете друг другу, ” лукаво сказал он, “ я могу надеть их снова”.

“В этом нет необходимости”, - сухо сказал Скофилд.

Были ли другие вопросы?

Да, у Дуэйна В. Остерхаута тоже был один. Он заметил, что вода, выходящая из обоих кранов, была одинаковой температуры. И в воде в туалете был заметен определенный зеленоватый оттенок. Это была речная вода в их ванных комнатах?

“Да-а”, - сказал Варгас, как бы говоря: “Что еще это могло быть?”

“Ты имеешь в виду неочищенную воду? Прямо с Амазонки? И когда мы спускаем воду в туалетах, это происходит ...”

“Прямая спина. Из Амазонки, обратно в Амазонку ”. Варгас усмехнулся. “Это переработка, мой друг”.

По кораблю прошла легкая дрожь, а затем более выраженная дрожь вместе со скребущим звуком. “Не волнуйся, это не проблема”, - сказал Варгас, нервно оглядываясь через плечо на нос лодки, - “но, возможно, будет лучше, если я займусь этим”.

“Я так и знал”, - пробормотал Джон. “Разве я не говорил, что эта чертова штука не поплывет?”

После ухода Варгаса, пообещавшего вскоре вернуться, Арден Скофилд занял его место. Он встал, поставил ногу на сиденье своего стула, оперся локтем о колено и глубоко вздохнул. В его руке была незажженная трубка. Позади него джунгли плавно скользили по дальнему берегу.

“Для тех, кто ничего не смыслит в ботанике, ” мечтательно начал он, “ огромный тропический лес может быть только мешаниной цветов, форм и звуков, непонятных и таинственных”. У него был приятный голос, смешливый и добродушный, хорошо подходивший к его живым глазам. “Красивые, да; коварные, безусловно; возможно, внушающие благоговейный трепет; но в конце концов лишенные смысла или связности. Только для ботаника беспорядок превращается в точное и гармоничное целое из многих частей, мозаику, если хотите, из отдельных компонентов, каждый из которых играет свою предписанную роль в естественном порядке. И только для этно-ботаника эти компоненты предстают как рог изобилия почти неиспользованных даров, которые могут исцелять, питать и защищать, даров, использование которых для нас большая удача - изучать и сообщать миру в целом ”.

Он сделал паузу, чтобы посмотреть поверх их голов и задумчиво сунуть трубку в рот и пожевать ее, как будто напряженно размышляя о том, что сказать дальше, но Гидеон, у которого был богатый опыт чтения собственных “спонтанных” лекций, распознал такого же фальшивца, когда увидел его. Впрочем, он должен был отдать ему должное; это было хорошо подготовлено и сладкозвучно подано - ну, может быть, немного напыщенно (Гидеон мог бы обойтись без “если хотите” и “рога изобилия”), но все равно эффективно.

Скофилд решил, что его пауза была достаточно долгой. Трубку вынули у него изо рта. “Изолированный, малоизвестный тропический лес, в который мы сейчас плывем, не только самый большой, наименее изученный и самый плодородный лес на земле, он один из самых древних. Когда мы входим в него, мы возвращаемся назад во времени в первобытные джунгли, почти не изменившиеся, почти не потревоженные за сто миллионов лет. Возраст лесов умеренной Европы и Северной Америки, которые нам более знакомы, равен окончанию последнего ледникового периода, одиннадцать тысяч лет назад – одна десятитысячная, - слова были растянуты и ласкались его языком, – возраста бассейна Амазонки. В этом богатом, заботливом...”

Гидеон смутно осознавал, что что-то беспокоило его в людях за столом Скофилда. Что-то было не так, что-то в их позах, или в том, как они играли со своими напитками, или на чем они предпочитали останавливать свой взгляд. Что-то.

Он внезапно понял, что это было. Да ведь он им не нравится. Он не нравится никому из людей за его столом, или, по крайней мере, им точно не нравится его слушать. Там был длинный, нескладный парень с крючковатым носом лет под тридцать - вероятно, аспирант или, может быть, аспирант – который следил за каждым словом с жадным восхищением, написанным на его лице, но любой опытный профессор (включая Скофилда, вы бы подумали) мог распознать мрачную, глубоко возмущенную необходимость подлизываться, которая была в этих остекленевших, жестких глазах. Скофилд, вероятно, его главный профессор, подумал Гидеон. Бедный парень. У самого Гидеона, без сомнения, не раз было такое жалкое выражение на лице во время учебы в Висконсине у доктора Кэмпбелла.

Два других человека за столом были не столь очевидны. Там была высокая, ошеломленного вида женщина лет сорока с устаревшей на десятилетия прической от Лоры Петри – флип, так это называлось? – выражение лица которого было достаточно непроницаемым, но Гидеон мог видеть нетерпеливую ногу в кроссовке, убирающуюся под стол со сверхзвуковой скоростью. Рядом с ней был большой парень, который спрашивал о розетках. Широкогрудый, но с обычными для среднего возраста признаками поражения в битве с весом и гравитацией, он выглядел просто безумно скучающим, как будто он слышал, как Скофилд говорит двести или три сотни раз слишком часто, и ему потребовалась каждая унция его силы воли, чтобы просто сидеть спокойно и слушать. Его глаза некоторое время были плотно закрыты, как будто у него болела голова.

Это будет интересное путешествие, подумал Гидеон.

“Это слияние суши и воды также является самым биологически разнообразным резервуаром жизни на земле”, - говорил Скофилд. Погруженный в свою презентацию, он, казалось, не обращал внимания на облако отвращения, которое окутало его. Либо это, либо ему просто было наплевать. “Здесь произрастает по меньшей мере сто тысяч видов растений, только часть из них известна в научной литературе, - сказал он, - и только часть из тех, потенциальные свойства которых понятны. Существует два миллиона видов насекомых – пять тысяч видов одних только бабочек и ...

Справа от Гидеона раздался нежный звук прочищения горла. Указательный палец левой руки Дуэйна Остерхаута неуверенно поднялся.

Скофилд притворился, что не заметил. “ – и почти две тысячи видов птиц. Сама река является домом для двух тысяч видов рыб – сравните это со ста пятьюдесятью, которые водятся во всех реках Европы вместе взятых ”.

Палец Остерхаута остался на месте, слегка покачиваясь. Губы Скофилда сжаты. Он кивнул – на палец, не на мужчину. “Ты хотел что-то сказать?”

“Всего лишь небольшая поправка, профессор”, - сказал Остерхаут. “Я полагаю, что четыре тысячи видов бабочек, вероятно, были бы более точной оценкой, если бы мы имели в виду общепринятые классифицированные виды”. Он был очень почтительным, очень скромным. Чувствуя себя неловко под холодным взглядом Скофилда, он еще пару раз прочистил горло. “Конечно, нет никаких сомнений в том, что пять тысяч видов, возможно, даже больше, действительно существуют здесь, но еще не все идентифицированы. Возможно, ты это имел в виду?”

“Спасибо”, - кисло сказал Скофилд. “Тогда четыре тысячи. Мы, конечно, не хотели бы преувеличивать популяцию бабочек. В любом случае, с меня хватит болтовни. Давайте перейдем к чему-нибудь другому ”. Гидеон видел, что это был не тот человек, которому нравилось, когда его прерывали. Не рассчитай он время, и шоу закончилось. Сердито глядя на свою трубку, он опустил взгляд на нее и вынул из чашечки неприличную щепотку табака. Когда он поднял лицо мгновение спустя, он снова был в своем сияющем, дружелюбном состоянии – мгновенное, по-видимому, без усилий переключение.

“Не все здесь знают друг друга”, - любезно сказал он. “На самом деле, здесь нет никого, кто знал бы всех остальных - так что, я думаю, нам лучше представиться, прежде чем мы пойдем дальше. Меня зовут Арден Скофилд, я этноботаник, и мне посчастливилось преподавать в Университете Айовы и в замечательном маленьком колледже под названием Национальный аграрный университет Сельвы здесь, в Перу, в маленьком городке под названием Тинго Мария. И этого достаточно обо мне ”.

Он сел и снова зажал трубку между зубами. “Тим, ты начинай с этого”, - сказал он высокому молодому человеку, сидящему с ним, тому, у которого был крючковатый нос.

Тим вздрогнул, как будто он только что вышел из транса, что, вероятно, было не так уж далеко от истины. “Я, э-э, Тим Лоффлер”, - представился он, чуть не опрокинув свой напиток, когда раскрыл то, что казалось большим количеством рук и ног, чем ему строго требовалось. “Я студент профессора Скофилда в университете Калифорнии, и я здесь в надежде узнать больше о, э-э, этноботанических практиках и, э-э, ресурсах бассейна Амазонки, и, э-э ...” При едва уловимом нетерпеливом покачивании зажигалки, которой Скофилд раскуривал свою трубку, Тим резко остановился. “И, эм, я думаю, что на этом все”.

“Спасибо тебе, Тим”, - сказал Скофилд, раскуривая свою трубку. Он щелкнул зажигалкой, повернулся налево и благосклонно наклонил голову в сторону женщины с прической Лоры Петри. “Мэгги?”

Она перестала покачивать ступней, скрестила обтянутые джинсами ноги и повернулась лицом к столику Гидеона, столику незнакомцев. “Меня зовут Мэгги Грей ...”

“О, я забыл”, - выпалил Тим. “Я должен был сказать – я тоже ученица Мэгги – профессора Грея”.

“- и, как указывает Тим, я также преподаю по программе этноботаники в Университете Айовы”. Она сделала паузу. “На данный момент, по крайней мере. Мои основные интересы лежат в области этнофармакологии с акцентом на анестетиках, снотворных и опиатах ”. У нее была необычная, не лишенная привлекательности манера говорить, язвительная и с юмором ироничная, как будто все, что она говорила, было наполовину издевкой – самоиронией в той же степени, что и все остальное. Черты ее лица, с широким, сардоническим ртом и слегка приподнятой бровью – как подозревал Гидеон, очень натренированные – усиливали общее впечатление колючего, сверхъестественного скептицизма.

“Мел?” - спросил Скофилд.

Четвертый человек за столом, рядом с Мэгги, крупный парень с бычьей шеей, теперь приветливо улыбался. “Всем привет, я Мел Пуласки, и я не ботаник, я писатель, так что в некотором смысле я вроде как просто участвую в поездке ...”

“Подожди минутку”, - сказал Фил. “Я знаю тебя. Разве ты раньше не играл за ”Даллас Ковбойз"?"

“Миннесота”, - сказала довольная Мел. “У тебя хорошая память”.

“Убегаю назад, верно?”

“Полузащитник. Но это было несколько лет назад и несколько фунтов назад. Теперь я писатель-фрилансер. Я пишу статью о круизе для EcoAdventure Travel. Я также работал с доктором Скофилдом над его последней книгой ...”

“Действительно, ты это сделал, и мы вернемся к этому всего через несколько минут, Мел”, - сказал Скофилд, говоря за него. “Но там, за этим столом, четверо джентльменов, с которыми я не знаком”. Он наклонился вперед, улыбаясь Остерхауту и излучая сердечность. “Однако, я думаю, что могу догадаться, кто этот конкретный джентльмен, наш эксперт по бабочкам”.

“Ну, я Дуэйн Остерхаут. Да, я энтомолог, этноэнтомолог, полагаю, мне следует сказать, в этой замечательной компании, и я из Министерства сельского хозяйства ”. Он все еще пил свое первое писко соуэр, но, очевидно, он не очень привык к выпивке, потому что это ударило ему в голову. Он говорил слишком осторожно, почти явно подбирая слова, прежде чем попробовать их на вкус. “Другими словами, я человек-жук”.

“Доктор Остерхаут излишне скромен”, - сказал Скофилд. “Он не просто человек-жук, он один из ведущих людей-жуков в мире и международно признанный авторитет в ордене Блаттария”.

Явно довольный, Остерхаут жеманно улыбнулся и пренебрежительно махнул рукой. “О, на самом деле, я не знаю, что бы я сказал ...”

“Что такое Блаттария?” Джон прошептал Гидеону.

“Тараканы”.

Джон незаметно передвинул свой стул на несколько дюймов дальше от Остерхаута.

“Конечно, это не ваша первая поездка на Амазонку, доктор Остерхаут?” - Спросил Скофилд. “Я полагаю, что твои занятия, должно быть, приводили тебя сюда много раз”.

“Не совсем. Я могу заверить вас, что если вас интересуют тараканы, у вас не возникнет проблем с их изучением в районе Вашингтона, округ Колумбия, так что, по сути, да, это мой первый визит. Видите ли, моя работа в сельском хозяйстве отнимала так много времени, и потом, моя жена никогда не одобряла мой уход, но с тех пор, как она ушла ... ” Он крепко зажал рот. По-видимому, ему пришло в голову, что крепкий напиток сделал его слишком откровенным. “Ну, в любом случае, я здесь”.

“И мы рады, что ты стал частью нашей веселой группы”, - мягко сказал Скофилд. “Я уверен, нам есть чему у вас поучиться. Я должен добавить, между прочим, что я имел огромное удовольствие видеть очаровательную дочь доктора Остерхаута Бет участницей прошлогодней экспедиции в долину Уаллага. Этой милой молодой женщиной вы действительно можете гордиться, доктор Остерхаут; она станет настоящей заслугой в этой области. Если я когда-нибудь смогу ей помочь, я надеюсь, она не будет стесняться обращаться ко мне ”.

Эти щедрые, хотя и преувеличенные замечания Скофилда, очевидно, требовали благодарного ответа от Остерхаута, но вместо этого они были встречены жгучим, прищуренным взглядом, который Гидеон принял за чистую злобу. Кто-нибудь еще, у кого есть что-то вроде обиды на Скофилда? он подумал. Однако свирепый взгляд Остерхаута длился всего секунду, прежде чем снова впасть в слегка опьяненную пассивность. “Спасибо, сэр”, - натянуто сказал он, едва приоткрыв рот.

Если Скофилд и был встревожен, он этого не показал. Он перевел взгляд на Фила. “Сэр?”

Фил небрежно отсалютовал всем. “Привет. Я Фил Бояджян. Думаю, я тоже просто готов к поездке. Я работаю с On the Cheap и просматриваю Adelita для возможного включения в наш путеводитель по Amazon ”.

“Рад, что ты с нами, Фил”, - сказал Скофилд. “Я надеюсь, вы будете чувствовать себя свободно и сможете присоединиться к нашим маленьким экскурсиям, когда захотите”. Он указал огрызком своей трубки на Гидеона. “Сэр”.

“Меня зовут Гидеон Оливер. Я тоже профессор Вашингтонского университета, но, боюсь, последний раз я изучал ботанику в средней школе. Я здесь, в основном, чтобы помочь Филу, но я с нетерпением жду возможности узнать немного о том, чем вы все занимаетесь, если вы мне позволите ”.

Скофилд пристально смотрел на него, его ясные голубые глаза сузились. Он приложил огрызок трубки к виску. “Я ошибаюсь, или среди нас есть еще одна знаменитость? Вы были бы физическим антропологом, доктор Оливер?”

“Ну, да...”

“Эй, точно, Костяной детектив!” Воскликнул Мел Пуласки, тыча в него толстым пальцем.

“Детектив-скелет”, - услужливо поправил Джон.

“Да, точно, детектив-скелет. Я знал, что ты выглядишь знакомо. Вы были на канале Discovery, или на канале Learning, или еще где-то, всего несколько недель назад. Все о том, что это было – идентификация людей по их черепам, я думаю, или выяснение, сколько им было лет, или что-то в этом роде. Это был ты, не так ли?”

“Да, вероятно, так оно и было”, - сказал Гидеон, подавляя вздох. Он не возражал, чтобы его опознали как судебного антрополога, но он с нетерпением ждал возможности прожить целую неделю без роли детектива-скелета.

“Сукин сын”, - сказал Мел, явно впечатленный.

“Что ж, мы, безусловно, рады видеть вас на борту, профессор”, - сказал Скофилд. “Я думаю, мы все хотели бы немного узнать о том, чем вы занимаетесь, так что будем считать, что на этот счет у нас есть услуга за услугу? Остаетесь вы, сэр”, - сказал он Джону.

“Это Джон Лау. Я тоже с Филом ”.

“Ты писатель? Ты работаешь на ”По дешевке"?"

“Нет, я тоже просто помогаю, так что, думаю, можно сказать, что я тоже участвую в поездке. На самом деле я специальный агент ФБР ”.

“ФБР?” Скофилд плакал, сверкая глазами. “Святые небеса, мы находимся под следствием?”

“Неа”, - сказал Джон. “Ну, во всяком случае, пока нет”.

Скофилд усмехнулся, остальные вежливо улыбнулись, и Скофилд снова поднялся на ноги. “Ну, теперь, когда мы все друзья, я надеюсь, ты позволишь мне преподнести тебе небольшой приветственный подарок и в то же время немного похвастаться. Как большинство из вас знает, на моем счету несколько публикаций - ”

“Гораздо больше, чем несколько, сэр!” Тим был в восторге немного слишком горячо, затем покраснел ярко-розовым.

“Что ж, спасибо тебе, Тим, но как бы то ни было, до сих пор я никогда ничего не писал для широкой публики. Итак, когда Javelin Press попросила меня написать что-нибудь автобиографическое, что-нибудь, что не было бы переполнено техническим жаргоном, я не знал, к кому обратиться за помощью. К счастью, они смогли порекомендовать мне в помощь первоклассного писателя.” Он улыбнулся Мелу Пуласки, который улыбнулся в ответ. “Я хочу поблагодарить тебя за всю твою помощь, Мел. Я бы не справился с этим без тебя ”.

“Черт возьми, ты сделал всю работу, Арден”, - сказал Мел. “Я просто подправил пару слов тут и там. Мне было стыдно брать за это какие-либо деньги ”.

“Совсем неправда. Ты не слушай его. Я был бы беспомощен без его руководства ”.

Джон издал низкий рокочущий звук в своем горле. Он начал уставать от поклонов и царапанья, заискивания и самонадеянной скромности. Как и Гидеон.

“А вот и плоды нашего совместного предприятия”, - сказал Скофилд. Запустив руку в рюкзак, он достал стопку из четырех совершенно новых на вид книг в упаковках. “Только что вышедшая из печати, леди и джентльмены, и скоро поступит в продажу в хороших книжных магазинах по всему миру книга "Я предлагаю вам "Зелья, яды и пираньи: Одиссея охотника за растениями”. Он раздал книги с красивым тиснением в серебристо-зеленых тонах Мэгги, Мел и Тиму и сделал несколько шагов, необходимых, чтобы отдать одну Дуэйн.

“Боюсь, я захватил с собой ровно столько, сколько нужно для официальных участников нашей экспедиции”, - сказал он извиняющимся тоном, - “так что Джон, и Гидеон, и, э-э ...”

“Фил”, - сказал Фил.

“- и, Фил, боюсь, у меня нет копий для тебя, но если ты когда-нибудь дашь мне свои адреса, я был бы рад отправить их тебе”.

Вокруг раздался хор благодарностей, и Скофилд снова занял свое место. Гидеон взглянул на копию Остерхаута, открыл на титульном листе и увидел, что там была надпись: “Дуэйну Против Остерхаута, с восхищением, Арден Скофилд. 26 ноября 2006 года, где-то на Амазонке.” Остерхаут выглядел довольным.

“Конечно, - шутливо говорил Скофилд, - это означает, что вы трое будете освобождены от участия в тестировании по главам с первой по пятую завтра утром, но я буду рад организовать ...”

“Что за черт”, - сказал Мел Пуласки себе под нос.

“Что-то не так, Мел?” - Спросил Скофилд.

Мел листал – скорее, это было похоже на грубое лапание – первые страницы книги. Бумага смялась под его тяжелой рукой. “Я думал...”

“Что ты подумал?”

“Ничего”, - мрачно сказал Мел.

Скофилд выглядел озадаченным и немного неуверенным в себе. “Если вы заметили, я поблагодарил вас за помощь. На второй странице благодарностей, примерно на середине, вы найдете ...

“Я сказал ‘ничего’, хорошо?” Мел захлопнула книгу, не потрудившись проверить вторую страницу благодарностей. Что бы его ни грызло, на сегодня он пресмыкался.

Эти двое все еще смотрели друг на друга – Мел угрюмый, Арден озабоченно нахмурившийся, – когда из переднего прохода появился капитан Варгас, за которым следовал мужчина, которого Гидеон раньше не видел.

“Я сожалею о том, что прервал вас ранее”, - сказал Варгас. “Несколько деревьев в воде с лесных плантаций. Никакого ущерба нанесено не было. Как я уже сказал, беспокоиться не о чем. А теперь я имею удовольствие представить вам джентльмена, который будет вашим гидом на этой экскурсии. Он руководил экспедициями в этом регионе более десяти лет, включая множество научных экспедиций, подобных этой, и я уверен, что он оправдает все ожидания. Уверяю вас, нет никого, кто знает джунгли Лорето и их обитателей лучше. Он настоящий профессионал во всех отношениях. И человек, который так много знает о древних учениях шаманов джунглей, что его самого многие знают как... – драматическая пауза. – Белого шамана – эль Курандеро Бланко.”

Он отошел в сторону, чтобы уступить сцену своему спутнику, чей внешний вид не соответствовал представлению.

Худощавый, с седой бородой и впалыми щеками, он был странно одет в мешковатые камуфляжные штаны навыпуск, новые армейские ботинки с мятно-полосатыми шнурками и грязную бейсболку "Чикаго Уайт Сокс", надетую задом наперед. Свободная красная майка с надписью Maui Rules обнажала жилистые, кожистые руки с множеством бледных шрамов. По задней части его шеи спускался грязно-серый хвост, стянутый синей резинкой с узлом. Все, что ему было нужно, - это три пальто и тележка из супермаркета, набитая пластиковыми пакетами для мусора, и он бы отлично вписался, бормоча что-то туристам со скамейки в парке на Пионер-сквер в Сиэтле.

Несколько членов экипажа стояли в стороне, наблюдая, и Гидеон услышал, как один из них говорил другому. “Эль Курандеро Бланко”, - повторил он с ироническим смехом. Это был Чато, тот, кто отвел их в их комнаты. “ El Lechero Blanco.” Белый молочник. Другой тоже засмеялся.

Слегка покачиваясь, Белый, Кем Бы он ни был, рассеянно посмотрел на своих подопечных. Его голова была слегка повернута набок под жестким, вертикальным, неестественным углом, что сразу привлекло внимание Гидеона. (Сросшиеся шейные позвонки? он задумался.)

“Хорошо, я Циско”. Он говорил на мягком английском с умеренным акцентом, который было нелегко понять. Его зубы, сколько их было видно, были серо-коричневыми, ужасной формы, что не помогало понять его. Явно напряженно думая о том, что еще сказать, он выдал: “Ну, типа, кто-нибудь хочет что-нибудь спросить?” Он говорил тонким, напряженным голосом, как будто кричал последние два часа. Его борода в стиле Ахава была подстрижена неделю назад или около того, но выглядело так, как будто он с тех пор не брился по краям. Серебристая щетина поблескивала на его горле, над верхней губой и на темных, истощенных щеках.

“Да, расскажи нам о своих планах”, - сказал Скофилд.

“Мои планы. Ну, мы совершим несколько походов, понимаешь? Я знаю несколько классных мест, отличные растения, странные фармацевтические препараты. Это будет весело, ты сможешь собрать кое-что, чего ты никогда раньше не видел, о чем никогда раньше не слышал ”. Он поковырял свою щетинистую щеку неровным ногтем и зевнул. “Ты знаешь?” Совершенно очевидно, что его мысли были где-то в другом месте, или, возможно, нигде. Во всяком случае, на "Аделите" их там нет.

Понятно, что его аудитория была не просто ошеломлена. “И когда точно запланирован наш первый поход?” - Спросила Мэгги Грей голосом школьной учительницы, желающей узнать, что случилось с домашним заданием какого-нибудь негодяя, но не ожидающей удовлетворительного ответа.

“Возможно, завтра. Я имею в виду, да, завтра, конечно ”. Гидеон почувствовал, как по группе прошла волна беспокойства. Всем было ясно, что Циско выдумывал это по ходу дела.

“И вы сможете привлечь к нам аудиторию с работающими курандеро, это верно?” Сомнение Мэгги возрастало с каждым словом.

“О, да, я так думаю. Хотя я не знаю насчет завтрашнего дня. Погода. Условия. Может быть. Возможно.” Он провел время в Штатах, подумал Гидеон. Акцент был испанский, но речевые ритмы и интонации, когда он говорил по-английски, были американскими.

Мэгги пока не собиралась отпускать его с крючка. “Из каких групп?” она хотела знать.

“Какие группы?” Cisco потребовалось несколько секунд, чтобы восстановить соединение. “Я еще не знаю. Я имею в виду, откуда я могу знать? Мы должны посмотреть, как это пройдет. Зависит от того, по какому берегу реки мы плывем ”.

“Капитан Варгас уже сказал, что мы будем на южном берегу до завтра”.

“Он сделал? Ладно, тогда Уитото, или, может быть, Мочила, или даже Чаякуро, если ты хочешь увидеть действительно ...

“О, я довольно сомневаюсь, что Арден захочет встретиться с каким-нибудь Чаякуро”, - лукаво сказала Мэгги. Мел и Тим ухмыльнулись, хотя Тим быстро прикрыл рот рукой.

“В этом вы достаточно правы”, - сказал Скофилд, приветливо закатив глаза. “Давай оставим Чайякуро в стороне, если ты не против”.

Интересно, что это значит? Подумал Гидеон, заинтригованный. Чаякуро были известной свирепой группой индейцев Амазонии, печально известной как охотники за головами. Они и не менее внушающий страх Хиваро, с которым они были в родстве, были единственными южноамериканскими индейцами, которых испанцы так и не смогли покорить. Как и ни у кого другого. Даже сейчас они были такими же свободными и опасными, как всегда, иногда связанными с убийством миссионера или путешественника. Пару лет назад они зарубили врача и его ассистента до смерти, когда двое неосознанно нарушили их правила надлежащего поведения при обследовании девочки из Чаякуро. Насколько Гидеон знал, их никогда не привлекали к ответственности за подобные вещи. Изолированный и полукочевой народ, их было трудно найти, когда они не хотели, чтобы их находили. Кроме того, власти, возможно, мудро, предпочли держаться подальше от территории Чаякуро.

Так какая связь была у Скофилда с ними? Была ли у него с ними стычка? Когда он узнавал их всех немного лучше, он спрашивал.

Циско пожал плечами. “О'кей-доки, никаких Чаякуро. У кого-нибудь есть что-нибудь еще?”

“У тебя есть расписание для нас?” Спросила Мел. “Мне бы не помешала копия”.

“Что?”

“Расписание”.

Циско посмотрел на него так, как будто у него были проблемы с пониманием слова. “Расписание”, - повторил он с хриплым смехом. “Эй, я не собираюсь показывать тебе никакого чертового расписания”.

Скофилд выдавил вежливый смешок. “Это забавно, Циско – так тебя звали, Циско? – но я думаю, что все мы были бы признательны, если бы у нас была какая-нибудь идея ...”

“Я не пользуюсь расписаниями, чувак. Расписания не работают в джунглях ”.

“Возможно, ты прав насчет этого, но они действительно работают на борту корабля. Это помогло бы мне – помогло бы всем нам – спланировать другие наши действия – прессование, сушку и так далее, – если бы мы знали, например, что в понедельник в два часа была экспедиция по сбору растений, а во вторник в девять мы должны были встретиться с ...

Циско прервал. “Как тебя зовут, приятель?”

“Арден Скофилд”.

“Ну, Арден”, – Гидеон увидел, как напряглись мышцы челюсти Скофилда, – “Позволь мне посвятить тебя кое в что. Последний раз, когда я знал, какой сегодня день, или мне было не все равно, наверное, в 1992 году. И я не ношу часов, так что не говори мне о вторнике в девять часов, чувак. И у меня есть для тебя новости. Курандеро тоже не носят наручных часов, так что вторник в девять для них тоже ничего не значит. Когда придет время уходить, я приду за тобой. Позволь мне беспокоиться об этом, хорошо? Я имею в виду, не совсем похоже, что тебя будет трудно найти, не так ли? ”

На лице Скофилда отразилась мгновенная вспышка гнева, но он решил не обращать на это внимания и поднял руки ладонями наружу. “Это твое шоу”, - холодно сказал он. “Мужчина”.

“Хорошо”. Циско внезапно вздрогнул, поднес руку к лицу и помассировал виски. “Эй, послушай, Арден, прости, я не хотел начинать не с той ноги. Я не очень хорошо себя чувствую сегодня, вот и все. У меня бывают эти чертовы головные боли, и это новое лекарство, которое я принимаю от них, мне не подходит – слушай, я не хотел тебя обидеть, ладно? ”

“Не обижайся, мой друг”, - сказал удивительно переменчивый Скофилд, теперь весь сияющий сердечностью.

“У меня есть вопрос, Циско”, - сказал Дуэйн. “Или, скорее, просьба. Меня в первую очередь интересует жизнь насекомых, особенно необычных или редких. Так что, если есть возможность увидеть их в некоторых наших походах, я был бы признателен ...”

“Хочешь посмотреть на жуков?”

“Ну... да”.

Еще одно ржание от Циско. “Что ж, вы чертовски уверены, что выбрали правильное место, чтобы прийти, шеф. У нас жуки в вазу”.

ВОСЕМЬ

В обеденном зале для них был накрыт удивительно вкусный обед "шведский стол", за обслуживанием которого капитан добродушно следил и описывал каждое блюдо: треска из реки Амазонки в томатном соусе (по словам Варгаса, национальный деликатес Перу), жареные бананы, рис, фасоль и салат из огурцов и лука. На десерт была тарелка с ломтиками арбуза. Только кофейный сервиз – открытые баночки растворимого кофе Nescafe и порошкообразных сливок, в каждую из которых была воткнута чайная ложечка с корочкой – оставлял желать лучшего. Тем не менее, учитывая, где они находились, подумал Гидеон, жаловаться было не на что.

Циско, пошатываясь, исчез в коридоре, из которого он пришел, но остальные ели за тремя сдвинутыми вместе столами на козлах. Напряженность, которая проявлялась ранее, больше не была очевидной, за исключением случая с Мелом Пуласки, который сел как можно дальше от Скофилда, проглотил свою еду без разговоров и рано ушел. Все остальные, в хорошем настроении, приготовили часовую трапезу, большинство, включая Гидеона, даже вернулись за добавкой кофе.

Ближе к концу, когда общий разговор перешел к беседам между двумя или тремя людьми, Мэгги Грей и Скофилд обнаружили, что спорят о биохимических свойствах Tynanthus panurensis, лианы из тропических лесов, используемой для лечения лихорадки и ревматизма.

“У меня в спортивной сумке есть экземпляр Дюка и Васкеса”, - сказал Скофилд, вставая. “Если это тебя не убедит, я не знаю, что убедит. Это в той первой кладовке ”.

Тим Лоффлер, сидевший неподалеку, вскочил на ноги прежде, чем Скофилд успел полностью подняться. “Я достану это, профессор”.

“Спасибо тебе, Тим”, - сказал Скофилд, снова опускаясь на свое место. “Это синяя сумка, на которой написано что-то о Перу. ‘Перу: привилегированная судьба", или что-то в этомроде. Он застрял далеко в углу у задней стены ”.

Тим вскоре вернулся с пакетом и поставил его на стол перед Скофилдом, который расстегнул его, запустил руку внутрь и отскочил с чем-то средним между визгом и писком, колоссальный, волосатый, коричневый паук обвился вокруг его руки и на полпути вверх по предплечью. Когда он отреагировал содроганием, существо плюхнулось на стол со слышимым глухим стуком, невредимое, его тело удерживалось в добрых трех дюймах от поверхности своими суставчатыми ножками с желтыми полосами. Он уставился на Скофилда двумя хорошо заметными красными глазами (и, вероятно, шестью другими тоже, предположил Гидеон) и злобно поднялся на свои четыре задние лапы, как краб, готовый к бою.

К этому времени все они были уже на своих ногах, достаточно далеко от стола. Три стула лежали на спинках.

“Господи!” - сказал бледный Тим. “Что это?”

“Ого, ” восхитился Фил, “ посмотри на эту штуку. Она размером со среднюю пиццу. Это, должно быть, весит три фунта ”.

Дуэйн, уставившийся на это с чем-то вроде экстаза на лице, ответил благоговейным шепотом. “Это Theraphosa blondi, паук-голиаф. Мужчина, если я не ошибаюсь.” Он повернулся к остальным. “Это самый большой паук в мире. Он ест птиц ”. Слезы счастья выступили в уголках его глаз.

“Ты это слышал? Эта чертова штука только что зашипела на меня!” Скофилд плакал. Как, бесспорно, и было.

“Нет, нет”, - сказал Дуэйн, - “не совсем. Это не шипение. Он делает это, потирая щетинки на ногах друг о друга ”. Он указал. “Видишь? Он делает это сейчас. Он делает это, когда чувствует угрозу ”.

“ Он чувствует угрозу! Как ты думаешь, что я чувствую?” Как и все остальные, Скофилд не сводил глаз с существа, которое все еще находилось в приподнятом положении, его верхняя часть тела слегка покачивалась. “Тим, сходи за веником и разомни эту чертову штуку”.

“Фу”, - сказал Джон.

“Я?” Печально спросил Тим.

Его спас Дуэйн: “Нет, ты не хочешь пугать его больше, чем он уже напуган”.

“Черт возьми, я не знаю”, - прорычал Скофилд.

“Поверь мне, это не так”, - сказал Дуэйн, самоутверждаясь. “Он не особенно ядовит, но он защищается, используя свои ноги, чтобы сбросить волоски на животе. Он может подбросить их на пять или шесть футов в воздух” – все, кроме Дуэйна, отступили еще на шаг – “и они колючие, понимаете, больше похожи на шипы, чем на волосы, поэтому они очень раздражают, как крапивная сыпь. И если они случайно попадут вам в нос или рот, они могут настолько раздуть слизистые оболочки, что вы задохнетесь. Смотри, ты можешь видеть, как его волосы сейчас встают дыбом ”.

“Он не единственный”, - пробормотал Джон.

Остерхаут, явно очарованный, осторожно подался вперед, чтобы получше рассмотреть. Паук опустился на все восемь ног и с поразительной быстротой побежал к дальнему концу стола, его лапки издавали тревожный шуршащий звук. Там он снова повернулся к ним лицом.

“Господи, как быстро”, - восхитился Фил.

“Это, безусловно, так”, - подтвердил Дуэйн. “Он ест птиц, ты знаешь. Я тебе это говорил? И не нужна паутина, чтобы поймать их. Он подкрадывается к ним, а затем ... бац! Они у него есть ”.

“Все это очень увлекательно, доктор”, - сказал Скофилд. Он снова начинал брать командование на себя, к этому времени в значительной степени собравшись с силами. “Теперь, возможно, вы хотели бы рассказать нам, как мы избавимся от этой штуки?”

“О, я позабочусь об этом. Мне нужно достать кое-какое оборудование. Это займет всего минуту ”. Он побежал к двери. “Не дай этому ускользнуть”, - крикнул он через плечо.

“Верно”, - сказал Джон Гидеону. “И как мы должны остановить это снова?”

“Я не слышал эту часть”, - сказал Гидеон.

Но существо сотрудничало, оставаясь на самом краю стола, неподвижное, за исключением его подвижных частей рта. (Они пускали слюни, или это было просто воображение Гидеона?) Дуэйн вернулся с большой открытой пластиковой банкой – похоже, в таких в Costco можно было купить пять галлонов арахисового масла, – которую он медленно поставил в футе за пауком.

“Если бы кто-нибудь очень медленно вернулся сюда и держал банку ровно ...?”

Гидеон вызвался, держа его обеими руками и отклонившись как можно дальше от паука, в то время как Дуэйн, который надел рубашку с длинными рукавами, толстые рабочие перчатки и где-то раздобыл швабру для уборки пыли, обошел стол с другой стороны от паука. Паук повернулся вместе с ним, по-видимому, чтобы не спускать с него двух рядов глаз, и снова начал шипеть.

“Знаешь, он на самом деле не может меня видеть”, - тихо сказал Дуэйн. “Даже со всеми этими глазами он видит только различия в уровнях освещенности. Это зависит от этих волосков, чтобы чувствовать малейшую вибрацию ... ”

Говоря это, он очень медленно подвинул рабочий конец швабры к пауку, затем, просунув язык между зубами, очень осторожно подтолкнул его. Паук подчинился, немедленно прыгнув назад прямо в банку. Гидеону показалось, что он увидел, как несколько его глаз расширились от удивления, но он списал это на свое воображение. Тем временем, с большей скоростью, чем он считал возможным, Дуэйн забил большую резиновую пробку в горлышко банки, запечатывая ее. Все, включая Гидеона, тяжело вздохнули.

“И что теперь?” Сказала Мэгги. “Только не говори мне, что ты собираешься оставить это”.

“Конечно, я собираюсь оставить это. Ради бога, это Theraphosa blondi!”

“Живой?” Спросил Джон.

“Ах, нет, к сожалению. Они могут прожить двадцать пять лет в дикой природе, но им не очень хорошо в неволе, и, к сожалению, они склонны быть немного агрессивными. Из них получаются не очень хорошие домашние животные ”.

“О боже”, - сказала Мэгги. “Это, должно быть, печально для тебя”.

Но Дуэйн был невосприимчив к сарказму в этот момент. Он гордо держал банку на виду у всех, в то же время медленно вращая ее перед лицом. Паук повернулся в обратном направлении, когда банка повернулась, пристально глядя на него с расстояния шести дюймов. “Я, конечно, захватил с собой немного алкоголя”, - мечтательно произнес Дуэйн, “и этого хватит на банку для убийства”.

“Дуэйн, ты уверен, что перуанцы позволят тебе вывезти что-то подобное из страны?” Спросил Фил.

“Я бы подумала, что перуанцы были бы более чем рады вывезти это из страны”, - сказала Мэгги. “Я бы подумал, что твоя проблема будет в том, что Соединенные Штаты впустят это”.

“Не волнуйся, они не очень заботятся о мертвых экземплярах. В любом случае, у меня будут наготове заполненные копии FWS 3-177 для них, на всякий случай. Вы только посмотрите на эти педипальпы, вперед!”

Он опустил банку и посмотрел на своих попутчиков, улыбаясь. “У меня есть коллекция насекомых и паукообразных, которая занимает целую стену в моей гостиной. Это действительно превосходно, но какой экспонат получится из этого малыша ”. Он обхватил банку обеими руками, прижимая ее к себе, и ушел, улыбаясь.

Гидеон повернулся к Джону и Филу. “Знаешь, я думаю, что, возможно, у меня есть ключ к разгадке, - сказал он, - почему его жена ушла от него”.

Как только волнение от эпизода с пауком улеглось, постоянные пассажиры, все из которых, кроме Скофилда, провели ночь в аэропорту Лимы, поплелись в свои каюты восстанавливать силы. Фил, который хорошо выспался ночью в Икитосе, но который редко упускал шанс вздремнуть во время путешествий, сделал то же самое. Гидеон и Джон вернулись в свои каюты, чтобы распаковать вещи, насколько позволяли помещения без шкафов и выдвижных ящиков, затем спустились вниз в салон под открытым небом на средней палубе, подтащили пару стульев к перилам правого борта судна и, в тени верхней палубы и мягком бризе от движения судна, устроились поудобнее, наблюдая за проплывающими джунглями.

Смотреть было особо не на что. В середине дня, когда палящее солнце неподвижно висело над головой, джунгли были затянуты дымкой и неподвижны, казалось, что в них нет обитателей, кроме случайного проносящегося вдоль берега стрижа, мухоловки или ласточки. И без того медленное течение реки, казалось, замедлилось еще больше. Двое мужчин много зевали, может быть, даже дремали, в течение приятных получаса, а затем их бессвязный, спорадический разговор, который в основном касался гигантских пауков, перешел к их товарищам по кораблю.

“Итак, что вы думаете о наших спутниках?” Лениво спросил Гидеон. “Интересная компания, ты не находишь?”

“Не так уж плохо, в целом. И да, эти этноботанические штучки могли бы быть интересными. Хотя, я не знаю насчет Скофилда. Я имею в виду, может, этот парень и большой специалист, но он фальшивый вплоть до ногтей на ногах. Все это дерьмо с хихиканьем и это милое дело с трубкой ”. Он вонзил воображаемый чубук трубки себе в щеку. “Другие его терпеть не могут. Не знаю, заметили ли вы. Даже Дуэйн что-то имеет против него, а он даже никогда не встречался с этим парнем ”.

Как это часто бывало, проницательность Джона застала Гидеона врасплох. Не то чтобы он думал, что Джон тупой – далеко от этого, – но этот человек многого не показывал, и даже когда он, казалось бы, не обращал внимания, он воспринимал происходящее.

“Я заметил”.

“А что насчет ребенка Циско?” Спросил Джон. “О, это будет здорово - последовать за ним в джунгли”.

“Да, он был немного... не в себе, все в порядке. Очевидно, у парня проблема ”.

“Да, проблема в том, что у него поджарились мозги. Он потратил много лет на то, чтобы запихивать себе в нос всякую всячину, или как они это здесь делают ”.

Он сморщил свой собственный нос. “Я чувствую запах дыма”.

Гидеон указал в сторону берега. “Там пожар. Несколько пожаров.”

Впереди, на вершине высокого берега, было то, что выглядело как эпицентр взрыва гигантской бомбы, огромная рана в джунглях, добрых триста футов в поперечнике, усеянная сотнями поваленных деревьев и кучами горящего, дымящегося мусора высотой в голову. По меньшей мере сотня почти обнаженных мужчин пробирались через адскую сцену, обрезая ветки мачете и цепными пилами и бросая их в тлеющие кучи. В берегу был вырублен земляной скат, красный и необработанный, и на нем лежало несколько стволов, наклоненных к реке, где ждала старая баржа. Другая группа рабочих трудилась, их коричневые спины блестели, они тянули и толкали один из сундуков вниз к барже, используя только цепи, канаты и грубые столбы в качестве рычагов. Выкрикиваемые приказы и вопли были смутно слышны сквозь грохот цепных пил.

“Это похоже на что-то из Ада, не так ли?” - сказал внезапно успокоившийся Гидеон.

“Или строительство пирамид”, - сказал Джон. “Машины не видно. Не экскаватор, не подъемный кран.”

“И как они могли доставить туда кран?” - спросил Варгас, который подошел к ним сзади. “Они могли бы спустить это по реке, да, но как они доставят это на берег? Сорок футов, почти вертикально.” Он покачал головой. “Невозможно”.

“Что они делают?” Спросил Джон. “Это ведение журнала?”

“О, да, лесозаготовки. Таких много. Уродливые, да? И знаете, что в этом самое удивительное?”

Они посмотрели на него.

“Две недели назад этого здесь вообще не было”, - сказал Варгас. “Лес здесь был нетронутым. И через две недели они исчезнут, проделав то же самое где-нибудь еще вдоль реки ”.

“Тем не менее, это контролируется, не так ли?” Спросил Гидеон. “Я имею в виду, есть правила, надзор...”

Варгас улыбнулся. “Это Перу, мой друг. Это регулируется тем, сколько денег переходит из рук в руки ”.

“Сколько времени нужно, чтобы отрасти снова?” Спросил Джон.

“О, они отрастают достаточно быстро. Через год все снова будет зеленым. Отсюда это может выглядеть так же, но это уже не будет прежним, это больше не будет, я забыл слово, естественным лесом, первым лесом ...”

“Девственный лес?” - предложил Гидеон.

“Да, профессор, девственный лес. Нет, там будут одни колючки, ежевика, болота и комары. Большие деревья вернутся не раньше, чем через сто, двести лет ”.

Трое мужчин молча смотрели, как рана исчезает за стеной джунглей, когда лодка двинулась дальше. Все были рады, что это прошло.

“Ну-ну”, - бодро сказал Варгас, чтобы сменить тему. Заметили ли они уже кого-нибудь из знаменитых розовых дельфинов Амазонки? Нет? Что ж, они должны быть обязательно начеку, это то, что нельзя упускать. Не захотят ли они выпить в баре? Технически, он еще не был открыт, но было бы совсем не сложно – было бы удовольствием – налить им что-нибудь. В их случае, конечно, он прошептал, подмигнув – по–настоящему, буквально подмигнув, - в конце путешествия не будет никаких обвинений, и то же самое касалось их отличного друга Фила. Их язычки незаметно исчезли бы, пуф. Только, пожалуйста, – он огляделся и наклонился ближе, – не говорите другим пассажирам.

Это предложение они вежливо отклонили от своего имени и от имени Фила, и Гидеон спросил, возможно ли, чтобы лодка подплыла немного ближе к берегу, чтобы они могли, возможно, мельком увидеть дикую природу тропического леса. Варгас, как всегда, стремился услужить: так получилось, что по правому борту был достаточно глубокий канал, который проходил всего в ста футах от южного берега, и он был бы рад провести по нему круиз на "Аделите" в течение следующих нескольких часов. Джон и Гидеон должны были быть начеку, высматривая обезьян и ленивцев на деревьях, а внизу - кайманов и капибар, которые любили спускаться и нежиться у воды, когда дневная жара шла на убыль.

Действительно, с приближением сумерек и огромными, с розовым оттенком, облаками конца света начали собираться на горизонте, а свет из медного превратился в золотистый, маленьких стремительных стрижей и ласточек сменили птицы покрупнее: белые белые цапли, блестящие туканы и ара. Кайманы действительно появились на берегу, неподвижные и корявые, как старые пни, их глаза и ноздри торчали из воды. И жизнь внутри деревьев стала видна. Они увидели ленивца, летаргически переворачивающегося вниз головой по ветке дерева – за те пять минут, что он был в поле зрения, он преодолел всего три или четыре фута, – а также паукообразную обезьяну и семейство беличьих обезьян, щебечущих среди листьев.

“Это то, на что я надеялся, что это будет похоже”, - радостно сказал Гидеон.

“Да. Эй, это капибара?” Джон указал на животное размером со свинью, барахтающееся в водовороте у берега. “С носом?”

“Тапир”, - сказал Гидеон так уверенно, как будто это был не первый, кого он увидел за пределами зоопарка.

“Ну, что бы это ни было, черт возьми, в Сиэтле такого не увидишь”. Он покачал головой и задумался. “Мы действительно находимся здесь далеко от цивилизации, ты знаешь?”

“С этим не поспоришь”.

Местные жители, те, что были на борту корабля, также начали появляться, когда воздух остыл. Арден Скофилд, в спортивных шортах и с полотенцем, обернутым вокруг шеи, вышел, чтобы сделать круг по палубе для тренировки. “Сто десять футов на круг”, - сообщил он им, проносясь мимо. “Сорок восемь кругов на милю”. По-видимому, полностью оправившись от своей предыдущей встречи с Theraphosa blondi, он весело изображал истощение и тяжело дышал. “Осталось всего сорок шесть, если я продержусь”.

Пятнадцать минут спустя "Аделита" замедлила ход, и Варгас вернулся с захватывающими новостями. Впереди играла стая розовых амазонских дельфинов, и если бы они захотели вернуться к левому борту лодки, они могли бы сами увидеть этих замечательных существ.

Они видели, как трое из них синхронно скользили в воде в нескольких сотнях ярдов впереди; блестящие, пухлые объекты, не такие гладкие или грациозные, как более знакомые дельфины севера, но, несомненно, розовые.

“Разве они не изумительны?” Скофилд крикнул из-за их спин. Он закончил свою прогулку и теперь стоял, прислонившись к стойке, вытирая лицо и наблюдая за игрой дельфинов.

“Эти рыбы, ” сказал Варгас, “ во всем мире водятся только в Амазонке. В наших будущих путешествиях на борту будет, как вы его называете, натурист, натуралист, чтобы ...

Он был потрясен и замолчал от раскатистого стука, который можно было ощутить по половицам, а затем микросекундой позже - оглушительный грохот и звон стекла. Шум доносился из-за них, из бара, который представлял собой, по сути, слегка модифицированный сборный сарай для хранения восемь на шесть футов, задняя часть которого была привинчена снаружи к стене столовой, рядом со входом. Стеклянные полки, заполненные бутылками и стаканами с трех сторон, оставляли достаточно места для того, чтобы бармен мог готовить напитки и подавать их через отверстие голландской дверцы. Стены с обеих сторон были снабжены большими неподвижными стеклянными панелями, так что привлекательный набор бутылок внутри был виден снаружи.

Однако в тот момент это было совсем не привлекательно. Стеклянная панель по левому борту была разбита – осколки валялись повсюду под ногами - и две стеклянные полки были разбиты вдребезги, их бутылки – те, которые не были разбиты – катались по полу. В воздухе пахло виски и пивом. Перед этим ограждением стоял Скофилд, разинув рот и застыв на месте, прижимая полотенце к груди обеими руками. Вытаращив глаза, он уставился на древко тяжелого, все еще вибрирующего шестифутового копья, которое воткнулось острием в полупустую коробку из-под водки в маленькой комнате, пригвоздив коробку к полу. Учитывая, где стоял белый как мел Скофилд, пуля пролетела мимо него не более чем в футе.

Трое других подбежали к нему. “Арден, с тобой все в порядке?” Спросил Гидеон.

Скофилд просто стоял, дрожа; дрожь сотрясала его до самых ног.

Джон грубо потряс его за плечо. “Тебе больно? Что, черт возьми, произошло?”

Это привело его в чувство, по крайней мере, до того момента, когда он мог говорить, если еще не полными предложениями, то потоком бессвязных фрагментов речи, из которых можно было извлечь хоть какой-то смысл. “Кто-то… Я просто, просто стоял... Это, это копье, это, это...”

Им не потребовалось много времени, чтобы понять, что произошло очевидное. Кто-то метнул копье в "Аделиту". Скофилд наблюдал за дельфинами, повернувшись спиной к ближайшему берегу. Он ничего не видел, ничего не слышал, как вдруг рядом с ним взорвалось окно, и копье вылетело наружу, осыпав его осколками стекла. Деревянный стержень действительно задел его, проходя мимо. Смотрите, вы могли видеть ссадину на тыльной стороне его правой руки. И видишь маленькие осколки стекла, застрявшие у него в руке? Его чуть не убили! Но чудесным образом острие прошло мимо него. Если бы это было хотя бы на шесть дюймов левее…

“Пойдем, Арден”, - сказала Мэгги Грей своим учительским, пренебрежительным тоном "Наша мисс Брукс", беря его за другую руку. Вместе с некоторыми другими она пришла посмотреть, из-за чего был стук. “Давай пойдем и усадим тебя в столовой. Я вытащу занозы из твоей руки. У тебя тоже есть немного в волосах”.

“Не надо меня опекать, черт возьми”, - рявкнул он на нее, высвобождая руку, но затем, что-то бормоча, позволил увести себя: “О, черт, прости, Мэгги… Это было просто так… Я имею в виду, если бы я стоял...”

Джон пристально вглядывался в берег, выискивая какое-нибудь движение, какой-нибудь проблеск метателя, но ничего не было; ни шевелящихся листьев, ни проблеска коричневого тела, отступающего в подлесок. Он вздохнул и повернулся к Гидеону. “Значит, охотников за головами больше нет, да? Что ж, это, несомненно, облегчение. Они просто пронзают тебя сейчас ”.

Гидеон пожал плечами. “Что я знаю?”

Варгас, выглядевший настолько обезумевшим, насколько это вообще возможно для человеческого существа, беспомощно махнул рукой на беспорядок в баре и погрозил кулаком в сторону берега. “Проклятые индейцы, что они имеют против моей бедной Аделиты? Я когда-нибудь причинял им боль?”

“Ты хочешь сказать, что такого рода вещи случались с тобой раньше?” Спросил Джон. “Они бросают копья в проплывающие лодки? Это просто что-то, что происходит?”

“Нет, нет, такого со мной раньше никогда не случалось. Я никогда не слышал, чтобы это с кем-нибудь случалось ”. Он сокрушенно покачал головой. “Чато, где ты, черт возьми? Принеси швабру! Посмотри на это окно! Посмотри на эти бутылочки! Что мне теперь делать?” Волнение разрушало его английский.

Вопрос, по-видимому, был спорным, но Джон все равно ответил. “Ну, во-первых, капитан, ” мягко сказал он, “ я бы посоветовал вам отвести нас немного дальше от берега”.

Это предложение отвлекло Варгаса от скорби по утраченным припасам, и он неуклюже побежал к рулевой рубке, крича по-испански. “Халберт, быстро, переключи нас на центральный канал, чего ты ждешь? Поторопись, не теряй времени ... Матерь Божья...”

ДЕВЯТЬ

Хотя наконечник копья все еще был скрыт от глаз в коробке из-под водки, Гидеон знал, что это было. Он видел пару таких в южноамериканской коллекции Музея археологии и этнологии Пибоди в Гарварде. Это называлось копьем-дробовиком, использовавшимся несколькими индейскими группами в бассейне Амазонки. Это было сделано путем снятия ствола с изношенной винтовки или дробовика, придания его основанию остроты, а затем воткивания деревянного стержня, заточенного до диаметра, необходимого для плотного прилегания, в дульный конец. Он знал, что это было копье, убивающее человека (в отличие от более легких, используемых для охоты на животных). Но он думал, что где-то читал, что они вышли из употребления к 1950-м годам, к тому времени новое огнестрельное оружие стало более доступным. Так как же ...?

Мэгги высунула голову из столовой. “Ардену действительно не помешало бы выпить. Скотч.” Дверь снова ненадолго приоткрылась почти до того, как она ее закрыла, и снова ее голова высунулась, одна бровь приподнялась. “Если уж на то пошло, мои дорогие, я тоже мог бы”.

“Я достану их”, - сказал Гидеон, осторожно переступая через пространство, где раньше было окно. “В любом случае, похоже, бар сегодня открыт рано”.

В столовой он обнаружил Мэгги, которая стояла над Скофилдом и тщательно выковыривала осколки стекла из его ежика, который она затем раскладывала на бумажных полотенцах, расстеленных на столе. Скофилд так судорожно схватился за свой напиток, что расплескал половину. Вторая половина отправилась в его пищевод одним глотком, сопровождаемая благодарным вздохом. Мэгги, с другой стороны, чопорно отхлебнула, затем вернулась к исследованию скальпа Скофилда, в то время как Скофилд, пассивный и послушный, сидел неподвижно. Гидеон почувствовал, как крайне неуместный приступ смеха пытается подняться к его горлу. Дело было в том, что это было похоже на наблюдение за парой макак-резусов во время стрижки.

Однако ему удалось подавить эту мысль. “Могу я сделать что-нибудь еще для тебя?” - спросил он.

“Нет, спасибо, я в порядке”, - сказал Скофилд, и действительно, Скотч, казалось, оказал большое влияние на его восстановление. Маленькие румяные диски, которые были естественными на его щеках, возвращались. Он даже попробовал слабенькую шутку. “Но я начинаю думать, что стать этноботаником, возможно, было не таким уж великим карьерным шагом в конце концов”.

Гидеон улыбнулся. “Я признаю, что у тебя пока не очень удачный день”.

“И еще даже не шесть часов”, - сухо заметила Мэгги.

“Скажите, док?” Джон открыл дверь столовой. “Не могли бы вы выйти, когда у вас будет минутка?”

Его преувеличенная беспечность (Джон не был большим лицемером) ясно дала понять, что это было что-то важное, и Гидеон вышел, чтобы присоединиться к нему. Большинство, если не все остальные, были сейчас там, собрались вокруг разбитого бара, что-то бормоча и указывая на копье, которое было поднято с пола и положено на один из столов в салоне.

Джон указал на его передний конец, который раньше был скрыт коробкой из-под водки. “Это то, о чем я думаю?” - серьезно спросил он.

Гидеон наклонился, чтобы осмотреть его. Остальные притихли, наблюдая. К основанию металлического наконечника копья при помощи куска скрученного волокна был прикреплен зловещий бесформенный предмет размером чуть больше его кулака.

“Фу”, - сказал он. “Я ненавижу это”.

На него смотрело искаженное, похожее на обезьянье, желтовато-коричневое лицо, делавшееся еще более жутким из-за обрамлявшей его каймы красивых, зачесанных каштановых волос. Свисающий кусок веревки зашивал каждый глаз, и еще три завязанные нитки проходили через гротескно искаженные губы. Нос тоже был вытянут до невозможных размеров.

Гидеон осторожно повернул его, чтобы заглянуть в ноздри. Он прижал палец к закрытым глазам. Он отвел длинные волосы в сторону, чтобы рассмотреть уши. Наконец, он отложил его.

“Нет”, - сказал он.

Прошло несколько минут с тех пор, как Джон задал этот вопрос, и люди выглядели смущенными.

Фил говорил за них. “Нет, что?”

“Нет, это не то, что думает Джон”.

Брови Джона взлетели вверх. “Это не усохшая головка?”

“Это не сморщенная человеческая голова, что, я полагаю, вы имели в виду”.

“Тогда, черт возьми, что это такое? Голова обезьяны?” Он нахмурился. “У обезьян есть брови?”

“Не так сказать, нет, но дело даже не в этом. Это вообще не голова. Это туристический предмет. Они делают их из кожи обезьяны или козла, вырезают их и придают им форму, чтобы они выглядели вот так, и добавляют немного волос там, где им нужно ”.

“Это правда”, - сказал Варгас. “Такие штуки можно купить в Икитосе”.

“Ты можешь купить их на eBay”, - сказал Гидеон.

Тем не менее, Дуэйн Остерхаут был заинтригован. “Но это выглядит так… Почему ты так уверен, что это не человек?”

“О, много чего”, - сказал Гидеон. “Это довольно хороший зуб, как они выглядят, но есть некоторые вещи, которые практически невозможно воспроизвести в поддельной голове”. Он перевернул голову вверх тормашками. “Во-первых, как вы видите, где открывается шейка? Но, что более важно – нет волос в носу ”.

“Если бы это было настоящее, у него были бы волосы на носу?”

“О да. Я говорю о маленьких щетинистых штуковинах в ноздрях – они действуют как фильтры – которые есть у каждого. Они остаются на месте, даже когда головка была уменьшена. Чтобы подделать их, вам пришлось бы сажать каждый из них отдельно, что заняло бы много времени, и даже тогда было бы трудно придать им подлинный вид. Но поскольку почти никто не знает, как их искать, они не утруждают себя этим. И потом, эти нити из глаз, из губ – это, очевидно, коммерческая бечевка, которую можно купить в местном хозяйственном магазине, а не та, которую вы получаете , нарезая пальмовые листья на узкие полоски и скручивая их в шнур. И уши...” Он откинул волосы назад. “Человеческие уши имеют очень сложную форму, их очень трудно убедительно воспроизвести. Вы можете видеть, какие они грубые. Вот почему у этих тварей всегда так много волос, скрывающих их ”.

“Да, да, я действительно вижу”, - сказал Дуэйн, кивая.

“А затем и саму кожу. На нем следы инструментов, видишь? Следы ожогов тоже, прямо под ...

“Ладно, хватит уже, док”, - сказал Джон. “Теперь, когда в следующий раз мы будем покупать усохшую голову, мы будем знать, не отрывают ли нас. Но что это должно означать? Это какое-то проклятие или что-то в этом роде?”

“Предупреждение?” Предположил Тим. “Они угрожают нам?” Его взгляд скользнул вбок, к медленно проплывающему берегу, теперь в безопасных трех милях от нас.

Гидеон опустил голову и выпрямился. “Выбивает из меня дух. Я вполне уверен, что это не означает жест приветствия, но я никогда раньше не сталкивался с таким обычаем: привязывать голову к копью. С другой стороны, я не совсем в курсе южноамериканской этнографии ”.

Они все стояли, уставившись на голову, как будто ожидая, что она разомкнет свои сшитые губы и сама даст ответы.

“Чато говорит, что он знает, что это такое”, - объявил Варгас в тишине. Чато, член экипажа-индеец, который ранее молча проводил Гидеона, Джона и Фила в их каюты, появился за несколько минут до этого, чтобы начать убирать разбитое стекло и пролитый ликер. Но теперь он стоял на цыпочках, взволнованно шепча на ухо Варгасу.

“ Que quieres decir, Chato?” Нетерпеливо спросил Варгас.

Индеец снова начал шептать.

“Говори громче, чтобы все могли слышать”, - приказал Варгас.

Чато, выглядевший неловко от такого внимания, повысил голос чуть выше шепота. Он не только был почти неслышен, но и говорил на испано-англо-индейском наречии, с которым даже Филу приходилось нелегко.

“Переведи, будь добр, капитан?” Сказал Фил.

Варгас приспособился к нему, переводя после каждой пары фраз. “Он слышал об этом раньше, об этом обычае… В былые времена одна из местных групп использовала его как – что, Чато?… ах, предупреждение о смерти, предупреждение о мести вражескому племени… Они использовали ... нет, они брали ... нет, они уменьшали голову убийцы, того, кто убил одного из их собственных людей, и они прикрепляли ее к копью ... и они бросали, они бросали копье в хижину, в стену хижины, семьи этого убийцы… чтобы сказать им, что один из них тоже скоро умрет… с целью...” Он поискал английское слово.

“В отместку?” Предложил Гидеон.

“Да, профессор, это верно, в отместку”. Он подумал, что Чато закончил, и начал говорить что-то еще, но Чато не закончил. Варгас послушал еще немного.

“Ах. Видите ли, тот факт, что жертвы получили назад сморщенную голову своего родственника, должен был показать презрение, которое нападавшие питали к ним… что голову даже не стоило оставлять. И иногда это была не голова настоящего убийцы, а голова другого члена вражеского племени. Иногда две головки были бы ...”

“Итак ... какое это имеет отношение к нам?” - Спросил Тим. “Зачем им… Я имею в виду, по какой причине они ...?”

“Спроси его, какого племени”, - хрипло сказал Скофилд. Он вышел из столовой, пока Варгас переводил.

Варгас задал вопрос Чато.

“Los Chayacuros”, - сказал Чато.

“Чайакуро”, - сказал Скофилд мертвым голосом, а затем, когда он прислонился спиной к стене столовой, из него начал вырываться смех, вялый, беспомощный смех, который нарастал, пока не сотряс все его тело, так что он медленно сполз по стене в сидячее положение на палубе.

Остальные в ужасе уставились на него. Варгас поспешил к нему с протянутыми руками, но Скофилд, все еще трясущийся от глубокого, но беззвучного смеха, отмахнулся от него. “Со мной все в порядке, со мной все в порядке”, - сказал он, когда наконец остановился и сделал глубокий, прерывистый вдох. “Ой, ой, как больно”.

Но с ним было не все в порядке. По его щекам текли маслянистые слезы, и он все еще хихикал. “Они хотят убить меня… они помнят, разве ты не видишь? Они ждали меня все эти годы… ты можешь в это поверить? Все эти годы… Они хотят закончить работу, они...”

Мел Пуласки шагнул вперед и наклонился, чтобы взять его за руку. “Давай, Арден, вставай”, - сказал он с отвращением. “Это никому не приносит пользы. Ладно, тебе было чертовски страшно, но это обошлось без тебя. Ты в порядке, ты в порядке. Пара маленьких зазубрин.”

“Чертовски страшно”, - деревянным эхом повторил Скофилд. “Да, да, это, безусловно, было так”. Еще один небольшой приступ икоты от смеха.

Большой экс-полузащитник поставил его, не сопротивляющегося, на ноги. “Давай, отведем тебя в твою каюту”.

“Я сделаю это”, - сказал Тим, подбегая. “Давайте, профессор, вы хотите немного прилечь. Теперь это просто ...” Он взял Скофилда за локоть и начал осторожно подталкивать его вперед, как медсестра ведет престарелого пациента по больничному коридору, чтобы сдать анализ крови.

Это внезапно вернуло Скофилда к жизни. Яростным движением руки он стряхнул молодого человека. “Черт возьми, Леффлер, не обращайся со мной как с ребенком! Я немного шаткий, да – кто бы не был? – но я, черт возьми, вполне могу добраться до своей каюты без твоей помощи!”

Лицо Тима стало краснее, чем у Скофилда. “Но я не был – я был только...”

“О, забудь об этом, не бери в голову”, - пробормотал Скофилд и зашагал прочь, достаточно уверенно после одного-двух первых шатких шагов, к лестничному пролету, который вел к каютам.

Когда он ушел, большинство остальных опустились на пластиковые стулья за разными столами, вздыхая, или качая головами, или иным образом выражая шок и дискомфорт. Тим был раскрасневшимся и угрюмым. Гидеон и Джон остались стоять, прислонившись к перилам палубы.

“Милорд, интересно, что все это значило”, - сказал Дуэйн. “Почему он должен думать, что эти люди, эти… Чаякуро, пытался бы убить его?”

“О, я знаю, о чем это было”, - сказала Мэгги. “На самом деле, у большинства из нас они есть. Или, по крайней мере, те, которые знают Ардена.”

“Так как насчет того, чтобы просветить остальных из нас?” Предположил Джон.

Мэгги пожала плечами. “Почему бы и нет? Ну, вы видите, это уходит корнями довольно далеко. Когда Арден... ” Она остановилась и повернулась к Мел. “Мел, почему бы тебе не рассказать это? Ты человек, который только что написал историю своей жизни ”.

Мел скорчила гримасу. “Я не писал историю его жизни. Я написал то, что он рассказал мне историю своей жизни, а это совсем другое дело. Та старая история о Чаякуро, которым он ужинал в течение тридцати лет? Кто знает, произошло ли это на самом деле? Рядом нет никого, с кем можно было бы это проверить ”.

“Ну, очевидно, что-то случилось”, - сказал Гидеон. “Он был довольно потрясен там”.

“Да”, - согласилась Мэгги. “Я знаю Ардена долгое время, и я никогда не видел его таким. Даже не близко. Арден обычно – всегда, на самом деле – один из самых контролирующих людей, которых ты когда-либо ... ” Покачав головой, она не закончила предложение. “Просто продолжай и расскажи это, Мел”.

“Хорошо, почему бы и нет? Вот история.” Мел откинулся на спинку стула, его массивные коричневые ноги вытянуты и скрещены в лодыжках, руки в карманах шорт.

Тридцатью годами ранее, сказал он им, Скофилд, будучи двадцатилетним аспирантом, был в экспедиции за семенами каучука на Амазонке со своими двумя лучшими друзьями, сокурсниками по Гарварду.

“Они были в командировке на большой малайзийской каучуковой плантации”, - вставила Мэгги. “Они заработали на этом кучу денег. Арден, во всяком случае, так сделала. Два других так и не вылезли ”.

“Хочешь рассказать историю, будь моим гостем”, - ворчливо сказал Мел. Не меньше, чем Скофилд, он не заботился о том, чтобы нарушался поток его повествования или его изюминки передавались по телеграфу. Но в этом Гидеону можно было легко посочувствовать.

Мэгги всплеснула руками. “Ну, пожалуйста, извините меня. Я просто пытался уточнить несколько деталей. Продолжай, в конце концов, ты профессиональный рассказчик ”.

“Тогда ладно”, - неуверенно сказал Мел, не уверенный, был ли он только что оскорблен. “Итак, когда они возвращались через джунгли к своей лодке, на них напала банда индейцев чаякуро. Сначала это достается одному из его приятелей – ядовитый дротик в шею. Итак, Арден и его другой приятель тащат его за собой, пытаясь опередить индейцев, но через несколько минут они увидели, что он мертв, и им пришлось оставить его там. Затем второй парень получает удар ...”

“Подождите, прежде чем это произошло”, - сказал Тим, “они действительно слышали звук, с которым они отрубали голову первому парню, чонку! И первый парень был братом второго парня!”

“Его брат!” - воскликнул Варгас с содроганием. “ Ay, que asco!”

Мел вздохнул, видя, как это будет, но он воспринял это спокойно и продолжил: “Когда во второго брата попал дротик, он вроде как сошел с ума ...”

“Арден сошел с ума?” На этот раз это был Фил. “Или брат?”

“Нет, брат, ради Христа. Он в панике убежал в джунгли, а Арден погнался за ним, пытаясь вернуть его на тропинку ”.

“Что было довольно смело, если подумать об этом”, - сказал Гидеон. “Он легко мог просто сбежать, пытаясь спасти себя”.

“Да, ” сказал Мел, - при условии, что то, как он рассказывает, соответствует тому, как это произошло”.

Это был второй раз, когда Мел выразила сомнение. “И ты не думаешь, что это так?” Спросил Гидеон.

Мел подумала, прежде чем ответить. “Нет, я этого не говорил. Послушай, я аккуратный писатель. Я серьезно отношусь к проверке фактов, вот и все, и мне становится не по себе, когда нет возможности что-то проверить, особенно когда это произошло давным-давно, и это история, которая выставляет кого-то героем – или трусом, если уж на то пошло. Люди забывают, они приукрашивают, им нравится хорошо выглядеть, понимаете? Я не говорю о лжи, просто о том, что, возможно, они помнят что-то так, как они хотят это помнить. Но нет, у меня нет никаких реальных причин сомневаться в нем, просто...”

“Давай, давай, расскажи нам, что случилось”, - настаивал поглощенный Варгас. “Другой брат, он тоже умер?”

“Да, но не раньше, чем один из чаякуро, крупный парень для индейца, догонит их. Пока Арден рассказывает это, парень прижимает духовое ружье к губам, целясь прямо ему в горло с расстояния всего в пятнадцать футов, и Арден стреляет в него как раз вовремя.

“Вау”, - сказал Фил, качая головой. “Это волосатое”.

“Да. В любом случае, тогда второй брат тоже умирает, прямо у него на руках. Арден тоже бросает его ради охотников за головами – справедливости ради, что еще он мог сделать? – и бежит к лодке, которую они припрятали на реке, и он убегает. И это все, вот и вся история ”.

Но он не смог удержаться от последнего замечания в сторону. “Как рассказывает Арден”.

Теперь над группой воцарилась задумчивая тишина, нарушаемая только мягким, равномерным плеском воды о корпус и звоном разбитого стекла, когда Чато тихо закончил сметать последние осколки в совок для мусора.

Через некоторое время Дуэйн заговорил. “Наверное, я не понимаю. Неужели он думает, что эти Чаякуро все еще охотятся за ним? С чего бы им быть такими?”

“Вероятно, потому, что он убил одного из них”, - сказал Мел.

Дуэйн покачал головой. “Но это не имеет смысла. Это было убить или быть убитым. У него не было выбора. Они преследовали его; он защищался. Это было полностью оправдано. Что еще он мог сделать?”

“Нет, ты не понимаешь; это не то, как работает их разум”. Говорившим был Циско, впервые появившийся после утреннего представления. Он вернулся, чтобы занять стул у стены столовой, немного в стороне от остальных, где он и сел. Выглядевший не так уж и при смерти, как раньше, он переоделся в шорты и шлепанцы, открывавшие узловатые волосатые колени и костлявые, мозолистые, деформированные ступни, которые выглядели как иллюстрации из учебника по ортопедической патологии.

“Видишь, - сказал он, - для них нет таких понятий, как "самооборона’ или ‘полностью оправдано’. Они просто так не думают. Мертвый парень - это мертвый парень ”. Он сделал паузу, чтобы неуверенно затянуться сигаретой, которую принес с собой, что было еще более затруднительно из-за того, что он неловко держал голову. “Если это вызвано кем-то другим, это должно быть отомщено. Точка. Черт возьми, даже если это не вызвано кем-то другим, они находят, на ком это выместить; в их мире никто, кроме стариков, не умирает, потому что он просто заболел и захрипел; это всегда убийство, проклятие, как хотите. Буга-буга. Кто-то сделал это с ним. Колдовство, отравление, что угодно. У этих людей очень устойчивая, хорошо интегрированная система убеждений относительно причинно-следственной связи ”.

Гидеон кивнул. Это было достаточно распространенное мировоззрение среди неграмотных народов, особенно таких жестоких групп, как чаякуро. Циско, казалось, был немного более в ударе, чем он предполагал. Он был значительно острее, чем раньше. Очевидно, у него было больше образования, чем предполагали его манеры. “Очень устойчивая, хорошо интегрированная система убеждений относительно причинно-следственной связи” – вряд ли это был язык типичного одурманенного наркотиками бродяги, или бросившего учебу, или кем бы он ни был, особенно учитывая, что английский не был его родным языком. Гидеону даже стало легче понимать его неразборчивую речь. Тем не менее, всегда было ощущение, что с ним что-то “не так”. Когда вы говорили с ним, это было так, как если бы ваши слова проходили примерно в двух футах слева от его головы, а его слова не касались вашей примерно на таком же расстоянии.

“Но это было так давно”, - сказал Тим. “Как они могли помнить? Кого-нибудь еще это волнует?”

“Они не видят время так, как ты”, - сказал Циско. “Они видят взаимосвязанные события: убийство, месть. Первое, типа, требует второго, понимаешь? Время между ними не имеет к этому никакого отношения. Это не поддается вычислению, понимаешь?”

“И что ты об этом думаешь, Циско?” Спросила Мэгги. “Это действительно были они? Они действительно пытались его убить?”

Циско пожал плечами. “Не спрашивай меня”. Тонкие струйки дыма вырывались из его ноздрей, когда он говорил. “Все, что я говорю, это оглянись вокруг, посмотри, где мы находимся”. Он, не оборачиваясь, махнул рукой в сторону темнеющих джунглей позади него. “Это не Канзас, Тотошка. Это другой мир, в нем другие законы, которые мы с тобой никогда не сможем понять и через миллион лет ”.

“Вау”, - пробормотал взволнованный Тим. “Черт”. Другие пробормотали то же самое.

“Подождите минутку, ребята, это не выдерживает критики”, - сказал Гидеон, для которого все было слишком близко к оккультизму, чтобы чувствовать себя комфортно. “То, что говорит Cisco, достаточно верно, вообще говоря, но в данном случае это неприменимо. Как они могли узнать Ардена после стольких лет? Откуда им знать, что он будет на борту "Аделиты”?"

Фил поддержал его. “И как они могли знать, что он будет стоять там на виду прямо в этот момент? Они не могли, это невозможно ”.

Джон тоже вмешался. “Да, и как они могли точно знать, где лодка будет проходить в это точное время? Откуда им знать, что нужно приставить кого-то прямо туда с копьем?”

“Да”, - сказал Дуэйн, тоже добавляя свои разумные два цента. “Как они могли знать, что мы будем достаточно близко к берегу, чтобы копье могло достать лодку? Большую часть времени мы были бы вне досягаемости ”.

“Это верно”, - сказал Гидеон. “Единственная причина, по которой мы были так близко, это то, что я попросил капитана Варгаса переместить нас туда, чтобы мы могли увидеть дикую природу”.

“Да, это так”, - согласился Варгас.

“Так что, черт возьми, что бы это ни было, - сказал Джон, - это было не потому, что кто-то сидел в засаде, специально пытаясь заполучить Скофилда”.

“Да, да”, - сказал Циско, не впечатленный и находящийся в миллиметре от того, чтобы обжечься, когда он почесал голую ногу рукой, в которой держал сигарету. “Я не говорю, сделали они это или нет, но я говорю вам вот что: я здесь уже давно, и я провел много времени в джунглях, и я видел гораздо более странные вещи, чем это. Эти люди – я имею в виду не только чаякуро, я имею в виду, вы знаете, многих коренных жителей джунглей – ну, наши законы физики, движения и даже материального мира, они не применимы. Мы думаем, что они никак не могли знать , что он вернется, но у них есть способы узнать вещи, которые наука даже не начинает понимать. Позволь мне спросить тебя… um…?” Подбородком он вопросительно указал на Гидеона.

“Гидеон”, - сказал ему Гидеон.

“Хорошо, позволь мне спросить тебя, Гидеон. Ты хочешь знать, как они могли знать, что ты попросишь Варгаса подвести лодку именно в этот момент, верно? ”

Гидеон кивнул. “Конечно, хочу”.

“Но я смотрю на вопрос по-другому. Почему ты попросил его подвести лодку поближе именно в этот момент? Откуда взялась эта идея? Идеи не приходят из ниоткуда. Что заставило тебя сделать это именно тогда, а не как-нибудь в другой раз? Что заставило другого парня, Скофилда, стоять прямо там, на виду, в ту самую секунду? Разве не возможно, что силы, превосходящие все, что мы ...”

“Ничто не заставляло меня это делать”, - с жаром возразил Гидеон. “Послушай, Циско, у меня самого довольно хорошо интегрированная система убеждений относительно причинно-следственной связи, и в данном случае ты можешь поверить мне, что никакой знахарь джунглей”, – он поморщился от собственного крайне неантропологичного выбора слов, но фразы типа “способы познания вещей, которые наука еще не начинает понимать”, как правило, раздражающе жужжали у него в ухе, подобно туче маленьких москитов, и делали его раздражительным и склонным к спорам, – “не вложил эту идею в мою голову. Уверяю вас, я вполне способен сам со всем этим справиться ”.

Прежде чем слова слетели с его губ, ему стало стыдно за себя. Так напыщенно щелкать на человеческую развалину вроде Циско было презренно. “С другой стороны, ” сказал он в неубедительной попытке загладить вину, “ конечно, вы правы: никто на самом деле не может сказать, откуда берутся его идеи”.

Реакция Циско только заставила его чувствовать себя хуже. Он задел чувства бедного парня. Худощавый седобородый мужчина опустил глаза и поднял руки в знак покорности. “Я просто говорю”, - пробормотал он, все еще держа во рту горящий окурок длиной в полдюйма. “Без обид, приятель”.

В этот момент один из индийской команды Варгаса – очевидно, повар, поскольку он нес деревянный черпак и был одет в перепачканный соусом фартук, завязанный на талии, такую же грязную белую майку и злодейскую черную бандану, повязанную вокруг головы, – вышел из кухни с огнем в глазах.

“Се ва подружилась с синой”, - кисло сказал он Варгасу.

Ужин остывал.

ДЕСЯТЬ

На шведском столе их ждало еще одно неожиданно вкусное блюдо: теплый картофельно-морковный салат, белый рис, тушеные бананы, курица с овощами поверх спагетти, фасоль и карамелизированный хлебный пудинг на десерт. Как и на обед, вина не подавали, только воду. Все казались голодными, с аппетитом набрасываясь на еду. А с рисом, картофелем и спагетти в одном блюде Джон, лишенный углеводов, выглядел как человек, который умер и попал на небеса.

Но разговор был приглушенным. Некоторые люди боялись, что поездка окончена, что Арден может отменить ее и попросить Варгаса развернуть лодку. Однако те, кто знал Ардена лучше всех – Мэгги, Тим и Мел – были уверены, что, выспавшись, он увидит все так, как они видят сейчас; то есть, что атака копьем, какова бы ни была ее причина, не могла иметь к нему лично никакого отношения. Несмотря на метафизическое бормотание Циско, доказательства против этого были неоспоримы, и Арден, ученый до мозга костей, понял бы это, как только оправился бы от первоначального шока.

Так из-за чего же тогда было нападение? Варгас, на своем посту за буфетом, заявил, что понятия не имеет. За шесть лет, проведенных на реке, он никогда не слышал ни о чем подобном.

“Это ваша первая пассажирская поездка, не так ли?” - Спросила его Мел, набивая вилкой спагетти. “Вы обычно отправляете грузы, верно? Так возможно ли, что Чаякуро, или кто там еще, не хотят, чтобы вы приводили людей – туристов - сюда? Что это предупреждение для тебя? Знаешь, ‘Не испорти наш девственный тропический лес’?”

Нет, это было невозможно, сказал ему Варгас. Из Икитоса уже вышли два других судна для торговли туристами. "Дорадо" и "Принсипи де Лорето" раз в две недели совершали круизы в Летицию и обратно, и с ними такого никогда не случалось. Так зачем придираться к его бедной Аделите? Что было особенного в этой поездке? Нет, нет, там ничего не было – Он на мгновение нахмурился, как будто ответ, и не очень желанный ответ, пришел ему в голову, но он только открыл рот, закрыл его и покачал головой. Нет.

Тим, как и все остальные, видел, как тень пересекла его лицо. “Капитан, вы не думаете, что на нас снова нападут?”

“Опять? Нет, нет, конечно, нет. Ну, я так не думаю ...”

Ответ, в лучшем случае наполовину приготовленный, похоже, не сильно успокоил Тима. Он прочистил горло. “Я знаю, что это зависит не от меня, все, но я думаю, что если есть какая-либо возможность будущих нападений, что ж, возможно, было бы лучше отменить все это и вернуться. Кому это нужно?”

“Я думаю, Тим прав”, - сказал Дуэйн. “Мне грустно это говорить, но, возможно, нам лучше покончить с этим. Мы согласились, что понятия не имеем, что все это значит, так откуда нам знать, что они не попытаются снова? Может быть, в следующий раз нам не всем так повезет ”.

“О, это совершенно нелепо”, - рявкнула Мэгги. “Кто бы это ни был, мы уже оставили его в сорока милях позади. Там нет дорог. Как он должен за нами угнаться? В каноэ-долбленке?”

“Но мы не знаем, что есть только один из них. Он ждал нас, не так ли? Откуда нам знать, что нас не будут ждать другие?”

“Ну, ради Бога, мы же плывем по середине реки, не так ли?” Сказала Мэгги. “Мы в милях от берега. Что собирается делать какой-нибудь индеец с копьем, выстрелить в него из наплечной ракетной установки?”

“И откуда нам знать, что это будет просто какой-нибудь парень с копьем?” - Потребовал Дуэйн. “Кто-то явно не хочет, чтобы мы были здесь, это единственное, что мы знаем наверняка. Может быть, в следующий раз это будет ракетная установка. Может быть...”

“О, смешно”, - снова сказала Мэгги, на этот раз фыркнув. “Не увлекайся, сделай глубокий вдох”.

“Это не смешно”, - сказал Дуэйн, вспыхнув. “Я провел свое исследование в этой области, доктор Грей. Мы совсем рядом с колумбийской границей. Этот район джунглей - хорошо известный маршрут доставки кокаиновой пасты из Перу в ...

Его прервал грохот от шведского стола. “Прости, прости”, - прохрипел Варгас, наклоняясь, чтобы поднять тарелки, которые он сбросил на пол.

“В Колумбию”, - продолжил Дуэйн. “Где-то там есть наркобароны, и у них есть все виды оружия. Не возможно ли, что мы случайно оказались в центре какой-то войны с наркотиками? Что они предупреждают нас… что они думают… ну, я не знаю, что они думают, но ...

“Вряд ли, Дуэйн”, - сказал Джон. “Если бы какой-нибудь наркобарон хотел отправить нам сообщение, поверь мне, он не заставил бы какого-нибудь индейца сделать это копьем. Кроме того, когда эти типы предупреждают вас, они не хотят, чтобы вы гадали, откуда это взялось или что это значит. Они хотят, чтобы ты знал ”.

“Хорошо, Джон, тогда расскажи нам: что все это значило?” Сказал Дуэйн.

Джон, потягивая Нескафе с сухим молоком, пожал плечами. “Выбивает из меня дух”.

“Возможно, мы придаем этому слишком большое значение”, - сказал Гидеон. “Насколько мы знаем, это мог сделать какой-нибудь сумасшедший ребенок, возможно, вовсе не индеец, просто какой-нибудь подросток, жаждущий острых ощущений”.

Эта слабая попытка объяснения была встречена с сомнительными выражениями, которых она заслуживала, не то чтобы кто-то мог придумать что-то лучше. Через мгновение Дуэйн заговорил снова, более мягко, чем раньше:

“В любом случае, нам нужно беспокоиться не только о круизной части. А как насчет того, когда мы там, в джунглях, занимаемся ботаникой и так далее? Откуда нам знать, кто может наблюдать за нами, поджидать нас, следовать за нами? Откуда мы знаем...”

“Хорошо, у меня есть предложение”, - сказала Мел, которая до сих пор не участвовала. Он обернулся, чтобы увидеть Циско, который сидел отдельно от остальных, его стул был отодвинут так далеко, что стоял спиной к другому столу. Он отказался от основных блюд, не съев ничего, кроме хлебного пудинга, вторую большую порцию которого он зачерпнул ложкой из суповой миски, которую держал на коленях. “Циско, если я правильно помню, ты сказал, что наши походы в ближайшие пару дней будут проходить на южном берегу реки, это верно?”

Циско, усердно трудившийся над пудингом, неохотно оторвал от него взгляд. “Что?”

“Эти походы и все такое, мы должны совершать их на южном берегу, верно?”

Было удручающе очевидно, что Циско понятия не имел, о чем говорил Мел, не помнил того, что он сам сказал им несколько часов назад. “Да, это план, ты его получил”, - сказал он.

“Ну, и что такого особенного в южной стороне? Я имею в виду, разве растения и предметы не практически одинаковы с обеих сторон? ”

Пожатие плечами. “В значительной степени. Тот же микроклимат ”.

“Хорошо, так почему бы нам просто не держаться подальше от южной стороны? Вот откуда взялось это чертово копье, и если люди действительно беспокоятся, что кто-то еще может ждать дальше внизу, мы можем совершать наши походы с другой стороны. Между нами и ними было бы семь миль открытой воды ”.

“Я думаю, мы могли бы это сделать”, - согласился Циско. “Черт возьми, мне все равно. Все, что ты захочешь ”.

“Есть ли Чайакуро с той стороны?” - Спросил Тим.

Циско, видя, что какое-то время он не сможет полностью уделить внимание пудингу, вздохнул и поставил его на стол позади себя. “Никто не знает, где находятся чаякуро, приятель. Видишь, это не племя, как ты думаешь о племени, с вождем, деревней и всем прочим. Это кучка маленьких групп, может быть, по три или четыре семьи в каждой, и они не остаются на одном месте больше, чем на пару сезонов. Говорят, пятьдесят лет назад с обеих сторон были полосы, но кто знает сейчас? Я предполагаю, что нет ”.

“А как насчет других групп?” Спросила Мэгги. “Я имею в виду дружеские группы. Помни, мы хотим встретиться с курандеро. У тебя есть какие-нибудь контактные линзы с этой стороны?”

“Леди, у меня они повсюду. Орехон, Боруна. Я могу откопать тебе парочку шаманов старой школы, настоящих, моих приятелей ”.

“Хорошо. Капитан, у вас не возникнет проблем с изменением маршрута?”

Варгас, все еще на своем месте за фуршетным столом, покачал головой. “Нет, никаких проблем. В любом случае, это было бы только на завтра. На следующий день мы отправимся в Джаваро, который доставит нас в другую страну ”.

“Тогда ладно”, - сказал Мел, - “ никаких проблем. Давай сделаем это”.

“Не стоит ли нам сначала проконсультироваться с доктором Скофилдом?” - Спросил Тим.

Мел пожал плечами. “Значит, мы разберемся с ним”. Он засмеялся. “Ты думаешь, он будет возражать против того, чтобы вся река Амазонка оказалась между нами и Чаякуро?”

“Ну, но...” Тим нахмурился. “Циско сказал, что он догадывается. Что, если с обеих сторон есть Чаякуро? Откуда нам знать, что те, что с южной стороны, не предупредят других о нашем приближении?” Тим, как оказалось, был не так готов, как некоторые другие, выбросить идею мести Чаякуро в мусорную корзину.

Циско ответил насмешливым хихиканьем. “Откуда, черт возьми, им знать, что мы собираемся делать? И чем бы они их предупредили? Мобильные телефоны? Электронная почта?”

Тим обиделся. “Эй, ты же сам говорил, что у них есть все это”, – Он поднес руки к ушам и пошевелил длинными пальцами, – “все эти сверхъестественные способности, которые мы, бедные североамериканцы, не можем понять. Что, они не могут использовать их для общения друг с другом?”

Циско с жалостью посмотрел на него. “Не через семь миль открытой воды”, - пробормотал он своему хлебному пудингу и вернулся к его поеданию.

ОДИННАДЦАТЬ

Когда ужин закончился и большинство пассажиров разошлись по своим каютам отдохнуть, или принять душ, или почитать, Гидеон остался на нижней палубе. Разбитое боковое окно бара было забито решеткой из досок размером один на три дюйма, и он смотрел сквозь нее на значительную выбоину, которую копье оставило на стыке пола и плинтуса.

“Хм”, - сказал он. Он медленно отступал от бара, пока не достиг перил правого борта – три с половиной шага, – вернулся назад, встал перед баром, повернулся, чтобы посмотреть назад, на далекий, темнеющий берег, снова повернулся, чтобы посмотреть вдоль палубы на нос лодки, посмотрел вбок, на ширину "Аделиты", и скрестил руки.

“Ха”, - сказал он.

Мел, которая несколько минут назад зашла в столовую с пустой пластиковой бутылкой из-под воды, вышла с наполненной бутылкой и горстью миниатюрных бананов.

Он остановился рядом с Гидеоном. “Пытаешься выяснить, сможешь ли ты просунуть бутылку между досками?”

Гидеон улыбнулся. “Я подумал, что попробовать стоит”.

“Ладно, забудь об этом. Я уже пробовал. Ничего не поделаешь ”. Он продолжил свой путь к передней лестнице.

Гидеон еще немного походил, посмотрел и сложил руки на груди, затем сам поднялся по лестнице, надеясь найти Варгаса в рулевой рубке, которая была расположена в передней части верхней палубы, перед каютами. Он заметил капитана через открытое окно, выглядевшего очень по-морскому, курящего тонкую сигару и склонившегося с карандашом над навигационной картой, в то время как один из членов экипажа управлял кораблем.

Варгас поднял глаза, улыбаясь. “Да, профессор Оливер? Чем я могу вам помочь?”

“Капитан, я бы очень хотел еще раз взглянуть на это копье. Куда ты их положил?”

“Но это на дне Амазонки. Я выбросил его за борт. Ты думаешь, у меня на яхте была бы такая штука?” Он спохватился, когда начал креститься, и вместо этого превратил это в царапанье горла. “Некоторые из моей команды, вы знаете, ” сказал он доверительным, мужским тоном, - они очень отсталые, очень суеверные”. Многозначительно закатив глаза, он наклонил голову в сторону рулевого. “Они думают, что такая вещь принесет нам неудачу”. Он рассмеялся над глупостью этого.

“Ах, я понимаю”, - сказал Гидеон. “Что ж, очень жаль”. Он улыбнулся. “Прибереги следующий для меня, ладно?”

“Ха-ха-ха”, - засмеялся Варгас. “Да, следующий, ха-ха”. Он подождал, выглядывая из-за углового столба рулевой рубки, пока Гидеон не скрылся из виду, затем перекрестился.

Амазонка - величайшая река в мире, возможно, всего лишь вторая по длине после Нила (географы все еще спорят об этом), но, безусловно, самая широкая и, безусловно, первая по объему. Из его пасти вытекает почти четверть мировой речной воды; в четыре раза больше, чем в Конго, второй по величине реке, и в десять раз больше, чем в Миссисипи. За один день она доставляет столько воды, сколько Темза за год.

И все же его темп размеренный, даже вялый. От истоков у подножия Анд до устья Атлантического океана на другой стороне континента, на расстоянии почти четырех тысяч миль, уровень воды падает в среднем на четверть дюйма на милю, чего едва хватает для поддержания ее движения, поэтому плавание по ней больше похоже на дрейф по огромному тихому озеру, чем на реку. Это ощущение дрейфа, пассивного парения усиливается в темноте, когда не видно даже намека на черные, лишенные света джунгли.

Было темно, через пару часов после ужина, когда Фил, Джон и Гидеон сидели на палубе, вытянув ноги, наслаждаясь спокойной, экзотической атмосферой огромной реки. Они были не в салоне на нижней палубе, а на плоской открытой крыше судна. Фил обнаружил лестницу, ведущую к нему с кают-компании, и они принесли стулья из салона, чтобы насладиться уединением и свежим бризом. Не было навеса для защиты от солнца, так что днем здесь был бы сущий ад, но ночью все было по-другому. Ранее прошел кратковременный сильный дождь – Фил сказал, что это было почти ежедневным явлением ближе к вечеру, – так что жара спала, а нежный влажный ветер от медленного продвижения лодки был подобен лосьону на коже. И хотя они находились более чем в двух этажах над рекой, было волнующее ощущение нахождения на самой крыше мира. Гидеон принял душ и переоделся перед ужином, и его свежая рубашка была лишь слегка влажной от пота. Звездный ковер наверху был таким огромным и переполненным, что он сначала подумал, что Млечный Путь - это огромное облако дыма от пожаров другой невидимой лесозаготовительной операции.

"Аделита" путешествовала ночью с помощью единственного мощного прожектора, прикрепленного к передней части рулевой рубки. Это включалось на пятнадцать или двадцать секунд каждые пару минут, чтобы прочесать молочно-белую поверхность воды на несколько сотен ярдов вперед по медленной дуге взад-вперед, которая показала, насколько они были изолированы и в каком чужом месте они путешествовали. Сами звезды были экзотическими, незнакомые конфигурации южного полушария даже не узнавались как созвездия для постороннего глаза.

Фил купил литровую бутылку aguardiente в Икитосе и налил щедрые порции в стаканы, которые они принесли из своих комнат.

Джон сделал первый глоток, критически покатал его во рту и проглотил. “Вау, мальчик, теперь это то, что я называю, ммм ...” Он попробовал еще раз, снова проглотил и надул щеки. “... настоящая дрянь. Сколько ты заплатил за это, Фил?”

“Четыре подошвы, доллар тридцать”.

“Так я и думал. Господи.”

Гидеон, сделав более осторожный глоток, поморщился. “Это то, что пьют настоящие люди, я прав, Фил?”

“Абсолютно. Хорошая, обычная огненная вода. Вот что это значит, понимаешь? Агуа - вода, ардиенте - огонь”.

“Ну и дела, интересно, почему это так”, - сказал Джон, но его взгляды на крепкий напиток, очевидно, изменились. Он протянул свой стакан. “Думаю, я мог бы выдержать еще один”.

Фил взял бутылку, стоявшую рядом со стулом, налил немного Джону и себе, и предложил немного Гидеону.

“Нет, спасибо, я в порядке”. На самом деле, Гидеону нравился острый, грубоватый вкус, оттенки аниса, ощущение скребущей наждачной бумаги в пищеводе (возможно, именно это и повлияло на голос Циско), но Фил наливал их тяжелой рукой, и одного было более чем достаточно. Он добавил немного воды из пластиковой бутылки, которую принес из своей каюты и долил в столовой.

Булькающий голос Циско в этот момент был раздражающе слышен им в ночной тишине. К сожалению, они с Тимом также обнаружили крышу некоторое время назад и притащили для себя пару стульев снизу. Они, по-видимому, справились со своей предыдущей колючей перепалкой и вели дружелюбную, часто шумную беседу на другой стороне лодки. Время от времени от них исходил приторный запах дыма марихуаны.

Циско рассказывал анекдот. “Итак, эти два парня сидят ночью на пляже, знаете, курят травку, полностью одурманенные, - говорил Циско, “ и первый парень светит фонариком в небо, хорошо? И второй парень говорит: ‘Ого, чувак, это прекрасно. Держу пари, ты мог бы пройти весь путь по этому лучу, прямо к тем звездам, разве это не было бы чем-то?’ И другой парень говорит ...”

Тим перебил, хихикая. “Другой парень говорит: ‘Да пошел ты, ты, должно быть, думаешь, что я действительно под кайфом. Я тебя знаю, ты бы выключил чертов фонарик, когда я был на полпути наверх ”.

Последовали взрывы удушающего, кашляющего, хлопающего по коленям смеха.

Джон покачал головой. “Есть ли что-нибудь хуже, чем слушать, как пара пьяных наркоманов думает, что они забавляются, когда ты совершенно трезв?”

“И откуда ты знаешь?” Спросил Фил. “Ты не трезв как стеклышко”.

Фил, гораздо более свободный духом, чем Джон, не раз спорил с ним о плюсах и минусах употребления марихуаны, и действительно ли она представляет большую угрозу для здоровья и общества, чем алкоголь, и так далее, и на мгновение Гидеону показалось, что это будет еще один из них. Но Джон чувствовал себя слишком мягким, чтобы кусаться. Вместо этого он снова отхлебнул и серьезно кивнул.

“Это правда”, - согласился он.

Ветер слегка изменился, так что и дым, и шум отнесло в другом направлении, и трое мужчин мирно и по-товарищески сидели, попивая агуардьенте. Прошло несколько минут, прежде чем Фил заговорил снова.

“Я знаю, мы проходили через это миллион раз, но когда доходит до этого, я просто не могу понять, что произошло сегодня”.

“Я думаю, мы все довольно хорошо согласны с этим”, - сказал Джон.

“Да, но ничего не имеет смысла. Я не могу придумать ни одного сценария, который сработал бы. Как мог кто-нибудь там знать заранее, что мы будем достаточно близко к берегу, чтобы достать копьем? Он не мог. Итак, с чем мы остаемся, с каким-то парнем, который просто случайно носит с собой дробовик, к которому просто случайно прикреплена поддельная усохшая голова, и который просто случайно стоит рядом с рекой, размышляя, что с ним делать, когда, что ты знаешь, приходит ...

“Я хотел бы выдвинуть альтернативное предположение”, - сказал Гидеон.

“О боже, ” сказал Джон, “ берегись. Когда он начинает так говорить, это означает, что все усложнится ”.

“Нет, они будут упрощены. Послушайте, почему мы так уверены, что копье было брошено с берега? Разве кто-нибудь на лодке не мог это сделать?”

Как болельщики на теннисном матче, их головы повернулись в его сторону. “Кто-нибудь на лодке...?” Повторил Фил.

“Конечно. Спускайся, позволь мне показать тебе ”.

Джон был склонен остаться на месте и позволить альтернативному предположению Гидеона подождать до утра, но остальные переубедили его и, вежливо жалуясь, подняли со стула. На нижней палубе Гидеон поставил их перед голландскими дверями бара, как раз там, где был Скофилд, когда копье пробило окно.

“Сейчас. Джон, мы с тобой сидели вон там, прислонившись к перилам с другой стороны, наблюдая за дельфинами, верно?”

Кивок от Джона.

“Варгас был позади нас, тоже смотрел на них. И Скофилд стоял прямо здесь, делая то же самое. Все мы, чьи глаза были сосредоточены на том месте, где прыгала рыба ...”

“Дельфины, - заявил Фил, - не рыбы”.

“Даже я знаю это”, - прокомментировал Джон.

“Простите меня”, - сказал Гидеон, “где прыгали китообразные. Хорошо, все взгляды были прикованы к ним, и копье врезается в окно позади нас ”.

“Там, где случайно находится берег, - сказал Джон, “ всего в шестидесяти или семидесяти футах в то время”.

“Верно, но палуба по правому борту была прямо здесь, в трех футах от нас. Мой вопрос в том, почему кто-то не мог подняться по палубе с носа корабля – возможно, выйдя через боковую дверь столовой – швырнуть копье через боковое окно, а затем убежать обратно в столовую и скрыться из виду, а затем уйти позже? Если бы дверь была открыта, он бы вернулся через две секунды ”.

“Потому что Скофилд увидел бы его”, - сказал Фил. “Все, что ему нужно было сделать, это повернуть голову”.

“Это так? Давай, поверни голову”.

Фил повернулся направо. “Ох. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Угол столовой загораживает обзор вперед ”.

“Да, - сказал Джон, - я понимаю, как это могло быть, но как он мог промахнуться в Скофилда из этой штуки с расстояния двух футов?" Он должен был бы быть слепым ”.

“Ах”, - сказал Гидеон. “Может быть, он не промахнулся, может быть, он добился того, что пытался сделать”.

“Ну, если то, что он пытался сделать, было напугать его до чертиков, он добился этого, все в порядке”.

“Но это именно то, к чему я клоню. Я думаю, может быть, кто-то играет в игры со Скофилдом ”.

Фил перевел взгляд с Гидеона на Джона и почесал свой тощий подбородок. “Я должен признать, это звучит намного правдоподобнее, чем какой-нибудь взбешенный воин-Чаякуро, который тридцать лет стоял там со своим копьем, ожидая, когда он вернется”.

“А как насчет паука?” Сказал Гидеон. “Это тоже подходит. Кто-то немного развлекается за счет большого человека, сокращая его до нужного размера ”.

“Это был Тим, который пошел за пакетом с пауком в нем”, - задумчиво заметил Фил. “Так это делает его кем-то, по-твоему?”

“Нет, сумка была в одной из камер хранения. Нет замка. Кто угодно мог положить это туда ”.

“Но откуда ему знать, что Арден откроет его?”

“Он бы знал, что когда-нибудь откроет его”.

“Да, ” сказал Джон, “ но как долго паук может оставаться там живым?”

“Достаточно долго, чтобы хватило на поездку, это точно”.

“Ну, хорошо, тогда это возможно. Но он не был ядовитым, так какой в этом смысл?”

“В том-то и дело. Обрати внимание, Джон. Если то, что я говорю, верно, они не пытаются его убить; они просто хотят напугать его или, может быть, выставить его смешным ”.

“Но почему?” Спросил Фил. “И кто? Кого. Кто.”

Гидеон пожал плечами. “Без понятия”.

“В таком случае, пойдем еще немного посмотрим на звезды”, - сказал Фил. “Может быть, это придет к нам. И будьте осторожны, ребята, мы больше взвинчены, чем вы думаете, и там нет ограждения ”.

Джон качал головой. “Я не знаю обо всем этом, док”, - сказал он, когда они двинулись обратно. “Для меня это звучит немного безумно. Это требует большого риска только для того, чтобы выставить Скофилда в глупом свете ”.

“Им не нравится этот парень, ты сам на это указал”.

Джон подтвердил это движением кончика подбородка. “Да, ну, это так. Ладно, это возможно, но не более того. На данный момент это всего лишь теория ”.

“Верно, только это даже не теория. Это даже не гипотеза. Это то, что я сказал, предположение, логический вывод, не основанный ни на чем, близком к адекватному обоснованию, эмпирическому или иному. Но об этом, безусловно, стоит подумать ”.

Джон вздохнул, как он часто делал, когда Гидеон заводил с ним профессорскую беседу. “Ну, что бы это ни было, черт возьми, ты собираешься рассказать об этом Скофилду?”

“Это хороший вопрос, и, знаете, я не уверен. Я бы сказал, наверное, нет. Во-первых, это всего лишь предположение. Кроме того, совершенно очевидно, что между ним и его людьми – Тимом, Мэгги, Мел ... даже Дуэйном – возникают какие-то не очень приятные флюиды, так почему я должен хотеть еще больше все портить? Он, очевидно, параноик, когда дело касается индейцев. Хочу ли я сделать его параноиком по поводу людей, с которыми он работает? Я думаю, может быть, я просто оставлю это в покое – если только не случится что-то еще, и тогда, я думаю, я обязана рассказать ему ”.

Фил кивнул. “Я согласен с этим. И в любом случае, предполагая, что вы правы насчет того, что происходит, я держу пари, что это все; с этим покончено. Кто бы это ни был, он высказал свою точку зрения. Если он пытается напугать Скофилда или сбить его с ног на несколько позиций, как он может добиться большего, чем сегодня? ”

“Ну, я думаю, вам следует сказать ему, док”, - сказал Джон, когда они поднимались по ступенькам. “Я думаю, ты в долгу перед ним”.

“Может быть, я так и сделаю, Джон. Я еще толком не решила. Давайте посмотрим, на что он будет похож, когда завтра выйдет из своей комнаты ”.

“Если он выйдет из своей комнаты”, - сказал Фил. “Я не удивлюсь, если он этого не делает или, по крайней мере, больше не показывается на палубе в открытую. Или, если он это сделает, я держу пари, что, по крайней мере, он найдет какое-нибудь оправдание, чтобы не выходить и не отправляться ни в один из походов, даже на другой берег реки ”.

“Неа”, - сказал Джон. “Это парень, который слишком сильно заботится о том, как он выглядит перед другими людьми, чтобы делать это. Нет, я думаю, Мэгги и остальные из них не правы. Я думаю, он придумает какое-нибудь оправдание – разумеется, не имеющее ничего общего с тем, что произошло, – для того, чтобы отменить все это и развернуть корабль. Нет, если подумать, он, вероятно, заставит Варгаса придумать оправдание, неисправность двигателя или что-то в этом роде ”.

Гидеон не согласился с ними обоими. “Не-а. Если бы он сделал это, все увидели бы его насквозь, а он не смог бы с этим жить. Я думаю, что, как бы он ни был расстроен, он просто посмеется над этим и продолжит круиз. Слишком много гордости, чтобы заниматься чем-то другим ”.

Когда они подошли к своим стульям, их сначала приветствовал шлейф дыма, который пах намного хуже, чем марихуана, а затем своего рода приветствие.

“Привет, три мушкетера возвращаются”, - крикнул Циско, заливаясь смехом.

“Три мышиных кетера”, - фыркнул Тим. Они оба были довольно круглоглазыми.

“Три москита”, - поправил Циско, вызвав еще большее веселье.

“Эти парни - настоящий бунт смеха”, - прорычал Джон, опускаясь в свое кресло и снова кладя ноги на перила. Джону было трудно скрыть свое отвращение к наркотикам и наркоманам, не то чтобы он обычно делал какие-либо попытки сделать это; неудивительно, учитывая, что торговля тяжелыми наркотиками была одной из областей его компетенции, и он был знаком с обоими концами длинной, жалкой цепочки и всеми жалкими существами между ними. “Ради Бога, эта дрянь действительно воняет”, - крикнул он. “Пахнет, как дождливым днем в львином доме. Возвращайся к своей Мэри Джейн, ладно? Во всяком случае, ради нас самих.”

“Нет, перестань, чувак”, - дружелюбно сказал Тим, “не будь таким. Здесь действительно хороший материал ”.

“Высококачественная чакруна”, - сказал Циско. “Дар богов”.

“Psychotria viridis”, - объяснил Тим, начинающий профессор. “Смешанный с табаком и завернутый в банановый лист. Это не противозаконно, даже в Штатах, если это то, что вас беспокоит, не то, чтобы вы могли их получить там. Эй, пододвиньте свои стулья, почему бы вам не попробовать? Это смягчит тебя. У Циско их целая тонна”.

“Конечно, заходи”, - сказал Циско не совсем так приветливо.

“Нет, спасибо, ребята”, - сказал Гидеон за них троих. Он не был таким прямолинейным, как Джон, но и не очень отставал. Однако по выражению лица Фила он мог видеть, что Фил был более чем готов попробовать это, просто чтобы посмотреть, на что это похоже – было несколько новых впечатлений, к которым Фил не был открыт, – но решил пойти вместе со своими друзьями, по крайней мере, на данный момент.

“Поступай как знаешь”, - сказал Тим.

Джон, Фил и Гидеон забрали свои очки с того места, где они оставили их на палубе, и откинулись на спинки стульев, но Джон не мог оставить все как есть.

“Эй, Тим, тебе действительно следовало бы знать лучше”, - сказал он без обиды. “Это ужасно для твоего здоровья. Поверьте мне, я знаю о таких вещах. Это сгниет у тебя в мозгах”. Его невысказанный подтекст был кристально ясен: Посмотри хорошенько на своего приятеля. Ты хочешь, чтобы все закончилось именно так?

“Ага, как будто то дерьмо, которое вы, ребята, пьете, полезно для вашего здоровья?”

“Возможно, это вредно для твоего здоровья, ” отозвался Джон, “ но это не превращает тебя в зомби”.

Не получив ответа, они втроем вернулись к созерцанию звезд. Гидеон все-таки решился на еще один aguardiente и налил себе немного. После того, как он отошел от нее на двадцать минут, он обнаружил, что она жгла его горло сильнее, чем раньше, и он открутил крышку своей бутылки с водой, чтобы немного разбавить ее.

Тим видел или слышал, как он это делал. “Эй, ты хочешь поговорить о чем-то, что вредно для твоего здоровья, как насчет этого? Разве ты не знаешь, что вода убьет тебя? Каждый стакан - как гвоздь в твой гроб ”.

“Это правда”, - вмешался Циско, - “ты знал, что, типа, каждый человек, который когда-либо пил это, умер? Все до единого! Вот почему я никогда к этому не прикасаюсь ”.

“Это верно”, - согласился Тим. “И плохая часть в том, что это одно из самых вызывающих привыкание веществ в мире, хуже, чем крэк. Что происходит, так это то, что как только вы попробуете это даже один раз - даже крошечный глоток – вы подсели, и вам нужно выпить еще. А потом еще. И не только. Ты крадешь ради этого или убиваешь ради этого; ты ничего не можешь с собой поделать. И если ты не можешь достать больше, у тебя начинается ломка, и ты действительно умираешь ”.

Они оба хихикали так оглушительно, что едва могли произносить слова, но это их не остановило. “И даже если вы получите больше, ” справился Циско, “ это не имеет никакого значения. В конце концов ты все равно умрешь ”.

Теперь они оба рухнули от смеха, не в силах продолжать, но Фил подхватил эстафету. “Не обращай внимания на биологические аспекты”, - сказал он Джону. “Ты знаешь, из чего состоит вода, не так ли? Водород и кислород. И из чего они делают ракетное топливо? Водород и кислород. Говорю тебе, это вещество слишком летучее, чтобы к нему приближаться, не говоря уже о том, чтобы пить его ”.

Гидеон улыбнулся, но Джон, страдая, обнажил зубы. “Фил, я бы хотел, я бы хотел, чтобы ты этого не делал. Для чего ты хочешь говорить подобные вещи?”

“Трудно точно сказать”, - сказал Фил. “Возможно, это потому, что мне нравится видеть, как вот так вздуваются вены на твоей шее”.

ДВЕНАДЦАТЬ

Как оказалось, никто из них не был прав насчет того, как Скофилд поведет себя на следующий день, хотя Гидеон был ближе всех. Скофилд не просто посмеялся над инцидентом с копьем, он вел себя так, как будто вообще ничего не произошло. Появившись утром румяный, бодрый и хорошо отдохнувший, он сердечно поприветствовал всех и с энтузиазмом принялся за шведский стол с омлетом с сыром, жареными бананами, рисом, сальсой и тостами. Когда Мэгги упомянула, что, по их мнению, было хорошей идеей перенести свои экскурсии на тот день на северную сторону реки, он просто сказал, довольно мягко, как будто это его не касалось, что это было просто замечательно. Было очевидно, что он не хотел говорить о предыдущем дне, и его пожелания были соблюдены.

После завтрака "Аделита" пришвартовалась к узкому пляжу, увенчанному тридцатифутовым обрывом. Циско вскарабкался по ней и отправился договариваться об организации встречи с шаманом поселения Окаона примерно в двух милях к северо-западу, на берегах Пунте, другого из сотен притоков Амазонки. Он вернулся два часа спустя с новостями о том, что знаменитый курандеро Яминауа был бы рад предоставить им аудиенцию. Он – Циско – предложил, чтобы каждый из них взял с собой по крайней мере литр воды. Для людей, которые к этому не привыкли, четырехмильный поход по джунглям туда и обратно в полуденную жару должен был стать долгим, изматывающим днем.

И не забудьте средство от насекомых, добавил он.

Скажите обычному человеку "Джунгли Амазонки", и в голове всплывет картина бесстрашных исследователей девятнадцатого века в пробковых шлемах, с гигантскими листьями, толстыми, переплетенными лозами и враждебным подлеском, который приходится прорубать мачете на каждом шагу. Но, за исключением гигантских листьев, большая часть девственного тропического леса сильно отличается. С ветвей деревьев свисают толстые лианы, да – некоторые достаточно прочные, чтобы на них можно было раскачиваться, как у Тарзана, - но они не очень запутанные и не очень плодовитые, и хотя мачете иногда полезно, вряд ли в нем есть необходимость, потому что навес высоко над головой закрывает так много солнца, что не так много подлеска, с которым приходится бороться.

Это также причина того, что то немногое, что там есть, имеет такие огромные листья; это их способ всасывать каждую возможную частичку солнечного света, которой удается просочиться. Даже водяные лилии размером с колесо фургона, пяти футов в диаметре и способны выдержать маленького ребенка или, что более вероятно, капибару или питона. Навес также эффективно защищает от ветра, а птицы и насекомые днем ведут себя тихо, так что возникает колючее чувство затаенного ожидания, того, что вот-вот произойдет что-то ужасно важное, хотя, конечно, ничего не происходит, за исключением того, что обезьяна-ревун время от времени издает один из своих оглушительных криков, и каждая ранее невидимая птица в пределах досягаемости трепещет и кричит в ответ, прежде чем снова успокоиться. Однако в девяноста пяти процентах случаев прогулка по такому лесу похожа на путешествие по какому-то сюрреалистичному, безмолвному, смутно вспоминаемому пейзажу сна.

“Эти большие листья и прочее”, - сказал Фил, когда группа направлялась к деревне Окаона, “и как все тихо – это напоминает мне об этом художнике, как там его зовут ...”

“Анри Руссо”, - сказал Гидеон, которому пришла в голову та же мысль. Неподвижные фигуры, гигантская, тщательно проработанная листва джунглей, невидимая тайна.

“Точно, это тот самый парень”, - сказал Фил. “Фантастика, не правда ли?”

Гидеон кивнул. Это было потрясающе. Красивые. Похожие на собор, если использовать избитую метафору, которую он впервые по-настоящему оценил. И существа! Похожие на драгоценные камни лягушки с ядовитыми дротиками, размером не больше ногтя большого пальца, которые выделяют нейротоксин, подобный кураре, используемый индейцами для изготовления дротиков из духовых ружей; многоножки длиной в три дюйма; гигантские улитки (гигантские даже по щедрым стандартам западного штата Вашингтон) – удивительное место со всех сторон. Но, Боже, как там было жарко! И влажный – невероятно, умопомрачительно влажный. После нескольких часов этого, рубашка и шорты Гидеона были такими мокрыми, как будто он побывал под ливнем. Даже его кости казались влажными. Литр воды, который он принес с собой, давно закончился, и все, о чем он мог думать, это вернуться в свою каюту, выпить еще кварту или около того, затем залезть под душ и полчаса постоять в прохладном – относительно прохладном – зелено-коричневом потоке амазонской воды.

Влажность, в частности, не была похожа ни на что, с чем он когда-либо сталкивался. Мэлу, пытавшемуся делать заметки для своей статьи, пришлось бросить это занятие. Во-первых, чернила из его гелевой ручки не высыхали на странице, а стекали по ней полосами. Затем, когда он позаимствовал карандаш у Скофилда, кончик прорвал мягкие листы. И, как последняя капля, к концу первого часа клей в переплете его блокнота разжижился, и страницы рассыпались у него в руке. Мел, в непринужденном настроении - как и Джон, у него не было проблем с жаркой погодой – просто рассмеялся, вернул Скофилду его карандаш и сжал блокнот в размокший комок размером с шарик для пинг-понга, который он затем засунул в карман.

Несмотря на неприятный климат, это был увлекательный и приятный день. Циско, хотя и не менее сдержанный, чем обычно, показал себя знающим ботанику и красноречивым во время прогулок в деревню и обратно, уверенно говоря об эпифитах, хамефитах и фанерофитах, так что можно было видеть, как этноботаники в группе переосмысливают свои впечатления о нем.

Деревня Окаона представляла собой группу из десяти домов с соломенными крышами, которые стояли на двухфутовых сваях рядом с заболоченным прудом, в котором четыре измученных на вид водяных буйвола бездельничали в воде по ноздри, в то время как белые цапли прогуливались у них на спинах. Там они были окружены любопытными, зачарованными смуглыми детьми. В основном голые, но некоторые в футболках (и больше ничего), они со смехом протягивали руки, чтобы прикоснуться к новоприбывшим, и умчались прочь, как индейцы, считающие переворот, словно чтобы убедиться, что они настоящие. Казалось, они знали только одно испанское слово – карамель – но они приняли его с ошеломляющим восторгом все угощения, которые могли найти посетители, чтобы угостить их: мятные жвачки, тик-так и особенно твердые фруктовые леденцы в целлофановой упаковке, которые случайно оказались у Мела в кармане. Единственными предложениями, которые не стали хитом, были мятные полоски для дыхания, которые Дуэйн достал из маленького дозатора и положил им на языки. Они вызывали вздохи, хруст, притворную рвоту и другие проявления крайнего отвращения, но даже в этом случае у каждого ребенка должен был появиться второй, как будто для того, чтобы убедиться, действительно ли это было так ужасно, как они помнили.

Курандеро Яминауа, морщинистый, язвительный старик в майке без рукавов, чистых белых жокейских шортах и резиновых болотных сапогах до икр, ждал их, покуривая сигару и сидя на дощатых ступеньках своего дома с открытой стеной, который был около двадцати футов в длину, чистый и скромный, с четырьмя сетчатыми гамаками посередине и несколькими открытыми полками вдоль одной стороны, на которых стояли несколько старых железных горшков и посуды и несколько мисок. Все сооружение было установлено на двухфутовых сваях. Две женщины средних лет и девочка подросткового возраста, все в простых передниках из коры, лежали в гамаках, наблюдая, но без особых признаков интереса. У девочки на животе спал голый маленький мальчик. На одной из полок, тоже наблюдая, стояла сварливая обезьянка-белка, привязанная к столбу веревкой вокруг талии.

На ступеньке рядом с Яминахуа, который выглядел так, как будто у него на уме были другие дела, гораздо более срочные, чем эти надоедливые новички, стояли три пластиковых контейнера без крышек, вроде тех, что используются для рыболовных снастей, наполненных листьями и веточками. Используя их содержимое в качестве реквизита, без каких-либо предварительных замечаний, если не считать того, что он вынул сигару изо рта и положил ее на ступеньку рядом с собой, он начал монотонную презентацию, которую, казалось, декламировал по памяти, ни к кому конкретно, в то время как его мысли были где-то еще, занимаясь более важными вещами. Циско переводил по ходу дела.

“Это чаркозача. Его растирают с коровьим жиром, чтобы вылечить воспаление горла. Это пальма поно. Вы используете его для лечения грибка стопы. Кроме того, из него получаются хорошие крыши. Это машунасте, для лечения сломанных костей. Вы смешиваете это с соком каучукового дерева, наносите на ткань и оборачиваете вокруг сломанной руки или ноги. Кость заживет через восемь дней. Это чучуваси. Ты используешь это от головной боли ...”

Это продолжалось целый час, в течение которого взгляд Яминауа оставался прикованным к среднему расстоянию где-то над их головами, а слушатели, один за другим, занимали места на земле перед ним. Вопросы были полностью проигнорированы, настолько, что Гидеон подумал, не глухой ли этот человек. Делать заметки было невозможно из-за сырости, но у Мела был маленький магнитофон, который он включил, пообещав расшифровать записи для тех, кто их захочет. Лента, набухшая от влаги, перестала крутиться через несколько секунд.

Завершение лекции было таким же резким, как и начало. Яминахуа просто перестал говорить, засунул погасшую сигару обратно в рот и сидел, глядя на них, или, скорее, сквозь них. Женщины в гамаках ни разу не пошевелили ни единым мускулом, за исключением нескольких, которые были необходимы для мягкого покачивания гамаков. Обезьянка с отвращением повернулась к ним спиной и уснула на своем насесте.

Циско потребовалось еще мгновение, чтобы закончить перевод. “... от зубной боли, но это может вызвать у вас судороги на несколько дней. Спасибо. А теперь кто-нибудь должен сделать ему подарок ”.

“Но он ни единого слова не сказал о насекомых”, - запротестовал Дуэйн. “Разве насекомые не являются частью их фармакопеи?”

Но Циско покачал головой. “Не, шоу окончено. Вот и все, ребята. Время подарков”.

“Что мы ему дадим, деньги?” - Спросил Тим.

“Нет, конечно, не деньги”, - сказал Скофилд, отчитывая его. “Это опозорило бы его. Я принес кое-что более подходящее.” Он вытащил из кармана мешочек на молнии с какими-то блестящими металлическими предметами и с лучезарной улыбкой протянул его шаману. “Дюжина рыболовных крючков”, - уверенно сказал он. “Это позаботится об этом”.

Яминауа посмотрел на них с презрением. Он покачал головой и что-то сказал Циско.

Циско перевел. “У него уже есть рыболовные крючки. Он говорит, что предпочел бы шляпу с рисунком на ней. У кого-нибудь есть лишний?”

“Шляпа с рисунком на ней ...?” - недоверчиво, по-видимому, оскорбленный Скофилд повторил.

У Гидеона был один в его рюкзаке, белая бейсболка с двумя улыбающимися зелеными аллигаторами на ней и надписью "Зоопарк Вудленд-парка". Он вытащил его и предложил Яминахуа, который нетерпеливо схватил его. Он внимательно осмотрел его, вертя в руках, явно желая его, и все же почему-то не совсем удовлетворенный. Он удивил Гидеона, схватив его за плечо и развернув его так, что, стоя на первой деревянной ступеньке, Яминахуа был достаточно высок, чтобы поднять клапан рюкзака Гидеона и пошарить внутри, прямо до его тощего локтя, в надежде найти что-нибудь еще, все время ворчливо болтая с Циско.

“Есть проблема?” Гидеон спросил Циско.

“Он говорит, что шляпа в порядке, но разве у тебя нет других цветов?”

Созерцание звезд на крыше, которое Гидеон, Фил и Джон сочли таким приятным прошлой ночью, сегодня было не таким расслабляющим. Проблема была в том, что все остальные тоже открыли для себя это прохладное, приятное место и принесли стулья, чтобы насладиться им, так что там стало тесно. Мел, а затем Дуэйн, поднялись наверх и решили присоединиться к Гидеону, Филу и Джону, так что Гидеон, который действительно был заинтересован в том, чтобы принять горизонтальное положение, насколько позволяло его кресло, поднять лицо к звездам и позволить освежающе прохладному ночному воздуху омыть его, был вынужден участвовать в связной беседе или, по крайней мере, притворяться, что слушает происходящее вокруг него.

Мэгги последней поднялась наверх. Первые несколько часов после ужина она провела в салоне нижней палубы, работая с установленной там переносной сушилкой для растений, обрабатывая значительный запас лекарственных, токсичных и галлюциногенных растений, которые она собрала во время похода. Но около девяти она подошла и, к некоторому удивлению Гидеона, поставила свой стул рядом с Тимом и Циско. Он мог слышать, как они втроем сравнивали наблюдения за различными экзотическими растениями, с которыми они сталкивались. За ними тихо лежал Скофилд, который, к зависти Гидеона, где-то раздобыл древний складной пляжный стул в полный рост, а рядом с ним на палубе стоял чайник с чаем. Его выбор места в самом тылу, между оттяжками, которые поддерживали дымовую трубу, и подальше от других, ясно дал понять, что он предпочитает, чтобы его оставили в покое, и его оставили в покое. Какое-то время в воздухе висел запах его слишком сладкого табака, но теперь он крепко спал, его трубка выпала у него из руки некоторое время назад. Время от времени можно было услышать тихий, хлюпающий храп.

“Ты знаешь, что это за дрянь, которую он пьет?” Говорила Мел, довольно недобро глядя в сторону Скофилда. Мел заказал на ужин бутылку Мерло, и хотя он щедро предлагал ее всем, ни у кого не было особого аппетита к красному вину в такую погоду. Он съел почти все это сам и демонстрировал эффект.

“Это не чай?” - спросил Дуэйн.

“О, да, я думаю, ты мог бы назвать это чаем, но апельсиновое пеко твоей матери - нет. Его делают из листьев коки ”.

“Ты имеешь в виду дружка?” - спросил Фил.

“Это то, что он говорит, но у обычного помощника снят часовой колпачок ...”

“Алкалоиды кокаина”, - внес свой вклад Гидеон, слегка проснувшийся.

“Ладно, неважно. Что ж, в этом напитке что-то есть, я могу вам это сказать. У меня было несколько встреч с ним после ужина у него дома пару раз, пока мы работали над книгой. И оба раза, часов в восемь или около того, он становится таким дерганым, а потом заваривает себе этот чай – предполагается, что это от какой-то проблемы с желудком или что-то в этом роде, бла-бла-бла ...

“Вообще-то, - сказал Гидеон, - здесь пьют мате при проблемах с желудком”.

“Ну, все, что я знаю, это то, что оба раза парень полностью выходил из себя в течение часа. Мне пришлось выпустить себя. Однажды я вернулась на следующее утро в девять, а он появляется на пороге в той же одежде, весь сонный и одурманенный, с растрепанными волосами и все такое. Я имею в виду, очевидно, что он был в отключке все это время, вероятно, так и не встал со своего чертового кресла ”.

Это было самое многословное, что они слышали от Мел, и самое разгневанное, и на несколько мгновений воцарилась тишина. “Ты не очень хорошо ладишь с ним, не так ли?” Спросил Джон.

Мел действительно был настроен на откровенность, и за этим последовал список жалоб, главной из которых было то, что Скофилд заверил его – пообещал ему, – что его имя будет на титульном листе "Зелий, ядов и пираний", прямо рядом с его собственным.

“Значит, он отдает нам всю книгу, верно? Большие фанфары и все такое. ‘Только что из прессы, повсюду прекрасные книжные магазины’. Естественно, я взволнован, я ищу свое имя и не вижу его, а этот сукин сын говорит мне с улыбкой на лице, о да, конечно, мое имя там есть, видишь? Прямо на странице с римской цифрой три, там, внизу, со своей верной машинисткой и милой леди в библиотеке. И он смотрит на меня так, как будто я должна быть благодарна. Клянусь... ” Он сложил руки и со вздохом откинулся назад. “Ах, что за черт. Я не знаю, почему я так нервничаю. Не обращай на меня никакого внимания. Мне не следовало пить то вино. Я собираюсь завалиться спать. Всем спокойной ночи”.

Дуэйн тоже поднялся на ноги. “Я тоже ухожу”, - сказал он. “Я надеюсь, что завтра будет день получше”.

“У тебя сегодня был неудачный день?” Спросил Фил. “Я подумал, что это было довольно круто, особенно шаман”.

“О, я полагаю, это было прекрасно, насколько это возможно”, - согласился Дуэйн. “Очень интересно. Но это не Амазонка, которую я ожидал. Мы здесь уже целых два дня, и я не видел ни единого таракана, ни единого!” Он покачал головой. “Кто бы мог подумать?”

“Да, это тяжело”, - сказал Джон.

“Я не говорю о гигантских тараканах, Джон, я говорю о любых тараканах!”

“Ну, не унывай, Дуэйн, - сказал Гидеон, “ завтра может появиться еще один гигантский паук”.

Выражение лица Дуэйна прояснилось. “Это красота, не так ли?”

“Это точно”, - тепло сказал Гидеон.

И Дуэйн отправился спать с улыбкой на лице.

Трое мужчин некоторое время лежали, наслаждаясь относительной тишиной, а затем Фил сказал: “Итак, что ты думаешь? Мэл только что дал нам достаточно вескую причину для того, чтобы подшутить над Скофилдом? Он очень расстроен ”.

“Ты имеешь в виду, только потому, что он не написал своего имени на титульном листе?” С сомнением спросил Джон. “Я имею в виду, копье и все такое? Не многовато ли это? Он получил свои деньги, не так ли? И его упомянули – признали. Что в этом такого?”

“Не спрашивай меня, ” сказал Фил, “ я бы не знал о таких вещах. Давайте спросим вон того академика. Среди странных и замечательных типов, с которыми вы общаетесь, доктор Оливер, стал бы человек заходить так далеко, чтобы унизить кого-то из-за неспособности предоставить надлежащую атрибуцию? ”

Гидеон улыбнулся. “Унижать, убивать, калечить, вырывать и четвертовать”.

Вскоре после этого Мэгги подошла и скользнула на освободившийся стул Дуэйна. “Ты не возражаешь, если я присоединюсь к тебе? Эти ребята, ” наклоном головы она указала на Тима и Циско, которые теперь энергично нюхали что-то из кофейных чашек, видимым эффектом чего было частое чихание и чавканье, – на мой вкус, становятся чересчур эмпирическими”.

“Чем они сейчас фыркают?” Спросил Джон, неодобрение читалось в каждой черточке его лица.

“Это приготовлено из того, что Циско привез с собой. Он дал мне веточку ”. Она подняла веточку с тремя прикрепленными к ней узкими зелеными листьями. “Он говорит, что местные называют это мампекериши, мне это имя незнакомо. Я предполагаю, что это одно из Gesneriaceae, но я не знаю род. Я проверю это позже вечером. Возможно, это что-то новенькое. Ну разве это не было бы мило?”

“Для чего они это используют?” Фил хотел знать.

“По словам Циско, науа используют его от головной боли. И, конечно, церемониально, для видений. Он говорит, что это вызывает у тебя видения глазных яблок ”.

“Глазные яблоки?” - Эхом повторил Фил. “Какого черта кому-то нужны видения глазных яблок?”

“Тут ты меня подловил”, - сказала Мэгги, смеясь.

“На что это похоже?” Спросил Дуэйн. “Ты пробовал это? Ты действительно видел глазные яблоки?”

Она решительно покачала головой. “Абсолютно нет. Я не из тех этноботаников, которые повсюду берут пробы всех этих вещей. Больше нет. Я очень рано узнала, что в основном они довольно неприятные. Помимо тревожных видений – и глазные яблоки были бы среди наименьших из них – вы знаете, что это связано с ужасно сильной рвотой. И дефекация. И в половине случаев наркотики вызывают амнезию, так что у вас все равно нет воспоминаний о пережитом, так в чем смысл? Нет, я просто хочу их классифицировать. И, конечно, проанализируйте их, чтобы увидеть, есть ли какое-нибудь допустимое лекарственное применение. Что, я мог бы добавить, часто бывает ”.

После этого они развалились в своих креслах, наслаждаясь прохладной, тихой ночью некоторое время, пока Джон внезапно не закашлялся, не сказал “Иисус!” и замахал руками в воздухе перед своим лицом. “Теперь они снова что-то курят!”

“Это просто травка”, - сказал Фил, принюхиваясь. “Это то, что ты сказал им курить вчера. Они просто следуют твоему совету ”.

“Я знаю, что это травка”, - проворчал Джон. “Ты думаешь, я не знаю, как пахнет травка? Но я скажу тебе, что меня заводит. Не Циско, он безнадежен; он больше ничего не может с собой поделать. Но Тим - славный ребенок, и он кажется достаточно сообразительным, перед ним хорошее будущее ...”

“Он очень умный”, - сказала Мэгги. “Один из моих любимых учеников”.

“И все же он здесь, нюхает, курит или пьет все, что попадается ему на пути. Он не должен брать уроки у такого парня, как Циско. Он портит свою жизнь ”.

“О, я бы не стала заходить так далеко, Джон”, - сказала Мэгги. “Многие этноботаники увлекаются галлюциногенами, которые они изучают. Я так и сделал. Это нравится многим молодым людям. И потом, ты должен дать Тиму немного свободы действий. Он сейчас в большом стрессе. Арден доставляет ему немало хлопот ”.

Арден был основным профессором Тима, объяснила она, и его подпись на диссертации Тима была единственным, что стояло между Тимом и степенью доктора философии. – и постдокторской стипендией в Гарварде, к которой он стремился. Она сама считала, что диссертация была более чем достаточно хороша; она и третий член диссертационного комитета Тима, профессор по фамилии Сливовиц, уже подписали ее, но Арден сводила Тима с ума этим, снова и снова возвращая его к чертежной доске. И снова.

Гидеон искренне сочувствовал. Его собственные годы учебы в аспирантуре остались недостаточно далеко позади, чтобы заставить его забыть, каким испытанием была диссертация. “Да, это тяжело. Арден когда-нибудь согласится, или это безнадежно?”

Мэгги пожала плечами. “О, я полагаю, что в конце концов он согласится. Дело не в том, что его критика обязательно несостоятельна, просто это ... ну, придирки: стиль, пунктуация, организация глав и тому подобное. Но, между нами, материал Тима, безусловно, не хуже того, что вы найдете в опубликованных журналах. Лично я думаю, что это чертовски обидно, и я сказал об этом Ардену. Но Арден самостоятельный человек, и там, откуда я родом, происходит то, что говорит Арден ”.

“Арден - заведующий кафедрой?” Спросил Гидеон.

“Режиссер. Формально мы институт, а не департамент, хотя мы относимся к биологическим наукам. То есть, мы были институтом. С сентября нас больше не будет. Этноботанический факультет будет сокращен с трех до одного – это будет Арден, само собой разумеется. Другой профессор, Сливовиц, увидел почерк на стене и подыскал себе работу на юге ”.

“А что будет с тобой, Мэгги?” Спросил Джон. “Где ты будешь?”

“Ну, технически я все еще претендую на этот единственный слот, но этого никогда не произойдет, и никто не притворяется, что это произойдет. Итак, отвечая на твой первый вопрос, я ухожу. В ответ на второе, похоже, я собираюсь переехать сюда ”.

“На Амазонку?” Спросил Фил.

“В долину Уаллага, в нескольких сотнях миль к югу отсюда. Почти такая же экосистема джунглей, но на несколько сотен футов выше, так что, возможно, не так жарко и влажно… но близко. Арден устроил меня на прием к преподавателю в своей школе там, внизу. В идиллическом месте сада, известном как Тинго Мария”. Было слишком темно, чтобы прочитать выражение ее лица, но Гидеон услышал ее вздох. Она не была в восторге от такой перспективы. Он бы тоже не был таким.

“Это звучит как потрясающая возможность для кого-то в вашей области”, - сказал он со всем энтузиазмом, на который был способен. “Для этноботаника это, должно быть, рай”.

Он услышал ее смешок, одну сухую нотку, когда она поднялась на ноги. “Учитывая все обстоятельства, ” сказала она, слегка изогнув губы, “ я бы предпочла быть в Айова-Сити. Всем спокойной ночи”.

“Что ж, док, ” сказал Джон, наблюдая, как она уходит, “ что касается вашей теории о том, как раздражать Скофилда, по крайней мере, есть одна проблема, которой у него нет”.

“А именно?”

Джон рассмеялся. “Нехватка мотивов”.

ТРИНАДЦАТЬ

Из всей поездки этого момента капитан Альфредо Варгас боялся больше всего. Ему удалось, в общем и целом, скрыть это от своих мыслей наяву, но не от мыслей во сне. Последние две ночи ему снился один и тот же сон, что-то из какого-то фильма об Острове Дьявола: со связанными за спиной руками, в залитой кровью белой рубашке с открытым воротом, его вели на гильотину, в то время как шесть барабанщиков, по трое с каждой стороны от него, отбивали унылый барабанный бой, который становился все громче и громче, быстрее и быстрее, пока он не проснулся от сильной тряски. Оба раза барабанный бой оказывался стуком крови в его ушах, а влага исходила от промокшей футболки, в которой он спал.

Ну, прямо сейчас он был в полном сознании, но ему казалось, что удары в его груди были достаточно громкими, чтобы быть услышанными за десять футов – даже подпрыгивание его рубашки при каждом ударе наверняка было видно – и его униформа, самая лучшая, чистейшая белая, которая у него была, уже потемнела под мышками и на пояснице, а спереди начали проступать пятнистые полосы.

Скофилд со смехом заверил его, что беспокоиться не о чем, что ничего не может пойти не так, но Варгас слышал эти слова раньше от других, сказанные в такой же беззаботной манере, и он заметил, что за ними почти неизменно следует катастрофа. Скофилд, в конце концов, никогда не имел дела с непостоянным, сильно пьющим, непредсказуемым полковником Малаггой, тяжелым случаем, если таковой вообще существовал, и к тому же жадным, вульгарным взяточником. И Скофилд не был владельцем и капитаном "Аделиты", человеком, на которого в конечном счете должна пасть вся ответственность. Скофилд, он был уверен, уже придумал какой-нибудь способ выпутаться из неприятностей, если они возникнут, оставив Варгаса с мячом, или сумкой, или чем бы это, черт возьми, ни было.

Он печально уставился на изможденное лицо в зеркале – почему он позволил себя уговорить на это; он что, сумасшедший? Его сердце не выдержало этого; он больше не был молодым человеком. В последний раз поправив свою фуражку, хорошую, с золотой тесьмой, которая совсем не проржавела, он пробормотал последнюю молитву о том, чтобы Малагга не дежурил сегодня на пограничном пункте, и вышел на палубу.

Часом ранее, в начале пятого пополудни, после плавания большую часть дня, он повернул "Аделиту" на север, оставив широкие, безопасные, знакомые просторы Амазонки ради более узкой, бесконечно извилистой, более бурной реки Хаваро. Он быстро заехал в узкий проход, чтобы выпустить Циско и одного из работников кухни, индейца ягуа Порге, ни у кого из которых не было документов, которые могли бы пройти проверку на границе. Они бежали вперед через джунгли, и как только "Аделита" благополучно миновала контрольно-пропускной пункт (по милости Божьей) и скрылась из виду, их подобрала шлюпка.

Несколько минут спустя судно миновало ржавеющий знак Республики Колумбия высоко на правом берегу (из-за которого у них потек пот), и теперь они подтягивались и пристегивались к полуразрушенному пирсу, в конце которого находилась разваливающаяся деревянная хижина, в которой размещалась колумбийская военная пограничная полиция. По приказу Варгаса был спущен трап "Аделиты", доска два на двенадцать, усеянная перемычками через каждые два фута. Дверь в хижину открылась.

El momento de la verdad. Момент истины.

Из хижины с важным видом вышел толстый офицер в зеркальных солнцезащитных очках, камуфляже и армейских ботинках, с черной бейсбольной кепкой на голове и рукой, лежащей на тяжелой черной рукоятке пистолета сверхразмерных размеров, висящего в кобуре на поясе.

Сердце Варгаса упало. Малагга.

“ Buenas tardes, mi coronel!” Варгас ликовал, ухмыляясь как сумасшедший. “ Como esta usted?”

Он протянул руку, чтобы помочь Малагге совершить однофутовый прыжок на палубу, но Малагга проигнорировал его, как проигнорировал приветствие. Вместо этого он позволил себе опуститься и, даже не взглянув на Варгаса, протянул руку и нетерпеливо, рассеянно потер большой и указательный пальцы друг о друга.

“Pasaportes.”

Варгас держал их наготове, собрав их ранее. Малагга рассматривал их без видимого интереса, хотя время от времени поднимал глаза, очевидно, чтобы сравнить фотографию с одним из лиц пассажиров, все из которых были собраны в салоне на палубе по указанию Варгаса.

Пока Малагга перебирал паспорта, на борт поднялись два солдата, которых Варгас раньше не видел, одному было далеко за пятьдесят, жилистый и хитрый, другой - пузатый, тусклый на вид двадцатилетний юноша с кривыми зубами. То, что это были офицеры низшего звена, было очевидно по их рваной, испачканной форме. Оба были в спортивных штанах, но только у старшего была подходящая рубашка. На другом была грязная футболка с изображением бутылки из-под водки Absolut. Тот, что постарше, был в грязных теннисных туфлях; другой был в шлепанцах. Ни один из них не брился в течение нескольких дней. У обоих были такие же зловещие зеркальные солнцезащитные очки и большие полуавтоматические пистолеты, как у Малагги.

Но не пистолеты вызвали новый ледяной укол страха глубоко в животе Варгаса, а маленькая, дружелюбно выглядящая коричнево-белая собачка, которую они тащили с собой на поводке. Нюхач, да поможет ему Бог. Он беспокоился, что такое может случиться, и выразил свое беспокойство Скофилду, но Скофилд отшутился – он был большим любителем посмеяться, Скофилд всегда посмеивался – сказав ему, что шарики кокаиновой пасты были спрятаны в шестидесятикилограммовых кофейных пакетиках по очень веской причине: кофейные зерна маскировали свой запах, так что собаки не могли их учуять. Но знал ли Скофилд, что это так? Или это было только то, что он слышал? Варгас, в тисках своей постыдной жадности, в которой он теперь так жестоко раскаивался, не спрашивал, а только с готовностью принял это как факт.

Он украдкой взглянул на Скофилда, который демонстративно изучал какую-то книгу, подперев лоб рукой, чтобы избежать любого возможного зрительного контакта с Малаггой. Варгас незаметно стряхнул пот со своего собственного лба. Такого рода горе не стоило пяти тысяч долларов, оно не стоило пятидесяти тысяч долларов. Только позволь ему пройти через это, и, клянусь могилой его матери, он никогда– никогда – больше не нарушит даже самый маленький закон, самую крошечную, самую тривиальную юридическую формальность. Ну, если, конечно, не было абсолютно никакой опасности, что Малагга отдал паспорта одному из солдат для штамповки, затем снова сделал быстрый жест большим и указательным пальцами. “ Sus papeles.” Твои документы.

Варгас передал декларацию и различные разрешения, которые он получил, все было скрупулезно оформлено. Малагга равнодушно взглянул на них, затем еще раз окинул взглядом окружающих его людей, на этот раз долгим, останавливаясь на каждом лице на две-три секунды, как будто фиксируя это. По крайней мере, так это выглядело, но с этими солнцезащитными очками, кто мог сказать наверняка, куда он смотрел? Тем не менее, его намерение запугать их нельзя было не заметить. Большинство пассажиров поступили так, как поступил бы любой здравомыслящий человек в сложившихся обстоятельствах: они изо всех сил старались выглядеть как можно непримечательнее. Все, кроме человека из ФБР, Лау, который свирепо смотрел прямо на полковника и заметно ощетинился.

Не ... создавай... проблем, - попытался донести до него Варгас с помощью разнообразных гримас и выражений лица. Разве ты не видишь, с каким человеком ты здесь имеешь дело? Разве ты не знаешь, какие неприятности может натворить этот человек? Неужели ты не понимаешь, где мы находимся? Но человек из ФБР продолжал смело смотреть в ответ, явно не испуганный. Толстые губы Малагги задумчиво поджаты. На секунду показалось, что он собирается подойти и противостоять гавайцу (или китайцу, или кем бы он ни был), но, очевидно, он решил, что это не стоит затраченных усилий. Вместо этого он пробормотал несколько коротких слов Варгасу.

“Si, mi coronel”, - сказал Варгас. “Сегуро ке си”. Он повернулся к пассажирам. “В дополнение к осмотру нашего груза, полковник Малагга почтительно просит вашего любезного разрешения осмотреть ваши каюты. Он также просит вас оставаться здесь, пока это выполняется, если нет возражений ”.

“У меня есть возражение”, - сказал Лау, несмотря на закатывающие глаза гримасы на лице, которые Варгас теперь посылал в свою сторону. “Я хотел бы знать, на каком основании он осматривает наши каюты”.

“О, это рутина, просто рутина”, - сказал Варгас, улыбаясь сквозь пот. “Очень стандартные. Это делается на каждом корабле. ” А теперь заткнись, ладно?

“Да, но он ищет наркотики или что?” Лау упорствовал. “У него должна быть причина”.

Густые брови Малагги поднялись. “Что за пенса эсте?” - сказал он зловеще, его рука вернулась на приклад пистолета. Что с этим парнем?

Прежде чем Варгас смог ответить, он услышал, как друг Лау, антрополог, пришел ему на помощь. “Джон, ты можешь заткнуться, ради Христа? Позволь парню делать его работу, не приставай к нему ”.

“Мне просто не нравится видеть, как полицейский ведет себя подобным образом”, - ответил Лау, все еще свирепо глядя на Малаггу. “Я ненавижу это дерьмо”.

“Я тоже, но посмотри вокруг, мы сейчас не в Сиэтле, если ты не заметил. Это Колумбия. Это джунгли Амазонки. Другие правила”.

Лау, слава Богу, похоже, увидел в этом смысл, пусть и неохотно. “Ладно, забудь об этом”, - сказал он Варгасу.

Теперь брови Малагги опустились за его солнцезащитными очками. Ему не понравился тон Лау. “ Que es lo que dice?” Что он говорит?

“Эль сеньор Ло се двусмысленно, и ле пиде су пердон”, - примирительно объяснил Варгас, немного приукрашивая. Он неправильно понял. Он просит у вас прощения.

Сумасшедший Лау выглядел совсем не извиняющимся, но Малагга, пожав плечами, предпочел оставить этот вопрос без внимания.

Тим Лоффлер, долговязый студент, поднял руку. “Ничего, если я сначала на минутку зайду в свою комнату?” спросил он на довольно хорошем испанском. “Я хочу получить немного ...”

“Нет, не все в порядке”, - отрезал Малагга по-испански. “Ты подождешь здесь с остальными”. Он вложил декларацию и разрешения обратно в руку Варгаса. “Кажется, с ними все в порядке”. На самом деле, он едва взглянул на них.

Голова Малагги качнулась в сторону бара, и Варгас подумал, что он собирается потребовать объяснений по поводу разбитого, заколоченного досками стекла, но вместо этого он дружелюбно заметил о том, как Варгасу повезло, что у него есть все эти бутылки скотча, и как трудно достать приличный виски в этом жалком форпосте в джунглях, где все, что было доступно, - это убогий агуардиенте домашнего приготовления, который можно купить в так называемом городке Потреро-де-Минерос, и Варгас, прискорбно медленно усваивающий, наконец, охотно бросился за виски. приманка. “Я надеюсь, полковник, - сказал он, - что вы примете от меня в качестве дружеского подарка бутылку нашего лучшего ...”

Бровь Малагги опустилась. Его рот снова поджался.

“... Я хотел сказать, четыре бутылки – шесть бутылок ...”

Лоб полковника разгладился.

“... этого прекрасного шотландского виски для удовольствия вас и ваших людей, когда вы не на дежурстве, конечно”. Вряд ли твои люди увидят хоть каплю этого, ты, вороватый ублюдок.

“Это очень любезно с вашей стороны, капитан, и я с удовольствием принимаю это от имени моих офицеров. Вы можете попросить кого-нибудь принести это в офис ”. Он протянул руку в вялом трехпаломом рукопожатии. “Я желаю вам безопасного продолжения вашего путешествия”, - сказал он и запрыгнул на трап.

Мир Варгаса, такой темный в течение последнего часа, озарился. Это было тогда? Они могли бы уйти? В конце концов, осмотра не будет?

Не повезло. Двое других мужчин и собака остались. “Делайте свою работу, сержант”, - сказал он тому, что постарше, на котором не было знаков различия. “Капитан Варгас, проводите их, пожалуйста”.

Следующие двадцать минут, проведенные в трюме корабля, были худшими в жизни Варгаса. С двумя солдатами, сурово следовавшими по пятам, маленькая собачка весело исследовала каждую щель, каждый предмет, обнюхивая доски, ботинки, гитару ... и, наконец, пакеты из-под кофе, аккуратно сложенные стопками по три штуки. Остановившись у самой первой стопки, он уткнулся носом прямо в пакеты и прошелся по ним, как взбесившийся пылесос. Затем, Боже на небесах, он залаял, сел и гордо посмотрел на сержанта, его глаза блестели, язык высунулся, хвост вилял по полу, как будто говоря: “Вот оно, я нашел его. Это кокаиновая паста, все верно. Быстро, арестуйте этого человека прямо здесь!”

Солдат помоложе с любопытством склонился над стопками, тыкая в них пальцем, как будто это могло ему что-то сказать. Варгас, уже готовый упасть в обморок, перекрестился дрожащей рукой. Глубоко в тридцати из сорока восьми мешков с фасолью были спрятаны запечатанные белые пластиковые пакеты, в каждом из которых находилось по пять килограммов кокаиновой пасты. Скофилд, черт бы его побрал, сказал, что собаке будет невозможно “Открыть это”, - сказал ему сержант, похлопывая по центральному мешку.

“Открыть пакет? Ты серьезно?” Варгас что-то лепетал. Под загнутыми крышками пакетов с пастой был крошечный знак, черный треугольник, нарисованный фломастером, но Варгас в панике не мог вспомнить, был ли этот конкретный пакет одним из них или нет. “Я не могу открыть ни одного мешка. Разве ты не видишь, что они зашиты наглухо? Они не моя собственность, я не могу...”

По кивку сержанта солдат снял верхний мешок, достал короткий складной нож и разрезал мешковину центрального мешка, разрезав его сверху донизу. Содержимое вылилось на пол бежевой лавой, наполнив трюм острым ароматом сухих, необжаренных кофейных зерен. Варгас, схватившись за угол ящика, чтобы не упасть, закрыл глаза. У него была гипервентиляция легких. Он чувствовал, как его душа улетает, покидая его. Вот на что это было похоже - умереть. Он слышал, как солдаты роются в куче бобов. И что было еще хуже, он потратил впустую – выбросил – шесть бутылок “Катти Сарк" объемом 1,14 литра, своего лучшего "Нада”, - бормотал один другому.

Nada? Ничего? Было ли это возможно? Он открыл один глаз. Они все еще перебирали бобы лапками, но было ясно, что искать там нечего. Бобы, только бобы. Собака радостно обнюхивала их. Собака, которая любила кофе, вот и все, чем она была. Душа Варгаса вернулась в его тело. Его сердце воспарило. Он открыл другой глаз.

“Посмотрите, что вы наделали”, - строго сказал он им. “Как я собираюсь это объяснить? Это будет стоить мне кучу денег. Я предупреждаю вас, вам лучше больше ничего не повредить. Я подам жалобу полковнику Малагге, я ...

“Эти ботинки”, - сказал тот, что держал нож. “Они лишние?”

“Лишние?” Он был настолько ошеломлен страхом и облегчением, что ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять. “Да, на самом деле, - сказал он более любезно, “ две пары оказались лишними. Интересно, понравились бы они вам, джентльмены? Это избавило бы меня от хлопот по их транспортировке ”.

Они оскалились в знак согласия, нож был сложен и убран, и худшие, самые долгие двадцать минут в жизни Альфредо Варгаса подошли к концу.

Покинув трюм, два солдата и собака начали обыскивать каюты, как было проинструктировано Малаггой. Варгас радостно поднялся наверх, чтобы присоединиться к пассажирам, где он рано открыл бар и предложил бесплатную выпивку, чтобы компенсировать неудобства при проверке. Через несколько минут молодой солдат вернулся в салон.

“Шестая каюта, чья это?”

“Мои”, - сказал Тим голосом из могилы.

Солдат указал на него. “Пойдем со мной, пожалуйста”.

Тим с паникой в глазах посмотрел на Варгаса в поисках помощи, но все, что Варгас мог сделать, это пожать плечами. “Иди с ними, не волнуйся”.

Он вернулся через две или три минуты, в еще более глубоком отчаянии. Он отвел Варгаса в сторону. “Они нашли мой тайник. Они хотят меня арестовать ”. Он выглядел таким же испуганным и отчаявшимся, каким Варгас был некоторое время назад. “Они сказали мне спросить у тебя совета. Они сказали мне, что ты понимаешь закон, ты бы знал, что делать ”.

“Твоя ‘заначка’, что это?”

“Это просто травка”.

“Больше ничего? Нет коки? Никакого кокаина? Ты уверен?”

“Да, марихуана, это все, я клянусь. Капитан Варгас, я не могу отправиться в тюрьму здесь. Я не мог...”

Варгас дружески похлопал его по плечу. “Расслабься, амиго, их не волнует марихуана”. Он улыбнулся и потер большой и указательный пальцы друг о друга, совсем как Малага ранее.

Тим нахмурился. “Я не понимаю. Они хотят денег? Взятка?”

“Давайте назовем это подарком. Не обязательно деньги. Им понравилось что-нибудь в твоей каюте?”

“Нет, они просто... Подожди, у меня на полке есть большой пакет желейных бобов – jelly beans. Они спрашивали о них. Я дала им попробовать парочку, и они им действительно понравились, но – нет, это глупо ...

“Тогда, вот ты где”.

Молодой человек уставился на него. “Они хотят драже? Это и есть взятка?”

“Предложи их и посмотри, что получится”.

“Ты имеешь в виду, просто... вернуться и ... предложить их? Просто скажи: ‘Хочешь эти драже?’”

“Это такой же хороший способ, как и любой другой”, - сказал Варгас, смеясь. Он чувствовал себя удивительно расслабленным и даже немного по-отечески относился к Тиму. “Ты увидишь, не волнуйся. Они не заинтересованы в том, чтобы посадить тебя в тюрьму, мой друг, поверь мне. Это слишком большая работа ”.

Когда Тим начал понимать, что на самом деле он не собирался гнить остаток своей жизни в какой-нибудь адской дыре в джунглях-тюрьме, на первый план в его сознании вышли другие вопросы.

“Они позволят мне сохранить мою заначку?”

“Этого я не могу тебе сказать. Будьте вежливы и надейтесь на лучшее. Теперь возвращайся и делай, как я говорю. Эти люди не известны своим терпением ”. Он приветливо помахал ему рукой. “Давай, давай, давай”.

Час спустя "Аделита", остановившись, чтобы забрать Циско и Порджа, снова отправилась в путь, облегченная шестью бутылками скотча, двумя парами резиновых сапог и двенадцатиунционным пакетом драже. Также было несколько приподнятых настроений: у Варгаса, потому что он действительно прошел через этот ужасный опыт целым и невредимым, и его дополнительные 5000 долларов теперь были почти бесспорны; у Скофилда, потому что кокаиновая паста была в безопасности в трюме и, будучи опечатанной и сертифицированной таможней, была защищена от дальнейшего официального вмешательства, и его 120 000 долларов были почти бесспорны; и у Тима , потому что у него была свобода, его заначка и более глубокое понимание колумбийской системы уголовного правосудия.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Главным блюдом в тот вечер было нечто немного другое: свежевыловленная пиранья. Пока "Аделита" была привязана на контрольно-пропускном пункте, команда проводила время, ловя рыбу с палубы. Используя окровавленные куски ящерицы в качестве приманки (по словам Варгаса, наживку, если ее не брать, приходилось менять каждые пару минут; как только кровь вытекала, пиранью это было неинтересно), они вытаскивали их дюжинами. Пираньи были поданы на фуршетном столе в виде филе из плотного белого мяса, очень похожего на палтус по вкусу и текстуре. Кроме того, своего рода центральное украшение для обеденного стола было составлено из четырех целых особей, расположенных по кругу, с их хвостами, соединенными в центре, и их свирепыми маленькими ртами с острыми зубами, обращенными наружу.

Гидеон видел их фотографии, а также несколько высушенных образцов. И все же он был удивлен тем, насколько малы были знаменитые “рыбы-каннибалы Амазонки”: шесть или семь дюймов длиной, пухлые и розовые, и почти милые, если смотреть на них сбоку. Но если смотреть прямо, то не было ничего милого в этом открытом рту, набитом этими справедливо известными маленькими зубками, такими же острыми, заостренными и злобно выглядящими, как у акулы.

Поскольку Скофилд был единственным за столом, кто лично знал о пираньях, они, естественно, вызывали любопытство у остальных. Скофилд, ощипывая овсянку – он был почти маниакален – потчевал их научными и не очень научными знаниями о пираньях. Этими особями были Pygocentrus natterreri, печально известная краснобрюхая пиранья, которая могла ободрать несчастную живую корову или человека до голого белого скелета за тридцать минут или меньше. Насколько знал Гидеон, это был преувеличенный рассказ. Он был совершенно уверен , что не существует подтвержденных сообщений о том, что люди на самом деле были убиты пираньями, хотя у многих босоногих местных рыбаков пальцев на ногах было меньше, чем у него в полном комплекте, в результате того, что они стояли в землянке и продолжали ловить рыбу, в то время как свежевыловленные, еще живые пираньи шлепались на пол. И не было никаких сомнений в их способности как падальщиков за короткое время содрать плоть с уже мертвого существа (даже если тридцать минут немного затянули дело). Но сегодня это не было проблемой. Пираньи были потребляемыми, а не пожирателями, и это были те, от кого избавились в срочном порядке.

Циско опоздал на ужин, как и теперь на большинство приемов пищи – когда он вообще удосуживался появиться. Как обычно, он слегка покачивался, как будто лодка была в открытом море, а не на медленной, коричневой, заросшей джунглями реке. Также, как обычно, он проигнорировал основные блюда и сразу перешел к десерту, которым были местные бананы длиной в палец, нарезанные ломтиками в меду. Он положил в тарелку супа добрых четыре порции, высунув кончик языка из-за усилий по координации глаз и рук, которые требовались. Осторожно держа миску обеими руками, он неровной походкой вернулся к остальным, где занял свое обычное место как не совсем член группы, его стул был отодвинут от стола, так что ему пришлось держать миску на коленях, где она занимала все его внимание, пока Скофилд продолжал угощать остальных.

“Более того...” - продолжил Скофилд, - “известно, что это единственный вид ...”

Циско резко рассмеялся. “Привет, пираньи”, - пробормотал он, очевидно, впервые заметив их. “Вау. Как у вас дела, малыши?” Он отставил свою пустую миску в сторону и наклонился вперед, чтобы провести пальцами по острым, как бритва, зубам.

“Маленькие… крошечные... зубки, ” мечтательно произнес он, переходя от зуба к зубу с каждым словом. И еще раз, как будто он что-то декламировал: “Маленькие… крошечные... зубки.”

Помощником за фуршетным столом сегодня был повар Менео, высохший индеец племени уитото пяти футов ростом, который не говорил по-английски и всего несколько слов по-испански, но, казалось, находил все, что говорили пассажиры, невероятно смешным. Мурлыканье Циско не было исключением. Узкие плечи подрагивали, слезы ликования текли из его глаз, маленькие смуглые руки отбивали такт, он пел вместе с Циско.

“Уидду... тыиииииииииииии’. Уидду... тыиииииииииииии...”

Веселью Менео было трудно сопротивляться, и довольно скоро все это делали, улюлюкая от смеха и отбивая такт по столу. “Уидду... тыиииииииииииии...”

Гидеон, хихикая и отбиваясь вместе с остальными, покачал головой в изумлении от самого себя. “Кто-нибудь, пошлите за доктором”, - сказал он Филу. “Я думаю, мы все заболеваем лихорадкой джунглей”.

В среду днем, через двадцать минут после начала их похода на встречу со знаменитым Орехоном курандеро Тахуяо (прославившимся своим растительным лекарством от воспаления почек, которое считается высокоэффективным и совершенно безвредным – за исключением его склонности окрашивать кожу игуаны в зеленый цвет на четыре-шесть месяцев), прогулка была отменена. Циско плохо себя чувствовал. Согласно тому, что он сказал Скофилду, у него усилились головные боли. Согласно тому, что он сказал Филу, его беспокоила старая травма колена. Тиму он объяснил, что его спина просто не выдержала долгого похода в тот день.

Какова бы ни была причина, он исчез обратно к кораблю, жалобно вздыхая и постанывая. Пассажирам пришлось довольствоваться самостоятельным ботаническим исследованием джунглей в пределах досягаемости "Аделиты", разочарованием для большинства, но не для Дуэйн. Перед тем, как уйти, Циско указал на несколько висячих, луковичных птичьих гнезд, свисающих с низких ветвей над рекой. “Оропендела гнездится”, - сказал он Дуэйну. “Там должно быть несколько тараканов. Они любят птичий помет ”.

Десять минут спустя вне себя от радости Дуэйн вернулся, держа в руках дрожащего, чудовищного черно-золотисто-коричневого таракана, который полностью покрывал его ладонь. “Блаберус гигантеус”, - с гордостью говорил он любому, кто соглашался слушать. “Я признаю, что это, возможно, не самый массивный таракан в мире – это был бы австралийский таракан, роющий норы, – но он ничуть не меньше или даже длиннее. Эта особенная красавица достигает более четырех дюймов в длину, и это не считая усиков! И я готов поспорить, что размах крыльев составляет добрых двенадцать дюймов, может даже больше! И они действительно могут летать, вы знаете – по-настоящему летать - в отличие от нашей земной домашней разновидности. Говорят, они делают это огромными ордами. Разве на это не было бы интересно посмотреть? Десять тысяч таких на крыле, взмахивают крыльями?” Его глаза стали мечтательными при этой мысли; легкая, блаженная улыбка заиграла на его губах.

Гидеону тоже понравилась прогулка, но по другой причине. Вскоре после того, как Дуэйн вернулся в свою хижину, чтобы выполнить прискорбную, но необходимую казнь своего Блаберуса, Гидеон заметил, что и без того сумрачный тропический лес быстро темнеет. Затем раздался звук, который он сначала не мог определить, глубокое, гулкое гудение сверху, похожее на тысячи – миллионы – взмахов крыльев, что заставило его с опаской посмотреть вверх, подумав о гигантских летающих тараканах. Но через мгновение он понял, что это был звук сильного дождя, бьющего по навесу. Несмотря на объем, это казалось просто сначала брызгало, он едва намок, но это было только потому, что оно пробивалось сквозь листву. Когда это, наконец, ударило со всей силы, оно окатило его огромными теплыми каплями, а затем потоками, как будто открылась тысяча кранов, а затем удушающими простынями. Большинство остальных побежали к лодке, но Гидеон просто стоял там, подняв руки и лицо к небу, кашляя, когда чистая, свежая вода заполнила его рот и нос, но позволил ей промочить его насквозь. Это было как крещение, чудесный отдых от безжалостной духоты и влажности джунглей.

После ужина Гидеон обнаружил, что его настроение подавленное. В отличие от Джона и Фила, он все еще не приспособился к температуре, и особенно не к удушающей влажности. Он и раньше бывал в климате со 100-процентной относительной влажностью, так что, технически говоря, хуже быть не могло. За исключением того, что это было. Воздух был больше похож на влажную шерсть, чем на воздух, он тяжело и горячо ложился на кожу и затруднял дыхание. Он был вялым и беспокойным одновременно. И, Господи, он скучал по Джули. Не чувствуя себя особо общительным, он продержался всего несколько минут на ставшем теперь модным ночном сеансе на крыше, прежде чем пожелать спокойной ночи. Вернувшись в свою каюту, хотя ему сказали, что его мобильный телефон не будет работать, он попытался позвонить ей. Ничего, даже помех нет.

В девять часов он открыл окно, чтобы впустить ночной бриз с реки – после наступления темноты от него становилось прохладнее, чем от кондиционера, – и лег спать, надеясь, что долгий ночной сон взбодрит его. Было ошибкой не взять с собой какую-нибудь работу. Идея заключалась в том, что это должен был быть настоящий отпуск для разнообразия, возможность расслабиться в интересном месте, когда ничто не давит на его разум и не мешает наслаждаться опытом. Какое-то время это помогало, но теперь он стал беспокойным. Сколько дней осталось? Два? Казалось, что впереди еще много времени.

Ему нужно было чем-то заняться.

Его возможность не заставила себя долго ждать.

Это был сдавленный, пронзительный крик – “Ай!” – который прорвался к его перепончатому, спящему разуму, но даже когда он неохотно выплывал на поверхность, ему показалось, что он вспомнил, что этому предшествовал какой-то отдаленный стук или поскребывание. (Он включил это в бессмысленный сон, что-то связанное с умирающей лошадью, пытающейся протопать свой путь в запертое стойло.) Все еще держа голову на подушке, он посмотрел на мягко светящийся циферблат своих часов: 1:45. Теперь было совершенно тихо, без единого звука, кроме шипения воды вдоль борта корабля под окном его каюты. Был ли крик на самом деле, или он был – глухой, тяжелый звук чего-то существенного, погружающегося в реку, рассеял последние обрывки сна.

“Кто-то за бортом! Остановите корабль!” - инстинктивно завопил он, вскакивая с кровати и бросаясь к двери каюты. Прежде чем он добрался до нее, раздался еще один крик, на этот раз пронзительный от паники: “Помогите мне, кто-нибудь! Я не умею плавать! Я не умею плавать!”

Мэгги?

Затем, когда его рука легла на дверную ручку, раздался еще один оглушительный хлопок. Два человека за бортом? Боже милостивый, в следующую секунду он рывком распахнул дверь и оказался на палубе, перегнувшись через перила и вглядываясь в темноту. Через мгновение он смог разглядеть Мэгги, бьющуюся и задыхающуюся в черной воде примерно в двадцати ярдах позади замедляющей ход "Аделиты".

“Держись!” - крикнул он. “Я иду!” Он выдернул оранжевый спасательный жилет M / V Adelita из застежки, перекинул его через руку и перепрыгнул ногами вперед через перила, стараясь не думать о том факте, что последний инструктаж по спасению жизни, который он проходил, был в младших классах средней школы. Или о маленьких крошечных зубках и о том факте, что его пальцы были босыми.

Он сам слегка запаниковал, когда теплая, дурно пахнущая вода сомкнулась над его головой – Гидеон никогда не чувствовал себя как дома в воде, и особенно под ней – вынырнул на поверхность, схватил спасательный жилет, который был вырван у него из рук при ударе, и поплыл боком к сопротивляющейся Мэгги, которая колотила руками по поверхности, чтобы не пойти ко дну. Когда он добрался до нее и коснулся ее плеча, она боролась с ним вслепую, больно ударив его кулаком в рот, но потом она увидела , кто это был, и успокоилась достаточно, чтобы он надел кольцо ей на голову и под одну из ее рук.

“Спасибо!” - выдохнула она. “Я думал, это было – Спасибо!” Он с трудом узнал в этой женщине с дикими глазами грозную личность последних нескольких дней. Ее лицо было искажено страданием, а волосы, обычно такие аккуратно уложенные, прилипли к лицу мягкими черными прядями, похожими на морские водоросли. И она неистово плакала, неряшливыми, хлюпающими детскими всхлипываниями, которые сотрясали ее тело, или, по крайней мере, то немногое, что мог видеть Гидеон.

“Ты в порядке, Мэгги”, - сказал он, успокаивающе положив руку ей на плечо. “Ты у меня, ты в безопасности. Тебе больно?”

“Нет, я – я так не думаю, нет”.

“Что случилось?” он спросил. “Есть ли кто-нибудь еще в воде? Я услышал два всплеска.”

“Да -ук ...” Задыхаясь от проглоченной воды, не в силах говорить, она отвернула от него голову, кашляя и отплевываясь.

"Аделита" теперь развернулась и собиралась вернуться к ним. Некоторые из остальных были на палубе в нижнем белье или пижамах, жестикулируя и подбадривая. Мэгги, которую держал Гидеон и поддерживал спасательный круг, пару раз прерывисто вздохнула и начала расслабляться, как вдруг она застыла. Ее рука сжалась на его предплечье. “Ты должен добраться до него!” - закричала она, ее лицо было всего в нескольких дюймах от его. “Он собирается сбежать!”

“Кто собирается уйти? Мэгги, что случилось?”

“Нет, ты должен достать его! Он схватил меня! Он опрокинул меня!” Она снова плакала и пихалась против него.

“Теперь держись”. Сверху донесся успокаивающий голос Джона. “Мы тебя вытащим”.

Корабль подошел к ним вплотную, и ворота в ограждении были открыты. Джон, одетый в футболку и боксеры, как и Гидеон, стоял на коленях в проеме, протягивая багор с десятифутовым древком.

“Ты должен достать его!” - снова сказала она Гидеону, еще более настойчиво. “Ты что, не понимаешь, что я тебе говорю? Он пытался убить меня! Он… он...”

“Мы поговорим об этом, когда будем на борту”, - твердо сказал ей Гидеон. “Давайте сначала поднимемся туда сами”.

“Нет, но...!” Она остановила себя и кивнула. “Все в порядке, да”.

Она ухватилась за предложенный шест, и с Гидеоном, поддерживающим ее снизу, и Джоном, тянущим сверху, она более или менее вскарабкалась по борту лодки на палубу, преодолев расстояние, возможно, в пять футов. Гидеон быстро последовал за ней. С них обоих капало на палубу, в то время как со всех сторон на Мэгги сыпались вопросы: “С тобой все в порядке? Тебе больно?”

Все еще мучаясь от кашля, она покачала головой, глядя на них. “Не больно”.

“Что случилось? Кто пытался тебя убить?”

В отчаянии она снова покачала головой. “Это то, что я пытаюсь тебе сказать ...” Она подняла руку, проходя через очередной приступ глубокого, болезненного кашля. Когда все закончилось, она сделала медленный, успокаивающий вдох и выдохнула, надув щеки. Затем она подняла голову, слабо, но гораздо лучше контролируя себя.

“Циско”, - сказала она.

ПЯТНАДЦАТЬ

“Циско пытался тебя убить?”

Гидеону показалось, что все присутствующие – Джон, Тим, Мел и Варгас – сказали это одновременно, абсолютно одинаковым изумленным тоном. Он не был уверен, сказал ли он это сам или только подумал.

Она, казалось, была ошеломлена хором недоверия. “Ну, я ... я думаю, это был Циско. Я имею в виду, я не мог видеть. Было темно, это было...

Она вздрогнула, затем внезапно посмотрела вниз на себя, на тонкий, мокрый летний халат, который прилипал к ней, и мужскую пижаму под ним, а затем на кружок мужчин, окружавших ее. Она подняла подбородок и завернулась в халат руками. “Мне нужно переодеться”, - натянуто сказала она. “Дай мне двадцать минут, пожалуйста. Капитан, я не думаю, что на этом корабле найдется такая вещь, как горячий шоколад?”

“Конечно, есть, профессор. Я достану это для тебя немедленно ”.

“Спасибо”. Она повернулась, чтобы уйти.

“Но подождите, где он?” Спросил Джон. “Где Циско?”

“Он прыгнул”, - сказала она. “Он ушел. После того, как он бросил меня туда, вот что я пытался тебе сказать!” Сердитый взгляд на Гидеона. “Но ты никогда не найдешь его сейчас, не после всего этого времени”. Затем, бросив последний, проницательный, обвиняющий взгляд на Гидеона, она повернулась и устремилась прочь, вверх по лестнице, с немалой прытью.

“Что ты с ней сделал?” Джон спросил Гидеона. “Я думал, ты только что спас ей жизнь”.

Гидеон пожал плечами. “Я тоже так думал. Наверное, я потратил слишком много времени ”.

“Дамы”, - сказала Мел голосом опытного человека. “Им не угодишь”.

Она крепко спала, объяснила она. Ее разбудило то, что она приняла за возню, которая, казалось, доносилась из соседней двери – не из каюты Гидеона, конечно, а из каюты Скофилда, с другой стороны. Затем, все еще на три четверти погруженная в сон – она не была уверена, прошло ли это несколько минут или всего несколько секунд, – она услышала, как ей показалось, что кого-то сильно вырвало за пределами ее каюты. Она надела халат и вышла на палубу посмотреть, не может ли она помочь. Циско – если это был Циско – стоял там спиной к ней в чем-то похожем на ночную рубашку, или, может это была просто длинная рубашка почти до колен, вцепившись в перила обеими руками, бормоча что-то себе под нос и пристально глядя вниз, на движущуюся воду.

Она сделала паузу, чтобы отпить горячего шоколада, который дал ей Варгас, склонившись над чашкой и держа ее обеими руками, как будто хотела согреть их, хотя температура все еще была за восемьдесят. Было половина третьего ночи, все еще было темно, как смоль. Все, кроме Скофилда, который, как было замечено, выпил пару чайников своего “пищеварительного” чая на крыше ранее той ночью, были сейчас там, собрались вокруг нее за их столом в столовой. Все они были в прогулочных шортах и рубашках поло или майках - обычной повседневной форме. Варгас приготовил “свежий” кофе, открыв новую банку Nescafe.

Она продолжила. Что-то в его напряженной позе, в том, как крепко он сжимал поручень, подсказало ей, что произошло что-то ужасное. Она была напугана. Она начала тихо пятиться назад, обратно в безопасность своей комнаты, но движение, должно быть, привлекло его внимание. Он овладел ею прежде, чем она сделала два шага, обе его руки обхватили ее, выбивая из нее дыхание. Казалось, за долю секунды он подтащил ее к перилам и перекинул через себя. Циско был невероятно силен, намного, намного сильнее, чем выглядел. Если бы это был Циско.

“Мэгги, ” сказал Дуэйн, “ Циско довольно странно выглядит. Такой худой… и то, как он держит голову… Я думаю, его можно было бы узнать даже со спины ”.

“Ну, он не был,” отрезала Мэгги. “Было темно, на нем была эта длинная штука, он был повернут в другую сторону. Может быть, мне следовало попросить у него удостоверение личности?”

“Без обид, Мэгги”, - сказала Дуэйн, застигнутая врасплох. “Я только имел в виду...”

“Капитан, где спит Циско?” Спросил Джон.

“В предпоследней каюте по левому борту, рядом с кладовыми”.

“Тим, ты не мог бы пойти проверить ту комнату, пожалуйста? Постучи, и если не получишь ответа, открой дверь и загляни, посмотри, там ли он ”. Гидеон мог видеть, что Джон принял образ полицейского. Было совершено преступление, там не было ответственного должностного лица, которое могло бы разобраться в этом, и поэтому Джон, будучи Джоном, с готовностью взял на себя ответственность, и такое положение дел, которое, казалось, никто не собирался оспаривать.

“Почему ты не позвал на помощь?” он спросил Мэгги.

Она моргнула, как будто это было что-то, что раньше не приходило ей в голову. “Я не знаю”, - сказала она, нахмурившись. “Ты думаешь, что это то, что ты бы сделал, ты знаешь, что это то, что ты должен сделать, но когда это происходит с тобой, твой разум работает неправильно. И это было так быстро! Все это не могло занять и двух секунд. Я летел по воздуху, прежде чем понял, что происходит. Меня как будто парализовало”, - размышляла она. “Я не могла сопротивляться, не могла кричать, не могла...” У нее закончились слова, и она покачала головой.

“Мэгги, у тебя на ноге довольно серьезная рана”, - сказал Гидеон. Он заметил это только мгновением раньше. “Тебе лучше смазать это антисептиком и замазать. В таком климате не хочется рисковать ”.

“Что?” Она посмотрела вниз на свою ногу – сначала не на ту ногу, затем на правую, затем протянула руку, чтобы очень осторожно коснуться все еще кровоточащей раны на внутренней стороне левой лодыжки. Кровь просочилась в ее белые кроссовки, надетые без носков, и запятнала их. “Я даже не знала, что у меня есть это”, - сказала она с удивлением. “Я ничего не почувствовал”. Она достала салфетку и приложила ее к ране.

“Это потому, что твой организм все еще в шоке. Не волнуйтесь, вы почувствуете это, когда сужение сосудов прекратится. С минуты на минуту.”

“Я помню, я ударился ногой о перила, когда переваливался. Должно быть, тогда это и произошло. Кажется, я даже взвизгнула, но...

“Ты сделал”, - сказал Гидеон. “Это то, что меня разбудило”.

“И слава богу, что это произошло!” - горячо сказала она, а затем ее лицо смягчилось. “Гидеон, я на самом деле не сказала тебе спасибо”.

“На самом деле, ты это сделал. Самое первое. После того, как ты закончишь бить меня.”

Она засмеялась. “Я сожалею об этом. Я думал, ты Циско. О боже, я разбила тебе губу, не так ли?”

“Ничего страшного”, - сказал Гидеон, который промокал рот салфеткой. К настоящему времени кровотечение, вначале едва обильное, почти полностью прекратилось.

“Ну, когда мы доберемся до Летиции, я буду должен тебе самый большой и лучший ужин, который можно купить за деньги”.

“О, я думаю, пиво искупит это”, - сказал он, улыбаясь.

Она улыбнулась в ответ. “У тебя получилось. В любом случае, как только я приземлился в воду, мой мозг снова заработал, и я закричал о помощи. Затем, когда кто-то крикнул ”Человек за бортом"...

“Снова я”, - сказал Гидеон.

“...он просто перелез и тоже прыгнул в реку”.

Ах, и это был второй всплеск, подумал Гидеон. До этого он не был уверен, действительно ли он слышал два всплеска, или ему померещился – приснился – один из них.

“Я видела, как он упал в воду, ” продолжила Мэгги, “ но было слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Потом появился ты, и я подумала, что это он пришел за мной. Я не знаю, что с ним случилось. Я надеюсь, что он утонул ”.

“Он, наверное, просто поплыл к берегу”, - сказал Джон. “Наверное, тоже справился без проблем. Хаваро здесь не намного больше ста ярдов в ширину. Мэгги, у тебя есть какие-нибудь идеи о том, почему он мог напасть на тебя?”

Она медленно покачала головой взад-вперед, все еще прижимая к груди кружку с горячим шоколадом. “Понятия не имею. Я думаю, он был ... ну, ты знаешь, каким он был ”.

“Да, сыр давно соскользнул с его крекера”, - сказала Мел.

“Я хочу извиниться”, - сказал явно встревоженный Варгас. Он сбегал за кремом с антибиотиком и огромным пластырем для Мэгги и, наложив их, навис над ней с кофейником горячего шоколада, аккуратно доливая в ее чашку каждый раз, когда она делала глоток. “Я никак не мог знать, что этот человек был… был сумасшедшим, ненормальным. Уверяю вас, если бы у меня была хоть малейшая идея ...”

“Никто не винит вас, капитан”, - сказал Джон. “Хорошо, давайте...”

“Его там нет”. Тим вернулся. Он стоял у входа в столовую, выглядел больным и трясущимся, не делая попытки приблизиться.

“Эй, приятель, в чем дело?” Спросил Фил.

“Я...” Ему пришлось опереться о дверной косяк. Казалось, ему потребовалось все его мужество, чтобы продолжить. “Я также проверил палату доктора Скофилда. Его там тоже нет. Он… он мертв, я уверен в этом ”.

“О, черт, он, наверное, все еще на крыше”, - сказал Мел, “отсыпается. Он вчера вечером выпил чертовски много ‘чая”."

Дуэйн кивнул. “Да, наверное, это так. Вчера утром я поднялся туда пораньше, чтобы встретить восход солнца, а он все еще был в своем шезлонге и крепко спал ”.

Тим качал головой, взад-вперед, взад-вперед. “Нет... нет...”

“Ну, почему ты думаешь, что он мертв?” Раздраженно сказала Мэгги, возможно, раздосадованная тем, что Скофилд в очередной раз оттеснил ее с центральной сцены.

“Потому что...”

“Нет, подожди”, - сказал Джон. “Прежде чем мы пойдем туда, давайте просто посмотрим, наверху ли он”.

“Я пойду и проверю”, - сказал Фил, вставая.

Но Тим продолжал качать головой, с каждой секундой выглядя все хуже. “Я тебе говорю. Ты его не найдешь”.

Вскоре вернулся Фил, качая головой. “Не там”.

Обыск отсека корабля для посторонних, проведенный одним из членов экипажа Варгаса, дал тот же результат.

Ардена Скофилда больше не было на борту "Аделиты".

“Ладно, Тим”, - сказал Джон. “Давайте послушаем это. Что здесь происходит?”

К этому времени Тим присоединился к ним за столом, и Варгас велел камбузу приготовить для них горячие предрассветные пикароне с медом, на которые все, кроме Тима, набросились так, словно неделю ничего не ели.

“Я должен был сказать тебе раньше”, - сказал Тим несчастным голосом. “Я почти сделал это, правда - но я никогда не думал - я имею в виду идею, что он сделает – Господи Иисусе, я все еще не могу в это поверить! Я имею в виду...” И его лицо было закрыто руками.

“Черт возьми, Тим!” - Начал Джон, но Гидеон остановил его, положив руку ему на плечо. Он приготовил Тиму чашку кофе с большим количеством сахара и поставил ее перед ним. “Тим”, - мягко сказал он, - “сделай пару глотков. Это верно, хорошо. Хорошо? Сейчас. Не торопись. О ком ты говоришь? Кто такой ‘он’?”

Тим поднял изможденное лицо. “Циско. Циско убил его ”.

В общем взрыве восклицаний, последовавшем за этим, в голове Гидеона на мгновение промелькнула мысль: казалось, что очень многое было возложено на кого-то, кого не было рядом, чтобы сказать за себя.

“Он выбросил его за борт”, - продолжил Тим.

“Ты знаешь это?” Спросил Гидеон.

“Нет, я этого не знаю; как я мог это знать? Но это очевидно. Это была та потасовка, которую слышала Мэгги – доктор Грей, разве вы не видите?”

“Ну, зачем Циско ...” - начал Мел.

Взмахом руки Джон успокоил его и вернул себе командование. “Капитан, вам не кажется, что вам лучше сбегать в рулевую рубку и развернуть лодку, а затем вернуться и посмотреть, сможете ли вы обнаружить профессора Скофилда?" Вы могли бы также обратить внимание на Циско ”.

Варгас, на своем обычном месте наблюдавший за фуршетным столом, подскочил, чтобы подчиниться. “Менео, ты тоже иди”, - сказал он по-испански. “Я хочу, чтобы вы с Чато были впереди и искали их. Возьми другую лампу”.

“Ладно, Тим, - сказал Джон, “ продолжай. Почему Циско хотел убить доктора Скофилда?”

“Он ненавидел его, вот почему. Этот дурацкий паук в его сумке? Это был Циско. Эта штука с копьем и усохшей головой? Это тоже был Циско. Он просто хотел напугать его, унизить его ”.

Гидеон позволил себе небольшое внутреннее "а-ха" удовлетворения, и с другого конца стола Фил приподнял воображаемую шляпу в его сторону.

“Ты знал об этом – о пауке и сморщенной голове – и ты никому не сказал?” - Спросил Джон, казалось, раздуваясь по мере того, как он становился все более суровым.

“Я...” Выражение лица Тима стало более пристыженным, чем что-либо еще. “Я не знал об этом в то время, нет. Он сказал мне позже, той ночью на крыше ”.

“Но ты держал это при себе. Ты никому не сказал.”

“Я... нет. Я скажу вам правду, я подумал, что это было забавно – что ж, я так и сделал ”. Он сделал паузу, чтобы выпить еще кофе. “Я думал, он сам напросился”.

“И он сказал тебе, что собирается убить и его тоже?”

Внезапное подергивание его пальцев поставило чашку на блюдце, выплеснув кофе через край. “ Нет! Просто теперь это имеет смысл, после того, что случилось с Мэгги и всего остального. Доктора Скофилда он тоже выбросил за борт. Насколько сложно было бы сбросить его за борт, если бы он был весь под кайфом от того чая?”

“Это довольно большой скачок, Тим”, - сказал Гидеон.

“Нет, это не так. Прошлой ночью – я не имею в виду сегодняшнюю ночь, я имею в виду предыдущую – он сказал мне, весь такой таинственный и странный, что его не будет рядом на следующий день, что ему нужно кое о чем позаботиться, и что он вернется послезавтра, а может быть, и нет. Может быть, мы бы вообще его больше не видели. У него на тарелке было и другое. Теперь все сходится, но в то время я никогда не думал, что он собирался кого-то убить, я просто думал, что он был – доктор Грей, вы были там, помните? ”

“Я был?” Сказала Мэгги, пораженная. Она рассеянно размазывала вилкой остатки своих пикароне по тарелке. Она отложила вилку. “Да, это верно, я был. Я действительно помню это, Тим. Но я думал, что это просто очередная его дикая болтовня, я не воспринимал это всерьез ”.

“Ну, конечно, нет”, - нетерпеливо сказал Тим, - “Я тоже этого не делал, вот что я хочу сказать. Я имею в виду, кто знал, о чем он говорил половину времени? ”

“Но, Тим, я никогда не слышал, чтобы он говорил что-нибудь о копье или пауке ...”

“Нет, нет, он бы не сказал этого при тебе. Это было после того, как ты ушел, когда мы начали заниматься тем дерьмом мампекериши, которое он принес ”. Он поморщился. “О, черт, извините меня, я...”

“Тим”, - прервал Гидеон, - “почему Циско ненавидит Скофилда? Как он вообще узнал его?”

Тим взял себя в руки, явно пытаясь собраться с мыслями. Когда он дважды присосался к пустой кофейной чашке, Гидеон встал и налил ему еще, которую он потягивал так же рассеянно. “Я думаю, все знают эту старую историю о докторе Скофилде”, - сказал он, обращаясь ко всей своей восхищенной аудитории. “О том, как Чаякуро напали на него и его друзей, двух братьев?”

Кивает всем вокруг.

“И как им пришлось оставить первого брата после того, как в него попал отравленный дротик, и они слышали, как индейцы отрубили ему голову, а затем второй брат был ранен дротиком и умер на руках у доктора Скофилда?”

Они снова кивнули, теперь выжидающе.

“Ну, это неправда. Он не умер на руках доктора Скофилда. Доктор Скофилд просто убежал и оставил его там умирать. Но он не умер. Когда Чаякуро нашли его, они узнали его, понимаете, потому что он проводил с ними кое-какие полевые исследования, когда работал над своей диссертацией. У них есть противоядие от яда – они делают его из сахарного тростника - и они дали его ему. Он жил с ними три месяца, стал тем, кого они называют учеником шамана, по-настоящему увлекся их наркотиками и после этого никогда не возвращался в Штаты. С тех пор он жил в Южной Америке, по-моему, в Боливии и Колумбии, но в основном в окрестностях Икитоса ”.

“Это не может происходить так, как я думаю”, - сказал Джон.

“Кто-нибудь помнит его имя – второй брат?” - Спросил Тим.

“Фрэнк”, - сказала Мел. “Фрэнк Молина”.

“Это верно. А Фрэнк по-испански - Франциско. А сокращение от Франциско - это...

“Циско’, ” выдохнул Гидеон.

“Иисус, Мария и Джозеф”, - сказал Дуэйн после минутного ошеломленного молчания.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Тот факт, что Циско и Скофилд оказались на одном корабле спустя тридцать лет, продолжил Тим, был просто несчастливой случайностью, а не чем-то таким, что Циско предусмотрел заранее.

“Держи это прямо там”, - сказал Джон. “Не то чтобы я не верил в совпадения, но это немного чересчур, чтобы проглотить”.

“Я просто рассказываю тебе то, что он сказал мне”, - сказал Тим, энергично пережевывая. Аппетит разыгрался, и хотя пикароне уже остыли и стали сырыми, он запихивал их в себя.

“То, что он говорит, правда”, - сказал Варгас, только что вернувшийся с поисков Скофилда и Циско на реке, которые оказались безрезультатными. От них не было и следа. “Я не мог представить никого другого, кто мог бы быть гидом для такой группы, как эта. Я пошел к нему и предложил ему работу, и он согласился ”.

“Ты хочешь сказать, что он даже не знал, что Скофилд будет на борту?” Спросил Джон. “То есть мы должны думать, что он просто носит с собой гигантского паука и усохшую голову на случай, если они пригодятся? И копье?”

Варгас умоляюще пожал плечами. “Нет, нет, конечно, нет. Я уверен, что упомянул ему это имя, так что да, он знал, что профессор Скофилд будет здесь. Тем не менее, это я пошел в Cisco, а не Cisco пришла ко мне ”.

“Нет, это слишком большое совпадение”, - повторил Джон, качая головой.

“Я не знаю, Джон”, - сказал Гидеон. “Совпадение, да. Слишком много совпадений? Может быть, и нет. Посмотри на это с другой стороны. Циско время от времени околачивался в Икитосе в течение тридцати лет. Он знает об этноботанике больше – у него практически докторская степень в Гарварде - чем кто-либо другой в этом районе, и он знаком с местными шаманами и тем, что они делают – у него большой опыт в этом отношении. Ну, это как раз то, чем интересовался Скофилд, верно? И, если я правильно понимаю, это была первая экспедиция Скофилда на Амазонку ...

“Да, это так”, - сказала Мэгги. “До сих пор он удерживал их в долине Уаллага”.

“Поэтому ему нужен был кто-то знающий, чтобы направлять их. Он попросил капитана Варгаса найти кого-нибудь...”

“Совершенно верно, совершенно верно”, - сказал Варгас, кивая в такт.

“И капитан Варгас, вполне естественно, придумал Циско”.

“Точно! Естественно!”

“Ладно, ” сказал Джон, “ я не убежден, но ладно”. Он повернулся к Мэгги. “Мэгги, ты сказала, что слышала возню ...”

“Кажется, я слышал возню”.

“... доносится из домика Скофилда”.

“Я думаю, это было из домика Арден”.

“Хорошо, прекрасно”, - сказал Джон, выказывая некоторое нетерпение. “Но я не помню, чтобы ты говорил, что слышал всплеск. Как ты думаешь, ты слышал всплеск?”

Она выглядела озадаченной. “Всплеск?”

“Если бы он бросил Ардена в воду, был бы всплеск, не так ли? Прямо возле его каюты. Практически рядом с твоей каютой ”.

Мэгги нахмурилась. “Я не уверен. Теперь, когда вы задали вопрос, мне кажется, может быть, я и задал. Но я действительно не могу сказать… нет, прости, Джон, я не могу с уверенностью сказать, что я это сделал ”.

Дуэйн поднял голову, почувствовав что-то в воздухе. “Что происходит? Мы снова разворачиваемся? Почему мы возвращаемся?”

“Нет, мы не собираемся возвращаться”, - сказал Варгас. “Река здесь, она делает большую петлю, большой изгиб. Вот на что похож Javaro ”.

“Тим, ты хочешь нам еще что-нибудь сказать?” Спросил Джон.

Тим молча покачал головой.

“Капитан Варгас, ” сказал Джон, - я думаю, нам нужно передать это в полицию”.

“Колумбийская полиция?”

“Ну, это случилось в Колумбии, так что, очевидно, да”.

“Ты хочешь вернуться на контрольно-пропускной пункт? Вы хотите сообщить об убийстве на моем корабле полковнику Малагге?” Варгас был в ужасе.

“Это не убийство, мы этого еще не знаем”, - сказал Джон. “Наверняка пропавший человек, убийство, может быть ...”

“И покушение на убийство – на меня”, - добавила Мэгги. “Давайте не будем забывать этот восхитительный маленький инцидент”.

“Совершенно верно”, - сказал Джон. “Но да, я понимаю вашу точку зрения насчет Малагги, капитан. Что ты предлагаешь?”

“Что мы продолжаем с Летицией. Это не намного дальше, чем граница позади. Мы будем там завтра вечером или в пятницу утром. Там вы найдете гораздо более профессиональное, более компетентное полицейское управление. Настоящие полицейские, а не негодяи вроде Малагги ”.

Джон одобрительно кивнул. “Звучит заманчиво”.

Капитан Варгас снова был в замешательстве, и снова причиной был Арден Скофилд, который был таким же источником беспокойства и самообвинений, мертвый, как и при жизни. В сотый раз Варгас проклял себя за то, что вообще связался с этим мерзким человеком. Проблема была в том, что, черт возьми, он должен был теперь делать? Он почти ничего не знал о приготовлениях к контрабандному кофе на складе в Сан-Хосе-де-Чикитос. План Варгаса состоял в том, чтобы выгрузить партию кофе так, как будто это ничем не отличалось от обычного. Скофилд бы взял это оттуда. Но если Скофилда больше не будет на картинке, как это сработает? Предполагалось ли, что с пакетиками с пастой из коки в них каким-то образом обращались по-другому? Он так и предполагал, но как? Найдутся ли там люди, которые смогут их получить? Если да, были бы они причастны к тому, что было в них? Подчиняясь собственным желаниям Варгаса, Скофилд держал его в курсе почти всего.

Помимо этого, он не был уверен, стоит ли вообще разливать кофе. Должен ли был быть какой-то сигнал, посланный наркобарону в Кали о том, что это было депонировано? Несомненно, да, но личность босса была еще одной вещью, которую он по глупости не хотел знать и поэтому не знал. Должен ли он просто оставить кофе и позволить тому, кто еще был вовлечен, беспокоиться об этом? Может, ему не выгружать это, а лучше забрать с собой в Икитос? И что потом с этим делать? Знал ли колумбийский босс, кто он такой? Если да, то какой была бы его реакция, когда он узнал, что пасты нет на складе, но она все еще находится у Варгаса? Он не был бы доволен, это было несомненно. Заплатил ли он уже деньги Скофилду? Варгас этого тоже не знал, но он так себе представлял, поскольку сам уже получал деньги от Скофилда.

Это были серьезные вопросы, вопросы жизни и смерти. Люди, занимавшиеся торговлей кокаином, были жестоки до крайности. Когда они были скрещены, их месть была ужасной: смерть, конечно, но смерть самыми ужасными способами, которые только можно вообразить. У него самого был двоюродный брат, брата жены которого живьем скормили прожорливым свиньям, потому что он снял какую-то ничтожную сумму с прибыли босса.

Он пришел к решению. О том, чтобы не разливать кофе, не могло быть и речи. Кто-нибудь пришел бы за ним; на это было затрачено слишком много денег, и у него не было никакого желания быть скормленным свиньям. Он бы просто выбросил все из головы, позволил событиям позаботиться о себе и надеялся на лучшее.

Он закрыл глаза и перекрестился. Бог защитил бы его. Он не был гангстером, преступником; он был слаб, вот и все - самый человеческий из недостатков. Его провел по садовой дорожке умный, вводящий в заблуждение человек. Только позволь ему выбраться из этого с неповрежденной кожей, и, клянусь могилой его матери, он никогда – никогда – снова…

“Так что же, по нашему мнению, конкретно произошло?” Спросил Фил. “Я немного сбит с толку. Кто-нибудь, повторите для меня последовательность ”.

Фил, Джон и Гидеон сидели в укромном уголке в задней части верхней палубы, на корме от кают. Было половина пятого, и первые бледно-розовые мазки уходящего дня только начинали проявляться впереди на восточном горизонте, хотя высоко в небе единственный разорванный клочок облака был подсвечен пылающим оранжевым. Собрание в столовой закончилось полчаса назад, и эти трое поднялись сюда, чтобы обсудить все самостоятельно.

“Хорошо”, - сказал Джон. “Очевидно, Циско пришел за Скофилдом и ...”

“Когда?”

“Ну, это должно было быть прямо перед тем, как Мэгги вышла из своей каюты”.

“Где?”

“Где?”

“Куда он пришел после Скофилда?”

“В его каюте”, - сказал Гидеон. “Мэгги слышала, как они дрались, помнишь? А комната Скофилда прямо рядом с ее комнатой ”.

Фил кивнул. “Ладно, значит, он заходит к Скофилду, который не только спит, но и в значительной степени обезумел от той дряни, которую пьет, вытаскивает его из кровати и швыряет за борт, так?”

“Наверное, что-то вроде этого”, - сказал Джон. “Может быть, он ударил его или… Знаешь, я должен осмотреть комнату, посмотреть, нет ли там крови или чего-нибудь еще ”.

“Хорошо, и что происходит потом?” Спросил Фил.

“Затем Мэгги просыпается, выходит наружу, видит Циско, стоящего у перил и любующегося делом своих рук, и он оборачивается и видит ее, и она тоже прыгает за борт, издавая вопль, который слышит Док ”.

Гидеон кивнул.

“А потом?” Фил настаивал.

“А потом, - сказал Гидеон, - после того, как я крикну ‘Человек за бортом’ - и, вероятно, устрою шум, падая на себя, пытаясь добраться до двери в темноте – Циско тоже прощается с нами”.

“Угу”. Фил явно сомневался. “И это все?”

“Насколько нам известно”, - сказал Джон. “В чем проблема?”

“Ну, во-первых, зачем парню просто выбрасывать Мэгги за борт? Я имею в виду, неужели он не мог понять, что она будет кричать? Разве он не стал бы, знаете, вырубать ее, или душить, или что-то в этомроде?”

“Да, рациональный человек так бы и поступил, - сказал Джон, - но мы здесь говорим о Cisco. Кто знает, что было в его организме к тому времени ночью?”

“Не только это”, сказал Гидеон, “но если бы парень действительно только что убил Скофилда, появление Мэгги повергло бы его в панику. И когда вы говорите о панике, не существует такого понятия, как рациональный человек ”.

“Ладно, я могу это видеть”, - согласился Фил, - “но как насчет брызг?”

“А как насчет брызг?”

“Их должно было быть три, но мы слышали только, как Мэгги и Циско упали в воду. Почему мы не услышали Скофилда?”

“Что ты имеешь в виду, говоря "мы"?" Насколько я помню, я единственный, кто слышал всплески. Вы двое храпели напропалую, вплоть до ‘человека за бортом”.

“Ну, черт возьми, мы были дальше”, - сказал Джон. “Ты был прямо рядом с комнатой Мэгги”.

“И еще один от Скофилда”, - добавил Фил. “Так почему ты не слышала, как он тоже вошел?”

“Фил, мне повезло услышать, как Мэгги вошла. Меня разбудили не брызги. Это был тот самый визг, когда она порезала лодыжку. Если бы не это ...”

Джон поднял голову. Он принюхался раз, другой. “Чувствую ли я запах дыма?”

“Должно быть, впереди еще лесозаготовки”, - сказал Фил, когда они встали, чтобы заглянуть за угол жилого блока.

Но на этом участке реки Хаваро не было никаких лесозаготовительных проектов. Едкий дым шел из обугленного одноэтажного деревянного здания, построенного на правом берегу над шатким старым пирсом, который ремонтировался, с несколькими удивительно чистыми новыми досками среди темных, прогнивших.

“Похоже на дом”, - сказал Фил. “Во всяком случае, то, что от него осталось”.

“Нет, я так не думаю”, - сказал Гидеон, глядя на почерневшую структуру. “Он довольно большой для этого, а внизу довольно приличных размеров разгрузочный причал. Я думаю, это какое-то коммерческое здание. Склад или что-то в этом роде”.

Пожар произошел незадолго до этого, по всей вероятности, где-то в течение предыдущего дня; пламени больше не было видно, но вьющиеся серые струйки все еще время от времени поднимались от сгоревшего дерева, и можно было разглядеть несколько тлеющих угольков тут и там в тени. Пол местами прогнулся, но стены все еще стояли, и крыша из гофрированного металла выдержала. В пятидесяти футах от здания стоял простой дом с открытыми стенами и соломенной крышей на сваях высотой по пояс, очень похожий на те, что они видели в деревне Окаона, нетронутый огнем и покинутый.

Когда "Аделита" причалила к пирсу, пораженный Варгас стоял, глядя с палубы, как человек, которому только что сказали, что ему осталось жить пять минут. “Что мне теперь делать?” - снова и снова повторял он сам себе по-испански, иногда с отчаянной икотой, похожей на смех. “Что, во имя всего Святого, мне теперь делать?”

Гидеон, стоявший недалеко от него, спросил по-английски, в чем дело.

“ - Это наш склад. San Jose de Chiquitos. Я должен выгрузить... кофейные зерна сюда. Теперь, как я это делаю? Я не могу!” В состоянии крайности знание английского языка снова покинуло его. Он дернул головой, чтобы посмотреть на Гидеона. Его глаза, с самого начала выпуклые, выпучились еще немного. “Что я делаю с кофе?”

Он задал этот вопрос – простонал это – как будто он действительно рассчитывал, что Гидеон даст ему ответ, а Гидеон не знал, что сказать. “Ну, не то чтобы это была твоя вина”, - начал он успокаивающим тоном. “Очевидно, вы не можете выгрузить это здесь ...”

“Как это могло случиться?” Варгас пробормотал, едва слыша его. “Это охранники, охранники, которые живут прямо здесь! Как они могут не видеть? И где они сейчас, почему их здесь нет, ты можешь мне это сказать?”

“Капитан Варгас, как бы это ни случилось, я думаю, вам просто придется вернуть это в Икитос. Никто бы не ожидал, что ты ...”

Но Варгас, уже совсем не слушая, ошеломленно брел прочь. “Ты не можешь понять… ты не знаешь...”

Несколько минут спустя узкий трап был спущен, и Варгас, некоторые пассажиры и большая часть команды спустились по нему и поднялись примерно по дюжине грубых ступенек, вырытых в банке, чтобы подняться в здание и осмотреться. Хотя все еще тлеющее сооружение было слишком горячим, чтобы в него можно было войти, через щели в стенах было видно, что помещение пусто; там ничего не хранилось. Джон, у которого был некоторый опыт расследования поджогов, предположил, что пожару было двенадцать или пятнадцать часов.

В то время как большинство других осторожно шарили снаружи здания, некоторые с палками, которые они подобрали, Гидеон и Джон пошли бродить, без реальной цели, по поляне. Поблизости были штабеля свежих досок, гофрированной металлической кровли и других строительных материалов, а также обрезки древесины и электроинструменты на земле. Под примитивным навесом высотой по пояс сам по себе располагался источник питания инструментов - новенький, работающий на бензине воздушный компрессор Hitachi мощностью 5,5 лошадиных сил. (Гидеон, не слишком разбиравшийся в электроинструментах, знал это только потому, что Джон, который действительно разбирался в таких вещах, только что рассказал ему, что это такое.)

“Похоже, там шло какое-то строительство”, - сказал Джон.

“Ага. Расширяем место, ремонтируем его, что-нибудь ”.

На вершине небольшого навеса было еще несколько электроинструментов. “Это довольно хорошие инструменты, ты знаешь?” Джон поднял один. “Ротационная шлифовальная машина Хатчинс”, - сказал он с завистью. “Превосходно. Жаль, что я не могу себе их позволить. И это...” Он поднял еще один. “Вау, гвоздезабивной пистолет Makita, тоже лучший в своем роде. Это маленькое дитя стоит недешево ”. Он отложил его, по-видимому, с сожалением. “Док, вам не кажется немного странным, что в таком месте, как это”, – он неопределенно обвел рукой вокруг них, “далеко–далеко в глуши, посреди джунглей – что у них есть такие дорогие вещи, как это? Все это тоже выглядит как новое ”.

“Не совсем, нет”, - сказал Гидеон. “Это склад, пункт приема для других мест, не так ли? Не просто какой-то местный склад. Мы не знаем, сколько за этим денег.” Он указал пальцем на своего друга. “Дай угадаю. Ты думаешь, здесь замешаны наркотики, верно?”

“Да, я думаю, у меня однонаправленный ум. Но вы знаете, как люди из DEA называют этот участок бассейна Амазонки? Белый треугольник. Шестьдесят процентов североамериканской торговли кокаином поступает сюда, либо по земле, либо по реке, либо по воздуху. И вот у нас есть эта разваливающаяся маленькая лачуга, похожая на склад, далеко-далеко в тулесе, и там валяются новые инструменты стоимостью около десяти тысяч долларов ”. Он пожал плечами. “Итак, да, я думаю, что здесь может быть нечто большее, чем кофейные зерна, которые проходят через это. Ты не согласен со мной?”

“Я согласен, что у тебя однонаправленный ум. Трудно представить Варгаса наркоторговцем. Этот парень - комок нервов. Он бы никогда не смог этого вынести ”.

“Да, я думаю”.

Они немного продвинулись. “И вот еще что”, - сказал Джон. “Ты знаешь этого твоего старого профессора, Эйба Голдштейна, и ту теорию, о которой он всегда говорил, когда происходит слишком много всего ...”

“Закон взаимосвязанного обезьяньего бизнеса. Когда слишком много подозрительных вещей – слишком много обезьяньего бизнеса – начинают происходить с одним и тем же набором людей в одном и том же контексте, вы обнаружите связь между ними ”.

“Да, это тот самый. Ну, тебе не кажется, что это может быть применимо и здесь? Вчера Циско сошел с ума и выбросил Скофилда за борт, затем выбросил Мэгги за борт, затем выбросился за борт сам… а потом, когда мы приезжаем на склад, чтобы сдать кофе, склад только что сгорел дотла ...”

“Я понимаю, что ты хочешь сказать, Джон, но в данном случае я не думаю, что это применимо. Мы знаем, почему Циско ненавидел Скофилда, и это не имело никакого отношения ни к складу, ни к кофе, ни к наркотикам, если уж на то пошло. Это было между ними, что-то личное. Это нечто совершенно другое, другой контекст ”.

“Неужели? Скажи мне, из-за чего Варгас так встревожен? Он похож на воздушный шарик, из которого кто-то выпустил весь воздух ”.

“Ну, он должен был сделать доставку сюда. Этот кофе...”

“Подумаешь, значит, он не может доставить свой кофе. Ну и что? Он приносит это обратно с собой, вот и все. Сушеные кофейные зерна будут храниться месяцами.” Родственники Джона занимались кофейным бизнесом, и он много знал об этом предмете. “Но Варгас повсюду ведет себя как, как ...” Но его поиски другой метафоры, соответствующей его сдувшемуся воздушному шарику, не увенчались успехом, и он просто покачал головой. “Я думаю, я просто думаю...”

“Ты думаешь, здесь происходит нечто большее, чем кажется на первый взгляд”.

“Верно, и я думаю, что в этом трюме есть не только кофе”.

“Я так понимаю, мы все еще говорим о наркотиках?”

“Да, наркотики. Иногда они кладут кокаин или героин в пакеты из-под кофе. Ты когда-нибудь слышал это? Из-за этого собакам-ищейкам труднее это учуять. Говорю тебе, я бы действительно хотел побыть минут двадцать один в этом трюме.”

“Джон”, - предупредил Гидеон, - “ты здесь не на дежурстве. Ты здесь не в Америке. У вас нет юрисдикции - ”

Джон поднял руку. “Я знаю, я знаю, я знаю. Просто мечтаю, вот и все ”.

Они подошли посмотреть на соседний дом на платформе. Через открытые стенки они могли видеть, что в центре были натянуты крест-накрест друг к другу два гамака, а на полках вдоль одной стороны стояли консервы, чашки и тарелки, а также кухонные принадлежности. К одному из столбов, на которых держалась крыша, был прислонен наполовину полный мешок риса. Невозможно было сказать, сколько дому лет – ему могло быть пять лет, могло быть пять дней, – но он выглядел так, как будто в нем сейчас жили. Должно быть, там размещались строительные рабочие или, может быть, сторожа (которые были, возможно, одним и тем же), заключили они, тяжело опускаясь на ступеньку крыльца.

“Док, есть еще кое-что, чего я не могу понять”, - сказал Джон, его локти стояли на ступеньке позади них. “Я действительно заглянул в комнату Скофилда этим утром, как раз перед тем, как сойти с корабля”.

“И?”

“Это было странно. В его постели никто не спал. На нее даже не садились; она была тугой, как барабан ”.

“И почему это странно?”

“Ну, история с Циско произошла в два часа ночи, верно? Что он делал, если не спал?”

“Кто знает? Он выпил весь свой ‘чай’. Может быть, это помогло ему уснуть на крыше, все в порядке, но мешало ему спать, когда он спускался позже. То, как действует алкоголь. Может быть, он читал, или ...

“Где?”

“Где?”

“Да, где?” Сказал Джон. “Где он читал? Его каюта такого же размера, как наша. В этой чертовой штуковине нет ничего, кроме кровати. Здесь нет стула. Здесь нет места для стула. Есть только кровать, а его на ней не было. Более того, все это чертово место было аккуратным, как иголка. Мэгги слышала возню, верно? Как могли два парня подраться там, не испортив ничего? Там едва хватает места для двух парней, чтобы стоять там ”.

“А”, - сказал Гидеон, кивая. “Я понимаю, что ты имеешь в виду. Мэгги думала, что это из его комнаты, но этого не могло быть, не так ли?”

“Это то, что я говорю, верно”.

“Ну, это, вероятно, донеслось из каюты с другой стороны от нее. Мы должны...”

Джон с любопытством смотрел на него.

Гидеон оглянулся. “Что?”

“ Ты в каюте с другой стороны от нее. Ты часто дрался?”

“Ох. Да, это верно. Ладно, может быть...”

Их прервал крик Фила, который был частью группы людей – экипажа и пассажиров, – стоящих перед обгоревшими двойными дверями склада.

“Эй, Гидеон, иди посмотри. Я думаю, у нас здесь есть кое-что в вашей сфере деятельности ”.

Когда Гидеон с Джоном подошли ближе, он увидел, что все они разглядывают круглый предмет размером с серебряный доллар, который, казалось, был приколот снаружи к одной из дверей. Толпа почтительно расступилась перед ним, затем нетерпеливо сомкнулась снова.

“Это кость, не так ли?” - Спросил Тим.

“Ну, давай посмотрим...”

Это был блестящий, идеальный диск из – да, кости – чуть меньше дюйма в диаметре, с отверстием в четверть дюйма в центре; по сути, костяное кольцо. Он был прибит к стене через отверстие посередине. На нем была очень небольшая выпуклость, вогнутой стороной прижатая к стене. Он нежно провел по ней пальцем.

“Хм”, - сказал Джон, улыбаясь.

“Хм”, - сказал Гидеон.

“Это могло бы быть какое-нибудь украшение”, - заявила Мэгги, когда ей надоело ждать от него чего-то, кроме “хм”. “Возможно, кулон; часть ожерелья”.

“Менео говорит, что, по его мнению, это должно быть еще одним знаком”, - взволнованно предположил Тим. “Опять от Чаякуро”.

Менео, крошечный повар, энергично кивнул. “ Да, Чайакурос. Очень мало.” Очень плохо.

“Он думает, что они сожгли склад и оставили это как предупреждение”.

“Предупреждение для кого?” - спросил Дуэйн с широко раскрытыми глазами. “По поводу чего?”

“Обо всем, о каждой чертовой вещи, которую ты можешь назвать”, - пробормотал Варгас.

“Это человеческое?” - Спросила Мел Гидеона. “Ты можешь сказать?”

“Я не знаю”, - медленно сказал Гидеон. “Давай снимем это”. Он попытался снять кольцо с гвоздя, но отверстие в центре было недостаточно большим, чтобы проскользнуть через головку гвоздя. Однако сам гвоздь, длиной около двух дюймов, не был глубоко воткнут в дерево, и он смог выдернуть его одним движением руки. Косточка мягко упала в сложенную чашечкой ладонь его другой руки.

Он перевернул его, изучил, потрогал, снова перевернул. И снова.

Кольцо, теперь он увидел, было не таким совершенным, как он думал. Во-первых, его обод слегка скошен наружу от выпуклой поверхности к вогнутой. И хотя на первый взгляд они были достаточно круглыми, на них были видны неровные края и несколько наростов, как будто их высверлили из окружающей кости, но никогда не доводили до конца, не шлифовали и не полировали. Но отверстие в четверть дюйма в центре, около четверти дюйма в поперечнике, действительно было идеально круглым, таким же гладким, как отверстие в спасательном круге, хотя его край также был скошен наружу от выпуклой поверхности к вогнутой.

“Ну?” Потребовала Мэгги, когда ее терпение снова иссякло.

Фил рассмеялся. “Забудь об этом, Мэгги; это безнадежно. Когда детектив-скелет занимается исследованием скелета или любой его части, его не следует отвлекать. На самом деле его больше нет с нами ”.

Гидеон, словно в доказательство своей точки зрения, продолжил осмотр, не слыша ни одного из них. Больше трогания, более пристального изучения, даже немного принюхивания.

“Хорошо”, - сказал он наконец. “Прежде всего, это из черепа; кусочек черепа. Эти коричневатые полосы - засохшая кровь. Судя по их тонкости и выпуклости, я бы сказал, что это из лобной кости – плоской части, левого или правого лобного возвышения ”. Он постучал себя по лбу. “Однако, они могут быть теменными. Но не височные, и уж точно не затылочные, которые толще и не такие...

“Но это человеческое?” Мэгги выдавила сквозь стиснутые зубы. “Ради бога, Гидеон!”

“Ах, ну, в этом я не могу быть уверен. Ничто не указывает на то, что это не человек, и если хотите знать мое предположение, я бы сказал, что это так. Я не могу представить ни одного животного, которое вы могли бы найти здесь, у которого был бы череп такой же шаровидной формы и такой большой, как у того, от которого, должно быть, произошло это. О, и я также могу сказать тебе кое-что еще. Это свежее. Смотрите, вы можете почувствовать, какие они скользкие, какие жирные ”. Он предложил им это, чтобы они увидели сами.

“Мы поверим тебе на слово”, - сказал Фил.

“Также,” продолжил Гидеон, переворачивая его так, чтобы вогнутая сторона была обращена вверх, “видишь этот вид кожи, эту мембрану внутри? Это менингеальная ткань – ткань мозга – которая все еще прилипает к кости. И они совсем не высохли. Такие... определенно свежие, да ”.

“Свежие", то есть такие, как вчера?” Спросил Джон.

“Вчера было бы хорошей ставкой”, - сказал Гидеон.

“Так это может быть связано с пожаром?”

“Вполне может быть”, - сказал Гидеон, который начинал думать, что Джон, в конце концов, был прав; за последний день или около того происходило ужасно много странных вещей.

“Подожди минутку”, - сказал Мел. “Ты меня теряешь. Такая дырка у тебя в голове – ты был бы мертв, не так ли?”

“Как ни странно, не обязательно. Многие люди пережили операцию трепанации, в результате которой был удален такой большой кусок черепа. Но в данном случае, я думаю, да. Он был бы мертв. Это бы его прикончило ”.

“Итак, вы хотите сказать нам, что Менео, вероятно, все сделал правильно? Чайакуро...”

“ Si, si, los Chayacuros!” Менео громко согласился.

“... сожгли это место дотла и убили кого-то ...”

“Наверное, сторож”, - охотно подсказал Дуэйн. “Должно быть, там был сторож”.

“- и... и отрезал кусок от его головы и прибил его к стене, чтобы... чтобы… что?”

“Полегче, Мел”, - сказал Джон. “Не увлекайся. Это не то, что он нам говорит. Он говорит нам… ну, что, черт возьми, вы нам говорите, док?”

“Только то, что кто-то был убит за последний день или около того, и этот кусок его черепа оказался прибитым к стене. Остальное – Чайакуро...”

“Los Chayacuros, si!”

“- намеренный поджог этого места - это сугубо предположение. Никаких доказательств, так или иначе, по крайней мере, я могу видеть ”.

“Но кто еще мог сделать что-то подобное?” Спросил Дуэйн, его губы скривились от отвращения. “Может быть, не это конкретное племя, а какая-то банда примитивных... дикарей. Я имею в виду, вырезать кусок из черепа и прибить его гвоздями... ” Он вздрогнул. “Фу”.

“Интересно, как они это сделали”, - размышлял Фил. “Посмотри, какая чистая дырочка посередине. Ты не смог бы сделать этого ножом, не говоря уже о мачете. Как будто кто-то сделал это на сверлильном станке на фабрике. Как они могли проделать такую дырку?”

“О, я точно знаю, как это было сделано”, - сказал Гидеон. “Я видел это раньше. Только один раз, но это не из тех вещей, которые забываются ”.

Они замолчали, ожидая. Даже не говорящий по-английски Менео, выжидающе уставившийся на губы Гидеона, казалось, ждал появления объяснения.

“Ну, во-первых, никто не вырезал эту штуку из его черепа”, - сказал Гидеон. “Во-вторых, никто не прибивал его к стене”.

“Никто не прибивал это к стене!” - воскликнула Мел почти сердито. “Никто – о чем, черт возьми, ты говоришь?”

“Никто не прибил это к стене в том смысле, в каком ты думаешь”, - поправил Гидеон. “Я бы предположил, что это попало туда случайно”.

После нескольких мгновений непонимающих взглядов вокруг, Джон заговорил. “О, ну, теперь, когда мы это объяснили ...”

Гидеон не мог удержаться от смеха. Вопреки себе, несмотря на ужасную ситуацию, он наслаждался этими публичными моментами кажущегося волшебства. Они были настолько близки к забаве, насколько вообще возможно что-либо в криминалистическом бизнесе. “Подожди секунду”, - сказал он и вернулся к навесу, на котором были инструменты. Он вернулся с гвоздодером Makita. “Итак, ” сказал он, осматривая землю, - кто-нибудь видел гвоздь, который я вытащил из двери?”

“Вот оно.” Варгас наклонился, поднял его и протянул Гидеону.

“Видишь эти спиральные бороздки на нем?” Сказал Гидеон.

“Это кровельный гвоздь”, - сказал Джон. “Бороздки помогают закрепить его”.

“Отлично, кровельный гвоздь”, - сказал Гидеон. “Теперь посмотри на гвозди, которые все еще остались в патроне гвоздезабивного пистолета”.

“Они такие же!” Воскликнул Тим.

“Да”.

“Так это значит ...” - начала Мэгги, затем нахмурилась и недоверчиво покачала головой. “Что это значит?”

“Это означает,” сказал Гидеон, “ что кто-то почти наверняка убил его этим гвоздодером. Или давайте просто скажем, что он был убит гвоздезабивным пистолетом. Возможно, он сделал это с собой случайно – или не случайно. Люди пытались покончить с собой с их помощью, иногда успешно, иногда нет ”.

“Фу”, - сказал Тим.

“Вы меня сбили с толку, док”, - сказал Джон. “Ладно, этот кусочек кости, это кольцо из кости, возможно, было прибито гвоздодером – похоже, вот этот гвоздодер прямо здесь – но как это перевести на то, что парень был убит из него? Откуда ты знаешь, что его убило?”

“И я все еще хочу знать, как они сделали это”, - сказал Фил, который наконец забрал кость у Гидеона и разглядывал гладкую круглую границу отверстия в центре. “Как будто это было сделано с, с ...”

“Это было сделано с помощью гвоздезабивного пистолета, - сказал Гидеон, - который также прибил его к стене - и на пути от первого к выполнению второго, это превратило его мозг в кашу”.

Его аудитория с открытыми ртами ждала большего.

“Ну, прежде всего, ты должен помнить, что хороший гвоздодер может развивать фантастическую скорость; около тысячи четырехсот футов в секунду, если я правильно помню”.

“Ты издеваешься надо мной. Это быстрее, чем начальная скорость пули в моем старом детективном фильме ”Специальный", - сказал Джон. “И это, несомненно, может нанести большой ущерб”.

“То же самое может сделать двухдюймовый стальной гвоздь, особенно с плоской круглой головкой, хотя чаще всего он просто проделывает дыру в черепе и просто проникает в мозг”.

Дуэйн поморщился. “Просто", - говорит мужчина”.

“Но время от времени, особенно когда им управляет мощная пушка, так не бывает. Это происходит так, как это произошло здесь ”.

Последовательность действий была бы такой: кончик гвоздя легко пробил бы череп, проделав маленькое круглое отверстие – меньше, чем то, которое сейчас видно в кости, – но миллисекундой позже круглая плоская головка гвоздя также пробила бы череп, создав отверстие большего размера. Они прошли бы наполовину, затем застряли бы в проделанном отверстии, что передало бы их энергию непосредственно окружающей костной ткани, разрушив костное кольцо, которое он сейчас держал в руке. Затем гвоздь продолжил бы прорезать мозг, увлекая за собой кольцо и производя ужасные разрушения, затем вырвался бы из затылка вместе с костным кольцом и всем прочим, а затем продолжил движение на несколько футов - это не могло быть далеко, потому что большая часть его энергии рассеялась бы, и именно поэтому он не был вонзен очень глубоко в дверь.

“И вот как это произошло”, - закончил он. “Я думаю”.

Они слушали этот виртуозный анализ, отчасти восхищенные, отчасти в ужасе, и на мгновение почти показалось, что они вот-вот разразятся аплодисментами, но они только качали головами, или кудахтали, или тихо присвистывали.

За исключением Дуэйна, который пробормотал: “Потрясающе, просто потрясающе”.

“Вопрос”, - сказал Мел. “Где все остальное от него?”

“Очень хороший вопрос”, - сказал Гидеон. “Очевидно, тела здесь нет”.

“Может быть, сгорело изнутри?” - предположила Мэгги. “На самом деле, может быть, они подожгли, чтобы скрыть это”.

“О нет, я так не думаю. Вы можете видеть, что это был не особенно жаркий пожар – очевидно, никаких катализаторов, никакого бензина или чего-то подобного. Огонь, подобный этому, или обычный пожар в доме – он недостаточно горячий, чтобы поглотить тело. Если бы он был внутри, мы бы смогли его обнаружить ”.

“Ну, если бы это сработало так, как вы сказали, док, ” сказал Джон, “ тогда он стоял бы в нескольких футах перед дверью, примерно там, где мы сейчас находимся, когда в него стреляли. Мы всего в десяти или пятнадцати футах от края, и прямо под нами нет пляжа. Было бы достаточно легко скатить его с края в реку ”.

“Это правда, но что бы ни случилось, вероятно, что–то от него – кровь, мозговая ткань, волосы, кусочки его головы - осталось вокруг того места, где в него стреляли. Которые, как говорит Джон, вероятно, были прямо там, где мы сейчас стоим ”.

“И от которого нам лучше избавиться”, - добавил Джон. “Полиции не понравится, что мы топчемся на месте преступления”.

“Какая полиция?” - Сказал Варгас с гортанным смехом. “Малага? Ты думаешь, ему будет настолько не все равно, чтобы тащить свой толстый зад всю дорогу сюда? Зачем ему это?”

Тем не менее, Варгас отошел на шесть или семь шагов, как и все остальные, кроме Гидеона, который опустился на четвереньки, чтобы получше рассмотреть землю.

“Вы имеете в виду, что Малагга будет отвечать за расследование этого?” - Спросил Джон у Варгаса, в то время как большинство других несколько неловко проверяли подошвы своих ботинок на предмет каких-либо человеческих остатков, которые могли к ним прилипнуть. По облегчению на их лицах было очевидно, что ни один из них не был найден.

Варгас пожал плечами. “Мы все еще ближе к контрольно-пропускному пункту, чем к Летиции, и между ними не может быть никаких полицейских участков… между ними нет ничего, кроме нескольких индейских деревень ... Так что, да, я думаю, что это досталось бы Малагге – если бы это кому-нибудь досталось ”.

“Ну, все равно, копам нужно сказать. Мы добавим это к тому, что скажем им, когда доберемся до Летиции, и пусть они решают, что делать ”.

“Я кое-что нашел”, - крикнул Гидеон. В пестрой красной, желтой и коричневой лесной подстилке потребовалось бы больше, чем невооруженный глаз, чтобы разглядеть брызги крови или мозговую ткань, но кость была другой. Он поднял примерно треугольный кусок кости диаметром в дюйм в самом широком месте.

“Это кусочек затылочной кости – задней части черепа, очень низко. Я вижу часть верхней линии затылка и только начало затылочного бугра, а здесь, с внутренней стороны, то, что я думаю, является поперечной пазухой… левая поперечная пазуха.” Он взвесил кусочек. “Это могло произойти, когда гвоздь пробил ему затылок. Вероятно, здесь есть еще несколько кусочков ”.

В течение следующих двадцати минут он продолжал ползать по общей площади, вынырнув с другим куском затылочной кости и еще пятью кусочками – на самом деле не более чем крошками, – в которых он распознал кость, но которые были слишком малы, чтобы идентифицировать. К тому времени всем, кроме Фила, Джона и Варгаса, стало скучно, и они вернулись на корабль. Варгас пошел посидеть на ступеньках ближайшей хижины, качать головой и что-то бормотать себе под нос, а Джон и Фил лениво наблюдали за Гидеоном.

“Так что ты собираешься делать с кусочками?” Спросил Фил.

“Думаю, передайте их полиции в Летиции. Как сказал Джон, расскажи им обо всем этом и предоставь решать им. Хотя я надеюсь, что смогу сохранить это кольцо из кости на лобной части. Это было бы отличным дополнением к моей учебной коллекции ”.

Фил поморщился. “Господи, ты такой же плохой, как Дуэйн со своими насекомыми. Почему Джули до сих пор не развелась с тобой?”

“Я имею в виду коллекцию в лаборатории судебной экспертизы в университете”, - сказал Гидеон. “Я не держу эти чертовы вещи в своей гостиной”.

“Итак, что мы здесь имеем?” Джон размышлял. “Не может быть самоубийством”.

“Почему это не может быть самоубийством?” Спросил его Фил.

“Потому что где тело? Самоубийцы не встают и не уходят. И, судя по тому, что сказал Док, это была бы в значительной степени мгновенная смерть, я прав? Он бы упал прямо здесь ”.

“Ты права”, - сказал Гидеон, все еще стоя на коленях. “Что-то такое большое, как это костяное кольцо, с прикрепленным гвоздем, разрывающее мозг? Он был мертв до того, как упал на землю ”.

“Ну, может быть, он покончил с собой, и кто-то другой переместил его”, - предположил Фил. “Похоронил его или выбросил в реку”.

“Да, это может быть”, - согласился Джон. “Там не так уж много всего, на что можно было бы опереться”.

“Единственное, что мы можем предположить”, - сказал Гидеон, медленно поднимаясь на ноги, “это то, что это не было преднамеренным убийством”.

“Ты имеешь в виду, из-за оружия”, - сказал Джон. “Никто, у кого на уме убийство, не планирует делать это с помощью гвоздодера”.

“Правильно, оружие импульса, возможностей”. Гидеон смахнул листья и землю с колен и встал. “Хотя, Джон, есть одна вещь. Я должен сказать, что начинаю соглашаться с тобой ”.

“О законе взаимосвязанного обезьяньего бизнеса?”

“Ага. Просто слишком много всего происходит. Все это безумие прошлой ночью на лодке, а теперь склад горит дотла, и кого-то убивают… Что ты думаешь, Фил?”

Вопрос застал Фила в середине обширного зевка. “Что я думаю?” он сказал, прежде чем все было закончено. “Я думаю, мне нужно вздремнуть. Я возвращаюсь на корабль. Увидимся позже, ребята ”.

“Почему бы вам не поговорить с Варгасом, док?” - предложил Джон. “Может быть, ты сможешь вытянуть из него что-нибудь о том, что происходит”.

“Я?” - воскликнул Гидеон, у которого не было вкуса и особого таланта к коварным тонкостям допроса. “Почему я – почему не ты? Ты полицейский”.

“Вот почему; я полицейский. Я напугаю его. И это не моя юрисдикция, ты прав насчет этого. Но ты, ты просто частное лицо, проявляющее дружелюбие. Кроме того, ты ему нравишься.”

“Ты ему тоже нравишься”, - неубедительно сказал Гидеон.

“Нет, у него их нет. Я заставляю его нервничать. Ну же, посмотри на бедного парня ”. Он кивнул подбородком в сторону дома, где Варгас с несчастным видом сидел на ступеньках, упершись локтями в колени. “Помимо всего прочего, он выглядит так, будто ему не помешает дружеское ухо, чтобы поговорить. Я имею в виду, я не говорю, что он в чем-то виноват, но что-то происходит, и он знает об этом больше, чем говорит нам ”.

“Хорошо”, - сказал Гидеон со вздохом, “Я попробую. Хм, с чего мне начать?”

Джон пожал плечами. “Любым способом, каким ты захочешь. Спроси его, когда он ожидает, что мы уйдем. После этого просто воспроизводи это на слух ”.

“О, спасибо, это огромная помощь. Должно быть, тебя этому учат в академии ”.

“Увидимся снова на лодке, док”.

“Капитан Варгас”, - сказал Гидеон, подходя к дому, - “Я хотел спросить, когда, по вашему мнению, мы могли бы снова запустить "Аделиту”."

Варгас поднял голову и сделал попытку улыбнуться. “Очень скоро, профессор. Я надеялся, что рабочие, которые здесь живут, вернутся. Конечно, они скоро появятся? Возможно, я даю им еще полчаса, не больше ”. Он просиял, услышав шорох на краю джунглей в нескольких ярдах от него. “Ах, ты видишь? Вот они...” Он вскочил на ноги, его глаза практически вылезли из орбит, когда новоприбывшие вышли из кустарника. “ Madre de Dios!”

СЕМНАДЦАТЬ

Их было трое, существа, для которых больше не существует вежливого термина: дикари, примитивы. Дикари. Вы могли почувствовать это, инстинктивно и сразу, по их прикрытым глазам, по тому, как эти темные, бесстрастные глаза смотрели на вас, но не смотрели на тебя, ни на чем не фокусируясь, как будто сознание, которое скрывалось за ними, находилось в каком-то другом месте и времени. Мужчины, казалось, тоже держали свои тела раздвинутыми, стоя во весь рост (или так высоко, как только могли; самый крупный был, возможно, пять футов четыре дюйма), уравновешенные и отчужденные. Их лбы и щеки были татуированы сложными рисунками из волнистых линий и точек оранжевого, синего и черного цветов. Их губы были выкрашены в синий цвет, а брови выщипаны и заменены тонкими, нарисованными синими полумесяцами. Их густые черные волосы свободно свисали сзади и были подстрижены на челку спереди. Иглы или маленькие, тонкие косточки проходили горизонтально через их носовые перегородки. Хотя они не носили сережек, дырочки в их ушах свидетельствовали о том, что они часто носили их. Их мочки ушей были перетянуты тяжелыми украшениями в лоскуты длиной в два дюйма. Их гладкая грудь была покрыта большим количеством точек и волнистых линий, на этот раз белого цвета. Их одежда состояла из коротких юбок из коры, точнее– передников. Все были босиком, у всех были желто-серые зубы в ужасном состоянии.

Варгас не мог перестать пялиться на них. “Чаякуро?” - Прошептал Гидеон, примерно в равной степени испуганный и очарованный.

“Нет, Аримагуас!” Взволнованно прошептал Варгас. “Боже, помоги нам, настоящим лазающим по деревьям! Будь осторожен ”. Он ухмыльнулся им, покачивая головой. “ Hola, amigos!” Сняв часы, он приглашающе протянул их. “ Le gusta? Un regalo! Хорошо?” Тебе это нравится? Это подарок!

Ближайший взял это у него, небрежным движением руки без каких-либо изменений в каменном выражении лица, более или менее не глядя ни на Варгаса, ни на часы, затем указал на запястье Гидеона.

“Отдай ему свои часы”, - сказал Варгас.

“Подожди минутку, почему...”

“Отдай это ему!” - настаивал Варгас. “Они такие же плохие, как Чайакуро. Хуже! Дай им то, что они хотят, не расстраивай их. Поверь мне, отдай им часы, и они уйдут ”.

Гидеон отстегнул часы и протянул их индейцу. “Un regalo”, - сказал он с заметно меньшим энтузиазмом, чем проявил Варгас. И это был подарок от благодарного коллеги-профессора, которого он замещал пару недель. Что ж, по крайней мере, из этого получилась бы хорошая история, когда он рассказал ей об этом. О, часы? Извини, Мэрилин, это было отобрано у меня на Амазонке группой индейцев с костями в носу.

Вторые часы были вручены другому мужчине, и оба предмета исчезли под их фартуками. О том, что они имели некоторый контакт с современной жизнью, свидетельствовали дробовики, которые все трое носили на плечах с изяществом и легкостью давней привычки. А также тем фактом, что по крайней мере один из них, тот, кто забрал часы, говорил на примитивном испанском.

“Ты кончаешь”, - сказал он, не особенно угрожающе. Тоже не особенно дружелюбные. Ничего. Просто объявление. Ты кончаешь. Он был самым старшим из троих, мужчине, вероятно, под тридцать или чуть за сорок, с носом, который давным-давно был рассечен по диагонали через переносицу ножом или, что более вероятно, мачете. (В дополнение к дробовикам, у каждого за спиной висело мачете в ножнах, сплетенных из пальмовых листьев.) Гидеон мог видеть, что зловещая, веревочная, белая борозда шрама тянулась вверх от его носа, над правой бровью вплоть до подстриженной челки и под ней. Ниже, она спускалась по его левой щеке к уголку челюсти. Рана была достаточно глубокой, чтобы нанести серьезный ущерб кости, и действительно, его левая скуловая кость была заметно вдавлена, из-за чего один глаз казался странно ниже и больше другого, как у головы на картине Пикассо. Очевидно, кто-то однажды пытался расколоть его голову надвое и почти преуспел, но вот он здесь, эффектно изуродованный, но в остальном, по-видимому, здоровый. Я бы не хотел видеть, как выглядит другой парень, подумал Гидеон.

“Кончить? Куда прийти?” Потребовал Варгас, собирая несколько осколков своего достоинства. “Я капитан корабля, у меня есть корабль, чтобы ...”

“Ты идешь”, - повторил он точно таким же бесцветным тоном, и по его кивку двое других сняли с плеч свои дробовики. Гидеон отметил, что к оружию не прилагался курс по безопасности при обращении с огнестрельным оружием. Каждый носил свой пистолет с закрытым затвором и с пальцем, лежащим на спусковом крючке, а не рядом с ним или на спусковой скобе. Он нисколько не сомневался, что в камерах были боевые патроны. Поворот одной из двойных мордочек в сторону Гидеона дал понять, что он тоже был включен в приглашение. У него мелькнула мысль позвать на помощь, но все остальные вернулись на "Аделиту", а "Аделита" стояла у основания сорокафутовой отмели, которая была в шестидесяти или семидесяти футах от него. Было маловероятно, что они услышат его, и даже если бы они услышали, что могло произойти за те тридцать или сорок секунд, которые потребовались кому-либо, чтобы добраться до них? Кроме того, что они могли сделать против трех мужчин, независимо от их роста, которые были вооружены дробовиками и мачете?

“Нам лучше пойти с ними, капитан”, - сказал он.

“Ты кончаешь, да?” Теперь он ухмылялся, и его голос приобрел льстивый, противный оттенок, как у японского солдата в фильме о Второй мировой войне. “Сейчас”.

С одним из Аримагуа впереди, ведущим путь, и двумя другими позади них, Варгаса и Гидеона повели в кусты.

“Капитан Варгас, в чем дело? Я думаю, ты знаешь больше ...”

“Без разговоров”, - сказал Раздвоенный нос. Неожиданный и болезненный тычок пистолета в поясницу Гидеона подчеркнул его точку зрения. Оба следующих индейца весело захихикали, услышав “Эй!” Гидеона.

Джунгли сомкнулись сразу. Через тридцать секунд складская площадка была полностью скрыта из виду. Через минуту они были неспособны видеть дальше, чем на десять футов в любом направлении. Тропинка, если там и была тропинка, была невидима для двух белых людей, хотя индейцы явно знали, куда они идут. Их голые мозолистые ступни быстро и уверенно передвигались по неровной земле.

Гидеон рассеянно наблюдал за их ритмичными, уверенными движениями в течение нескольких мгновений, а затем сделал двойной дубль, который почти остановил его (и, без сомнения, еще один удар дробовиком). Это были ноги, каких он никогда раньше не видел в жизни, и они наполнили его чувством чуда, которое почти заставило его забыть о неудобных обстоятельствах, в которых он находился. Он читал описания племен с такими ногами в рассказах искателей приключений в джунглях девятнадцатого века и даже видел их групповые фотографии, но он думал о них в лучшем случае как об исторических диковинках; вещах прошлого, давно исчезнувших с лица земли. Конечно, он никогда не ожидал увидеть их своими глазами, за исключением редких индивидуальных случаев, а здесь их было три пары!

Во многих отношениях они были похожи на ноги любого другого; возможно, немного шире в подошве и более мозолистые, но, вообще говоря, не так уж сильно отличались. Но большие пальцы были совершенно другим делом, вдвое больше обычных больших пальцев – три дюйма длиной, по крайней мере, и пропорционально толстые. Более того, они были растопырены наружу под невероятным углом, почти под прямым углом, по сравнению с остальными пальцами. Это было уродство, не редкое в современном мире. Это называлось Hallux varus, и вы видели это время от времени, обычно в результате неудачной операции по поводу большого пальца стопы, хотя это также могло проявляться как врожденная деформация. Следы трехмиллионной давности в Африке показали, что в условиях существования человека не было ничего нового. Но видеть их три пары одновременно...!

Очевидно, что огромные, мускулистые, почти цепкие придатки позволили бы их владельцам легко обхватывать пальцами ветви толщиной в два-три дюйма и давали бы им гораздо более надежную хватку на ветвях большего размера. “Настоящие лазающие по деревьям”, по словам Варгаса, эти люди были тем, кого старые исследователи называли “древесными обитателями”, думая, что они в значительной степени живут на деревьях. Было ли заболевание генетическим в этих случаях, или, скорее, результатом поведенческой адаптации, было неизвестно тогда и неизвестно сейчас. На самом деле, среди ученых профессоров девятнадцатого века был спор о том, были ли они вообще людьми или какой-то разновидностью древесных обезьян. Что ж, они, несомненно, были человеческими, все верно, и вот они здесь, живые и невредимые, посреди Амазонки, в двадцать первом веке!

На очень короткое время его крайнее удовлетворение от того, что он увидел их своими глазами, и столь же крайнее сожаление по поводу отсутствия с собой фотоаппарата были его главными мыслями, но вскоре вмешались другие. Куда они направлялись и почему? Как они могли бы вернуться? Разрешат ли им вернуться? Но в течение часа – казалось, что пяти, но солнце едва сдвинулось и еще не стояло прямо над головой – даже эти опасения о будущем были вытеснены из его головы настоящим, кошмарной непосредственностью самого похода. Джунгли, через которые они продирались – индейцы так легко, так без пота, двое белых мужчин, спотыкающихся и проклинающих колючки и насекомых - это было совсем не похоже на то, что они пережили за последние два дня. Это был не “внушающий благоговейный трепет” девственный тропический лес Скофилда, а второй или третий поросший кустарником, в высшей степени чахлый и убогий, еще недостаточно зрелый, чтобы создать свой собственный высокий защитный покров. Это были сплошные шипы, грязь, колючки ежевики, цепляющиеся за лодыжки лианы, комары и ужасно настойчивые тучи злобных, кусачих черных мух. И, за исключением редких благословенных участков тени от быстрорастущего дерева сейба или бананового куста, все это под палящим, иссушающим жаром солнца.

Однажды им пришлось пересечь маленькую, быстро бегущую зеленую реку по “мосту”, состоящему из секции старого, гниющего ствола дерева длиной в двадцать футов, покрытого слизью водорослей. Первый аримагуа легко перебежал – эти пальцы были цепкими, с изумлением заметил Гидеон; он мог видеть, как они цеплялись за изогнутую, скользкую поверхность и отталкивались от нее – и повернулся, поманив его дробовиком. Движение пистолета Раздвоенного носа подбросило Варгаса на бревно, по которому он сделал два неуверенных шага, прежде чем потерять равновесие и опрокинуться, размахивая руками, чтобы погрузиться задом вперед в реку, глубина которой, к счастью, была всего около четырех футов.

Остальная часть его переправы была завершена по воде рядом с бревном, а бормочущий Варгас держался за него для равновесия, к неописуемому веселью трех индейцев, которые хватались за бока от смеха. Гидеону показалось, что в этом не было ничего особенно подлого; ничего презрительного или жестокого. Они просто нашли это абсолютно веселым. Варгас, все еще ворча, выбрался на противоположный берег и встряхнулся, как собака.

Очередь Гидеона. Индейцы смотрели на него с явным предвкушением еще большего веселья. Что ж, я собираюсь разочаровать тебя, поклялся он. Я не собираюсь влюбляться. Но в глубине души он знал, что так и будет. И сделал, хотя он успел сделать целых четыре шага, прежде чем это произошло. Только в то время, как Варгас опрокинулся медленно, относительно величественно, как падающее дерево, ноги Гидеона на скользком бревне подкосились, заставив их бешено крутить педали, пока он пытался сохранить равновесие. Это было похоже на что-то из фильма Чарли Чаплина, и Аримагуа забился в конвульсиях еще до того, как он упал в воду, сильно ударившись спиной. Как и Варгасу, ему пришлось пройти остаток пути по самые подмышки в реке, а двое оставшихся индейцев легко перебежали по бревну, чтобы опередить его и перебраться на другой берег, все еще посмеиваясь.

“Если бы у меня были такие пальцы на ногах, как у тебя, я бы тоже мог это делать”, - проворчал он им по-английски, вызвав еще больше взрывов веселья, такого безыскусственного и счастливого, что они даже вызвали улыбку у Гидеона. Ну, в любом случае, это меня охладило, подумал он.

Но несколько минут спустя все пятеро из них извивались и хлопали себя, как целая толпа Чарли Чаплинов, которые наткнулись на осиное гнездо, и никто не смеялся. Они, по-видимому, потревожили колонию огненных муравьев, и с поразительной скоростью тысячи свирепых крошечных насекомых вылетели из своего холмика в нескольких ярдах от нас. Это были крошечные существа, вдвое меньше огненных муравьев американского Юга, и их укус, как быстро узнал Гидеон, был скорее зудом, чем болью, но зудом поистине мучительной интенсивности. Они побежали обратно к реке, чтобы окунуться и избавиться от вещей.

“Не волнуйся”, - сказал ему гримасничающий, тяжело дышащий Варгас, пока они энергично мылись. “Зуд, он длится недолго, если у вас не слишком много укусов”.

“Без разговоров”, - прорычал Раздвоенный нос, который так и не выпустил из рук свое ружье, и чье холодное хорошее настроение было сильно испорчено муравьями. “Вамонос”. Поехали.

По оценкам Гидеона, это был еще один час тяжелого похода, они достигли второй, более крупной реки и повернули вдоль нее налево. Они снова оказались в девственных джунглях, с желанным зеленым навесом над головой, защищающим их от солнца. Была даже узнаваемая тропинка, без колючек ежевики, которые могли бы впиться в их окровавленные ноги (на ногах индейцев было много старых шрамов, но ни одной свежей раны), и аримагуа ускорили шаг. С повышением влажности очки Варгаса сразу запотели настолько, что ему пришлось их снять.

Через некоторое время они прибыли в убогое поселение на берегу реки, состоящее из брезентовой бумаги, лачуг с жестяными крышами, уродливых домов из бетонных блоков и грязных улиц, кое-где “вымощенных” досками поверх самых страшных выбоин. Иногда к деревянному столбу была привязана лошадь с раскачивающейся спиной и понурой головой. Несколько угрюмых, вороватых, небритых мужчин, мимо которых они проходили, не потрудились дважды взглянуть на них. По-видимому, не было ничего необычного в виде двух грязных, окровавленных белых мужчин, которых банда вооруженных аримагуа практически по-лягушачьи гнала по улице.

На берегу реки был маленький примитивный пирс, а во главе его стояла деревянная хижина, кантина в джунглях, в которую Варгаса и Гидеона загнали. Внутри был дощатый прилавок, за которым было несколько покосившихся полок с бутылками, банками и стаканами, древний холодильник с лязгающим старым генератором и еще более древняя женщина, с молочно-белыми глазами и беззубая, жующая деснами, которая наблюдала за их появлением без малейшего признака интереса. Аримагуа немедленно подошли к ней, попросили и получили Инка Колас, и отступили с ними к стене, у основания которой они присели на корточки, их дробовики были вертикально зажаты между коленями. Гидеон и Варгас остались стоять посреди комнаты.

Там было три прямоугольных, потрепанных, чрезвычайно грязных стола – пятна, крошки, пустые, опрокинутые пивные бутылки, использованные стаканы – с пятью или шестью старыми плетеными стульями вокруг каждого. Ближайшие столики были пусты. За самым дальним сидели четверо явно грубоватого вида мужчин, единственных посетителей бара, не считая пожилой леди. Все они курили сигареты. У двоих из троих были винтовки, прислоненные к столу по бокам. У другого был револьвер в наплечной кобуре, а четвертый, казалось, был безоружен. На столе стояли три коричневые бутылки пива, прозрачная полупустая бутылка чего-то, похожего на aguardiente – этикетки не было, – мятая синяя пачка сигарет и четыре коротких стакана с толстым дном. Все, что нужно было, чтобы место выглядело как убежище бандидо, чтобы покончить со всеми убежищами бандидо, - это несколько патронташей, перекинутых через спинки стульев.

Трое мужчин подняли головы, чтобы посмотреть задумчиво – забавно? – на новичков. Четвертый не повернулся, продолжая сидеть частично отвернувшись от них – казалось, намеренно отвернувшись, – очень расслабленный в своем кресле с опрокинутой спинкой, одна рука свободно свисает, сигарета зажата в пальцах, а другой рукой, по-видимому, постукивает под столом по колену, медленно, оценивающе, как будто он взвешивал плюсы и минусы какого-то сложного вопроса.

Гидеон сразу понял, кто босс.

Это подтвердилось, когда он кивком головы отправил остальных троих за другой столик, забрав с собой их пистолеты и пиво. Они сели, тоже наблюдая. Мужчина-босс просто продолжал задумчиво курить и постукивать коленом. Ему еще предстояло взглянуть на новоприбывших, не говоря уже о том, чтобы признать их присутствие.

Тридцати секунд этого – стоять там грязным, измученным, нервным и неуверенным, ожидая неизвестно чего – было достаточно, чтобы хрупкая сдержанность Варгаса сломалась.

Он шагнул вперед. “Сеньор...”

“Заткнитесь”, - небрежно сказал мужчина по-испански, и теперь он полностью повернулся к ним, затушил сигарету о столешницу, бросил окурок на пол и поднял руку из-под стола. В нем был любовно отполированный нож из нержавеющей стали, который он аккуратно положил перед собой, выровняв его так, чтобы он находился под прямым углом к краю стола. Но это был не обычный нож, это был нож Рэмбо, нож из крокодиловой кожи Данди, длиной в фут, с оливково-серой рукоятью и широким, тяжелым, слегка напоминающим ятаган лезвием, с пилообразным навершием, которое загибалось вверх к острию с острым крючком . Гидеон уже видел подобный нож раньше. Он даже знал, как это называется: боевой нож-ассегай Krug. Они были использованы в самом ужасном убийстве, с которым, к его несчастью, когда-либо приходилось консультироваться.

Нас убьют, он понял это с внезапной, холодной уверенностью. Нас привезли сюда, чтобы убить. Убит и вырезан, даже не обязательно в таком порядке.

Мужчина наблюдал из-под опущенных век, чтобы увидеть их реакцию на оружие, и ему, должно быть, понравилось оружие Варгаса. Глаза капитана вылезли из орбит, его рот приоткрылся, а затем закрылся со щелчком, когда его зубы сомкнулись, и он сделал, заикаясь, шаг назад.

Гидеон был полон решимости не доставлять подобного удовольствия. Проглотив комок ваты, который внезапно застрял у него в горле, и скрестив руки на груди, чтобы убедиться, что они не дрожат, он сказал по-испански: “Нам не помешало бы немного воды”.

“О, им не помешало бы немного воды”, - сказал мужчина, ухмыляясь, и с другого столика донеслось тихое хихиканье. “Конечно. Почему бы и нет?” Он отдал команду пожилой женщине. Как и у многих других людей в этой части света, его зубы были в плачевном состоянии, некоторые из них были не более чем желтыми комочками, едва выступающими из десен.

“Сеньор, я не знаю, в чем дело...” Жалобно сказал Варгас, практически заламывая руки. Если бы у него был чуб, он бы дергал за него. “Но я уверяю вас, произошло недопонимание некоторых ...”

“Я однажды сказал тебе заткнуться”, - сказали ему. “Я разберусь с тобой позже. Прямо сейчас я хочу поговорить с профессором ”.

Это стало шоком для Гидеона. Как он узнал, что я профессор ? Это означало, что его привели туда не по чистой случайности, не потому, что он оказался с Варгасом в неподходящее время в неподходящем месте, а специально, потому что он был тем, кем он был. Но откуда он меня знает? Что, черт возьми, здесь происходило?

“Меня зовут Гуапо”, - сказал мужчина, обращаясь непосредственно к Гидеону.

Гуапо. Это означало "красивый", но если этот Гуапо когда-либо и был красивым, то это было давно. Мясистый мужчина с выпуклыми бровями, он был сделан из того же теста, что и полковник Малагга: грубые черты лица, жестокий, бандитский вид, с высокими, широкими плечами буйвола, о шее нечего и говорить, и маленькими, злобными, поросячьими глазками. Пышные, шелковистые, иссиня-черные усы (единственная возможная основа прозвища “гуапо”) свисали по бокам его рта в стиле Панчо Вильи. Как и другие мужчины, которых Гидеон видел в этом поселении, он не брился три или четыре дня. На нем были джинсы, сандалии и грязная белая футбольная майка с надписью Alianza Lima на груди. Раздутая передняя часть майки была испачкана следами пальцев там, где он вытирал об нее руки.

“Итак, ты слышал обо мне?” Подсказал Гуапо. У него был голос серьезного пьяницы, хрипловатый и шепчущий, исходящий из глубины его горла.

“Нет, я никогда о тебе не слышал”. Собственный голос Гидеона, который он был рад слышать, оставался ровным, хотя его дыхание было немного прерывистым. Он оглядывался по сторонам так незаметно, как только мог, его мозг работал на максимальной скорости. Какие были пути выхода? Забудь, как они появились. Между ним и дверью стояли трое белых мужчин и трое индейцев с ружьями. Но в деревянной стене прямо за Гуапо были два больших отверстия без окон. Сможет ли он пройти мимо мужчины с его ножом и пронзить одного из них, прежде чем кто-нибудь с винтовкой сможет взять его на прицел? Нет, нет, если бы он побежал за этим вокруг стола. Но что, если бы он действовал достаточно внезапно, в момент невнимательности, прыгнув прямо на столешницу, пнув или прихлопнув Гуапо на его стуле и перепрыгнув через него через отверстие ... может быть, даже схватив по пути нож, если бы мог? Но как насчет бедного Варгаса? А как насчет того, что уголки рта Гуапо опущены вниз? “Нет, он никогда обо мне не слышал”, - саркастически сказал он, и трое мужчин за другим столом неприятно рассмеялись.

“Сядьте, профессор”. Гуапо ногой выбил один из стульев. Гидеон взял его, слегка наклонив и немного отодвинув назад, чтобы дать себе место для лучшего выстрела в отверстие.

“Я пойду и сяду вон там”, - предложил Варгас, указывая на единственный незанятый столик. “Я не хочу вторгаться”.

“Нет, ты будешь сидеть здесь. Я хочу, чтобы ты увидел, что с ним происходит. Я хочу, чтобы у тебя был действительно хороший обзор, чтобы ты запомнил ”.

Казалось невозможным, чтобы желудок Гидеона опустился еще ниже, чем уже опустился, но это произошло. Гуапо не собирался убивать их, он намеревался убить его. Он заметил, что пальцы Гуапо свободно лежат на ноже, но на самом деле он его не держал. Если бы он пошевелил рукой или отвернулся, даже на мгновение…

Женщина подошла с бутылкой минеральной воды и двумя мутными стаканами. Она была слепа, понял Гидеон по тому, как она прикоснулась к столу, прежде чем положить их. Гуапо сам налил им с экспансивным, доброжелательным видом хозяина, готовящего еду для своих гостей – сначала убрав нож из зоны их непосредственной досягаемости и держа на нем руку, – и Гидеон и Варгас выпили по стакану напитка, который Гидеон когда-либо пробовал так близко к нектару.

“Еще?” - Гостеприимно спросил Гуапо и получил в ответ два энергичных кивка. Второй бокал был опустошен так же быстро, как и первый, и его снова нетерпеливо протянули. Странные. Минуты до вероятной смерти – невообразимо неприятной смерти – и все же можно было бы получить столько благодарного удовольствия от стакана холодной воды.

Когда Гидеон снова поставил свой стакан, не подав сигнала о следующем, Гуапо сказал ему что-то, чего он не понял. Что-то о реке и Аделите. Гидеон попросил его повторить это.

Он сказал это снова, и Гидеон все еще не мог разобрать слов. “Прости, я не...”

Гуапо внезапно пришел в ярость. Он ударил тяжелой рукой по столу (Варгас фактически вскочил со своего стула; Гидеону удалось – просто – остаться на своем), схватил чудовищный нож и направил его острие в глаза Гидеона. “Не прикидывайся дурочкой со мной, ублюдок! Я знаю, что ты говоришь по-испански ”.

“Да, я немного говорю по-испански”.

“Ты прекрасно говоришь по-испански”.

Нет, у меня их нет, подумал Гидеон, его желудок немного поднялся к своему нормальному положению. Варгас был прав. Это было какое-то недоразумение. Они его с кем-то перепутали. Отговориться от этого все еще может быть возможно.

“Послушай,” сказал он ровно, рассудительно, “я не знаю, за кого ты меня принимаешь, но ...”

Гуапо встал, оперся на свои руки – на костяшки пальцев того, кто держал нож, – и агрессивно навис над ним. Гидеон почувствовал запах виски, сыра, сигарет, пота. “Ты хочешь сказать мне, что ты не профессор?”

“Я профессор, но я, очевидно, не тот, за кого вы меня принимаете”. И теперь внезапный взрыв безрассудного, но желанного праведного гнева захлестнул его. Он тоже вскочил, так что оказался нос к носу с Гуапо. (Варгас, сидевший между ними, отклонился назад, вне зоны возможного действия ножа.) “Почему бы тебе не сказать мне, за кого, черт возьми, ты меня принимаешь? Это...” Он искал слово, означающее "возмутительный", но вынужден был согласиться на "ужасный", то же самое по-испански, что и по-английски. “Ты посылаешь своих индейцев к... к... тебе...” Но его испанский был недостаточно хорош, и он был вынужден размахивать руками и брызгать слюной: “Грязь… шипы ... комары ... угрозы ...”

Его языковые трудности произвели больший эффект, чем его протесты. Впервые на тяжелом, жестоком лице Гуапо отразилось некоторое сомнение. Он снова медленно сел, пристально глядя на Гидеона.

“Так кто же ты тогда?”

“Смотри...” Гидеон расстегнул поясную сумку, которую носил рядом с пряжкой ремня, в которой хранил паспорт, билеты на самолет и деньги (и на данный момент разнообразную коллекцию свежих фрагментов черепа), затем порылся в пачке влажных подошв "нуэвос" и десяти- и двадцатидолларовых купюр, чтобы вытащить паспорт, его знакомая синяя обложка почему-то успокаивала, как будто он был в аэропорту и простое ее предъявление могло вытащить его из этой передряги, какой бы она ни была. Он открыл его на страницах с удостоверениями личности и подтолкнул его через стол к Гуапо. “Видишь? Гидеон Оливер, это я.” Он постучал по своей фотографии.

Гуапо угрюмо уставился на него. “И откуда мне знать, что это не подделка? Почему я должен думать, что ты не пытаешься меня одурачить?”

“Обмануть тебя? Откуда я мог знать, что увижу тебя? Откуда я мог знать, что ваши индейцы придут и заберут нас?”

“Мои индейцы, мои проклятые индейцы!” Гуапо взорвался, вскакивая со стула. Он швырнул паспорт Гидеону в лицо. “Луис!” - позвал он, и человек с револьвером подошел, чтобы сесть за стол на его место. Мужчина со змеиной шеей, лисьим лицом и безумными глазами, с дюймовым окурком горящей сигареты, свисающим с нижней губы, у него не хватало большого и безымянного пальцев правой руки. Но другим большим пальцем он неуклонно отводил курок револьвера назад, отводил его вперед, снова отводил, отводил его вперед… все это время держа его направленным в центр груди Гидеона. Гидеон изо всех сил старался не думать об этом, но его глаза продолжали возвращаться к движущемуся большому пальцу.

“Ты не могла бы не делать этого?” - сказал он. “Или, по крайней мере, направив его куда-нибудь еще?” Ошибка, сразу подумал он.

Источая злобу – было ли это общим или направлено конкретно на Гидеона, было невозможно сказать – мужчина злобно улыбнулся, обнажив еще один набор обесцвеченных, гниющих зубов, и продолжил делать то, что делал. Щелчок… щелчок…

Гидеон пожал одним плечом, как он надеялся, демонстрируя безразличие, и повернулся, чтобы посмотреть на Гуапо, который протопал к трем Аримагуа, где они все еще сидели на корточках у основания стены со своими винтовками и колами Инка. Он начал кричать на них, размахивая большим ножом для пущей убедительности. Никто из них не смотрел на него, а только смотрел прямо перед собой. Раздвоенный нос был единственным, кто ответил, его ответы были угрюмыми и краткими. Как и остальные, он смотрел прямо перед собой, на среднюю дистанцию, его глаза были на уровне бедер Гуапо, неподвижный и бесстрастный, как каменный идол, и почти такой же мрачный.

Долгое молчание после его последнего ответа, а затем Гуапо внезапно набросился, выбив бутылку из рук индейца и отправив ее кататься по истертому дощатому полу, извергая желто-зеленую жидкость. Раздвоенный нос не шевельнул ни единым мускулом: не вздрогнул, не моргнул, не изменил выражения лица или фокусировки. Гуапо завопил еще громче, на смеси испанского и чего-то еще. Гидеон не мог разобрать большую часть того, что он кричал, но ему удалось разобрать imbecile и estupido. Ответы Раздвоенного носа были более чем одинаковыми: монотонными и упрямыми. Он казался недосягаемым, непоколебимым, но Гидеон подозревал, что придет время, когда Гуапо заплатит за это.

Сейчас самое подходящее время, он сделал все возможное, чтобы донести это до Раздвоенного носа. Сейчас было бы самое подходящее время. Но индеец сидел неподвижно и ничего не замечал.

“О чем они говорят?” он спросил Варгаса по-английски. Мужчина, охранявший их, нахмурился и пристально наблюдал за ними, как будто пытаясь понять слова, но он не сказал им вести себя тихо.

“Гуапо, он принял тебя за Скофилда”.

“Скофилд? С чего бы ему думать, что я Скофилд?”

“Он послал индейцев забрать его ... и меня. Он сказал им, что Скофилда звали "профессор’, а парень с перекошенным носом, он слышал, как я назвал вас ‘профессор’, поэтому он подумал ... Он отмахнулся от остальной части предложения. “По крайней мере, я думаю, что они так говорят”.

“Этот Гуапо, ты слышал о нем?”

Варгас кивнул. “Он очень большой человек, босс в Северном Лорето”, - прошептал он, затем остановился. Бросив настороженный взгляд на мужчину с револьвером, чтобы убедиться, что тот не понимает по-английски (тупое выражение лица с открытым ртом его удовлетворило), он продолжил: “Крутой клиент, убийца. Он скорее выколет тебе глаз этим ножом, чем...

Тяжелые шаги возвращающегося Гуапо заставили его замолчать. “Тупые ублюдки”, - проворчал он по-испански, падая на оставшийся стул и наливая себе на три пальца "агвардьенте". “Дрессированные обезьяны справились бы лучше”. С ворчанием и внезапным рывком он воткнул острие ножа в столешницу, которая, как теперь заметил Гидеон, была покрыта занозистыми отметинами от сотни предыдущих таких ударов копьем. Нож остался там, вертикально и дрожащий, примерно в трех дюймах от руки Гуапо и в пяти длинных, невозможных футах от руки Гидеона. И оба, Варгас и парень с пистолетом и зудящим большим пальцем, теперь сидели между ними. План А – подняться по столу и через это отверстие в стене – больше не сработает, это было ясно. Гуапо осушил половину бокала и разгладил усы большим и указательным пальцами - удивительно изящное движение. “Так где же Скофилд?” спросил он тихим голосом, уставившись в стол.

Многообещающий признак? Гидеон задумался. Он мне верит?

“У профессора Скофилда… с сожалением должен сказать, что он умер”, - пробормотал Варгас, явно понимая, насколько неправдоподобно это прозвучало. “Только прошлой ночью”.

Гуапо подозрительно посмотрел на него.

“Я клянусь в этом могилой моей матери”, - сказал Варгас. “Сумасшедший человек, помешанный на наркотиках безумец, выбросил его с корабля. Он также толкнул другого пассажира, а-”

“И что ты на это скажешь?” Гуапо спросил Гидеона.

“Это правда. Скофилд мертв.” Ну, это вряд ли было установлено вне всяких сомнений, но это было весьма вероятно, и сейчас было не время для сложных ответов.

“Они лгут”, - сказал тот, с лисьей мордочкой. “Почему мы тратим впустую все это время?”

Гуапо задумчиво осушил стакан и налил еще немного, допивая бутылку. Еще один глоток, еще одно деликатное разглаживание шелковистых усов, и он повернулся к Варгасу, чтобы впервые обратиться к нему напрямую, не считая того, что велел ему заткнуться. “А ты, я полагаю, собираешься сказать мне, что ты не Варгас”.

“Нет, сеньор, я Варгас, все в порядке, это совершенно верно. Альфредо Варгас, капитан Альфредо Варгас, к вашим услугам ”. Его рука потянулась к капитанской шляпе с галунами, но ее там больше не было, она потерялась, когда он упал в реку.

“Это хорошо. Я очень рад, что ты не солгал, мой друг. Ты должен быть еще больше рад, что не солгал. Теперь я хочу, чтобы ты точно рассказал мне, что случилось со Скофилдом ”.

“Конечно, с удовольствием...”

“И я хочу, чтобы ты сказал мне точно – именно - что твоя лодка делает на реке Хаваро”.

“Конечно, мне нечего от тебя скрывать ...”

Гуапо поднял руку. “ Ты знаешь, кто я, не так ли? Ты слышал об Эль Гуапо?” Одним рывком нож был вытащен из стола.

Глаза Варгаса следили за этим, как намагниченные. “Конечно, сеньор. Все слышали об Эль Гуапо ”.

“А вы слышали о том, что случается с людьми, которые говорят неправду Эль Гуапо?” Кончиком огромного ножа он осторожно, почти нежно, коснулся мочки левого уха Варгаса, затем провел им вокруг всего уха. Гидеон увидел единственное пятнышко крови там, где она задела верхний край. Варгас просидел все это так жестко и неподвижно, как только возможно для человека, хотя его адамово яблоко, вне его контроля, пару раз дернулось вверх-вниз.

“Да, сеньор”, - прохрипел он едва шевелящимися губами.

Гуапо вытащил нож, но его пальцы остались на рукоятке. “Тогда продолжай. И не нервничай ”.

Лисья мордочка мерзко рассмеялась. “Нет, нет, не нервничай, из-за чего тут нервничать?”

И так история вышла наружу. В первой части, о том, как Скофилда и Мэгги выбросили за борт, и Мэгги, но не Скофилд, была спасена, было рассказано почти все, как это произошло. Гидеона попросили уточнить детали один или два раза, и он выполнил. Гуапо не спросил, почему Циско хотел убить Скофилда. Он, казалось, согласился с описанием Варгаса “помешанного на наркотиках сумасшедшего” на свободе (которое было достаточно точным), и ни Варгас, ни Гидеон больше ничего не сказали по этому поводу. Чем проще, тем лучше. “Тебе очень повезло, что ты не Скофилд”, - сказала Лисья мордочка Гидеону с нескрываемым сожалением.

Гидеон кивнул в знак согласия. С какой стороны ни посмотри, это была правда.

Остальная часть истории Варгаса, которую он рассказал, время от времени пристыженно поглядывая на Гидеона, и со многими корыстными отступлениями (“Он уговорил меня на это вопреки моему здравому смыслу”, “Я никогда раньше этого не делал”, “У меня было намерение сделать это только один раз, за деньги, достаточные для модернизации моего бедного корабля”, “Я не осознавал, я никогда не думал, что мы окажемся в регионе, представляющем интерес для Эль Гуапо; если бы я знал, я бы никогда не согласился, никогда!”), была в значительной степени тем, что Гидеон к этому времени я уже был в ожидании. С того момента, как он вошел в кантину и увидел Гуапо и его людей, он понял, что Джон был прав: он, Джон и Фил оказались в эпицентре путаницы с торговлей наркотиками. И первоначальная уверенность Гуапо в том, что индейцы привезли ему Ардена Скофилда, и его яростное разочарование тем, что они этого не сделали, ясно дали понять, что Скофилд был главной фигурой во всем этом.

По словам Варгаса, речь шла о кокаиновой пасте. Он понял, что в пакетиках из-под кофе были спрятаны мешки с ним (сам он, конечно, никогда ничего этого не видел, а только поверил Скофилду на слово; сам он не принимал участия в приготовлениях, а только предоставил место и транспорт), которые должны были быть доставлены на склад “Это вы приказали сжечь склад дотла?” Гидеон спросил Гуапо.

“Эй– кто сказал тебе говорить?” - Сказал Лисья мордочка, но Гуапо отмахнулся от него.

“Да, конечно, это был мой мужчина”, - сказал Гуапо. “Ты думаешь, я не знал, что происходит? Ты думаешь, я бы позволил такое? Как ты думаешь, в провинции Северное Лорето происходит что-нибудь, о чем я не знаю?”

“Думаю, что нет”, - сказал Гидеон, что, казалось, понравилось Гуапо.

“Сколько пакетиков кофе?” он спросил Варгаса.

“Сорок или пятьдесят, я полагаю”.

“Сорок восемь”, - сказал Гуапо. “И сколько пасты?”

“Около... около ста килограммов, я думаю”.

“Сто пятьдесят”, - сказал Гуапо, его голос стал жестче. “Будь осторожен, мой друг”. Он откинулся назад, медленно вращая нож в левой руке, его острие мягко касалось указательного пальца правой. “И для кого это было предназначено?”

“Предназначение? Я-”

“Подумай, прежде чем отвечать. Говори правду, когда я задаю тебе вопрос, и ты еще можешь выбраться отсюда со своей жизнью, и, возможно, даже со всеми своими придатками ”.

Варгас порылся в кармане в поисках очков и надел их, как будто они могли помочь ему мыслить более ясно. “Гуапо... сеньор… Я, честно говоря, не знаю ответа на этот вопрос, я не хотел знать, у меня не было желания быть ...

“Это предназначалось Эдуардо Велозо из картеля Кали, чьи перевозчики должны были забрать это завтра вечером”, - сказал Гуапо, и Гидеон начал думать, что на самом деле не так уж много происходит, по крайней мере, в этом конкретном аспекте региональной торговли, который получил Эль Гуапо. “И как это спрятано? Во всех пакетиках из-под кофе есть немного?”

“Это в пластиковых пакетах - так мне сказал профессор - не он” – жест в сторону Гидеона - “другой профессор – в нескольких пакетах, пятнадцать или двадцать штук, я думаю ...”

“Тридцать”, - предостерегающе сказал Гуапо.

“Да, тридцать, так оно и было, так оно и было!” Варгас что-то невнятно бормотал, пот действительно стекал с него на пол, так что по обе стороны от его стула образовалось по маленькой лужице. Лгал ли он, потому что все еще надеялся выкачать немного пасты для собственной выгоды? Или ложь была просто его инстинктивной реакцией на стресс? “Да, тридцать, это верно, теперь я вспомнил, конечно. Уже тридцать, все в порядке. Итак, сеньор, честная правда в том, что я не знаю, в каких пакетах это находится, мне никогда не говорили ...

“Все в порядке, Варгас. Это не имеет значения ”.

Варгас облизал губы. “ Сеньор, мы будем только рады, если вы придете и возьмете это, возьмете все. Я чрезвычайно сожалею, что позволил использовать себя таким образом, что нанес тебе оскорбление. Я только хочу пойти домой и забыть, что я был таким глупым. Было бы проявлением доброты по отношению ко мне, если бы я их убрал. Пожалуйста...”

“Что, и люди из Кали узнают, что у меня есть их паста? Нет, спасибо. Я вообще не заинтересован в том, чтобы забирать у тебя что-либо из этого ”.

Если бы колесики, вращающиеся в чьем-то сознании, издавали звук, комната была бы наполнена скрежетом и поскрипыванием быстрого мозга Варгаса. Его глаза метнулись вправо, затем влево, затем вправо, когда он оценивал быстро меняющуюся ситуацию. Гуапо практически сказал, что ему позволят жить. Собирался ли он оставить пасту – всю пасту – себе? Конечно, это стоило многих тысяч – сотен тысяч - подошв. Это изменило бы его жизнь, он мог бы уехать из Икитоса, оставить все это позади, начать все с чистого листа на юге с франшизой на рыбалку, недалеко от Пукусаны Гуапо мог читать мысли Варгаса так же легко, как и Гидеон, и он рассмеялся; глухой рокот, который совсем не изменил выражение его лица. “Ты тоже ничего из этого не оставишь, Варгас”.

Варгас моргнул. “Ах... нет?”

“Нет. Ты собираешься выбросить это за борт. В реку.”

“В-? Но, сэр, как я уже говорил вам, я не знаю, в каких пакетах это находится ”.

“Это не имеет значения, потому что ты собираешься выбросить все кофейные пакетики в реку. Мои индийские друзья вернут тебя обратно и будут смотреть, как ты это делаешь. И мой искренний совет - не пытайтесь обмануть их. И чтобы я никогда, никогда больше не слышал о вас в этой провинции. Ты понимаешь?”

“Я понимаю, Гуапо, но весь кофе? У меня нет страховки, мне придется заплатить за это самому ...”

“Ты со мной споришь? Договариваешься со мной, черт бы тебя побрал? Ты должен благодарить меня за то, что я не сжег твою паршивую лодку и тебя вместе с ней ”, - сказал Гуапо, выглядя так, как будто это все еще было реальной возможностью.

“Нет, нет, Гуапо, конечно, нет, Гуапо”, - пробормотал Варгас. “Как скажешь. Спасибо за ваше понимание. Я могу обещать тебе ...”

“И в случае, если вам интересно, есть ли у аримагуа номер, обозначающий ‘сорок восемь’ (что было именно тем, что интересовало Гидеона), я должен сказать вам, что у них будет мешочек с сорока восемью камушками в нем. Каждый раз, когда пакет с кофе опускают в реку, из пакета извлекают камешек. Когда вы закончите, вам лучше надеяться, что в мешочке не осталось камешков ”.

“Конечно, Гуапо”, - мрачно сказал Варгас.

“И ты”, - сказал Гуапо, поворачиваясь к Гидеону. “Что нам теперь с тобой делать?”

“У меня есть несколько хороших идей”, - сказала ухмыляющаяся Лисья мордочка. Горящая сигарета, прилипшая к его нижней губе, не могла быть больше полудюйма длиной.

“Нет, нет, американский профессор, - сказал Гуапо, - я не думаю, что мы хотим такого рода неприятностей. Вот что я вам скажу, профессор. Ты отдаешь мне те красивые американские доллары, которые у тебя в бумажнике – можешь оставить себе эти паршивые подошвы, – и я отправлю тебя обратно на корабль с твоим хорошим другом капитаном, чтобы ты продолжал жить своей жизнью. У тебя будет хорошая история для рассказа. Что ты на это скажешь?”

Гидеон посмотрел на Гуапо, на большой нож, на хитрую лисью морду, на других вооруженных людей и вздохнул.

“По-моему, звучит справедливо”, - сказал он.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Приняв душ, переодевшись, обработав свои порезы и укусы насекомых, Гидеон снова почувствовал себя человеком. Обратный путь на корабль был не таким ужасным, как с него (на этот раз горке огненных муравьев было предоставлено достаточно места), а великолепная пинта сока карамболы – похожего на апельсиновый сок, но по вкусу напоминающего холодный, разбавленный сок папайи, - которую он влил себе в горло, вернула его к жизни. Он был потрясен, узнав, что их не было всего три часа. Казалось, что их десять.

Он рассказал свою историю очарованным, наполовину не верящим Джону и Филу и ответил на их сотню вопросов. Теперь они бездельничали на поросшем травой краю тридцатифутового берега, возвышающегося над Аделитой, только что понаблюдав, как серолицый Варгас, похожий на двуногую смерть, наблюдает за сбросом четырех дюжин шестидесятикилограммовых мешков кофе - и, предположительно, целого состояния шариков из кока-пасты – в реку Хаваро. Другие пассажиры наблюдали за происходящим с палубы, подавленные, шокированные - и, без сомнения, взволнованные – осознанием того, что Арден Скофилд по уши увяз в торговле наркотиками. Аримагуа снова скрылись в джунглях, оставив свои сорок восемь камешков в шести аккуратных рядах, а команда из трех человек, которая сбрасывала мешки – Чато, Пордж и повар Менео, – сидели на бревнах вдоль илистой реки в нескольких ярдах ниже по течению, перекуривая сигариллы.

“Я знал, что Скофилд хвастун, - говорил Джон, - но торговец наркотиками?” Он покачал головой. “Что за кусок дерьма. Что я вам говорил, док? Я говорил, что все дело в наркотиках, или нет?”

“Это ты сделал”, - сказал Гидеон. “Ты был прав, а я ошибался”.

Руки Джона взлетели вверх. “Фил, он только что сказал то, что я думаю, что он сказал? Запишите это, никто этому не поверит!”

Они посидели по-дружески еще немного, а затем Фил сказал: “О, произошли некоторые изменения, пока вы с Варгасом были на вашей маленькой вечеринке”.

“О?”

“Парень, в которого стреляли из гвоздодера? Мы выяснили, кем он был ”.

Гидеон сел. “Ты сделал? Кто?”

“Ну, не совсем кто”, - сказал Джон. “Мы знаем, что он здесь делал, и почему в него стреляли. И кто в него стрелял.” Призрак улыбки. “‘Прибил его’, я думаю, мы должны сказать”.

Фил продолжил повествование с этого момента. Двое индейцев, которые сказали, что они были жителями мирного, довольно хорошо ассимилированного поселения ягуа, расположенного в дне пути на каноэ вверх по течению, появились на территории склада незадолго до этого, чтобы забрать то, что, по их словам, было их имуществом – гамаки, чашки и столовые приборы, несколько предметов одежды – из домика на платформе рядом со складом. Фил пошел поболтать с ними. Они были напуганы и застенчивы и снова спешили уйти, но Фил вытянул из них на удивление много информации с помощью пары бутылок "Инка Кола", небольшого количества рома и двух сигар. Они были смотрителями объекта и в течение прошлой недели были заняты строительными работами, необходимыми для укрепления и расширения склада.

“На кого они работали?” Спросил Гидеон. “Кто им платил?”

“Я не подумал спросить”, - сказал Фил, а затем через мгновение с некоторым раздражением: “Почему я должен это спрашивать? Боже. В общем, они сказали мне, что вчера около пяти часов дня ловили дорадо с берега, когда почувствовали запах дыма. И когда они поднялись обратно на склад, они обнаружили этого парня в дверном проеме, прямо в процессе поджигания спички к куче газет и обрезков дерева. Пара других куч уже горела внутри, на деревянном полу.”

“Ах, это был бы человек Гуапо”, - сказал Гидеон. “Держу пари, один из аримагуа. Он был индейцем, верно?”

“Понятия не имею”.

“Ты не спросил, как он выглядел?”

“Нет”.

“Ты издеваешься надо мной. Ты не знаешь, была ли у него кость в носу, или он был в набедренной повязке, или на нем были туфли, или, или...

Фил вздохнул и посмотрел на Джона. “Как ты думаешь, он действительно хочет услышать остальное или нет?”

“Извини”, - сказал Гидеон. “Я буду вести себя тихо”.

Они накричали на мужчину, который обернулся, прокричал им в ответ что-то неразборчивое и начал швырять в них горящие куски дерева. Один из них – они не сказали, кто именно – угрожал ему пистолетом для забивания гвоздей, намереваясь отпугнуть его, но когда горящий кусок фанеры попал ему в плечо, пистолет выстрелил, и мужчина был убит выстрелом в голову и, совершенно очевидно, убит. В ужасе они убежали в джунгли. Сегодня они вернулись за своими вещами, не подозревая, что "Аделита" пришвартована внизу.

“Я напугал их до полусмерти, появившись, по-видимому, из ниоткуда, - сказал Фил, - но я заставил их открыться своей знаменитой дружелюбной, открытой и безобидной манерой”.

“И Инка Колас, сдобренный ромом”, - сказал Гидеон. “Мне уже разрешено задать вопрос?”

Фил ответил любезным взмахом руки. “Говори”.

“Вы случайно не поинтересовались, что случилось с телом?”

“На самом деле, я так и сделал”, - сказал Фил. “Они сказали, что он отшатнулся, упал с края в реку и исчез”.

“Нет, этого никогда не было. Когда твой мозг разрывается на части, ты не делаешь никаких потрясающих движений. Ты падаешь там, где ты есть ”.

“Да, ты уже говорил нам это. Итак, я предполагаю, что они просто подобрали его и сами сбросили в реку. В любом случае -”

“... он в реке”, - сказал Джон.

Любые дальнейшие размышления были прерваны возбужденными криками членов экипажа во время их перерыва внизу, на набережной. Они что-то бормотали на пиджин-испанском, указывая вниз, на воду, и звали, по-видимому, Гидеона. Он смог разобрать несколько слов: “Ойга, эскелетеро! Aqui le tengo unos huesos!” Эй, человек-скелет, у меня есть для тебя несколько костей!

Он вскочил. “Они нашли несколько костей”.

“Еще кости?” Сказал Джон, тоже вставая. “Что в тебе такого, док? Ты сам навлекаешь это на себя?”

“Так думает Джули”, - сказал Гидеон, смеясь, когда они спускались по берегу. “А помнишь свою странную подругу Хедвиг на Гавайях? Она думает, что это из-за моей ауры ”.

Трое индейцев находились на узком, грязном, заваленном бревнами пляже, и один из них, бросая сигариллу в воду, заметил то, что, как он был уверен, было человеческим черепом, подхваченным водоворотом и застрявшим в луже, образованной переплетением поваленных ветвей дерева.

“Это он!” Фил воскликнул в тот момент, когда увидел это, безмятежно глядя на него пустыми глазницами через двенадцать дюймов коричневатой воды. “Парень с гвоздодером”.

“Похоже на то”, - сказал Гидеон. Это был человеческий череп, все верно. Во лбу было ожидаемое круглое отверстие, чуть правее центра – никаких расходящихся или спиральных трещин, просто чистое отверстие – и пустое пространство с зазубренными краями там, где должен был быть затылок. Не было видно нижней челюсти. “Впрочем, это должно быть достаточно легко подтвердить”.

Он наклонился и, ухватившись за ветку для опоры, погрузил в воду другую руку и вытащил проломленный череп. Индейцы, от которых он почти ожидал, что они тихо отступят и уйдут, сели и жадно наблюдали. Продырявленный костяной диск от двери склада все еще был в его поясной сумке. Он достал его, слегка сморщив нос – придется убрать поясную сумку; там становилось противно, из-за жары и влажности все еще свежий фрагмент кости источал неприятный запах – и вставил его в круглое отверстие в черепе, которое пришлось проделать изнутри, потому что фаска как отверстия, так и диска делала невозможным выполнение этого спереди. Однако это не было проблемой, учитывая дыру размером с кулак в задней части черепа. Он отрегулировал диск так, чтобы его неровности совпали с неровностями отверстия, и осторожно вдавил его. Он скользнул внутрь с легким щелчком и удержался. Идеально подходят.

“Считай, что это подтверждено”, - сказал он. Некоторое время он подносил череп к своему лицу, поворачивая его так и этак. “Потрясающе”, - пробормотал он.

“Что такое?” - Спросил Джон, после того как стало ясно, что дальнейшего разъяснения не предвидится.

“Ну, посмотри на это”, - сказал Гидеон. “Этот парень был убит вчера днем, не прошло и двадцати четырех часов назад, и посмотрите на это! Они идеально чистые… хорошо, немного грязи, прилипшей к внутренней части мозговой оболочки и носовому отверстию, и в глазницах, и так далее – задняя часть неба, слуховые проходы, труднодоступные места – но ни мышц, ни связок, а всего лишь несколько обрывков сухожилий. В лаборатории колонии кожных жуков потребовались бы недели, чтобы сделать его таким чистым ”.

“Пираньи?” - спросил Джон.

“Да, пираньи”, - рассудительно согласились трое членов экипажа в унисон.

Гидеон кивнул. “Хотя я действительно не верил, что они были такими быстрыми. И все эти крошечные царапины на каждом квадратном миллиметре ... как будто это было… хорошо, протертые прокладкой из сверхпрочной стальной ваты.” Он покачал головой. “Потрясающе”, - снова сказал он. “Если присмотреться, то можно увидеть, что большинство царапин на самом деле являются зарубками, своего рода треугольными в поперечном сечении”.

“Маленькие… крошечные ... зубки, ” сказал Джон.

“Маленькие крошечные заостренные зубки”, - поправил Гидеон.

“Гидеон, я только что слышал, как ты сказал, что использовал жуков, чтобы почистить свои скелеты?” Спросил Фил.

“Угу”, - сказал он рассеянно. “Кожные нарывы. Вы получаете их из биологических источников. У трупов нет ничего похожего на них. Они любят есть мертвую плоть ”.

“Подумаешь, я тоже”, - сказал Джон.

“Ммм”, - сказал Гидеон. Он сел на бревно с черепом и снова медленно поворачивал его в руках, изучая под разными углами, проводя пальцами по возвышенностям и вогнутостям, осторожно вводя их в носовое отверстие, поглаживая зубы.

“Я всегда думал, что вы варили тела или использовали какую-то едкость или что-то в этомроде. Ты просто поместил их в аквариум с кучей жуков?” Фил настаивал. Он был очарован этой идеей. “Гидеон? Ты здесь? Я думаю, мы снова его потеряли”, - сказал он Джону.

“Он вернется”, - сказал Джон. “Ты просто должен быть терпеливым”. Они уселись на бревно, ожидая его возвращения.

Ему потребовалась еще минута, чтобы снова появиться на поверхности. “Что ж, ” пробормотал он, “ это самец, все верно; в этом нет особых сомнений. Грубые места прикрепления мышц, и эти округлые края орбит, и двулопастные возвышения мозга...

“Это значит, что у него квадратный подбородок”, - сказал Джон ради Фила. За годы общения с Гидеоном он время от времени подхватывал судебный жаргон. “Видишь ли, просто эти люди так разговаривают. Это для того, чтобы убедиться, что никто другой не сможет их понять ”.

“Я знаю, я сам очень хорошо знаком с этим языком”.

“... все эти штуки кричат ‘мужчина”." Гидеон продолжил, более или менее разговаривая сам с собой. “И он взрослый мужчина, ему по меньшей мере за тридцать, и, вероятно, не больше, ну, пятидесяти или около того. Все, что нам нужно сделать, это наложить черепные и небные швы. Ни один из них еще и близко не раскрыт, но ни один из них еще не был уничтожен ни внутри, ни снаружи. Теперь, что касается расы ...”

Еще один период интенсивного, молчаливого осмотра и пальпации, прежде чем он снова поднял глаза.

“Ну, я почти уверен, что он, во всяком случае, не индеец. Носовое отверстие слишком узкое, носовой выступ слишком острый, о прогнатизме говорить не приходится, скуловые зубы вообще не очень заметны; если уж на то пошло, они редуцированы. И вы можете видеть, что межорбитальная проекция довольно высока ... ”

“Верно, верно”, - сказал Джон, как будто он все еще знал, о чем говорил Гидеон.

“... и небный шов… ну, видишь? Они действительно зазубренные, совсем не прямые, а сосцевидные отростки, – он потрогал грубые, конусообразные возвышения, к которым крепятся крупные мышцы шеи, – видишь, какие они узкие? Почти заостренные, не короткие. И никаких признаков лопатообразности на резцах. Нет, в этом парне нет ничего, что заставляло бы меня думать ‘коренной американец’. И определенноне один из местных индейцев. Он слишком большой ”.

“Что тогда?” Спросил Фил.

“Белые, я бы сказал. Все указывает на кавказца”.

Он держал череп вверх ногами у себя на коленях, так что небо и зубы были самыми верхними. Джон и Фил наклонились вперед, чтобы посмотреть. То же самое сделали члены экипажа, издалека.

“Парню не помешал бы стоматолог”, - сказал Джон. “Больно даже смотреть на эти зубы”.

“Большинство из них, да. Они крошатся, обесцвечены и полны кариеса, и двух из них не хватает, и, тьфу, абсцесс в самом разгаре. Он не трогал свои зубы годами, может быть, десятилетиями. Бедняге, должно быть, было больно, и если бы он выжил, все стало бы намного хуже. Но по-настоящему интересны именно эти два ”. Своей шариковой ручкой он постучал по двум правым двустворчатым мышцам.

“О, да, посмотри на это”, - сказал Фил. “Пломбы. Ему сделали небольшую стоматологическую операцию ”.

“Но не просто стоматологическая работа, ” сказал Гидеон, “ отличная, дорогая стоматологическая работа. Это золото, золотая фольга, красиво нанесенная. Вы больше не увидите такого рода работ. Это, черт возьми, точно не та работа, которую вы когда-либо видели здесь ”.

“Так ты хочешь сказать, что этот парень не местный?” Сказал Фил.

“Ну, да, но это говорит о чем-то большем, чем это. Когда вы обнаруживаете такую стоматологию у парня, чьи зубы не посещали стоматолога двадцать лет, это обычно говорит вам об одной из двух вещей. Либо это кто-то, у кого когда-то были деньги, но у кого состояние изменилось, либо, что более вероятно ...

“Или же, ” сказал Джон, “ он провел некоторое время в тюрьме, где о его зубах заботились лучше, чем он мог обеспечить себе на свободе”.

Гидеон кивнул. “Правильно”.

“Не слишком удивительно, учитывая, что он делал, когда его убили”, - сказал Джон.

“Эй, я ошибаюсь?” Спросил Фил. Он смотрел на неглубокий, бурлящий бассейн, из которого появился череп. “Или там внизу есть еще какие-нибудь кости? Вот, видишь? Застряли в ветвях, прямо на дне, в паре ярдов ...

“Ты прав!” Сказал Гидеон. “Позвонки. Тоже человеческие. А это нижняя челюсть вон там!” Он хлопнул себя по голове. “Как я мог не посмотреть! Их может быть больше. Давайте немного разойдемся веером вдоль берега. Фил, не мог бы ты попросить этих парней сделать то же самое? Держу пари, что это еще не все. Что-то вроде таза имеет тенденцию зацепляться, потому что оно такое большое и неправильной формы… Я бы действительно хотел увидеть таз…

Но больше ничего не было. Только нижняя челюсть – и набор позвонков. Их семь, если быть точным: все семь шейных позвонков, те, что ближе всего к черепу, позвонки шеи. Так или иначе, голова и шея бедняги застряли там, в этой нише. Пиранья ободрала их, и кости остались почти такими же чистыми, как у образцов, которые вы получаете в магазине. Где было остальное из того, что от него осталось в этот момент, можно было только догадываться.

Когда они выудили их все из воды и разложили на куске фанеры, который кто-то из команды принес со строительной площадки, чтобы уберечь от попадания грязи, Гидеон начал с нижней челюсти, как наиболее вероятной для получения дополнительной информации, но там было немного. Первым делом нужно было прикрепить их к черепу, чтобы убедиться, что они действительно принадлежат одному и тому же человеку, и это было быстро подтверждено. Несколько здоровых зубов прилегали идеально, а два мыщелка нижней челюсти аккуратно входили в суставные ямки височной кости, или настолько аккуратно, насколько позволяло отсутствие амортизирующего хряща, который был бы там у живого человека. Помимо этого, это в значительной степени подтвердило его оценку расы и пола, и это было все. Никаких интересных аномалий, никаких видимых повреждений, новых или старых. Никаких дополнительных подсказок к живому человеку.

Стоя на коленях в илистой почве, он начал раскладывать позвонки в анатомическом порядке сверху вниз, от С-1 до С-7, на листе фанеры. Первые два и последний были, конечно, легкими. С-1, атлас, не был похож ни на один другой позвонок в позвоночном столбе, по сути, простое кольцо – без остистого отростка, без тела позвонка – своего рода воротник, на котором покоился череп. C-2, ось, имела гладкий направленный вверх столбик зубовидного отростка, по сути, ось, на которой вращался атлант, несущий череп, благодаря чему человек мог свободно поворачивать голову. И C-7 был больше, чем другие, так что это тоже было просто. Средние четыре было немного сложнее отличить, и Гидеон остановился на сравнении их по двое.

“Могу я задать тебе глупый вопрос?” сказал Фил. “Для чего ты все это делаешь?”

Гидеон продолжал работать. “Ну, я пытаюсь узнать немного больше – ах, это С-3, а это С-4 – о том, кем был этот парень, то есть каким он был”.

“Да, но какая разница, каким он был? Я имею в виду, кого это волнует? На самом деле нет способа идентифицировать его, не так ли?”

“Ну, нет, не мной ...”

“Он ничего не может с собой поделать”, - объяснил Джон. “Он никогда не встречал скелета, с которым не хотел бы познакомиться поближе. Ты уже должен был это знать ”.

Гидеон улыбнулся. “Никогда не знаешь, что найдешь”, - сказал он, когда вычислил последние два и выложил все семь в ряд. “Но всегда есть что-то интересное”.

Он наклонился вперед, чтобы изучить их, положив руки на фанеру. С кончика его носа на доску капал пот. Прошло несколько минут. Члены команды потеряли интерес и отошли на несколько ярдов вверх по течению, чтобы посидеть на гнезде из упавших стволов, закурить еще сигарилл и поболтать между собой. Фил потерял интерес и пошел присоединиться к ним, но Джон сел на бревно и остался наблюдать. Он видел, как Гидеон вытаскивал из шляпы слишком много удивительных и поучительных кроликов, чтобы уйти.

“Ах, есть кое-что интересное”, - сказал Гидеон через некоторое время, затем быстро погрузился в молчание, поднимая позвонки один за другим, разглядывая их, тыкая в них, поворачивая их снова и снова. Джон, хорошо привыкший к этому, терпеливо ждал, вертя – буквально вертя - большими пальцами.

Что привлекло внимание Гидеона, так это два нижних позвонка, С-6 и С-7. У обоих были довольно серьезные повреждения тел позвонков – толстых костных цилиндров, которые накладывались один на другой (разделенные только мягкими, мясистыми и так часто доставляющими неприятности межпозвоночными дисками), чтобы сформировать и придать прочность позвоночному столбу. У обоих тел был разрушенный, вдавленный вид, особенно спереди. Он показал их Джону, сравнивая со здоровым, солидным видом других.

“Вау”, - сказал Джон, опускаясь на колени в грязь рядом с Гидеоном, чтобы рассмотреть их поближе и потрогать. “Они выглядят… как будто кто-то просто схватил их плоскогубцами и выжал из них все к чертовой матери ”.

“На самом деле, это неплохая метафора, но то, что сдавливало, было позвонками над и под ними. Это компрессионные переломы, Джон. Они не сломаны в обычном смысле перелома - то есть они не сломаны, как в ‘разбиты на куски’ – они раздавлены. Давление на них сжало губчатую кость внутри.”

Джон держал C-7, водя пальцами по поверхности. “Итак, что могло бы сделать что-то подобное этому?”

“Ну, в большинстве случаев они связаны с остеопорозом, когда кость уже тонкая и слабая, и, возможно, человек падает и приземляется прямо на зад, и это прижимает позвонки друг к другу. Иногда человек даже не знает, что был перелом ”.

“Ты хочешь сказать, что это не больно?”

“О да, это действительно больно. Но это не похоже на то, когда ты на самом деле ломаешь ногу, или руку, или ломаешь ребра – когда это происходит, ты понимаешь это в ту же минуту, как это происходит. Но что–то вроде этого - он может просто подумать, что у него хроническая головная боль, или боль в шее от перенапряжения, или растяжение связок, или что-то в этом роде. Людям понадобятся месяцы, прежде чем они наконец обратятся к врачу ”.

Джон потрогал раздавленную часть и поморщился. “Чувак, я думаю, я бы знал это”.

“Но что интересно в этих конкретных костях, так это то, что у этого парня не было остеопороза. За исключением этих двух позвонков, все остальное, что осталось, в порядке. Это единственное, что в этом странно. Другое дело... ммм...”

“Другая вещь в том...?” Джон терпеливо подсказывал.

“Что вы не видите такого рода штуковины на шее. Обычно это происходит в нижней части грудных или поясничных позвонков, прямо на S-образном изгибе спины, потому что именно там сосредоточено давление на позвоночник – один из неудачных результатов нашего хождения на двух ногах вместо более разумных, сбалансированных четырех. Когда вы видите это в шейном сегменте, это обычно что-то вроде аварии на мотоцикле или автомобильной аварии, когда голова человека, скажем, ударяется о раму лобового стекла. Но в чем-то подобном можно было бы ожидать некоторой сопутствующей травмы, тогда как в этом случае на других костях ничего не заметно. Череп в порядке – кроме этой дырки, конечно, – нижняя челюсть в порядке, и ни один из остальных пяти позвонков не поврежден. На самом деле, единственные случаи, которые я могу вспомнить, сталкиваясь с подобными случаями, были… Будь я проклят. Возможно ли это...? Держу пари...” Он замолчал на середине предложения и рассеянно побрел вверх по течению, туда, где Фил и члены команды болтали как приятели на всю жизнь.

“Были чем?” Джон крикнул ему вслед. “Возможно ли что? Черт возьми, я бы хотел, чтобы ты не ...” Вздохнув и покачав головой, он последовал за ним.

Гидеон говорил по-испански. “Чато, на днях, в первый день круиза, когда мы все знакомились друг с другом, ты был там, стоял в стороне”.

“Да”, - осторожно сказал Чато.

“И когда Циско был представлен как Белый шаман, ты рассмеялся и назвал его как-то по-другому”.

“Я не имею в виду ничего плохого, сеньор, я просто шучу со своими друзьями, я очень ...”

“Нет, я понимаю это. Мне просто нужно знать, как ты его назвала ”.

Чато облизнул губы и посмотрел на своих приятелей в поисках помощи, но они тупо уставились на него в ответ.

“У тебя нет никаких неприятностей, мой друг; не о чем беспокоиться. Я не хотел тебя напугать.”

“Я позвонила ему… все называют его… белый молочник”.

“А, так я и думал”, - удовлетворенно сказал Гидеон. “И почему его называли Белым Молочником?”

“Какое это имеет отношение к ценам на чай в Китае?” Гидеон услышал, как Фил спросил Джона.

Объяснение Чато, поток перевозбужденного испано-английского пиджина, было слишком для Гидеона, и ему пришлось попросить Фила перевести. Фил слушал, кивая, затем объяснил:

Многие местные жители Икитоса окрестили Циско Белым молочником в саркастическую реакцию на его самовозвеличивающие упоминания о себе как о Белом шамане. Знания Циско о подлинном шаманизме, казалось, пользовались низкой репутацией у тех, кто “Прекрасно, прекрасно, но почему они называют его молочником, конкретно?”

“Потому что он такой и есть. Ну, не из тех, кто доставляет молоко – в Икитосе такого животного нет, потому что, по-видимому, его никто не пьет, – но неподалеку есть маленькая молочная ферма, где делают сыр, единственная амазонская молочная ферма, о которой они когда-либо слышали, и иногда он работал там, ухаживал за коровами, доил их, кормил их ...

“Что они означают, ‘маленькие’? Насколько велико слово "маленький’? Сколько коров?”

“Гидеон, какое, черт возьми, это имеет отношение к чему-либо?”

“Просто спроси их, Фил”.

Фил пожал плечами и спросил. “Говорят, может быть, дюжина. Может быть, меньше. Маленькие.” Еще одно пожатие плечами. “Что доказывает?”

“Что говорит о том, что он был недостаточно велик, чтобы сделать доильные аппараты стоящими. Коров доили бы вручную, старомодным способом”.

“Что доказывает?” На этот раз это был Джон.

“Много. На самом деле, это все решает.” Он вернулся туда, где лежали кости, поднял череп и с чрезвычайным вниманием вгляделся в лицо, которого там больше не было.

“Увы, бедный Йорик. Я знал его, Горацио”, - нараспев произнес Фил, когда члены экипажа, чувствуя себя все более неловко, тихо вернулись на корабль.

С полуулыбкой Гидеон медленно поднял глаза. “Я действительно знал его, Фил. Как и у вас двоих.”

Фил и Джон молча уставились на него.

“Это Циско”, - тихо сказал он.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Раздробленные шейные позвонки, объяснил он, были частью синдрома, известного судебным антропологам как “шея молокососа”.

Когда корову доили вручную, дояр садился на низкий табурет рядом с ней и наклонял голову под несколько неудобным углом к боку животного, одновременно протягивая руку снизу, чтобы произвести дойку. Пока никаких проблем. Но корова не стоит совершенно неподвижно, пока ее доят. Он шаркает ногами. Он перемещает свой вес. И когда он перемещает свою значительную массу вбок к доильщику, тот оказывается более или менее зажатым между коровой и испражнениями… с резко изогнутой шеей, то есть согнутой. Когда это происходит, позвоночный столб может “поддаться” в наиболее напряженной точке, в месте соединения шеи и туловища, где происходит сгибание. Другими словами, и без того согнутая шея гиперсогнута, и давление сосредоточено на двух нижних шейных позвонках, С-6 и С-7. Результатом – далеко не всегда, но достаточно часто – является раздавливание их шейных позвонков.

“Вот так”, - закончил он, снова поднимая два позвонка для осмотра. “Помнишь головные боли Циско? И то, как он держал голову, вроде как набок? Что ж, вы смотрите на причину.”

Джон посмотрел на них, озадаченно нахмурившись. “Да, конечно, все это отличная штука, док, но как это может быть Циско? Этого не может быть. Этот парень был убит во время поджога. Это было бы вчера днем когда-нибудь. Циско все еще был на лодке вчера днем. Он не спрыгивал почти до двух часов ночи сегодня ”.

“Неужели он? Мэгги не была настолько уверена, что это был он. И я бы сказал, что то, что мы здесь имеем, довольно убедительно свидетельствует о том, что это было не так ”.

“Ну, если это был не Циско, то кто это был?” Спросил Фил. “Я имею в виду, кто бы это ни сделал, он сбежал с корабля, верно? Значит, у него должно не хватать. Но кого не хватает? Все по-прежнему там ”. Он сделал паузу, его брови приподнялись. “Ну, все, кроме Скофилда, конечно”.

Эта мысль заняла их на несколько секунд сосредоточенного размышления, но никто из них не смог найти способ разобраться в этом.

“Может быть, это был другой член экипажа”, - предположил Фил. “Нам нужно связаться с Варгасом и выяснить, не пропал ли один из них. Давай вернемся на лодку ”.

Но Гидеон теперь был в полной профессиональной готовности, его больше интересовали мертвые кости, чем живые головоломки. “Кто бы это ни был тогда, сейчас это Циско, и интересный вопрос заключается в том ...”

“Мы действительно так уверены?” Спросил Фил. “Ладно, я покупаю доильную шейку, это интересно, но разве не может быть других молочников?”

“Фил прав”, - сказал Джон. “Даже если это единственное молочное хозяйство в округе – чего мы точно не знаем, – должно быть, дойкой занимались и другие люди, поскольку Циско работал там лишь изредка. Ты должен доить коров каждый день, ты не можешь просто делать это, когда тебе захочется ”.

“И какова вероятность столкнуться в этой поездке с двумя доярками?” Сказал Гидеон. “Но забудь на минутку о шейке доярки”. Он наклонился, чтобы отодвинуть позвонки и поднять череп. “А как насчет этой работы из золотой фольги? Как ты это объяснишь? С Cisco это просто. Он, должно быть, жил в районе Бостона, когда учился в Гарварде тридцать лет назад. Множество хороших стоматологов - и в семидесятых золотая фольга все еще была бы популярна. У скольких других работников молочной промышленности Амазонии была бы такая работа во рту?”

“Ладно, эта часть имеет смысл”, - сказал Фил. “Мы не собираемся спорить с вами о судебной экспертизе. Но время не решает. Циско ни за что не смог бы добраться сюда вовремя, чтобы устроить пожар ”.

“Что ж, давайте подумаем об этом”, - сказал Гидеон. “Скажите мне, когда в последний раз кто-нибудь точно его видел?”

“Насколько я знаю, это было вчера днем”, - ответил Джон после минутного раздумья. “Помнишь? Он отменил поход и вернулся в свою каюту. И он не пришел на ужин ”.

“И позже его не было на крыше”, - добавил Фил. “Я помню, Тим выглядел немного разочарованным, потому что его приятель не появился. Ему было интересно, знает ли кто-нибудь, где он был. Никто этого не делал ”.

“Правильно. Так что, если никто не видел его все это время, никто не может с уверенностью сказать, что он был в своей каюте - или даже все еще на лодке. Откуда нам знать, что он просто не убежал в джунгли, пока мы все еще были пришвартованы? Это было задолго до пожара ”.

“И что делать?” - спросил Фил. “Выстрелить прямо здесь и дать себя убить?”

“Почему бы и нет?”

“Нет, док, ты не думаешь”, - сказал Джон. “Тот поход в джунгли немного поджарил твои мозги. Теперь смотри: когда Циско отменил вчерашний поход и исчез от нас, было, может быть, три часа дня, верно? ”

“Правильно”.

“И пожар здесь, на складе, произошел около пяти часов, два часа спустя”.

“Правильно”.

“А "Аделита" вчера снова заработала во сколько?”

“Сразу после ужина, чуть позже шести”, - сказал Гидеон. “Мы все еще пили кофе”.

“Ладно. И мы добрались сюда только около пяти утра, так что нам потребовалось одиннадцать часов, чтобы добраться туда, и всю дорогу мы делали шесть или семь узлов – ну, за исключением часа или двух, когда мы искали Скофилд, так что, допустим, расстояние должно было составлять минимум пятьдесят миль, я прав?”

“Да...” О, боже, подумал он, когда, наконец, запоздало понял, к чему клонят Фил и Джон. Возможно, его мозги были немного перемешаны. Они были абсолютно правы; как это мог быть Циско? Что бы ни говорили кости, это было невозможно. Он должен был быть в двух местах одновременно.

“Я понимаю...” - начал он, но остановил себя прежде, чем слова слетели с его губ. Джону не очень часто удавалось выиграть с ним сократовский спор, и Гидеон не хотел лишать его этого опыта.

“Итак, - торжествующе заявил Джон, - вы не хотите рассказать мне, как Циско смог победить здесь? Как он мог покрыть пятьдесят миль за два часа? Там нет никаких дорог. Что он сделал, убежал?”

Нахмурившись, искренне озадаченный, Гидеон покачал головой. “Ты прав, это не вычисляется, не так ли? И все же я не могу заставить себя поверить… Я имею в виду шансы против... ” Его лицо просияло. “Подожди минутку. Может быть, только может быть, это действительно вычислительно. Может быть, он действительно побил Аделиту здесь!”

Теперь была их очередь выглядеть смущенными. “Расправься сама, Люси”, - сказал Фил.

“Возвращайся на лодку”, - сказал Гидеон. “Нам нужно кое-что проверить”.

Они отнесли кости обратно на "Аделиту" на фанерном квадрате, оставили их на кровати в каюте Гидеона и отправились на поиски Варгаса. Они нашли его в рулевой рубке с Чато, очевидно, готовящимся снова отправиться в путь для "Летиции", но прежде чем они открыли дверь, он как-то украдкой выскользнул им навстречу, закрыв за собой дверь. Путешествие началось всего пять дней назад, но капитан выглядел так, словно постарел на двадцать лет.

“Профессор, вы сказали им”, – он указал на Джона и Фила, – “что произошло?”

“Да, я это сделал”.

“Все?”

“Да”.

Его лицо вытянулось. “Ты… ты рассказала кому-нибудь еще?” Он все еще дрожал, как и его английский.

Все трое отрицательно покачали головами.

“Я хочу попросить тебя о большом одолжении”. Он прикусил губу и умоляюще посмотрел на них. “Я никогда раньше не делал ничего подобного. Я больше никогда этого не сделаю, клянусь! Был весь в доктора Скофилда. Пожалуйста, больше никому не рассказывай ”.

“Да, но разве другие уже не видели, как ты выбрасывал кофе за борт?” Спросил Фил.

“Да, конечно, и я им все объяснил”.

Как оказалось, не совсем все. Он добросовестно рассказал им основные подробности всего, что произошло – о “камнях”, спрятанных в пакетиках из-под кофе, о посыльных, которые должны были забрать его на складе, о вынужденной встрече с Гуапо, о причине, по которой пакеты были выброшены в реку, и так далее. Все, что он опустил, - это тот маленький факт, что он что-то знал об этом до того, как Гуапо сообщил (к ужасу и изумлению Варгаса), что "Аделита" перевозила кокаиновую пасту. Все это было делом рук Скофилда, совершенное без ведома Варгаса. Варгас был просто невинным, ставшим жертвой хитрого преступника.

“И они в это поверили?” - спросил Джон.

Варгас жалобно пожал плечами. “Я надеюсь”. Он ждал их ответа, как будто его жизнь была в их руках, что не было таким уж большим преувеличением. “Я не хочу попасть в тюрьму!” - выпалил он.

“Тебе решать, Джон”, - сказал Гидеон, и Фил выразил свое согласие кивком.

Гидеон был готов поверить Варгасу, когда тот сказал, что это был его первый опыт транспортировки наркотиков и что он был достаточно напуган Гуапо, чтобы никогда больше этим не заниматься. Его склонностью было согласиться с ним, позволить бедняге оставить все это позади, и он знал, что Фил, будучи Филом, будет чувствовать то же самое, только сильнее. Но Джон был арбитром в таких вопросах, и Гидеон, честно говоря, не знал, что бы он сделал. Он мог быть непреклонным, когда дело доходило до нарушения закона, особенно в отношении торговли наркотиками, но он также был по-настоящему хорошим парнем с большим сочувствием к людям, попавшим в беду.

“Я приму все во внимание, капитан”, - сказал он наставительно. “На данный момент мы оставим это при себе. В долгосрочной перспективе нам придется посмотреть ”.

Глаза Варгаса закрылись от облегчения. Очевидно, он воспринял это (как и Гидеон) как означающее, что он сорвался с крючка.

“Но я скажу тебе вот что: если я когда-нибудь снова услышу твое имя в связи с торговлей наркотиками - даже подозрение в связи – а у меня есть свои контакты – я немедленно свяжусь с перуанскими властями. Ты понимаешь?”

Глаза Варгаса затуманились. “Да благословит тебя Бог, Хуан”. Он выглядел так, как будто мог бы поцеловать Джону руку, если бы ему дали шанс. “Да благословит вас всех Господь”.

“Мы хотели тебя кое о чем спросить”, - смущенно сказал Гидеон. “У вас есть карта реки, на которую мы могли бы взглянуть?”

“Таблица? Ты имеешь в виду морскую карту? Из Рио-Хаваро? Такого понятия не существует. Все, что там есть, - это карта ”.

“Это подойдет”.

“Приди, это внутри”.

К задней стене рулевой рубки была прикреплена узкая карта длиной в четыре фута, на которой была изображена змееподобная река, от того места, где она впадает в Амазонку, до того места, где она соединяется с ней у Летиции. Его складывали и разворачивали так много раз, что он разваливался на сгибах, несмотря на несколько пожелтевших слоев прозрачной ленты, проложенных вдоль них.

“Не могли бы вы показать нам, где мы остановились вчера днем?”

“Ммм...” Прикидывая, Варгас описал пальцем маленькие круги и опустил его на точку. “Вот”.

Гидеон положил на него указательный палец правой руки и оставил его там. “А склад, где это было?”

При этом ненавистном слове лоб Варгаса болезненно сморщился, но он указал на другое место. “Вот. San Jose de Chiquitos.”

Гидеон понял, что задерживал дыхание. Теперь он удовлетворенно выдохнул. Вот. Он был прав. Он положил указательный палец левой руки на это место и улыбнулся. “Видишь?”

“Вау”, - сказал Джон.

“Вау”, - сказал Фил.

Это было настолько очевидно, что не требовалось никаких объяснений. Указательные пальцы Гидеона были всего в дюйме друг от друга, примерно в двух милях. Поскольку Джаваро представлял собой гигантскую серию волнистых изгибающихся петель, местами он загибался назад, создавая узкие горловины шириной всего в две-три мили. Склад и место, где они остановились вчера – место, где в последний раз видели Циско, – находились по обе стороны от одной из этих шей, прямо напротив друг друга. Таким образом, в то время как "Аделите" приходилось преодолевать широкую дугу в пятьдесят или шестьдесят миль, чтобы добраться от одного к другому, "Циско" нужно было всего пересечь двухмильную полосу суши. Конечно, в душных, жестоких, неумолимых джунглях, но Циско было не привыкать к этому. Два часа дали бы ему достаточно времени, чтобы добраться до склада и устроить пожар. И поранился при этом гвоздодером.

Вопрос был: почему? Гуапо сказал, что “мой мужчина” устроил пожар. Но, конечно же, Циско – бедный сбрендивший Циско – не мог быть связан с Эль Гуапо?

“Ах, но он мог, он мог!” Варгас плакал. “Раньше он выполнял поручения некоторых из этих людей – грязную работенку, которую они не хотели выполнять для себя”. Теперь, когда худшее, по-видимому, было позади, он снова легко владел английским. “Конечно, они, вероятно, заплатили ему несколько солей, чтобы вправить это. Вот и ответ ”.

Дальнейшая дискуссия, продолжавшаяся несколько минут, наметила вероятный сценарий: Гуапо или его представитель связался с Cisco, когда узнал, что Cisco будет на "Аделите", или, возможно, Cisco связалась с Гуапо, чтобы узнать, есть ли какая-нибудь небольшая платная услуга, которую он мог бы оказать. И Гуапо поддержал его в этом. План, и он был хорошим, теперь казался очевидным. Когда они останавливались для своего похода накануне – и, что характерно, именно Циско выбрал место для швартовки – Циско отменял поход в деревню шамана и говорил, что возвращается к лодке. Вместо этого он пешком направлялся на склад и поджигал его. Когда на следующее утро появлялась "Аделита" и пассажиры выходили, чтобы осмотреться, он возвращался на судно вместе с ними. Никто, вероятно, не заметил бы, что он не отделался этим. Зачем им это?

Присутствие двух смотрителей, которые так все испортили, вероятно, было неожиданностью как для Циско, так и для Гуапо. В конце концов, склад в то время был пуст и будет пуст до тех пор, пока "Аделита" не выгрузит свой груз. Зачем беречь это раньше? Возможно, он был пуст неделями. Гуапо, несмотря на его самопровозглашенную осведомленность обо всем, что происходило в провинции Северное Лорето, вполне мог не знать, что двое мужчин прибыли пораньше, чтобы приступить к строительным работам.

И вот Циско – Фрэнк Молина, блестящий аспирант Гарварда, многообещающий этноботаник, – который тридцать лет назад едва не погиб от отравленного дротика из духового ружья, оказался в одной из самых отдаленных рек мира, погибший от еще более странного оружия, его череп был пробит двухдюймовым кровельным гвоздем. Корм для рыб.

Маленькие крошечные зубки.

Это оставило один важный вопрос без ответа. Если Циско был убит в Сан-Хосе-де-Чикитос накануне днем, кто же напал на Мэгги на лодке той ночью?

ДВАДЦАТЬ

Это должен был быть Скофилд, таково было общее мнение.

“Это, должно быть, доктор Скофилд”, - сказал Тим тем же недоверчивым тоном, каким только что это сказал Дуэйн, а до него Мел.

“Это также объясняет, почему никто не слышал больше двух всплесков”, - добавил Мел. “Это все, что там было. Циско никогда не выбрасывал Ардена за борт. Как он мог? Циско даже не было там. Сначала ты вошла, Мэгги – плесни разок – а потом Арден прыгнула за тобой. Выплескиваем два. Конец брызгам. Все сходится ”.

Они наполовину покончили с ужином, фруктовым салатом, за которым последовала клейкая смесь из бобового пюре, курицы и риса, которую, как сказал им бодрый, сильно помолодевший Варгас, называли таку-таку, национальное рагу Перу (все, что они ели, казалось, было чем-то национальным в Перу), и они потратили последние двадцать минут на то, чтобы прийти к этому выводу.

За исключением Мэгги. Она съела всего несколько кусочков салата и не вернулась к буфетному столу за тушеным мясом, и она просто продолжала качать головой, отказываясь принимать это. “Это не могло быть. Нет. Не Арден. Почему, во имя всего Святого, он хотел меня убить?”

Но других возможностей просто не было, Дуэйн указал ей на это во второй или третий раз. Варгас уже сказал им, что все члены экипажа все еще на борту, в результате чего пропавшими без вести остались только Циско и Скофилд. Несколько оставшихся костей Циско теперь покоились в черном пластиковом пакете для мусора в трюме – фактически, в двух слоистых мешках для мусора, поскольку к настоящему времени стал заметен усиливающийся неприятный запах. После которых остался только Скофилд.

“Сейчас, подожди минутку”, - сказала Мэгги. “Почему это не мог быть кто-то из команды? Может быть, когда мы развернули корабль, чтобы отправиться на поиски Ардена, он вернулся на борт. Почему это невозможно?”

“Забрался обратно на борт движущегося корабля?” Спросил Джон. “В темноте?”

“Ему могли бы помочь другие, не так ли? Ты вытащил меня ”.

“Корабль был остановлен. Это не прекратилось, когда мы вернулись в поисках Скофилда ”.

Мэгги нетерпеливо покачала головой. “Ну, я не могу объяснить всего, что произошло. Все, что я знаю наверняка, это ...”

“Мэгги, какого роста был мужчина, который напал на тебя?” Спросил Гидеон.

“Какого роста? Понятия не имею. Я же говорил тебе, все произошло так быстро, так шокирующе ...”

“Он был выше тебя?”

“Я не знаю”.

“Он был такого же роста, как ты?”

“Я...” Она поняла, к чему он клонит. “Ты прав, Гидеон, они все индейцы, не так ли? Меньше, чем я. Я бы заметила, если бы ему было всего пять футов три дюйма или пять футов четыре дюйма. А он не был ”.

“Ну, тогда...”

“Ну, тогда это был не кто-то из команды”, - упрямо сказала она. “Это вряд ли доказывает, что это был Арден”. Она развела руками, жест разочарования. “Ладно, он торговец наркотиками. Это достаточно безумно, но я принимаю это. Но сказать, что он ... убийца, что он пытался убить меня ... И, кроме того, я не слышал, чтобы кто-нибудь объяснил, почему - или что он делал на палубе, разговаривая сам с собой в ... в ночной рубашке или что-то в этом роде, или что это была за возня, которую я слышал, или ...

“Потом я заглянул в комнату Арден”, - сказал Джон. “Ничего не было нарушено. Если вы слышали возню, то она доносилась откуда-то еще ”.

“Нет, я совершенно уверен ...”

“ Ты уверен? Ты сказал, что спал. Ты уверен, что тебе это не приснилось?”

“Ну… хорошо, я признаю тебя, это могло быть, это могло быть сном. Тогда давайте отложим в сторону драку. Но предположить, что это был Арден, который...” Она скрестила руки. “Нет, мне жаль”.

“Мэгги”, - задумчиво сказала Мел, “как от него пахло? Человек, который выбросил тебя за борт.”

Этот вопрос, как и большинство других, казалось, разозлил ее. “Как от него пахло? Ты имеешь в виду, от него пахло грязью или ...

“Не-а. Арден, тем не менее, был постоянным курильщиком трубки. У моего брата тоже всегда во рту трубка, и запах впитывается не только в его одежду и волосы, он впитывается в него самого. Это выходит из его пор. Подойди к нему поближе, и ты не сможешь удержаться от этого запаха. Ты помнишь что-нибудь подобное?”

Хорошее замечание, подумал Гидеон. Курильщики действительно пахнут своим табаком – курильщики трубок, казалось, больше, чем кто-либо другой, – и он сам заметил сладкий аромат кокоса и ванили, который витал вокруг Ардена.

Но Мэгги отвергла это, нетерпеливо покачав головой. “Нет, я не ...” Она резко остановилась, уставившись в никуда, ее мысли явно обратились внутрь. “О Боже мой”, - медленно произнесла она, глядя на каждый из них. “Я действительно почувствовал это. Я понюхал это и не понял, что это было. Я думал, это что-то, что курил Циско, что-то знакомое ... марихуана… только пахло не совсем марихуаной. Сладковатый, да, но другой. Наверное, я предположил, что это было что-то еще в этом роде, я не знаю, что-то из здешних мест. Но это было не так. Это была смесь Arden's Sultan's Blend – он привозит ее из Англии – как я мог этого не понять? Мне просто никогда не приходило в голову подумать, что ... что...”

Она качала головой взад-вперед, сложив руки домиком перед ртом. “Боже мой… это так невероятно… Арден. Но почему?”

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Но почему?

Этот вопрос занимал их всю оставшуюся часть ужина, но никаких убедительных или даже заслуживающих доверия ответов не появилось, и поток идей замедлился и в конце концов прекратился. Все устали. Все пропустили большую часть сна предыдущей ночью. Как только с десертом из рисового пудинга было покончено, люди начали расходиться, говоря о том, чтобы пораньше лечь спать. В ту ночь не было бы дружеского собрания под звездами. Утром они должны были добраться до Летиции, и никто не знал, что их ожидало, когда полиции сообщили о странных событиях последних нескольких дней. Джон сказал им, что их всех вполне могут задержать – их наверняка допросят – и им не повредит хорошо отдохнуть. Колумбийская полиция не входила в число самых внимательных сил в мире.

Фил ушел стирать одежду, Джон куда-то исчез, а Гидеон отправился в корабельную “библиотеку”, двухфутовую полку с засиженными мухами романами на немецком, испанском и английском языках, по-видимому, ни одному из них не было меньше пятидесяти лет. Он нашел пыльный экземпляр "Главной улицы" Синклера Льюиса и отнес его в салон, надеясь почитать пару часов на вечернем ветерке и успокоить свой разум. Это был адский день. Но поза, которую он выбрал – развалившись на одном стуле, положив ноги на другой, оказалась слишком удобной. Прошло совсем немного времени, прежде чем книга раскрылась на его коленях и упала на палубу.

“Привет... Док”. Джон тряс его за плечо.

Он спал глубоким сном без сновидений. “Который час?” - спросил он, не желая открывать глаза.

“Который час? Уже семь часов. Какая разница, который час?” Он был полон нетерпения и энтузиазма. “Да ладно, ты дремал целый час. Открой глаза, проснись – я хочу тебе кое-что показать. Давай. Привет.” Еще больше тряски.

Гидеон сердито почистил свою руку. “Ладно, ладно, не придирайся”. Он с трудом открыл глаза по одному за раз, неохотно спустил ноги со стула, потянулся и встал.

Джон стоял там, подпрыгивая на цыпочках и держа в руках конверт из плотной бумаги. Рядом с ним был Фил, выглядевший более тощим, чем когда-либо, в одних только своих мешковатых шортах и паре шлепанцев.

“Все мои рубашки в раковине”, - объяснил он.

“Правда? Все они оба?” Гидеон зевнул и еще раз потянулся. “Все в порядке, я проснулся. Что за волнение?”

“Не спрашивай меня”, - сказал Фил. “Спроси его. Он практически вытащил меня из моей комнаты за шиворот ”. Он нахмурился. “У людей есть загривки?”

“Ну, видите, все это не имело для меня смысла”, - сказал Джон, подталкивая их к лестнице, “поэтому я бродил вокруг, рассматривая вещи, пытаясь увидеть все, знаете, под новым углом. Я снова пошел посмотреть на комнату Скофилда, я посмотрел на комнату Циско, я прошелся по кораблю практически сверху донизу, чтобы посмотреть, что я мог увидеть. И я нашел кое-что на крыше, что меняет все ”.

“Крыша?” Гидеон повторил. “Где в это входит крыша?”

“Это то, что я собираюсь тебе показать. Мне нужны свидетели ”. И затем, многозначительно: “Вероятно, вам придется дать показания позже”.

Оказавшись на крыше, он отнес их в самую дальнюю часть, где Скофилд по вечерам уединялся за дымовой трубой. Солнце все еще стояло над горизонтом, но оно опустилось за вечернюю полосу облаков, и было вполне сносно находиться на открытом воздухе, особенно на ветру, который поднимался каждый вечер.

“Ой”. Один из шлепанцев Фила зацепился за одну из стоек, к которым были прикреплены две оттяжки, которыми крепилась дымовая труба.

“Осторожно, Фил!” Джон воскликнул. “И, ради Христа, держись подальше от другого!” Это увещевание, достаточно выразительное для начала, стало еще более убедительным, когда он схватил Фила за локти, приподнял его всем телом и опустил на три фута правее. “На самом деле, не двигайся. Господи.”

Фил покорно позволил перенести себя, но выглядел озадаченным. “Что в этом такого?”

“Дай мне минуту, и ты увидишь. Оглянитесь вокруг, ребята. Что ты замечаешь в этом отличии?”

“Откуда?” Сказал Гидеон. Он смахнул струйку едкого дыма, которая поднималась из дымовой трубы.

Джон тоже отмахнулся от этого. “От того, что было прошлой ночью, и позапрошлой ночью, и за ночь до этого. Что изменилось?”

Гидеон и Фил огляделись вокруг. “Куда именно мы должны смотреть?” Спросил Фил.

“Прямо здесь. Прямо там, где мы стоим ”.

“Ну, - сказал Фил, - это ведь то место, где был Скофилд, верно?”

Джон кивнул. “Правильно. Сидит прямо здесь, в своем шезлонге ”.

Фил пожал плечами. “Дай нам подсказку”.

“Я просто дал тебе подсказку”.

“Вот его чайник и чашка, все еще на полу”, - сказал Гидеон, “и тарелка с крошками внутри. Ну, чашка на боку, ты это имеешь в виду?”

“Это, вероятно, имеет значение, но нет, это не то, что я имею в виду”.

Гидеон развел руками. “Я не знаю, Джон. Как насчет того, чтобы посвятить нас в это?”

Джон несколько сердито скрестил руки на груди. “Для парня, который, несомненно, любит не торопиться, рассказывая другим людям о своих блестящих выводах, ты немного нетерпелив, когда оказываешься на другом конце провода”.

Гидеон увидел в этом справедливость. “Я прошу у вас прощения. Пожалуйста, продолжайте ”.

“Где его кресло, док?”

Гидеон нахмурился. “Его, э-э, кресло”.

“Да, его стул”.

“Я не знаю. Я думаю, кто-то передвинул его ”.

“Правда? Посмотри вокруг. Никто не трогал ни один из остальных. Они все там, где были прошлой ночью, примерно, во всяком случае. Вот где мы были, вот где...”

“Ладно, значит, кто-то отнес это вниз”.

“Зачем кому-то таскать пляжный стул вниз? За исключением столовой и салона, это единственное место, где для этого достаточно места. И я уже проверила столовую и салон. Этого там нет. Кроме того, у кого хватит наглости отобрать кресло Скофилда?”

“Хорошо, тогда, может быть, команда была здесь, наверху, убиралась”.

“Они вымыли его стул, но они не вымыли чайник и чашку, которые он оставил на полу? Нет, никуда не годится. Кроме того, я поговорил с Варгасом. Команда вообще не выполняла здесь никакой работы. Он даже не знал, что мы пользовались крышей ”.

“Ладно, мы уже сдаемся”, - сказал Фил. “Где это?”

“В реке”, - торжествующе сказал Джон, - “вероятно, в доброй сотне или ста пятидесяти милях назад”.

“И почему это?” - спросил Гидеон.

“Потому что кто-то бросил это ... вместе со Скофилдом”.

“Ты меня запутал”, - сказал Фил.

“Это не Скофилд выбросил Мэгги за борт”, - сказал Джон. “Этого не могло быть. Он уже был в реке. Кто-то бросил и его туда ”.

“Но она почувствовала запах его трубочного табака”, - указал Фил.

“Может быть, она почувствовала запах чьего-то трубочного табака”, - сказал Джон. “Или, может быть, ей это показалось. Ей показалось, что она услышала возню, не так ли? Нет, Арден ушел. Мертвы”.

“И откуда ты это знаешь?” - спросил Гидеон.

“Ну, я этого не знаю...” Он улыбнулся. “Это то, что вы назвали бы ‘непроверенным предположением’, которых вы выдвинули множество, док, но все это складывается, и это также объясняет несколько вещей. В комнате Скофилда прошлой ночью никто не спал, помнишь? Ну, причина очевидна: он так и не лег спать, возможно, вообще никогда не возвращался в свою комнату. Он был здесь, наверху, вероятно, спал ...”

“Наверное, спятил с ума”, - поправил Фил.

“Вероятно, что кому-то было бы еще проще сбросить его с толку”.

“Но почему?” Спросил Гидеон.

“И кто?” - спросил Фил.

Джон покачал головой. “Этого я не могу тебе сказать. Я еще не дошел до этого ”.

“И что потом? Затем он, кто бы это ни был и по какой причине, спустился вниз, и Мэгги услышала его, и он тоже бросил ее? А потом прыгнул сам?”

“Да, это то, что я предполагаю. Если только не было задействовано более одного человека, о чем следует помнить ”.

“Но как он вернулся на корабль?” Спросил Гидеон. “Когда мы вытащили Мэгги из воды, все стояли там, совершенно сухие. Все, кроме Скофилда ”.

Джон пожал плечами. “Эй, послушай, все, что я могу тебе сказать, это то, что я могу тебе сказать”.

“Зачем избавляться от стула?” Спросил Фил.

“Ах, видишь, это важнейшая часть всего этого. Скофилда, должно быть, треснули по голове, или ударили ножом, или что-то еще, в чем была кровь, и, естественно, она попала на стул. Так что это тоже должно было исчезнуть, иначе кто-нибудь обязательно понял бы, что произошло. Что теперь, потом?” - сказал он в ответ на направленные на него недоверчивые взгляды. “Ты не купишься на это?”

“Дело не в том, что я на это не купился”, - осторожно сказал Фил. “Это правдоподобно. То есть, это неправдоподобно, но...

“Джон, я думаю, Фил имеет в виду, что на данный момент нам не помешало бы немного проверить предположение”, - сказал Гидеон. “Чему мы должны быть свидетелями? На что мы собираемся опираться? Стул, которого там не было?”

“Если бы вы, ребята, позволили мне закончить, вы бы узнали”. Он прочистил горло. “Теперь, джентльмены, позвольте мне обратить ваше внимание на, как вы это называете, стойку ... Нет, не на ту, за которую вы зацепились, Фил. Другой.”

Они посмотрели на это. Как и его товарищ в шести футах от нас, это был кусок углового железа длиной в фут, прикрепленный своим нижним концом к металлической пластине, которая затем была прочно прикручена к полу, то есть к верху крыши. В ее верхнем конце были просверлены два параллельных отверстия, и через них была протянута, завязана узлом и отрезана одна из двух оттяжек, которые стабилизировали дымовую трубу.

“Не сама стойка, - сказал Джон, когда ответа не последовало, - а пол рядом с ней. Вот здесь.”

“Ты имеешь в виду эти пятна?” Спросил Фил. “Это то, о чем ты говоришь?”

“Чертовски верно, именно об этом я и говорю. Док, на что они, по-вашему, похожи?”

Гидеон пожал плечами. “Может быть что угодно”.

“Представь, что ты известный судебный антрополог. Притворись, что ты ищешь подсказки.”

“Ну, я знаю, что я должен думать. Я должен думать, что это кровь, верно? И, я думаю, это может быть кровь ”. Положив руки на колени, он наклонился ближе. “Также может быть старый томатный сок, или кетчуп, или ...”

“Что бы кетчуп мог здесь делать?” Спросил Фил. “В Перу даже не используют кетчуп”.

“Дело не в этом”, - раздраженно сказал Джон. “Дело в том, что я держу пари, что это кровь, и я держу пари, что это кровь Скофилда. Смотри, здесь еще немного брызг, прямо на самом краю. Была ночь. Тот, кто это сделал, не увидел бы их и в любом случае не стал бы беспокоиться о них, потому что кто заметит несколько пятен на полу? ”

“Но ты это сделала”, - сказал Гидеон.

“Чертовски правильно я сделал. Я уже сделала снимки, и я хотела, чтобы вы увидели пятна, прежде чем я возьму кровь. Я был бы очень удивлен, если бы тест ДНК не показал, что они принадлежат Скофилду ”.

Гидеон с сомнением кивнул. “Ну, тест ДНК все уладил бы, все в порядке. Хотя до этого еще долго добираться ”.

“Кровь вся высохла”, - сказал Фил. “Как вы собираете засохшую кровь?”

“Не проблема”, - сказал Джон. “Смотри и учись”.

Из конверта из манильской бумаги он достал некоторые вещи, которые получил от Варгаса: лезвие бритвы с одним лезвием, несколько листов белой бумаги и несколько конвертов размером с письмо, на последних предметах был нанесен впечатляющий логотип Amazonia Cruise Lines с толстым тиснением.

Бритвой он соскреб покрытые коркой коричневые пятна возле стойки на одном из листов, а те, что у края крыши, - на другом. Затем оба листа были свернуты, чтобы сохранить материал внутри, и вложены в конверты поменьше, которые затем были помещены в большой конверт из манилы.

“Вы заметите, что я еще не запечатал конверты”, - объяснил он для Фила. “Я использую немного воды из раковины вместо того, чтобы облизывать их. Я не хочу рисковать и загрязнять их своей ДНК ”.

“Я знал это”, - сказал Фил.

Конверт из манильской бумаги и его содержимое были оставлены на одной из полок алькова в каюте Джона. Его кондиционер, который теплолюбивый Джон ранее установил на среднюю мощность, теперь был настроен на максимо. “Копам лучше это оценить”, - сказал он. “Я собираюсь замерзнуть сегодня вечером”.

“Да,” сказал Гидеон, “температура может упасть до девяноста. Может быть, Варгас сможет достать тебе пару одеял ”.

ДВАДЦАТЬ ДВА

“У меня все еще проблемы с трубочным табаком”, - сказал Фил. “Мэгги казалась почти уверенной, что она почувствовала это”.

“После того, как кто-то предложил ей это”, - указал Гидеон.

Они вышли из каюты Джона, едва достаточной для того, чтобы вместить их троих, в пустынный салон, сначала остановившись у буфетного стола в столовой, чтобы принести стаканы с водой и корзину фруктов на закуску – бананы, мандарины и какие-то предметы, которые выглядели как огурцы, но у которых, по словам Фила, были мягкие внутренности, по вкусу напоминающие сахарную вату со вкусом лимона, что они и сделали.

“Да, кое-кто”, - сказал Джон и многозначительно посмотрел на них, оторвавшись от мандарина, который он чистил. “Мел”.

“Но она даже знала марку”, - сказал Фил.

“Конечно, именно так она думает сейчас. Но вы должны помнить, что в то время она была в состоянии шока. Она не помнила никакого запаха, пока Мел не заговорил об этом ”.

“Так ты голосуешь за Мел?” Сказал Гидеон.

“Нет, но я бы тоже не исключал его. Он был очень зол на него из-за книги, не забывай об этом ”.

“Назови мне кого-нибудь, кто не был на него зол”, - сказал Фил. “А как насчет того, что он облапошил Тима в своей диссертации?”

“Это правда”, - согласился Джон. “И Дуэйн тоже что-то имел против него”.

“Он сделал?” - спросил Фил.

“О, конечно, вы могли бы сразу это заметить”, - сказал Гидеон. “Когда Скофилд начал говорить о своей дочери – дочери Дуэйна – Дуэйн выглядел так, как будто хотел убить его на месте”.

“О да, вы, ребята, упоминали это раньше. Я никогда этого не замечал ”.

Гидеон улыбнулся. Таким уж был Фил, быстро замечающий хорошие стороны людей, ненаблюдательный до тупости в том, что касалось других. “Я предполагаю, что она рассказала своему отцу кое-что о поведении Скофилда, что его расстроило”.

“Не слишком сложно представить, что”, - сказал Джон. “Ладно, значит, если они все имели зуб на Скофилда ...”

“Да, но кто имел зуб на Мэгги?” Спросил Гидеон. “Вот в чем проблема, с которой я сталкиваюсь. Зачем пытаться избавиться и от нее тоже? Что все это значило? Когда мы все думали, что это Cisco, это имело некоторый смысл, потому что Cisco была достаточно сумасшедшей, чтобы сделать что угодно. Но теперь мы знаем, что это был не Циско, и если твоя гипотеза верна, Джон – о том, что Скофилда сбросили с лодки с крыши, – тогда это означает, что тот, кто это сделал, затем спустился на палубу кают-компании и стоял вокруг, производя какой-то шум, пока Мэгги не вышла из своей комнаты, после чего он схватил ее и швырнул в реку. Почему? Какой в этом смысл? Теперь, если Мэгги ...”

“Трое самых красивых парней на корабле говорят обо мне?” - спросила Мэгги, которая спустилась вниз со своей пустой литровой бутылкой из-под воды. “Успокойся, сердце мое”.

Джон рассмеялся. “Как поживает лодыжка, Мэгги? Я вижу, ты снял повязку ”.

“Ах, это. Все в порядке, далеко не так плохо, как казалось. Видишь?” Она положила ногу для осмотра на стул, и действительно, когда кровь была стерта, стало видно, что это приятная, чистая рана, как и положено ранам: без истертых, рваных краев, без отвратительных, расходящихся розовых щупалец инфекции, без углубляющихся сине-коричневых кровоподтеков на окружающей коже.

“Выглядит неплохо”, - согласился Гидеон. “Но я бы на твоем месте все равно держал это в секрете. Она открыта, и здесь растет много странных вещей ”.

“Ты говоришь мне”, - сказала она. “Ну, я просто спустился, чтобы налить себе воды ...” Она неловко замолчала. “Э-э, Гидеон, я, э-э, просто хочу еще раз поблагодарить тебя”. Это была одна из немногих вещей, которые он слышал от нее без малейшего намека на сарказм или иронию. “Ты спас мне жизнь. Ты рисковал своими, чтобы сделать это. Я бы не продержался и двух минут ”.

“О, черт возьми...”

“И” – она криво усмехнулась – “Мне действительно жаль, что я тебя ударила. Как губа?”

Он засмеялся. “Забудь об этом, Мэгги, с губой все в порядке. Однако, ” и он ткнул в нее пальцем, “ ты все еще должна мне то пиво.”

Когда она вошла в столовую, Гидеон погрузился в задумчивое молчание, в то время как Фил и Джон продолжали обмениваться идеями. Гротескная мысль, почти слишком причудливая, чтобы рассматривать ее всерьез, начала терзать его. Возможно ли, что у них это было неправильно, что у всех это было неправильно?

Он встал, подошел к перилам, не говоря ни слова– “Мы чем-то обидели этого парня?” – Спросил Фил у Джона - и уставился вдаль, на стену темнеющего зеленого цвета, его руки рассеянно скользили взад-вперед по тиковым перилам, окрашенным в черное дерево, теплым и гладким под его ладонями. Дымящийся, все еще дождевой лес, который здесь, на Джаваро, был намного ближе, чем на Амазонке, монотонно скользил мимо. Под ним коричневая река шепталась о металлический борт корабля. Гидеон не видел джунглей, не слышал шума воды. Его разум был поглощен тем, что тыкал, как тычущий палец, в эту его еще не полностью сформированную идею, выискивая недостатки, проверяя на прочность, ища место, куда положить деталь, которая не подходила…

Всего в нескольких ярдах от его лица ярко-красный попугай ара внезапно вспорхнул с ветки с возмущенным криком и, хлопая крыльями, исчез в полумраке помещения. Это поразило его настолько, что его разум выскочил из непродуктивной колеи, в которую он себя загнал, и последняя деталь встала на свое место.

Он легонько постучал кулаком по ладони – бессознательный жест самодовольства – и повернулся лицом к остальным. “Мы сделали все наоборот”, - сказал он мягко, настойчиво. “Сукин сын. Все поняли это задом наперед ”.

“О чем мы сейчас говорим?” Фил задумался.

“Что вставлено задом наперед?” - спросил Джон.

“То, как это произошло. Порядок событий. Сначала мы предположили, что Мэгги выбросили за борт после Ардена. Тогда мы предположили ...”

“Я вижу, все еще говоришь обо мне”, - сказала Мэгги, выходя из столовой с вновь наполненной бутылкой. Она приложила руку к сердцу и пошевелила пальцами. “Трепещи, трепещи”. Ее левая бровь была характерно изогнута, рот иронично сжат, голос, как правило, насмешливый, но было что-то безошибочно настороженное в выражении ее лица, в ее напряженных плечах.

Черт, подумал Гидеон. Почему я так разразился этим? Почему я не мог заткнуться, пока она не ушла? Конечно, она услышала достаточно, чтобы догадаться, к чему он клонит, и было слишком поздно начинать колебаться сейчас. Мэгги была слишком умна для этого, слишком быстро соображала. Оставался только один путь. Он сделал вдох и пошел туда.

“Мэгги, ” сказал он, “ ты убила Ардена. Ты выбросил его за борт ”.

В наступившей напряженной тишине Джон и Фил уставились на него в немом изумлении.

Мэгги, однако, справилась с задачей. “О, правда?” сардонически сказала она, ее бровь выгнулась еще выше, а голос стал еще тише. “Это было до или после того, как он выбросил меня за борт?”

“Арден никогда не выбрасывал тебя за борт”.

“Если это твое представление о шутке, я должен сказать ...”

“Это не шутка”.

Она запнулась. Ее самообладание начало разрушаться. Тик дернулся возле ее правого глаза. “Гидеон, я не знаю, что ты курил, но ты ступил на опасную почву. Арден действительно бросил меня, или, по крайней мере, это сделало какое-то тело, но ты продолжаешь менять свое мнение о том, кто, и после этого он ...

“Э-э-э, Мэгги, вся эта история с ним, то, что произошло там, на палубе – все это было ложью”.

Ее лицо напряглось. Ее слова вылетали, как пули. “Я не знаю, кем, черт возьми, вы себя возомнили, мистер, но если вы подумаете хоть минуту ...”

“Мы только что были на крыше, Мэгги. Ты оставила немного крови там, наверху. Мы собрали это. На что ты хочешь поспорить, что лабораторный тест не покажет, что они твои?”

“Ее?” он услышал, как Джон изумленно пробормотал:

Ее лицо смягчилось. Ее сутулые плечи немного расслабились. “О, я понимаю, к чему ты клонишь. Моя лодыжка… ты думаешь...” Она покачала головой и засмеялась. “Я должен быть злым, как все выходцы из дома, но это забавно, на самом деле. Что ж, к счастью для меня, я могу доказать то, что сказал. Дай мне минутку, позволь мне взять что-нибудь из моей комнаты.” Она направилась к лестнице, затем остановилась и обернулась, когда дошла до них. “Вы, ребята”, - сказала она с кривой усмешкой. “Если ты не возьмешь торт”. Она покачала головой, как будто в изумлении, и побежала вверх по ступенькам. “Никуда не уходи”, - крикнула она.

“Ты серьезно?”

“Ты с ума сошел?”

Джон и Фил воскликнули одновременно, и Гидеон не был уверен, кто что сказал. Все еще стоя у поручня, опираясь локтями на него позади себя, он сказал: “Серьезно, да. Сумасшедший, я не уверен. Я не знаю, какие доказательства, как она думает, у нее есть, но я чертовски уверен, что я прав. Она отшила Скофилда, а не наоборот ”.

Джон покачал головой. “Как, черт возьми, тебе это пришло в голову?”

“Это порез на ее лодыжке”, - сказал Гидеон. “Она сказала, что получила это, когда ударилась ногой о перила наверху, перед коттеджем Скофилда”.

Они кивнули. “И что?” Сказал Фил.

“Итак, взгляните на перила. Здесь внизу то же самое, что и там, наверху. Гладкое, округлое, отполированное дерево.” Он провел рукой по поверхности, чтобы проиллюстрировать свою мысль. “Не хочешь рассказать мне, как ты можешь порезать лодыжку об это? Вы могли бы ушибить его, сломать, конечно, но порезать? Не-а.”

“Ну, подождите минутку, док”, - сказал Джон. “Я видел множество случаев, когда что-то вроде этого тупого предмета – бита, молоток – могло нанести порез, и чертовски большой порез. У тебя тоже ”.

“Нет, это не порезы, это рваные раны, и они не те же самые”.

Рваная рана обычно представляла собой рану от тупого предмета, объяснил он, и на самом деле была разрывом, обычно из-за того, что кожа натянулась на нижележащую кость и раскололась при ударе предмета – примером может служить способ, которым боксер может получить “порез” на лбу от мягкой, набитой двенадцатиунцевой перчатки противника. В результате рана от тупого предмета обычно была довольно явно рваной, а не порезанной, с рваными, неровными, истертыми краями. И, конечно, область вокруг них была бы в синяках от раздавливания кровеносных сосудов под кожей. С другой стороны, порез (точнее, резаная рана) образовался непосредственно в результате того, что острый край провел по коже. Края раны сами по себе были острыми, не грязными, и, что более важно, не было повреждений окружающих тканей, никаких синяков.

“И вот как выглядит порез на лодыжке Мэгги”, - сказал Фил, кивая. “Да”.

“Да. Раньше это выглядело как беспорядок, со всей кровью. Но теперь вы могли видеть, что они были чистыми. И прошло почти двадцать часов. Если бы там должны были быть какие-нибудь синяки, они бы уже появились ”.

“Итак, что ты хочешь сказать”, - сказал Джон, проглатывая последний мандарин, “ это то, что она порезалась – разорвала себя - на… что, стойка?”

“Скорее всего, отрезанный конец оттяжки. Ты видел, на что похожи эти провода? Они сделаны из – не знаю, как вы их называете, – множества тонких, жестких проволочек, скрученных друг с другом, а затем вокруг сердечника ”.

“Проволочная веревка”, - сказал Джон. “Действительно крепкая штука”.

“Да. И концы чертовски острые, когда их обрезают по косой. Как сотня маленьких скальпелей. Вот почему их обычно закрывают скотчем или каким-нибудь рукавом, если вокруг них будет какое-либо движение. Но не там, наверху ”.

“Значит, Мэгги сбросила Скофилда в реку, ты это нам хочешь сказать?” Сказал Фил, явно сбитый с толку. “И порезалась, когда вытаскивала его за борт?”

“Это то, что я тебе говорю. Ты сам зацепился ногой за канат, и ты не пытался никого столкнуть за борт ”.

“Но тогда кто бросил Мэгги в реку? Что она сделала, выбросилась за борт?”

“Я так думаю, да”.

Он вернулся к столу, сел и продолжил вытаскивать белую цитрусовую крошку из плодов, похожих на огурец. Это было похоже на поедание граната. Вы проигнорировали семена, похожие на фасоль, и просто съели сладкую упаковку вокруг них.

Фил покачал головой, нахмурившись. “О, нет. Помимо того, что это смешно, это невозможно, Гидеон. Что-то не сходится. Слушай, там было всего два брызга, верно? Все так, как сказал Мел; второй появился после того, как Мэгги уже была в воде, так как же ...

“Нет, я не думаю, что это сработало”.

“Конечно, так и было. Вспомни прошлое, самое начало. Что было первым, что вы услышали?”

“Этот тихий вскрик. Ай!”

“От Мэгги, верно?”

Гидеон кивнул.

“Ладно, немного повизгиваю”, - продолжил Фил. “И затем всплеск – это Мэгги ударяется о воду – и затем она зовет на помощь: ‘Помогите, спасите меня, я тону’. А потом раздается второй всплеск – нет? Чего я не понимаю?” сказал он в ответ на медленное покачивание головы Гидеона.

“Что, если бы все произошло не так? Что, если бы это произошло таким образом? Что, если...”

“Три "что если" подряд”, - проворчал Джон. “О, это отличное начало”. Он все еще был привязан к своей собственной теории. Но он был очень внимателен.

“Что, если”, продолжил Гидеон, “Мэгги, зная, что Скофилд, вероятно, все еще будет там в ступоре после того, как все остальные уйдут, поднимется с идеей сделать именно то, что она сделала – столкнуть его с задней части корабля. Но, когда она подтягивала его к краю, она зацепилась лодыжкой за конец проволоки ...”

“И визжит, вот что тебя будит”, - вставил Фил.

“Правильно. Полсекунды спустя я слышу, как Скофилд падает в воду, хотя в тот момент я не знаю, что это Скофилд. Это всплеск номер один. Поэтому я вскакиваю с кровати и во всю мощь своих легких ору, что кто-то за бортом ”.

“Которые она слышит”, - медленно произнес Джон. Гидеон мог видеть, что он понимает это, что он переходит на сторону Гидеона.

“Правильно. В этот момент, быстро соображая, все еще стоя на крыше, она кричит: "Помогите, помогите, я тону, я не умею плавать!", а затем прыгает в воду сама. Всплеск номер два. Конец брызгам ”.

“Я понимаю, я понимаю”, - сказал Фил. “Это довольно умно!”

“Итак, когда я выхожу на палубу, ” продолжал Гидеон, “ она барахтается в воде, и я иду за ней”.

“Подожди, может быть, я чего-то не понимаю”, - сказал Фил. “Что это было за дело, когда она кричала ‘Хватайте его, он убегает!”?"

“Это, ” добавил Джон, теперь уже опережая Гидеона, “ должно было объяснить тот второй всплеск. Первый – когда Скофилд ударил по воде – должен был быть ее ударом по воде. Вторая – которая на самом деле была ее ударом о воду – должна была принадлежать Циско ”.

“Вау, как быстро ты соображаешь”, - сказал Фил. “Но как она могла рисковать, обвиняя Циско? В тот момент все думали, что Циско все еще на борту ”.

“Не у всех”, - сказал Гидеон. “Ты помнишь, как Тим рассказывал нам, что Циско сказал, что он покинет корабль и, возможно, не вернется?”

“Это верно!” - Воскликнул Фил. “И Мэгги была там, когда он это сказал – она нам так сказала. Итак...”

“Итак, все, что ей нужно было сделать, это сначала дважды проверить комнату Циско и посмотреть, был ли он там или нет. Если нет, у нее было чистое поле. Если да – ну, я не знаю, может быть, придумать другой план. Но его там не было ”.

“Да...” - начал Фил, но затем энергично покачал головой. “Нет, нет. Она не могла знать, что порежет ногу, она не могла знать, что ей самой придется прыгать в воду. Так зачем ей сначала проверять его комнату?”

Этот вопрос не приходил в голову Гидеону, но через мгновение он придумал разумный или, по крайней мере, заслуживающий доверия ответ. “Потому что она, вероятно, планировала, чтобы вина за исчезновение Скофилда – и предполагаемую смерть – в любом случае легла на Циско. Я имею в виду, кто еще? И если бы Циско там больше не было, если бы он сбежал с корабля, это бы все решило. Или так она думала. И потом, даже если бы он вернулся, он все равно был бы логичным подозреваемым, будучи таким же чокнутым, каким и был ”.

Теперь Фил кивал. “Да, хорошо, я понимаю”.

“А потом, ” продолжал Гидеон, “ когда Тим рассказал о старой истории между ними - о том, кем на самом деле был Циско, – она, должно быть, подумала, что это Рождество: готовый мотив. В любом случае, никто бы не подумал, что Мэгги имеет к этому какое-то отношение.” Он сделал паузу. “И мы этого не сделали”.

Они все сидели там, обдумывая сценарий, который он выдвинул. Даже для Гидеона это звучало уже немного в стиле рококо, и более чем немного вычурно.

“Итак, та возня, которую, по ее словам, она слышала”, - сказал Фил. “Она просто это выдумала? А парень в ночной рубашке, что-то бормочущий себе под нос? Это тоже? Просто выдумал это на месте, чтобы это выглядело более правдоподобно? Она так быстро передвигается на ногах?”

“Я думаю, что да”, - сказал Гидеон.

“И на самом деле ничего не произошло на палубе за пределами ее каюты? Это все случилось на крыше?”

“Вот что я думаю. И я нахожусь в самой задней кабине, помните, практически прямо под тем местом, где сидел Скофилд, и, вероятно, именно поэтому я тот, кто это слышал ”.

Фил почесал свою бороду цвета перца с солью, которая росла еще менее аккуратно, чем обычно. “Но зачем избавляться от этого стула? Я сомневаюсь, что кровь из ее лодыжки попала бы на стул ”.

“Потому что вытащить его из кресла и столкнуть за борт было бы сложнее, чем просто сдвинуть кресло с ним через край”, - сказал Гидеон. “Это было бы моим предположением”.

Джон, который не участвовал в течение последней минуты или около того, смотрел на свои часы. “Ее не было больше десяти минут. Это долгое время, чтобы добраться до ее комнаты и обратно ”.

“Ты же не думаешь, что она сбежала с корабля?” Спросил Фил. “Нет, что я говорю? Она не умеет плавать ”.

“Она говорит, что не умеет плавать”, - сказал Гидеон. “Но никогда не думай о том, чтобы покинуть корабль. У нее могли бы быть… что, если она...”

Они обменялись взглядом, и прежде чем Гидеон смог произнести предложение целиком, они побежали к лестнице. В ее каюте они колотили в дверь. Ответа не было. Не дожидаясь больше, Джон широко распахнул ее.

“О, боже”, - сказал Фил, отворачиваясь.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

“ Она совершила самоубийство?” - Прошептала Джули в ужасе.

“Очевидно, она не смогла столкнуться с тем, что, как она знала, надвигалось”, - сказал Гидеон, “и было бы достаточно легко покончить с собой. У нее в хижине была целая аптека, полная странных растительных смесей ”.

“Нам понадобится вскрытие, чтобы сделать это определенно”, - сказал Джон. “Тело отправили в Боготу, и они сказали нам, что сделают это там, но кто знает? И даже если они появятся, услышим ли мы когда-нибудь об этом ...” Он закончил, пожав плечами.

“Я подозреваю, что мы этого не сделаем”, - сказал Гидеон. “Я предполагаю, что колумбийская полиция не собирается тратить свое время на полномасштабное расследование. Почему они должны быть вовлечены в дело, затрагивающее всех граждан США? Кроме того, Мэгги мертва, Скофилд мертв, Циско мертв. Некого привлекать к ответственности. Все это в значительной степени само о себе позаботилось. Я думаю, они просто напишут об этом, поставят штамп ‘Дело закрыто’ и отправят его в архив ”.

“Ты сказал, что она была одна всего десять минут?” Марти Лау сказал. “Это был быстродействующий яд”.

“Это было быстро”, - согласился Гидеон, - “но ты должен помнить, что она отварила или высушила большинство растений до очень концентрированных экстрактов, и, кроме того, у нее там было вещество, которое...” Он едва удержался от того, чтобы сказать: “которое наука даже не начинает понимать”, и закончил вместо этого: “о котором мы никогда не слышали. Что бы это ни было, это быстро повергло ее в анафилактический шок. Она, вероятно, была мертва через пять минут. Когда мы приехали туда, ее кожа была синей, ее язык был практически… ну, ты же не хочешь слышать ужасные подробности ”.

“Да, у нас есть!” Сказала Марти.

“Нет, у нас их нет”, - твердо сказала Джули. “Джон, я думаю, твоя пицца готова”.

“Хорошо, я умираю с голоду”.

Они прибыли в аэропорт Сиэтла Sea-Tac с разницей в два часа, Джули и Марти, только что закончившие пяти с половиной часовую поездку из Лос-Кабоса, Гидеон, Джон и Фил, не такие уж свежие после перелета, который был еще более изнурительным, чем предыдущий: Летиция в Боготу, Мехико, Хьюстон, Сиэтл – тридцать часов, включая пересадки. Фил почти сразу покинул Sea-Tac, чтобы сесть на автобус Airporter домой, в Анакортес, но остальные отправились в Pacific Marketplace, впечатляющий, новый, высококлассный ресторанный дворик терминала, перед которым находилось изогнутое окно высотой сорок футов и длиной 350 футов, которое окна выходили на взлетно–посадочные полосы, где каждый мог удовлетворить свои желания за ужином поздним вечером. Марти заказала тарелку суши от японской компании "Маки", а Гидеон и Джули заказали похлебку и рыбу с жареной картошкой в баре морепродуктов "У Ивара". Джон, серьезно поразмыслив над парой гамбургеров Wendy's, заказал пиццу с пепперони и грибами в итальянском бистро, несмотря на их предупреждение, что это займет пятнадцать минут. (Для Джона неделя была долгим сроком без пиццы.)

“Я действительно не понимаю, почему она покончила с собой”, - говорила Джули, когда Джон вернулся с пиццей. “Доктор Тело Скофилда так и не было найдено, не так ли? Нет никаких реальных доказательств того, что он мертв, так как же ее могли осудить за убийство?”

“По колумбийским законам это имеет не большее значение, чем по нашим”, - сказал Джон после своего первого экстатического укуса с закрытыми глазами. “Косвенных улик было бы более чем достаточно, чтобы осудить ее дважды. Особенно кровь сверху. Она знала, что они окажутся ее. И затем, есть ложь, которую она сказала, и мотив. ”

“Какой мотив?” - спросила Марти. “Разве они не ладили? Я думал, он помогал ей, нашел ей работу в Перу ”.

“Он был, ” сказал Гидеон, “ но она хотела остаться в Айова-Сити”.

“Почему, во имя всего святого?” Марти пробормотал.

“Айова-Сити хороший”, - сказал Гидеон, смеясь. “Но дело в том, что с участием Арден Скофилд ее шансы получить единственную оставшуюся должность в этноботанике были нулевыми. Но с исчезновением Ардена все меняется. Уже июнь, слишком поздно для департамента пытаться нанять кого-то со стороны, так что работа почти наверняка достанется ей. И с тем, что Великий Человек больше не затмевал все, что она делала, ее будущее там – так она, должно быть, думала – должно было быть намного светлее. Вся ее жизнь была бы другой ”.

“Значит, она отправилась в поездку, планируя убить его”, - пробормотала Джули.

“Я сомневаюсь в этом”, - сказал Гидеон. “Если бы она имела в виду его убийство, я не думаю, что она была бы так свободна, рассказывая нам о ситуации в Айове – практически указывая нам мотив. Нет, я думаю, возможность просто представилась сама собой, и она ею воспользовалась ”.

“Carpe diem”, - заметила Марти, умело используя палочки для еды, чтобы положить между губ немного вегетарианских суши – рис, тофу и имбирь, обвалянный в морских водорослях. “Ну, вы двое, безусловно, отлично провели время”.

“А как насчет тебя?” Спросил Гидеон. “Как прошел Кабо?”

“Отлично. Мы выспались утром, мы много плавали и ныряли с маской и трубкой, мы ели как лошади, мы сделали несколько сеансов массажа. Или, по крайней мере, у меня были.”

“Но в основном, - сказала Джули, - мы просто расслаблялись, и читали романы для наркоманов, и сидели на пляже, и северо-западный холод пробирал до костей. Это было приятно. Это, должно быть, звучит довольно скучно по сравнению с твоей поездкой, ” добавила она задумчиво. “Какое приключение у вас двоих было!”

“Да, так и было”, - сказал Джон, отодвигаясь от своего теперь уже пустого лотка для пиццы и складывая руки на животе, человек вполне довольный, счастливый вернуться в мир, где пиццу можно было заказать по первому требованию. “По правде говоря, в следующий раз, когда случится что-то подобное… без обид для вас, док ... но я думаю, что выберу обертку из измельченной репы ”.

Ледяные тиски

Аарон Элкинс

ПРОЛОГ

"Скагуэй Геральд", 27 июля 1960 г.

ЛАВИНА Возле ЗАЛИВА ГЛЕЙШЕР БЭЙ, НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ ГРУППА, ОПАСАВШАЯСЯ ГИБЕЛИ

Считается, что четверо ученых погибли в результате схода лавины у подножия залива Джона Хопкинса в северо-восточном рукаве Глейшер-Бей, Аляска. Считается, что лавина, по-видимому, вызванная толчками вчерашнего землетрясения, унесла жизни всех четырех членов исследовательской группы ботаников из Вашингтонского университета, возглавляемой профессором Мелвином А. Тремейном, заведующим кафедрой ботаники. Команда пробиралась через отрог низменного ледника Тирку, когда произошло землетрясение. Они изучали перигляциальную растительность в районе залива Глейшер.

Помимо профессора Тремейна, 40 лет, другими пропавшими без вести являются аспиранты Джеймс Пратт, 24 года, Джослин Яунт, 25 лет, и жених мисс Яунт, Стивен Фиск, тоже 25 лет.

Пятый участник проекта, доцент Уолтер Джадд, не пострадал. 30-летний Джадд сопровождал остальных во время перелета в залив Джона Хопкинса из Густавуса, но вскоре после приземления заболел и остался на береговой линии, в миле от пути схода лавины.

Трое других участников, включая помощника директора, 31-летнюю д-р Анну Хенкель, научного сотрудника университета, остались в штаб-квартире проекта в Густавусе.

Воздушные миссии по поиску пропавших ученых продолжаются, но надежды найти их мало, по словам суперинтенданта национального памятника Глейшер-Бей Альберта Статфилда.

****

"Скагуэй Геральд", 28 июля 1960 г.

УЧЕНЫЙ НАЙДЕН ЗАЖИВО ПОГРЕБЕННЫМ ПОДО ЛЬДОМ НА 21 ЧАС

В результате того, что было названо “чудесной удачей”, Мелвин А. Тремейн, руководитель группы ботанических исследований, который, как считалось, погиб во время схода лавины во вторник в заливе Глейшер, был обнаружен живым сегодня поздно утром. Тремейн, который прожил более 21 часа в ловушке в ледниковой расщелине, был найден, когда пилот поискового самолета заметил его красную парку с воздуха.

Ученый, который был без сознания, когда спасатели добрались до него в 11:00 утра, был зажат в неглубокой расщелине во льду длиной 90 футов. Он был доставлен самолетом в мемориальную больницу Бартлетта в Джуно, где его состояние оценивается как критическое. По словам представителя больницы, травмы Тремейна включают рваные раны, обморожение, повреждения внутренних органов и переломы черепа, ноги и обеих рук.

Поиски других выживших продолжаются.

****

"Скагуэй Геральд", 30 июля 1960 г.

ПОИСК В ЛЕДНИКОВОЙ БУХТЕ ЗАВЕРШЕН

Инспектор монумента Глейшер Бэй А. Д. Статфилд объявил вчера поздно вечером, что поиски выживших после схода лавины в прошлый вторник прекращены через три дня.

"Мы сделали все, что могли”, - сказал Статфилд, комментируя прекращение поиска. “Нет абсолютно никаких шансов, что кто-то еще жив".

Единственный выживший, руководитель экспедиции Мелвин А. Тремейн, остается в мемориальной больнице Бартлетта в Джуно. Его состояние оценивается как тяжелое, но стабильное. По словам представителя больницы Рэймонда Стауби, Тремейн сейчас периодически приходит в сознание. Ожидается, что он полностью восстановит свои способности.

****

"Анкоридж Дейли Ньюс", 8 сентября 1964 г.

ИДЕНТИФИЦИРОВАНЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ОСТАНКИ

ЛЕДНИКОВАЯ БУХТА -Мужское платиновое кольцо с выгравированной надписью “Стиву, люби вечно, Джослин” привело к разгадке ужасной тайны. Официальные лица Национального памятника теперь подтвердили сообщения о том, что фрагментарные человеческие останки, недавно обнаруженные на конечной остановке ледника Тирку, принадлежат членам группы ботанических исследований, погибших во время схода лавины в 1960 году. Кольцо, найденное вместе с небольшим количеством фрагментов костей и несколькими изодранными предметами одежды и оборудования, было идентифицировано Робертом Фиском из Бойсе, штат Айдахо, как принадлежащее его брату Стивену Фиску, члену злополучной исследовательской группы Tirku. Кольцо было подарком от его невесты, Джослин Янт, также погибшей в лавине.

По словам А. Д. Статфилда, смотрителя памятника, останки вымыло из ледника после того, как они были заперты во льду с 1960 года. “Возможно, они месяцами лежали под открытым небом”, - сказал он. “Это не тот район, который сильно мешает пешеходному движению".

Эксперт по идентификации скелетов впоследствии идентифицировал кости как принадлежащие Фиску и Джеймсу Пратту, аспирантам Вашингтонского университета. Считается, что никаких следов мисс Яунт обнаружено не было.

Директор экспедиции, профессор Мелвин А. Тремейн из Вашингтонского университета, с которым мы связались по телефону в его доме в Сиэтле, сказал, что он “слишком переполнен эмоциями из-за этого нового события, чтобы давать осмысленные комментарии”. Сам Тремейн был заперт в ледяной расщелине на 21 час после схода лавины.

Помощник режиссера, доктор Анна М. Хенкель, была недоступна для комментариев.

Глава 1

****

Лодж Глейшер Бэй, 10 сентября 1989 года

"Я думаю, это вполне уместно”, - сказал профессор Тремейн, вставая с кошачьей грацией, не часто встречающейся у шестидесятидевятилетнего мужчины, “Я думаю, это только уместно, что мы завершаем наш первый совместный ужин тостом".

Он наклонил свое красивое, покрытое шрамами лицо вниз, пока официант бесшумно обходил стол с завернутым в полотенце "магнумом" Пайпер Хайдсик, третьим за вечер. Когда каждый из шести рифленых бокалов получил свою порцию шампанского, профессор Тремейн поднял голову. Загорелой и изящной рукой он небрежно откинул назад прядь густых, поразительно белых волос, которая так часто и так бесхитростно падала ему на лоб. Его худые плечи под кашемировой курткой были расправлены, спина прямая. Он поднял свой бокал.

"Памяти трех молодых людей, - сказал он, - трех отважных молодых людей, которые отдали свои жизни - такие многообещающие - в стремлении к развитию человеческих знаний. Посвящается Джослин Янт, Стивену Фиску, Джеймсу Пратту. Мы, кто остался позади ... остаемся и стареем ... мы приветствуем вас ".

Он сделал вид, что собирается говорить дальше, затем остановился, слегка покачав головой, и поднял свой бокал.

Было поднято пять бокалов, помимо его собственного. В пяти глотках, кроме его собственного, булькало шампанское. Тут и там блестел глаз. Это был острый момент, момент, удовлетворительно наполненный воспоминаниями и эмоциями. Это, безмятежно подумал профессор Тремейн, стало бы трогательным вступлением к его книге, гораздо лучшим, чем то, которое он планировал.

В середине сентября 1989 года, в теплой и приятной столовой, я выглянул наружу - сделать так, чтобы оттуда выглядывало. Заставьте задумчиво смотреть вдаль - через холодную серую бухту Бартлетт в сторону забитого льдом залива, где все это произошло так много лет назад. Я поднял свой бокал. “Памяти трех молодых людей, - сказал я, - трех храбрых молодых людей, которые..."

Ход его мыслей прервался, профессор Тремейн нахмурился. “Что?"

Никто не ответил, но он знал, что услышал. “Что за кувшин дерьма”, - сказал кто-то.

И если он не сильно ошибался, это было произнесено отчетливо тевтонским тоном выдающейся доктора Анны М. Хенкель.

****

Последующий сердитый стук, с которым профессор Тремейн поставил свой стакан на стол, был недостаточно громким, чтобы его услышали в дальнем конце столовой Глейшер Бэй Лодж. Там, за единственным другим занятым столом - фактически четырьмя столами, сдвинутыми вместе, - сидели двенадцать мужчин и две женщины в серой и зеленой униформе Службы национальных парков. И один высокий, спокойный мужчина в хлопковых брюках и сильно застиранной бледно-голубой толстовке. Большинство людей в форме были вовлечены в энергичный послеобеденный спор о достоинствах обычного узла трения скольжения prusik по сравнению с Kleimheist. Одинокий гражданский, напротив, смотрел (скорее отвлеченно, чем задумчиво) в окно на спокойные, темнеющие воды бухты Бартлетт и раскаленные закатом ледники Фэйруэзерс за ее пределами. Время от времени он подносил чашку с кофе к губам, или вздыхал, или скрещивал свои беспокойные ноги, или разгибал их.

Гидеон Оливер начал задаваться вопросом, было ли хорошей идеей пойти с Джули на ее тренировку. Это имело смысл, когда они это планировали. Его осенние занятия в Университете Вашингтона в Порт-Анджелесе начнутся только через неделю, и его заметки были полностью готовы. Он наконец закончил монографию об эволюции протогоминидов, над которой работал большую часть лета, и отправил ее в Американский журнал физической антропологии. Одно дело, которое он вел для ФБР (два скелета, погребенные под парковкой универмага со скидкой для участников в Такоме), было отложено; он закончил свой анализ и не будет вызван в качестве свидетеля-эксперта, пока дело не поступит в суд в ноябре, если тогда.

Так почему бы не использовать непривычно свободное время, чтобы сопровождать Джули в поездке на далекий север, в Глейшер-Бей, Аляска, который никто из них раньше не видел? Разве это не лучше, чем быть разлученным на неделю? Ее дни, конечно, будут заняты: она будет посещать пятидневный учебный курс по поиску и спасению в ледниках. Но он мог бы проводить свои дни в долгих, прохладных, одиноких прогулках и смотреть на айсберги, плавающие в заливе, и, возможно, прокатиться на одном из экскурсионных катеров вверх по заливу Тарр, чтобы увидеть, как ледники отелились. Или почитай роман. Или просто расслабься и ничего не делай для разнообразия. И вечера и ночи были бы в полном их распоряжении. Это был бы отличный отпуск, тонизирующий напиток для них обоих.

Только это не сработало. В густых лесистых окрестностях домика было всего две тропы общей протяженностью три с четвертью мили; он уже дважды объезжал их. Они забыли взять с собой какие-нибудь романы, и в лодже их не было, так как газетный киоск закрылся, когда туристический сезон закончился неделей ранее. И не было видно ни одного айсберга; ближайшие плавали вне поля зрения, в тридцати милях за Бердсли, в северных пределах залива. И экскурсионные катера к ледникам, конечно, закрылись вместе с газетным киоском.

Единственным плюсом было то, что ночи принадлежали только им, и это многое компенсировало бы. Просто быть там, где была Джули, компенсировало многое. Тем не менее, это обещала быть долгая неделя. Вот и все, еще не совсем конец первого дня, а он уже смертельно заскучал. Он прислушался к дискуссии вокруг него в надежде, что тема сменилась на что-то более сговорчивое.

"... так и думай об этом, что плохого в механическом прузикере?” - настойчиво требовал кто-то. “Зажим Хайблера, например?"

Это было встречено недоверчивым смехом. “Похититель? Ты, должно быть, шутишь! В ту минуту, когда вы приложите какое-либо боковое усилие, несущее нагрузку..."

Гидеон снова отключился. Он посмотрел на тихую воду. Он некоторое время смотрел на другую сторону комнаты. Седовласый мужчина во главе стола, разве он не был знаком? Нет, решил он; он просто выглядел как типичная голливудская версия Великого романиста, которого сотни раз видели на киноэкранах: длинные волнистые белые волосы, резкие черты лица, кашемировый пиджак, даже аскот, заправленный в рубашку с открытым воротом. Интерес Гидеона рассеялся, и он снова посмотрел в окно. Он разогнул скрещенные ноги. Он поиграл с карточкой десертного меню. Он вздохнул.

Джули повернулась к нему. “Гидеон? Что-нибудь не так?"

"Нет, просто немного беспокойный. Слишком много кофе, я полагаю."

"Я не думаю, что это то, что есть. Я не думаю, что тебе нравится быть моим супругом."

"Мне нравится быть твоим супругом. Это мое самое любимое занятие за все время ".

"Это не то, что я имею в виду".

Он кивнул. “Я знаю".

Она имела в виду, что ему не нравилось таскаться за кем-то на чужую встречу без собственной роли. И она была права.

"Я думаю, что это сделал "и супруг", - сказала она.

"Я думаю, ты прав".

Список участников ждал их в их комнате, когда они прибыли. “Джули Оливер, ” гласила шестая запись, - старший смотритель парка (GS-13), Олимпийский национальный парк, Вашингтон. И супруга."

Когда он увидел это, у него возникли ужасающие видения ожидающих его “программ для супругов”. “Боже мой, ” сказал он, “ теперь я это вижу. Утренняя автобусная экскурсия в деревню Кумкват, где вас встретят настоящие индейцы и подадут традиционный индийский обед из запеченных в грязи лепешек с лососем, за которым последует программа аутентичных индийских военных танцев. Во второй половине дня неторопливое посещение близлежащего торгового центра Totem ”.

"Я бы не беспокоилась об этом”, - сказала она. Ближайший торговый центр в Джуно."

"Я рад это слышать. Должно быть, мне повезло. Если подумать, я думаю, что автобусных туров тоже не будет ".

Не было бы никаких автобусных туров, потому что не было никаких дорог; никаких, кроме грунтовой полосы между коттеджем и маленьким аэропортом в Густавусе в десяти милях отсюда. Попасть в Глейшер-Бей или выбраться из него можно было только на лодке с побережья или самолетом - один регулярный рейс в день туда-обратно; тридцатиминутный перелет между Джуно и Густавусом, огибая деревья.

Все это было этим утром. Теперь он опасался, что к концу недели будет более чем готов к поездке в деревню Кумкват. Может быть, к завтрашнему дню.

Измученный мужчина по другую сторону от Джули оторвался от общего разговора и наклонился к ним.

"Ты говоришь о супружеской деятельности?” - спросил он Гидеона. “Ты не находишь, чем заняться?” Эта возможность, казалось, вызвала у него настоящее беспокойство. “Жаль, что ты здесь единственный супруг. Если бы у нас было еще несколько штук, я бы устроил что-нибудь интересное. Может быть, ” сказал он, его глаза заблестели, “ я мог бы...

"Все в порядке”, - быстро сказал Гидеон. “Все в порядке. Никаких проблем, Артур."

В отсутствие управляющего национальным парком и заповедником Глейшер-Бей (в отпуске на Гавайях) Помощник суперинтенданта Артур Тиббетт был высокопоставленным должностным лицом парка и ведущим приветственного ужина для класса. Мягкий, плотный мужчина со слегка осажденным видом, он казался рыбой, вытащенной из воды за этим столом подтянутых, любящих активный отдых мужчин и женщин; бумагомарака среди детей природы. Он уже носил на себе отпечаток своего вида - обычную тревожную складку бюрократа между песочного цвета бровями. Его интерес к прусикам и клеймхайстам - и, вероятно, его знания о них - иссякли рано. Последние двадцать минут он повторял движения: то едва заметный кивок, то озабоченное бормотание согласия, то рассеянная улыбка, в то время как его пальцы беспокойно постукивали по столу.

Супружеские программы, казалось, были больше по его части. “В прошлом году, ” сказал он Гидеону, впервые проявив энтузиазм, - мы привезли их в Хейнс на Lust for Dust, это действительно отличное шоу. И знаете ли вы, что у них там самый высокий в мире тотемный столб? Но я просто не могу оправдать затраты на одного человека. Мои бюджетные ассигнования на ..."

"На самом деле, я в порядке, Артур”. Супружеские занятия. Был ли сам термин отталкивающим, даже похотливым, или это было просто его настроение? “Я отлично провожу время. Даже не думай обо мне. Действительно.” Он кивнул головой в сторону стола в другом конце комнаты. “Седовласый мужчина вон там ... Он выглядит ужасно знакомым. Ты случайно не знаешь, кто..."

"О”, - сказал Тиббетт вяло, - “вы имеете в виду профессора Тремейна".

Гидеон щелкнул пальцами. “Тремейн! Это мистер Одли Тремейн, не так ли?"

"Так и есть?" Сказала Джули, впечатленная.

Все трое смотрели через комнату на обходительного и знаменитого ведущего “Путешествий”, выдающейся научной программы телевидения и короля воскресных рейтингов, если не считать футбольного сезона.

"Он выглядит точно так же, как на телевидении”, - сказала Джули. “Ты только посмотри на этот загар?"

"Он не получил этого здесь”, - сказал бледный Тиббетт, ухитрившись, чтобы это прозвучало как обвинение.

"Что он здесь делает?” - Спросил Гидеон. “Коттедж закрыт на сезон, не так ли?"

"Технически, да, но в это время года он открыт для тренировок парковой службы, и, откровенно говоря, он просто вмешался. Этот человек без зазрения совести нарушает правила. Дружеский телефонный звонок его хорошему другу, заместителю министра внутренних дел, и вот он со своим окружением работает над своим великим произведением ".

Это объяснило бы враждебность Тиббетта. Помощник суперинтенданта был не из тех, кто благосклонно смотрит на нарушение правил.

"Opus? Он пишет книгу?” Спросила Джули.

"Да. Вы, наверное, слышали о том, что он попал под лавину здесь, в Глейшер-Бей, много лет назад?"

Джули кивнула. “Он был единственным выжившим".

Это случилось почти три десятилетия назад, но это было повседневным знанием. Тремейн, который возглавлял группу ботанических исследований, был пойман в ловушку в расщелине на леднике Тирку на день и ночь. Позже он использовал это испытание как краеугольный камень своей карьеры. Это был редкий эпизод “Путешествий”, в котором не было какой-либо ссылки на него, какой бы косвенной она ни была. Изрытые шрамы на лице от шквала ледяных спикул со скоростью двести миль в час и хромота, вызванная потерей трех пальцев на ногах из-за обморожения, добавили ему привлекательности, зримые напоминания о жизни, полной опасностей и экзотических приключений. Его орлиный профиль и элегантный гнусавый баритон тоже не повредили. Он начал появляться на ток-шоу в семидесятых, с немедленным успехом представил “Путешествия” в середине восьмидесятых и с тех пор был самым известным популяризатором науки в Америке. Где-то на этом пути он оставил свои академические занятия - некоторые говорили, что его академическую честность - позади, хотя продюсер по-прежнему инструктировал гостей на его шоу обращаться к нему “профессор".

"Что ж, - объяснил Тиббетт, - теперь, похоже, он пишет об этом книгу, рассказывающую все. Трагедия на льду".

"Звучит как что-то с Пегги Флеминг в главной роли”, - пробормотала Джули себе под нос. Тиббетт неумеренно захохотал, затем превратил это в сдержанный кашель.

"Кто остальные?” - Спросил Гидеон. “Зачем ему понадобилась бы свита?” Все было лучше, чем более высокие зажимы и боковая нагрузка на опору.

Тиббетт снова уставился на них. “Седовласая женщина - доктор Анна Хенкель. Она была ассистентом Тремейна на первоначальном опросе. И, ах, дородный джентльмен рядом с ней - доктор Уолтер Джадд; он тоже участвовал в этом. Остальные - ну, я не помню точно их имен, но я понимаю, что они родственники трех человек, которые были убиты. Как я понимаю, Тремейн использует их всех как ресурсы ".

"Мистер Одли Тремейн”, - задумчиво произнес Гидеон через мгновение. “Я бы точно хотел с ним познакомиться".

Джули уставилась на него. “Ты серьезно? Единственный раз, насколько я помню, когда вы смотрели "Путешествия", это когда там рассказывалось об эволюции человека. Ты разглагольствовал и ерзал на протяжении всего этого. Ты орал на телевизор. Ты назвал его напыщенным шарлатаном, насколько я помню."

Тиббетт моргнул и посмотрел на Гидеона с явным уважением.

"Это потому, что у этого человека все было так запутано”, - сказал Гидеон. “За один час он в одиночку сумел отбросить популярное понимание эволюции на десять лет назад. Помните, как он ‘путешествовал назад во времени’ и разговаривал с теми ‘неандертальцами"? Эти актеры, обросшие мехом, которые хрюкают, приседают и прыгают - прыгают, ради Бога - повсюду, как большие волосатые блохи?"

"Я помню”, - сказала Джули. “В то время ты очень четко высказал свою точку зрения. Или, по крайней мере, очень громко. Тогда почему ты хочешь с ним встретиться?"

"Из-за работы, которую он проделал еще в пятидесятые, до меня. До того, как он стал М. Одли Тремейном, если уж на то пошло."

"Придешь снова?"

"Раньше он называл себя по имени; Милтон или Мортон..."

"Мелвин”, - вставил Тиббетт. “Мелвин А. Тремейн. Я полагаю, что в наши дни это недостаточно смело для него ".

"Правильно, Мелвин А. Тремейн. Он был пионером в изучении послеледниковой сукцессии растений; очень важный материал для физической антропологии. Часть окончательной работы по датированию скелетов человека позднего плейстоцена была основана на его исследованиях по анализу вертикального распределения пыльцы."

Джули кивнула. Глаза Тиббетта слегка остекленели.

"Мы с ним в некотором смысле коллеги”, - сказал Гидеон. “Он был в U-Dub на двадцать или тридцать лет раньше меня".

"Ю-Даб?” Повторил Тиббетт.

"Он говорит на родном диалекте”, - объяснила Джули. “Это означает Университет Вашингтона".

"Я понимаю”, - сказал Тиббетт, который, очевидно, не понимал.

"Ю-Даби”, - сказала Джули. “Это сокращение от U.W."

"О”. Тиббетт явно искал, о чем бы поговорить. Он тоже не хотел возвращаться в Хайблерс. “Вы знаете, в следующем году исполняется тридцать лет проекту ”Тирку", и департамент собирается установить мемориал рядом с местом схода лавины". Его губы скривились в знак неодобрения. “Никакой возможной связи с публикацией его книги, конечно”, - едко сказал он. “Что ж, завтра я должен сопровождать его и его компанию на место раскопок - как будто у меня нет ничего более важного, - где они выберут место для мемориальной доски".

Он фыркнул. “Вероятно, идея пришла в голову его пресс-агенту. Я знаю, что никто не советовался со мной по этому поводу. Все это нелепо. В любом случае, туда никто никогда не заходит, так кто же это увидит? Он просто использует величие правительства Соединенных Штатов для продвижения своей книги, вот что он делает ".

Тиббетт некоторое время ворчал в том же духе, не без сочувствия Гидеона. Тем не менее, вклад Тремейна в послеледниковую преемственность растений был реальным, и Гидеон высоко уважал этого человека как ученого.

Он допил свой кофе. “Как ты думаешь, он не будет возражать, если я подойду и поздороваюсь?"

Но как только Гидеон поставил чашку, Тремейн и его компания начали вставать. Тремейн коротко кивнул остальным и направился к выходу, его хромота была довольно заметной. Он был меньше, чем казался по телевизору, возможно, рост пять футов девять дюймов. Его путь привел его в нескольких футах, и Гидеон встал, когда он приблизился.

"Доктор Тремейн? Меня зовут Гидеон Оливер. Я большой поклонник вашей работы -"

Он остановился, пораженный. Карточка с меню десертов, которую он рассеянно продолжал держать, была вырвана у него Тремейном. “Конечно”, - сказала седовласая телезвезда. “Восхищен".

Тремейн достал ручку из внутреннего кармана пиджака, нацарапал что-то поперек открытки, сунул ее обратно в руку Гидеона и продолжил свой путь.

Гидеон мгновение смотрел на его спину, затем опустил взгляд на карточку.

"Счастливых путешествий”, - гласила надпись. “Наилучшие пожелания, М. Одли Тремейн".

****

Как и в большинстве случаев по утрам, Гидеон проснулся как раз перед тем, как должен был прозвенеть будильник. И, как и в большинстве случаев по утрам, он обнаружил, что прижимается к спине Джули. Он вздохнул, уткнулся носом ей в шею и потянулся, чтобы выключить будильник, прежде чем он зазвенел.

Джули пошевелилась и пробормотала в подушку: “Не может быть, чтобы уже было шесть часов. Этого не может быть ".

"Боюсь, что это так".

Она тихо застонала и повернулась к нему, уткнувшись подбородком в ложбинку его плеча. Некоторое время они тихо лежали, прижавшись друг к другу, дремлющие и довольные. Для Гидеона это была, пожалуй, лучшая часть дня. Был ли он в глубине души таким пессимистом, что должен был просыпаться каждое утро, полный благодарности, облегчения, почти изумления от того, что она лежит рядом с ним?

"Я люблю тебя”, - сказал он. Он наклонил голову, чтобы поцеловать ее волосы.

Она что-то пробормотала, прижалась еще теснее и снова заснула, ее дыхание было теплым и сладким на его груди.

В 6:10 он высвободился, закутался в халат, дрожа, и включил комнатный термостат. Он засыпал немного кофе в автоматическую кофеварку, стоявшую на отдельной маленькой полочке над раковиной, и стоял, ожидая, пока закипит вода, тупо уставившись на свое отражение в зеркале с растрепанными волосами и небритостью. Утренний кофе был его обязанностью; это была одна из нескольких взаимоприемлемых договоренностей, которые они выработали методом проб и ошибок. Обязанности по приготовлению пищи распределялись поровну, но Джули мыла посуду после ужина, в обмен на что Гидеон каждое утро поднимался с постели, чтобы приготовить кофе.

Это была система, которая казалась в высшей степени справедливой по вечерам, но почему-то менее справедливой по утрам, особенно на холодном аляскинском рассвете цвета выжженной розы, когда накануне вечером не нужно было мыть посуду. Может быть, стоило немного пересмотреть условия. Он почесал наждачную бумагу на щеке и улыбнулся своему отражению. Какого черта, почему бы просто не признать, что ему нравилось готовить для нее кофе, носить его ей, смотреть, как она потягивается и просыпается с улыбкой?

"Мммм, ” воскликнула она, “ пахнет чудесно”. Она зевнула, подтолкнула несколько подушек к изголовью кровати и частично приподнялась, все еще зажмурив глаза. Джули была похожа на зомби по утрам, едва выражала свои мысли и едва могла связно говорить, пока не выпила чашку кофе или не проснулась на час. Что бы ни случилось раньше.

Он принес ей кофейник и чашки на подносе, поставил их на тумбочку и сел на край кровати. Она снова задремала, опустив подбородок на грудь. Он поцеловал ее в щеку, в уголок рта. Она что-то пробормотала. Он поцеловал ее в горло. Все еще не открывая глаз, она пробормотала еще что-то и подняла руки, чтобы обвить его шею.

"Ммм”, - снова сказала она, в то время как он продолжал тереться носом, - “Это серьезно?"

"Боюсь, что нет”, - сказал он. “Ты должен одеться и убраться отсюда через двадцать минут”. Он ослабил ее хватку и налил кофе в пластиковые стаканчики для них обоих, затем вложил ее кофе ей в руку, сомкнув ее пальцы вокруг него. “В любом случае, что у тебя на повестке дня?"

Джули сделала еще глоток, чтобы собраться с силами для разговора. “Новейшие методы определения местонахождения жертвы. Экскурсия на целый день. Ты?” Нельзя было ожидать, что с утра первым делом произнесут сложные предложения или даже законченные.

"Я? Я ничего не делаю. Я расслаблюсь, вот и все ".

Ее глаза, наконец, открылись, чтобы с сомнением взглянуть на него. “Ты собираешься провести целый день, ничего не делая?"

"Абсолютно. С удовольствием. Я стал слишком целеустремленным, в этом моя проблема. С этого момента я просто принимаю жизнь такой, какая она есть ".

Глава 2

Профессор Тремейн был не совсем доволен тем, как продвигались дела. О, они прошли достаточно хорошо во время вступительного ужина прошлой ночью (не считая характерно вульгарного комментария Анны), но сейчас, за завтраком, он почувствовал скрытое напряжение, сдержанность. В случаях с Анной Хенкель и Уолтером Джаддом он мог догадываться о причинах, какими бы нелепыми они ни были, но из-за чего другим было так переживать? К концу недели было бы достаточно поводов, но почему сейчас? Они никогда раньше не встречались друг с другом. Они наслаждались довольно роскошным отдыхом в Глейшер Бэй за его счет, не так ли? Ну, возможно, не за его счет, но это означало то же самое, не так ли? Если они не хотели приходить, почему они были там? Кто-нибудь заставлял их?

Или ему показалось? Может быть, они не обидчивы, а поражены звездой, теперь, когда они поняли, что на самом деле будут работать непосредственно с ним в течение следующих нескольких дней? Иногда он забывал, какое влияние встреча со знаменитостью оказала на обычных людей. Абсурдно, на самом деле - он был таким же, как все остальные, - но это было так, и он полагал, что он должен что-то с этим сделать. Чем лучше их первоначальные отношения, тем лучше все сложится позже.

Он отодвинул остатки своего намазанного маслом английского маффина, подал знак, чтобы ему принесли еще чашку кофе, и достал свою коробку Dunhills. Он прикурил, глубоко затянулся дымом, заправил кончик своего "Пейсли аскот" за воротник рубашки и прочистил горло. “У нас есть двадцать минут до того, как мы отправимся на ледник Тирку”, - сказал он, - “и мне приходит в голову, что все еще могут остаться некоторые вопросы без ответов о том, почему мы здесь. Если да, пожалуйста, не стесняйтесь спрашивать их ".

Он посмотрел на них с теплой искренностью и поднял брови, показывая, что такие вопросы приветствуются. Более чем приветствуется.

Худая, обветренная рука Джеральда Пратта медленно поднялась. Все, что делал Джеральд Пратт, шло медленно. Этим он напомнил Тремейну брата Пратта Джеймса, погибшего под лавиной в 1960 году. Внешнее сходство тоже было, если вы искали его: костлявый нос - сломанный и плохо залатанный в случае Джеральда - длинное лицо, челюсть-фонарь. К этому ли пришел бы Джеймс, если бы остался жив? Джеймс тоже иногда был невыносимо сдержан в речи и манерах, но под этой спокойной поверхностью была искра, интенсивность, мерцающая. Этого темному, изможденному, вялому Джеральду не хватало совершенно. Но Джеральду, конечно, было за пятьдесят. Джеймс, его младший брат на год или два, так и не дожил до тридцати. Ах, что ж, подумал Тремейн с оттенком меланхолии, который часто приходил с его первой сигаретой за день, было что сказать в пользу смерти молодым.

Он снисходительно улыбнулся. “Здесь нет необходимости поднимать руки, мистер Пратт".

Пратт опустил руку. “Я не ученый”, - сказал он лаконичным, обдуманным тоном, который уже начал действовать Тремейну на нервы. “Если уж на то пошло, я тоже не большой любитель чтения. Итак...” Его щеки ввалились, когда он затягивался своей трубкой. “Итак...” Медленной процессией появилось одно облако, два облака, три облака тошнотворного желтовато-коричневого дыма.

Тремейн сделал сознательное усилие, чтобы не притопывать ногой от нетерпения. Терпимая улыбка начала застывать. “Да...?"

"Итак, я был бы признателен, - наконец пробубнил Пратт, - если бы вы рассказали нам, почему мы здесь и чего от нас ожидают. Вроде как в двух словах."

"Ты не получал письма от "Джавелин Пресс"?"

"Я видел это”, - сказал Пратт. “В этом не было особого смысла”. Он провел рукой по гладким, черным, редеющим волосам.

"Что ж, тогда позвольте мне посмотреть, смогу ли я объяснить это яснее”. В случае Пратта, как подозревал Тремейн, проблема заключалась не в благоговении или обидчивости. Мужчина постоянно отсутствовал на ланче, вот и все. “Как вы знаете, я близок к завершению книги о ботанической исследовательской партии Тирку 1960 года. До сих пор я никогда не обсуждал те последние судьбоносные часы на льду с полной откровенностью. Теперь, я думаю, пришло время рассказать историю, полную человеческую историю, которую не знает ни один живой человек, кроме меня самого. Публикация запланирована на май следующего года - в 1990 году отмечается тридцатая годовщина экспедиции."

Он поднял свой кофе и сделал глоток. “Мне пришла в голову идея, что перед тем, как я подготовлю свой окончательный вариант, было бы неплохо ознакомиться с материалом с людьми, которые, возможно, обладают каким-то уникальным личным или научным пониманием этого. Итак, несколько недель назад я спросил своего издателя о возможности собрать небольшую группу для этой цели. Джавелин Пресс с готовностью согласился, и вот мы здесь. Как я упоминал вчера вечером, я буду читать рукопись вслух в течение следующих нескольких дней, и все вы будете вольны делать любые комментарии или предложения, какие пожелаете, по мере того, как я буду продвигаться вперед ".

"Мм”, - сказал Пратт, посасывая трубку и выглядя не менее задумчиво-тупым, чем раньше. На нем был заляпанный маслом оранжевый комбинезон. Вчера это был коричневый комбинезон в масляных пятнах.

"Я очень уверен в ценности будущих вкладов”, - сказал профессор Тремейн. “Доктор Разумеется, Хенкель была помощником режиссера проекта, и я уверен, что ей есть что предложить. То же самое относится и к доктору Джадду, здесь справа от меня, который является единственным выжившим членом группы. Вы, мистер Пратт, и мисс Яунт рядом с вами, и доктор Фиск там, как близкие родственники трех молодых людей, которые погибли, в состоянии дать много информации об их личностях и характерах, о которых я едва ли мог знать ".

Он сделал паузу на мгновение, как любили говорить на телевидении. “Вряд ли мне нужно добавлять, что все ваши вклады будут с благодарностью отмечены в книге".

Краем глаза он увидел, как Анна Хенкель напряглась при этих словах. Значит, он был прав. Она все еще лелеяла ту древнюю и абсурдную обиду, не так ли? Что ж, он давным-давно забыл об этом. Не то чтобы ее жестоко мстительные письма в "Журнал систематической ботаники" не терзали бы его даже сейчас, если бы он позволил им. А как насчет той яростной и неоправданной атаки на него на конгрессе Американского общества систематиков растений 1969 года в Финиксе? Если у кого и было право на обиду, так это у него. К счастью, он был не таким человеком. Насколько он был обеспокоен, прошлое осталось в прошлом. Вода под мостом.

Он снова улыбнулся Пратту. “Это все проясняет, мистер Пратт?"

"Полагаю, да”, - сказал Пратт, пожимая плечами. Он ткнул пальцем в свои тонкие темные усы. “Хотя, сказать по правде, я действительно не вижу, что я могу добавить".

Тут Тремейн согласился с ним. Он не видел, что кто-либо из них мог добавить - потому что то, что он сказал Пратту, было не совсем правдой. Это собрание вообще было не его идеей. Это пришло из издательства "Джавелин Пресс"; от их адвоката. "Джавелин" незадолго до этого потерпел поражение в результате вторжения в частную жизнь поселения, и они все еще были пугливы. По словам адвоката, лучший способ избежать проблем - “кооптировать потенциальных противников, вовлекая их в процесс разработки”. Если бы они решили не участвовать, их попросили бы подписать заявление с указанием этого. Но они сами выбрали участвовать.

Сначала Тремейн подумал, что это ужасная идея, но со временем он начал видеть в ней некоторую ценность. В его книге должны были содержаться некоторые тревожащие откровения, и, без сомнения, некоторые - возможно, все - из этих людей были расстроены. Лучше разобраться с этим до выхода книги, а не после. Это могло бы вызвать несколько неприятных моментов на этой неделе, но он мог с этим справиться. Ему было не привыкать к конфронтации.

"Тем не менее, я рад сделать все, что в моих силах, чтобы помочь”, - сказал Пратт, раскуривая трубку. Может, он и был немногословен, но у этого человека была манера что-то бормотать. И так далее.

"Спасибо”. Четкий кивок Тремейна должен был положить конец разговору.

"И чья это была идея встретиться именно здесь, из всех мест?” Язвительно спросила Анна Хенкель. “Тоже твой, Мелвин? Чтобы добавить нотку сентиментальности?"

Анна, конечно, подначивала его. Помимо ее саркастического тона, она очень хорошо знала, что он отказался от злополучного “Мелвина”, когда начал вести ”Путешествия". Что ж, двадцать с лишним лет назад она была подлой женщиной. Он действительно ожидал, что она изменится? Она, конечно, не сильно изменилась физически. В шестьдесят лет она была такой же коренастой, с каменным лицом и суровой, как всегда; безучастной, властной, лишенной чувства юмора, отстраненной. Даже эти коротко подстриженные волосы цвета броненосца (несколько десятилетий назад они были цвета броненосца) казались самодовольным порицанием его собственной тщательно ухоженной белой гриве.

И все же, разве не было времени, так давно, что теперь в это едва ли можно поверить, когда он увидел ее в другом свете? Когда ее теперь гортанная речь была хриплой и мягкой, а ее толстое тело - с узкой талией и пышным? Когда он действительно поверил - конечно, ненадолго, - что молодая и экзотическая Анна Хенкель с ее кожей цвета лепестков камелии может быть той женщиной, которую он…Едва заметным покачиванием головы он отбросил отталкивающую мысль. Что ж, по крайней мере, он прошел через эту безумную фазу, не сболтнув ей какого-нибудь унизительного любовного признания.

"Да, тоже моя идея”, - добродушно сказал он. Как всегда, звук его собственного богатого, уверенного баритона радовал и успокаивал его. “Мне показалось, что это было бы уместно".

Это было правдой. Он предложил Глейшер-Бей в качестве логичного места встречи, не особо задумываясь. И теперь он был вполне доволен тем, что у него получилось. Идея уже приносила дивиденды. Этот тост прошлой ночью должен был стать прекрасной вступительной сценой для книги (без невнятного вклада Анны, естественно). И теперь, к счастью, через несколько минут они должны были уйти, чтобы выбрать место для мемориальной доски. И эта небольшая экскурсия, несомненно, послужила бы материалом для великолепно пронзительной заключительной главы его книги. Это дало бы необходимое ощущение завершенности, замкнутого круга. Или это лучше подошло бы в качестве эпилога? Так больше ощущения закрытости…

Казавшиеся карликами на фоне призрачно-белой необъятности ледника Тирку, мы молча стояли с непокрытыми головами в тусклом солнечном свете. Или туман был бы более запоминающимся? Да, сделай этот туман. Кто собирался помнить? Мы были там, чтобы отдать дань памяти Джослин Янт, Стивену Фиску и Джеймсу Пратту, чьи останки были навечно погребены в великом ледяном потоке, но мои мысли были такими: "У меня есть вопрос".

Тремейн всплыл на поверхность. “Доктор Фиск?"

В свои сорок доктор (стоматологии) Эллиот Фиск был самым молодым в группе, лысеющим, неаппетитным мужчиной, чьей оставшейся бахроме волос было позволено, возможно, даже поощрялось, отрасти в тонкую завесу, которая безвольно свисала до уровня его ушей. Коротко подстриженная, но не менее отвратительная борода с седыми пятнами покрывала его лицо и шею, растя во всех направлениях. С прямоугольными очками в золотой оправе, обрамляющими блестящие глаза, вздернутым носом и плотно сжатым маленьким ртом, шевелящимся за редкой бородкой, он был похож на мультяшного анархиста с редакционных страниц "Детства Тремейна". Все, что было нужно, - это сферическая бомба с шипящим запалом в каждой руке.

Удивительно, что он должен быть дантистом. Тремейн не мог представить себе никаких обстоятельств, никакой чрезвычайной ситуации, при которых он позволил бы этому человеку засунуть пальцы себе в рот. Эллиот был племянником Стивена Фиска, на которого он совсем не был похож, и Тремейн почти мгновенно невзлюбил его при встрече с ним накануне.

Неудивительно. Как и его дядя, Фиск умел провоцировать конфронтацию. Но в то время как воинственность Стивена была естественным результатом тонкой кожи, абсурдно высокого мнения о себе и неудачной склонности к дракам, Эллиот казался человеком, который сознательно выбрал придирчивую грубость в качестве манеры поведения, наиболее соответствующей его жизненной философии, и который упорно работал над ее поддержанием. Несмотря на свою богемную внешность, он был самодовольным, придирчивым придирщиком, который накануне вечером за ужином отнял чрезмерно много времени своими бесцельными придирками к тому, что он упорно называл “административностью".

"Почему ты не мог...” - спрашивал он своим угрюмым голосом жалобщика дюжину раз, и Тремейн изнемогал, отбиваясь от него пожатиями плеч и улыбками. Почему им нельзя было предоставить счета на суточные вместо того, чтобы отслеживать и регистрировать каждый отдельный расход? (Потому что этого хотел бухгалтерский отдел Javelin.) Почему нельзя было назначить посещение каждым из них только тех сессий, к которым у него или нее может быть что-то добавить, вместо того, чтобы заставлять всех сидеть каждую минуту? (Потому что составление индивидуального расписания было чертовски большой работой.)

Отвратительный Фиск даже из кожи вон лез, чтобы высмеять название книги "Трагедия на льду". Тремейн все еще кипел по этому поводу. Какое ему было до этого дело? Кроме того, это определенно не было похоже на что-то с Дороти Хэмилл в главной роли.

Вопрос доктора Фиска этим утром был в духе. “Я хотел бы знать, почему вы не могли просто предоставить нам копии рукописи для индивидуального рецензирования вместо того, чтобы заставлять нас тратить все это время, сидя без дела, пока вы читаете нам материал ”. Он использовал свой указательный палец, чтобы нащупать что-то - вероятно, жука - в нечесаных волосах в уголке его челюсти.

Подбородок Тремейна приподнялся. Потому что я так хочу, вот почему, ты, отвратительный подонок. Я не собираюсь пускать в ход шесть копий моей неопубликованной рукописи. Он заставил себя расслабиться. “Это хороший вопрос, доктор”, - сказал он с благодарным и вдумчивым кивком, “но факт в том, - он похлопал по толстой папке из бордовой кожи, лежащей перед ним, - "что это единственный существующий экземпляр рукописи".

"Что-то мешает тебе зарабатывать больше? Сколько это будет стоить? Если посмотреть на это с точки зрения затрат и выгод, сэкономленное время с лихвой компенсировало бы несколько потраченных долларов из собственного кармана ".

Анализ затрат и выгод? Потраченные доллары? Был ли этот человек дантистом или бюрократом? Оба, теперь, когда Тремейн подумал об этом. Если он правильно помнил, Фиск владел захудалой сетью заведений по продаже протезов в Чикаго.

Тремейн обратил на него всю силу своей скалистой улыбки. “Я уверен, что ты прав. Просто мне кажется, что динамика отношений, вызванная нашим... нашим взаимодействием, привела бы к продуктивному уровню ... ” Он перевел дыхание и решительно кончил. “...метакоммуникации сверх того, что возможно в серии транзакций, по сути, один на один".

Эта сомнительная и высокопарная смесь была взята из программы ”Путешествия“ по "науке коммуникации”, которую его продюсер уговорил его сделать примерно год назад. В то время вся эта тема казалась ему претенциозной чепухой, и так было до сих пор. Но это получило хорошие оценки, и вот оно, в конце концов, оказалось весьма полезным: Фиск, приоткрыв свой волосатый рот на манер испуганного карпа и сделав несколько жевательных движений, снова замолчал.

"Что ж, тогда”, - спокойно сказал Тремейн, “если больше нет ..."

"Могу я задать вопрос? Если есть время?"

"Конечно, Ширли - я имею в виду, мисс Янт”, - сказал он с преувеличенным акцентом и решительно любезной улыбкой. Он назвал ее “мисс” при встрече с ней накануне вечером, и она тут же сделала ему выговор своим резким голосом, напоминающим стук мела по доске. Ширли Янт была сестрой-близнецом покойной Джослин Янт, долговязой, зубастой женщиной пятидесяти трех лет с выщипанными бровями и зачесанными наверх волосами цвета меди, прямиком из пятидесятых. И здесь семейное сходство было очевидным, но годы снова взяли свое. Ее сестра была поразительного роста шести футов, мечтательной, спортивной и стройной, соблазнительной. Ширли, такая же высокая, была неуклюжей и мужеподобной. В квадратном вырезе ее блузки агрессивно выступали ключицы, а сильно загорелая кожа на плоской груди была грубой, как воловья шкура.

Какая разница: Джослин - стройный, длинноногий жеребенок; Ширли - крепкая и жилистая старая кобыла.

Во время ужина прошлым вечером она втиснулась в кресло рядом с ним и без конца болтала, по меньшей мере три раза рассказав ему, как она взволнована личной встречей с ним. (Был ли другой способ познакомиться с кем-нибудь?) Но, конечно, Тремейн привык к такого рода идиотским излияниям и давно смирился с этим, особенно со стороны старых дев среднего возраста, таких как Ширли Янт.

Его, однако, раздражала лукавость ее манер, как будто даже ее самые банальные замечания - которых было много - на самом деле были лукавыми, личными выкладками остроумия и содержания. Тремейн, который гордился своей проницательностью в таких вещах, не мог решить, действительно ли за этим утомительно дерзким фасадом скрывалась злоба. И было ли это фасадом вообще. В любом случае, к настоящему времени это глубоко проникло ему под кожу. (Учитывая, что это было всего лишь утро понедельника, в этой разношерстной группе было довольно много такого, что уже действовало ему на нервы.)

Но из-за чего она могла быть враждебной? Вот она, непривлекательная, незамужняя покупательница универмага в Цинциннати, или Кливленде, или где-то в этом роде. Благодаря усилиям Тремейн, она наслаждалась путешествием всей своей жизни: полностью оплаченным пребыванием в главном месте отдыха на западной Аляске. Она говорила об этом - и о том, каким на самом деле был М. Одли Тремейн (лично) - в течение многих лет на своих собраниях маджонга или где бы такие люди ни собирались в обществе в наши дни.

Она наклонилась вперед и нахмурилась сквозь огромные шестиугольные очки. “Меня всегда интересовала одна вещь - о, можно ли спросить что-нибудь об опросе? Это разрешено?” Вот это было снова; эта раздражающая способность заставлять кажущийся безобидным вопрос звучать как насмешливое оскорбление. Наша мисс Брукс готовится подсунуть одно директору средней школы.

"Конечно”, - сказал Тремейн.

"Ну, я не могу перестать удивляться, почему доктора Хенкеля и доктора Джадда не было со всеми остальными в тот день на леднике. Я всегда задавался этим вопросом. Или мне не стоит спрашивать? Если я не должен, я просто заткнусь. Я не имею в виду, что хотел бы, чтобы их там не было, я просто имею в виду ...” Она умолкла, как это часто с ней случалось, перейдя на крик, похожий на карканье попугая ара. “Ха-ХА!"

Ах, так вот что ее беспокоило? Тот факт, что ее сестра рассталась с жизнью в двадцать пять лет, в то время как безразличное Провидение позволило этим двум тучным людям средних лет, которые старались не рисковать, безбедно влачить свое существование? Прекрасно, это было правильно по отношению к нему. Это была их проблема; пусть они сами с этим разбираются.

Как он и ожидал, первым сдался Уолтер. Как рано или поздно узнали все, кто его знал, за крепким телом Уолтера, его веселым, хихикающим видом, свидетельствующим о том, что он наслаждается жизнью в полной мере, и его румяным цветом лица (скрытый апоплексический удар, если вы спросили Тремейна) скрывалась конституция, выкованная из тапиоки.

"Ну, теперь я бы точно не сказал, что я остался", - сказал Уолтер, посмеиваясь в ответ.

Тремейн беспокойно заерзал. Судя по смешку Уолтера и визгу Ширли, неделя обещала быть нелегкой. Почти столь же раздражающий, Уолтер стал щеголять животом за годы, прошедшие с тех пор, как Тремейн видел его в последний раз. Подобно тому, как некоторые мужчины выпячивают грудь, он радостно демонстрировал выпуклость, похожую на дирижабль, спереди. Он носил широкие подтяжки и приспущенные брюки, чтобы лучше их облегать. Если он не поглаживал ее, то потирал. Если он не потирал ее, то постукивал по ней свернутым журналом, или ручкой, или даже связкой ключей.

"Нет”, - продолжил Уолтер, положив руки на свой огромный живот и прикрыв глаза, “факт в том, что утром я вылетел туда с остальными, полностью намереваясь выполнить приказы нашего славного лидера”. Он открыл глаза. Шутливое шевеление кустистых бровей было направлено в сторону Тремейна, но Тремейн, будучи проницательным наблюдателем, заметил сопровождающий его тик чуть выше линии подбородка Уолтера. Он холодно улыбнулся в ответ.

"Однако, - сказал Уолтер, - вмешалась Судьба”. Он бессмысленно усмехнулся. “Или, возможно, Фурии. Вскоре после того, как мы высадились, развился медицинский кризис, и я не смог продолжать ”. Он сделал паузу, чтобы разразиться хриплым, пустым смехом. “Подсчитано, так сказать. Поэтому мне пришлось остаться на берегу, где самолет забрал бы нас позже ".

"Да, это та часть, которую я не совсем понимаю”, - настаивала Ширли с улыбкой, которая обнажала слишком большую влажную розовую линию десен. “Медицинский кризис”. Она застенчиво посмотрела на него, ее длинный пурпурный нос был точен. “Или это не мое дело? Я имею в виду, мне просто любопытно, так что скажи мне заткнуться, если... ну… ха-ХА!"

"Нет, нет, моя дорогая леди - моя дорогая Ширли, если можно - все в порядке. На самом деле это было...” Он наклонился вперед и сделал театральную паузу, затем закончил театральным шепотом: “... комариный укус!"

Слова, казалось, пробились сквозь летаргию Джеральда Пратта. "Комариный укус, он сказал?” Невнятный вопрос выплыл из дымки густого коричневого дыма. “Это правда?"

"Укус инфицированного комара, ” сказал Уолтер, - несмотря на который, я героически продолжал выполнять свою миссию”. Пауза для очередного принужденного смешка. “Но наш славный лидер, в своей великой мудрости, запретил это. Я спрашиваю вас: что я мог сделать, кроме как подчиниться так изящно, как только мог?” Он завершил это раздражающее представление раздражающей татуировкой, разыгранной у него на животе.

Какими необъяснимыми были человеческие эмоции! Тремейн почти покачал головой от изумления. В течение почти трех десятилетий, как оказалось, Уолтер поддерживал эту глупую обиду на него, потому что - ну, почему? Потому что Тремейн почти наверняка спас его от гибели в лавине, разве это не то, к чему это привело? Это было то, что предпочел бы мужчина? Не то чтобы это было не то, чего он заслуживал, поскольку это была его вина, что они должны были быть там в первую очередь.

В любом случае, настояние Тремейна на том, чтобы он остался позади, несомненно, было правильным. Зараженный укус был уродливым, с длинными ярко-красными полосами, расходящимися от запястья почти до подмышки. После этого Уолтер десять дней принимал пенициллин. В подобном состоянии человек оставался спокойным; он не стимулировал кровообращение, карабкаясь вверх и вниз по ледниковым потокам. Даже если бы он выжил под лавиной, он, вероятно, скончался бы от гангрены. Это было то, чего он хотел?

И все же Тремейн в какой-то степени сочувствовал. Было что-то бесспорно абсурдное в том, что укус комара удержал тебя от встречи с судьбой. Но тогда Уолтер был таким человеком; человек с ограниченными возможностями и непоследовательным видением, обреченный из-за слабого характера попадать в тупик из-за незначительных препятствий. Он едва ли очень энергично протестовал тем утром, когда Тремейн “запретил” ему продолжать. Что мог бы сделать Тремейн, если бы этот человек-кит настоял на том, чтобы пойти с ними? Заковал его в кандалы? Но, конечно , он совсем не настаивал. Он просто заскулил и подчинился, как совершенно ясно было сказано в рукописи - одна из нескольких вещей, которым бедный Уолтер не очень обрадуется.

Тремейн задавался вопросом, насколько он доволен своей жизнью в целом. Наверное, не очень. Через несколько лет после опроса, когда Уолтеру не удалось - заслуженно - получить должность, он переехал на Аляску, сначала чтобы занять нетребовательную должность преподавателя в местном колледже в Барроу, школе, директор (только?) отличием было то, что это было самое северное учебное заведение с “высшим” образованием на североамериканском континенте. Оттуда он нашел свой путь в правительство штата и сделал тусклую карьеру в Департаменте окружающей среды. Теперь ходили слухи, что губернатор, по-видимому, не разбирающийся в компетенции, собирался назначить его главой департамента, на весьма заметную должность на уровне кабинета. Что ж, удачи окружающей среде Аляски, - это все, что хотел сказать Тремейн.

Анна едва дождалась, пока Уолтер закончит, прежде чем выложилась на свои два цента. “Что касается меня”, - объявила она в свойственной ей спорной манере, “я действительно осталась в Густавусе в день схода лавины. Мы исправляли некоторые ошибки в картировании и анализе распределения ".

Она бросила взгляд на сияющего Уолтера, но не стала утруждать себя объяснением, что она говорила о его головотяпстве и некомпетентности. Что ж, в этом нет ничего удивительного, подумал Тремейн; это для него, Тремейна, она берегла боеприпасы.

Повернувшись, она уставилась на Ширли с невозмутимой снисходительностью. “Тебя это устраивает?"

Совсем как у Анны, подумал Тремейн. Никогда не упускайте возможность поднять волну.

Ширли стеклянно улыбнулась. “Что ж, если с тобой все в порядке, то и со мной, конечно, все в порядке, дорогая".

Теперь вот так. Это был пример. Был ли это какой-то скрытый под паутинкой удар? Прошел ли между ними какой-то электрический ток, незаметный для мужской нервной системы? Была ли Анна - немыслимая идея - побеждена в каком-то таинственном женском столкновении личностей? Сама Анна, похоже, так и думала. Угрюмо пожав плечами, она порылась в сумке в поисках пачки сигарилл.

Тремейн сам чуть не рассмеялся. С грозным доктором Хенкелем такое случалось нечасто.

И на этой приятной ноте их встреча за завтраком подошла к концу. Появился Артур Тиббетт, помощник суперинтенданта, который должен был сопровождать их на ледник.

"Тиббетт, Тиббетт”, - вслух размышлял Тремейн. “Я тебя знаю?"

"Я так не думаю”, - сказал администратор.

"Мы не встречались?"

"Насколько мне известно, нет".

Довольно надутый тип, Тиббетт; до мозга костей мелкий чиновник. Ну, ладно, неважно. Тремейн не собирался позволять надутым манерам мелкого бюрократа влиять на его солнечное настроение. На ледник Тирку.

Глава 3

Ледник Тирку вряд ли можно назвать одной из главных достопримечательностей Глейшер-Бей. Круизные лайнеры, которые так величественно бороздят воды, не останавливаются у его подножия, чтобы полюбоваться им. Это не один из знаменитых приливных ледников, окруженный вертикальным шпилевым фасадом из бело-голубого льда, от которого откалываются куски размером с небоскреб и в замедленной съемке падают в залив с гулкими, впечатляющими всплесками воды. Его удаляющаяся грязная морда теперь находится в полумиле от берега на песчаной равнине, созданной им самим, и это вовсе не великолепно фотогеничная ледяная стена, а приземистый, горбатый выступ толщиной в сто пятьдесят футов, черный от грязи и валунов, по форме напоминающий огромную медвежью лапу, распластанную на земле.

На низкой скалистой морене на северо-восточном краю этой уродливой, внушительной лапы стояли семь человек, дрожа от ледяных миазмов, которые сочились с поверхности ледника, как углекислый газ из куска сухого льда. Они шли, почти не разговаривая, от катамарана, выброшенного на бесплодную серую береговую линию. Тремейн ожидал от них каких-то эмоций, но, казалось, там было только скучающее беспокойство. Теперь они начали разбредаться поодиночке, бездумно ковыряясь в камнях и кусках серого льда, упавших с поверхности ледника. Анна, которая держала шестифутовый посох из черного дерева, как какая-нибудь древняя королева ватуси, использовала его, чтобы подтолкнуть сам ледник.

"Что ж, ” сказал Тремейн, возможно, чересчур сердечно, - полагаю, нам лучше пойти дальше и выбрать место для мемориальной доски. Для этого мы здесь ”. Никто не ответил. Тишина, неловкая и неуютная, повисла над маленькой группой. Сырой туман - не совсем тот “туман”, который имел в виду Тремейн, - резал им ноздри, пахнущий холодным железом.

Джеральд Пратт, раскуривая трубку, вскоре выглянул из-за спины, сложив руки рупором, чтобы защитить пламя от промозглого ветра. Синяя шерстяная кепка охранника, надвинутая на уши, делала его костлявое лицо похожим на посмертную маску. “Так вот где это произошло”, - сказал он непринужденно.

"Не совсем”, - сказал Тремейн, впервые обрадованный известием даже от Пратта. “Мы были на самом леднике, когда сошла лавина. Мы пересекали этот язык, ох, несколько сотен ярдов назад. Где-то там. Трудно сказать. С тех пор морда немного сдвинулась назад ".

Пратт проследил за его жестом и медленно кивнул. “Вот, ты говоришь".

"Конечно, я ничего не знаю об этих вещах”, - сказала Ширли Янт в своей сводящей с ума лукавой манере, как будто подразумевая, что, конечно же, она знала о них все, что только можно было знать. “Но если это произошло именно там, почему они не установили мемориальную доску там?"

"Боюсь, это не сработает”, - сказал ей Артур Тиббетт. “Видишь ли, ледники движутся. Через десять лет никто бы не знал, где это было ".

"И что бы ты посоветовал?” Спросил Тремейн.

Помощник суперинтенданта вздрогнул. “Я? Ну, это зависит от тебя, конечно. Я бы не хотел говорить.” Он был таким все утро.

"Тем не менее, ” сказал Тремейн, “ мы бы чрезвычайно оценили ваше мнение".

"Мое мнение? Как насчет здесь, на этом гребне, прямо на том большом валуне с выемкой? Это будет здесь какое-то время ".

"Отлично, тогда просто сделай это”, - недовольно сказал Эллиот Фиск, - “пока мы все не замерзли до смерти. В чем разница? Кто приходит сюда, по одному человеку каждые десять лет? Кто увидит мемориальную доску, группу белых медведей?"

"Прямо как у дантиста”, - непонятно пробормотал Пратт, ни к кому не обращаясь.

Светлые глаза Фиска остановились на нем. “И что это должно означать, если вообще что-нибудь?"

"Просто скажи слово ‘табличка’, и он отклеится”, - дружелюбно сказал Пратт.

Тремейн удивленно посмотрел на него. Действительно ли дремлющее чувство юмора таилось где-то в этом изможденном и суровом теле?

"Я не отклеился, ” раздраженно ответил Фиск, “ я просто хочу разобраться с этой чертовой штукой".

Тремейн тоже хотел покончить с этим. “Ну, я бы сказал, что где бы мистер Тиббетт ..."

Его прервал крик Уолтера, который бесцельно бродил, ссутулив плечи и засунув руки в карманы, бессмысленно пиная куски серого, разлагающегося льда. “Боже милостивый!" - закричал он. “Что, черт возьми..."

Остальные повернулись к нему и увидели, что он уставился в землю у своих ног. На мокром гравии, среди размягчающихся кусочков льда, отвалившихся от ледника, лежал блестящий стержень из кости цвета слоновой кости длиной шесть или восемь дюймов, грубо отломанный с одного конца.

Мысль проскочила между ними, как искра, почти видимая в белесом воздухе. Однажды, через несколько лет после трагедии, ледник извергнул несколько ужасных останков погибших членов экспедиции. Неужели это случилось снова? Они смотрели, очарованные и потрясенные. Они смотрели на фрагмент Джеймса Пратта? Джослин Янт? Стивен Ширли издал рвотный звук. “Смотри, еще кусочек”, - сказала она, указывая. “О, Боже”. Она вздрогнула и придвинулась ближе к Тремейну, предположительно для поддержки, но нависая над ним примерно на три дюйма. “Они ... они люди? Ты можешь сказать?"

Тремейн покачал головой. “Я не уверен. Я верю, что они вполне могут быть. Как ужасно, как совершенно ужасно”. Его сердце подпрыгивало от радости. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой; он и сам не мог бы придумать лучшей рекламы. Возможно, график публикации можно было бы увеличить, чтобы наилучшим образом его использовать. Ему пришлось бы позвонить Джавелину, как только "Вероятно, медведь”, - небрежно сказал Пратт. “Их здесь полно".

Тремейн впился в него взглядом. Его вообще не интересовала гипотеза о медведе “. Mr. Тиббетт? Ты знаешь?"

"Я?” - переспросил Тиббетт, который, казалось, обычно отвечал таким неискренним и раздражающим тоном. “Ну, они вполне могут быть медведями, все верно. И опять же, может быть, и нет. Я сам не натуралист, ” закончил он неубедительно (и без необходимости), “ я больше по административной линии".

"Ну, я дантист и раньше видел человеческие кости, - объявил Фиск, - и я говорю, что эти кости человеческие”. Впервые Тремейну он почти понравился.

Вопрос, вне всякого сомнения, был улажен Анной Хенкель, которая рылась в ледяных обломках, пока остальные разглядывали кости.

"Смотри”, - решительно сказала она и протянула промокшую коричневую туфлю высотой по щиколотку, сгнившую и деформированную, с отошедшей от кожаного верха подошвой. “Ботинок от Raichle”, - сказала она.

Когда никто, включая Тремейн, казалось, не понял значения этого, она мрачно добавила: “Это обувь, которой мы были оснащены".

"И все же, ” сказал Уолтер, который казался совершенно потрясенным, “ что это доказывает? Другие люди носят Рейкли. Любой мог выбросить туфлю, или...

Анна мрачно покачала головой. “Ошибки быть не может”. Она опустила его так, чтобы они могли заглянуть в отверстие в верхней части. Внутри, в куче гнилой, грязно-серой шерсти, была кучка узких костей.

Ширли конвульсивно содрогнулась. “Как ты можешь прикасаться к этому?"

За этим последовало долгое, мучительное молчание, наконец нарушенное знакомым элегантным баритоном М. Одли Тремейна.

"Неужели этот проклятый ледник, ” воскликнул он голосом, полным страсти, “ никогда не даст их костям покоиться с миром?"

Он быстро и исподтишка огляделся по сторонам. Не перестарался ли он? Нет, они все казались искренне тронутыми. (Не непоколебимая Анна, конечно.) Что за реплика получилась бы в книге, какая чудесная сцена. Хотя он не знал о “проклятом”. Слишком мелодраматично? Ему придется хорошенько это обдумать.

"Я полагаю, нам следует забрать эти останки с собой”, - сказала Анна, все еще держа туфлю. Она посмотрела на Тиббетта. “Есть ли на лодке подходящий контейнер?"

"Мне кажется, - предложил Пратт, - что нам следует оставить их там, где мы их нашли. Я здесь уже тридцать лет. Не вижу особого смысла в их перемещении ".

"Не так уж много смысла?" Ширли была шокирована. “Ты чокнутый, что ли? Это может быть то, что осталось от твоего брата, ради Бога! Ты хочешь оставить это на съедение животным?"

"Медведи грызли их все это время”, - был несентиментальный ответ Пратта. “Не вижу особого смысла перемещать их сейчас".

"Господи”, - сказала Ширли, уже достаточно оправившись, чтобы снова говорить уголком рта, - “Ты можешь поверить этому парню? Послушай, это могла бы быть и моя сестра, ты знаешь, и если это так, я не хочу, чтобы она больше лежала здесь ”. К изумлению Тремейн, ее лошадиное лицо внезапно сморщилось и покраснело; из глаз брызнули слезы. “Черт”, - сказала она и отвернулась.

Пратт пожал плечами и переступил с ноги на ногу, выглядя смущенным. “В любом случае”, - сказал он со своей трубкой. “Для меня это не имеет большого значения".

"Мистер Тиббетт, каков правильный курс?” Спросил Тремейн, не слишком надеясь получить окончательный ответ.

"О”, - сказал Тиббетт, все еще глядя на туфлю с крайним отвращением, “ну.” Он прочистил горло. “По правде говоря, я не совсем уверен. Я вернусь на лодку и свяжусь со своим главным рейнджером. Он больше знаком с этим... такого рода вещами, ты знаешь. Он будет знать, как правильно это сделать ".

"А тем временем, ” решительно сказала Анна, “ мы поищем еще немного и посмотрим, что сможем найти".

****

"Морт, как я могу претендовать на набор кубиков Lego?"

Специальный агент ФБР Мортон Кесслер покорно выключил микрофон диктофона, на который он записывал служебную записку для файла, и молча посмотрел на своего коллегу. Вы ожидали, что Джон Лау задаст именно такой вопрос, а Кесслер научился не удивляться. В отчетах о расходах других агентов были указаны счета за гостиницу, поездки на такси и питание, но Джон Лау был не совсем таким, как другие агенты. Он пришел в ФБР поздно, ему было за тридцать, и необычные отчеты о расходах были наименьшей из многих причин, по которым он не совсем соответствовал образцу.

Кесслер хорошо узнал Лау за четыре года, прошедшие с тех пор, как крупный гавайец, бывший полицейский и бывший офицер безопасности НАТО, присоединился к бюро. Благодаря расположению камеры без перегородок на шестом этаже федерального здания в Сиэтле вы многое узнали о других агентах в вашем отделе. Столы были расставлены группами по три, в виде треугольника, так, чтобы агенты смотрели в центр. Не так уж часто все три агента оказывались на улице в одно и то же время, но даже в этом случае вы должны были довольно хорошо узнать своих коллег по отделу.

"Как и все остальное”, - сказал Кесслер. “Отнеси это в раздел разное и надейся на лучшее".

"Хорошо, спасибо".

Кесслер безуспешно пытался вернуться к своей записке. Он снова выключил аппарат. “Джон, я знаю, что пожалею о том, что спросил, но какого черта набор кубиков Lego делает в твоей заявке? Я имею в виду, это не то, что видишь каждый день ".

"Ну, ” сказал Джон, продолжая писать, - этот информатор запутался, рисуя план дома в Рентоне, поэтому я подумал, что если я куплю ему набор Lego, он мог бы ..."

"-построю тебе модель. Верно. Конечно. Это очевидно”. Он встал со своего стула. “Мне нужно достать напильник во вращающемся виде. Если кто-нибудь позвонит, перезвони через десять."

Зазвонил единственный телефон, стоявший на трех столах. Кесслер держался позади, пока Джон поднимал его.

"Пять взводов. Лау."

"Мистер Лау, это Энни. Ты не подержишь, пожалуйста?"

"Для меня”, - одними губами сказал Джон Кесслеру, который помахал рукой и направился к отделу хранения документов.

"С вами хочет поговорить ВАСАК, мистер Лау”, - продолжила Энни.

Сокращения не были длинными костюмами Джона; не более чем претензии и бумажная волокита. “МЕШОК?"

Кесслер, находившийся на другом конце комнаты, обернулся. “Специальный агент, отвечающий за дело, ради Бога!” - прошипел он. “Босс”. Он покачал головой, на мгновение поднял глаза на лампы дневного света и продолжил свой путь.

Джон ждал, приложив ухо к телефону. Специальным агентом, возглавлявшим местное отделение в Сиэтле, был Чарли Эпплтри, ветеран старой школы, который по-прежнему каждый день ходил в офис в темном костюме и белой рубашке и по-прежнему носил короткую стрижку "ежик", хотя стричь уже было особо нечего. Он был доверенным лицом каждого директора со времен Гувера, за исключением Уильяма Раклсхауса, которого он открыто считал наивным благодетелем, курящим трубку. “Я не знаю, откуда вы взялись”, - как говорили, он сказал вежливому Раклсхаусу в знаменитом обмене репликами, “или кто вы, черт возьми, такой, но вы, черт возьми, точно не директор ФБР".

В целом, однако, он был более сдержанным; с мягким голосом, интеллигентным, тонко политизированным.

"Привет, Джон. Как ты сегодня?"

"Отлично, сэр".

"Послушайте, мне только что звонил Дэн Бриттен, исполнительный директор в Анкоридже ...” Он сделал паузу, знакомый с маленькими недостатками Джона. “Э-э, ты знаешь, что означает "МЕШОК"...?"

"Конечно”. Джон весело рассмеялся над вопросом. “Специальный агент при исполнении".

"Это верно, это верно”. Голос Эпплтри звучал довольным. “Хорошо. Ну, кажется, Дэну позвонил агент-резидент в Джуно, которому позвонили из Службы национальных парков в Глейшер-Бей. Они нашли там какие-то кости, по-видимому, человеческие, и им нужна помощь ".

"Речь идет о нечестной игре?"

"Нет, ничего подобного. Это дело НПС, а не бюро. Они почти уверены, что это остатки научной группы, которая много лет назад погибла во время схода лавины. Об убийстве не может быть и речи ".

"Ага”. Джон поиграл ручкой. “Наверное, я не понимаю, как мы тут замешаны".

"На самом деле, это не так. Но им нужен судебный антрополог, чтобы разобрать кости и сказать им, что у них есть, возможно, их точно идентифицируют. Люди из Глейшер-Бэй попросили агентство Juneau помочь им, но женщина, которую они обычно используют, в данный момент находится где-то в Южной Америке. Итак, Джуно позвонила в Анкоридж, и Чарли вспомнил того антрополога, которого ты приводил несколько раз ...

"Гидеон Оливер".

"Верно, Оливер...” Название, казалось, заставило его задуматься. Джон услышал скрип своего кожаного кресла с высокой спинкой. Эпплтри, без сомнения, откинулся назад, постукивая по нижней губе одним из карандашей, которые он использовал вместо ручек. “Тем не менее, он склонен все взбаламутить, не так ли?"

"Каким образом, сэр?” Спросил Джон. Не то чтобы это было неправдой.

"Ну, я ничего не имею против него, ты понимаешь. Он сделал для нас несколько хороших вещей. Просто всякий раз, когда мы привлекаем его к какому-нибудь простому делу, сделанному на скорую руку, это ... ну, кажется, что всегда получается что угодно, только не на скорую руку. Или ты не заметил?"

Джон улыбнулся. “Я заметил. Просто он хорош в том, что он делает, вот и все. Он находит то, чего не хватает другим людям ”. Он сделал паузу. “По крайней мере, я так думаю".

"Ну, какого черта, это будет ребенок Анкориджа, не наш. Ты можешь до него дозвониться? Как ты думаешь, он сможет поехать в Глейшер-Бей и помочь им в течение нескольких дней?"

"В Глейшер-Бей?” Джон откинулся на спинку стула и рассмеялся. Он и Марти ходили ужинать с Джули и Гидеоном вечером накануне их отъезда на Аляску. “Да, я думаю, он был бы доступен".

"Хорошо. Может ли он выйти туда прямо сейчас? Где он сейчас?"

"Босс, вы бы мне не поверили, если бы я сказал вам. Я сразу же этим займусь ".

****

"Я просто не знаю, Оуэн”. Тиббетт мрачно покачал головой. “Это не... ну, прилично".

Главный смотритель парка Оуэн Паркер развел руками и вкратце выразил несогласие со своим начальником. “Прилично? При чем тут приличия? Это должно быть сделано, Артур."

"Почему это должно быть сделано? Мы принесли останки, не так ли? Мы знаем, кому они принадлежат, не так ли? Почему мы должны проходить через всю эту дребедень с судебно-медицинским анализом?"

"Потому что..." Паркер не смог сдержать соответствующую нотку раздражения в своем голосе. Артур уже одобрил процесс вызова судебно-медицинского эксперта для идентификации костей; он просто был трудным, просто прикрывал свою задницу на случай, если возникнут какие-то административные последствия; хотя с чего бы им быть последствиями? Но, конечно, ты никогда не знал. Без сомнения, всегда предусмотрительный Артур написал бы файлу памятку, выразив свои оговорки, на всякий случай.

Раздражение Паркера было, как обычно, недолгим. Что за черт, на самом деле парень ни в чем не виноват. Он провел слишком много лет за письменным столом в Вашингтоне, в этом была его проблема. Тебе просто нужно было быть терпеливой с ним.

"Потому что”, - сказал Паркер более спокойно, “как еще мы поступим с останками? Им придется отправиться к ближайшим родственникам, верно? Мы просто разделим кости на три кучки и разделим их между собой? Если уж на то пошло, как мы можем быть абсолютно уверены, что эти кости принадлежат экспедиции, пока...

Тиббетт жестом остановил его. “О, перестань, Оуэн, правда. Конечно, это так ".

Паркер покачал головой. “Там исчезло много людей, Артур".

"Прямо на краю ледника Тирку? Практически на том месте, где произошла лавина? Не будь смешным."

Паркер пожал плечами. “Я не знаю. Нам просто повезло, что у нас здесь есть доктор Оливер " - он кивнул головой в сторону Гидеона - "чтобы помочь нам".

Гидеон с улыбкой кивнул в ответ, но на самом деле он разделял некоторый дискомфорт Тиббетта. Работаете над набором костей - двумя наборами? Три комплекта?- когда предполагаемый ближайший родственник практически заглядывал ему через плечо, это был своеобразный опыт.

Тиббетт начал быстро раскачиваться, или, скорее, вибрировать, на своем вращающемся стуле. “Ну, я не хочу, чтобы пресса сделала из этого какую-нибудь ужасную, сенсационную историю. Нам не нужна такая реклама для Glacier Bay ".

"Я абсолютно согласен”, - сказал Паркер. “В этом вообще нет необходимости".

Оуэн Паркер представлял собой заметный контраст со своим пухлым, пугливым начальником. Решительный, покладистый, спокойно уверенный в себе, главный смотритель парка был красивым темнокожим мужчиной с медной кожей сорока лет и подтянутым телосложением пловца, которое он приобрел в 1968 году, когда добрался до Олимпийских испытаний. Его серая форменная рубашка из полиэстера с хрустящими, постоянно отглаженными складками так же аккуратно прилегала к его плоскому животу, как рубашка на манекене из универмага.

"В этом нет никакой необходимости”, - повторил он успокаивающе.

Трое мужчин сидели в захламленном однокомнатном каркасном здании, служившем станцией рейнджеров, примерно в четверти мили от сторожки, входившей в комплекс службы национальных парков в лесистом уголке бухты Бартлетт. Серое, отделанное белым здание было деревенским, почти примитивным, с удаленным и безмятежным расположением. В остальном это было похоже почти на любой другой федеральный офис, в котором Гидеон когда-либо был. Стены были увешаны заметками, диаграммами, аннотированными страницами календаря и карикатурами с загнутыми уголками ("Ты хочешь это КОГДА???"). Обстановка была стандартной для GSA: три состаренных стола из серо-стальной стали со столешницами из пластика , три картотечных шкафа из серой стали, книжный шкаф из серой стали, стол из серой стали и стулья из серой стали с ярко-зелеными сиденьями и спинками из водонепроницаемого, непромокаемого на разрыв, возможно, пуленепробиваемого пластика. Мебель была расставлена вдоль стен, оставив небольшое открытое пространство посередине, где трое сдвинули стулья лицом друг к другу.

Час назад за Гидеоном охотился смотритель парка Фрэнни Мартинес, когда он был в замешательстве и без интереса листал журнал Alaska Geographic в вестибюле лоджа. Его новый, не ориентированный на цель подход к жизни не имел заметного успеха, и он почти обнял женщину, когда она рассказала ему, в чем дело: группа Тремейнов нашла несколько костей на леднике Тирку пару часов назад; кости были доставлены обратно на лодке; в ФБР в Джуно попросили специалиста по скелетированию, и они рекомендовали его. Возможно ли для него заключить ограниченное соглашение о консультациях со Службой национальных парков (а), чтобы определить, были ли кости человеческими, и (б) если да, то идентифицировать их, насколько это возможно? Разумеется, будет применяться стандартная почасовая плата за консультацию в размере 32,50 долларов.

Да, он сказал ей с благодарностью, да, это было бы возможно, это было бы в высшей степени возможно. Забудь о гонораре.

Она отвезла его в пикапе парковочной службы на территорию комплекса и оставила на станции. С тех пор он слушал, как Паркер и Тиббетт обсуждают одно и то же: Тиббетт нерешительный, осторожный, чинящий препятствия; Паркер спокойно обнадеживающий и последовательный.

"А ты, Гидеон?” Сказал Тиббетт.

Внимание Гидеона блуждало. “А я что?"

Тиббетт продолжал нервно раскачиваться. “Как ты относишься к публичности?"

Отношение Тиббетта к нему стало более сдержанным, более настороженным, с тех пор как он понял, что Гидеон был Детективом-Скелетом (прозвище, которое навесил на него чрезмерно изобретательный репортер, участвовавший в расследовании дела в другом национальном парке, Олимпик, несколькими годами ранее). Гидеон был полон сочувствия; он сам не слишком стремился быть детективом-Скелетом.

"Мне жаль, Артур. Что вы имеете в виду под рекламой?"

"Я спрашиваю, видите ли вы какую-либо проблему в том, чтобы не привлекать к себе внимания?"

"Незаметно...” Он остановил себя, прежде чем рассмеялся. Вот что получилось из роли детектива-Скелета. “Артур, я рад помочь в этом, если смогу. Что касается меня, я вообще не вижу необходимости в какой-либо огласке ".

Тиббетт, успокоившись, наконец остановил свой стул. “Я рад это слышать. Тогда ладно. Я просто хотел услышать, как ты это скажешь ".

"Что ж, тогда, ” сказал Гидеон, - может быть, нам стоит взглянуть на кости".

Паркер бросил на него благодарный взгляд и вскочил со стула, прежде чем Тиббетт успел еще немного поколебаться. “Вот они, прямо здесь".

Они были в коробке из-под томатного соуса "Дель Монте" на книжном шкафу. Паркер снял коробку, использовал предплечье, чтобы расчистить место в центре стола, и поставил коробку туда. Тиббетт ненавязчиво оттолкнулся ногами, чтобы отодвинуть свой стул на несколько дюймов дальше.

Гидеон встал, чтобы заглянуть в открытую коробку. Их было немного. Деформированный, расколотый ботинок, все еще влажный, с остатками кости стопы внутри; верхняя треть правой бедренной кости; и большая часть нижней челюсти с единственным оставшимся зубом на месте. Там также были кости какого-то животного: часть крестца и два ребра - вероятно, горного козла.

Он передал кости животного Паркеру. “Не человек".

По одному рейнджер бросал их по-баскетбольному в корзину для мусора. Крестец предпринял вторую попытку. Тиббетт смотрел на потолок, облицованный акустической плиткой, с привычной выдержкой.

"Ну, не так много,“ сказал Гидеон, "но я думаю, мы должны быть в состоянии прийти к нескольким общим выводам о том, кто именно у нас здесь. Скажи мне, ты много людей там теряешь?"

"Мы никого не теряем", - сказал Тиббетт, защищаясь. “Ну, несколько раз в год, конечно, из-за трещин, оползней и людей, которые отказываются принимать меры предосторожности, основанные на здравом смысле, но, насколько я знаю, единственными людьми, которые когда-либо умирали прямо там, прямо на леднике Тирку, были те, кто погиб в 1960 году".

"Значит, это в значительной степени должно быть из экспедиции?"

"Ну, да, конечно, я бы так сказал. Сужает круг поисков, не так ли?"

"Для трех человек”, - согласился Гидеон. Он достал несколько старых газет с верха картотечного шкафа, разложил их на столе рядом с коробкой и достал ботинок. “У тебя есть что-нибудь, что прорежет это?"

Паркер достал универсальный нож. Гидеон использовал его, чтобы разрезать все еще завязанный узлом кожаный ремешок, затем разрезал сам ботинок посередине от носка до пятки и снял две половинки книзу. Запах плесени, который висел в воздухе, заметно усилился.

Тиббетт скорчил гримасу и откатился еще немного назад. Паркер вздрогнул, но не сдался.

"Запах не от костей”, - заверил их Гидеон. “Это просто гниющая шерсть”. Он осторожно потянул за мокрые, заплесневелые клочья материала и легко раздвинул их, обнажив полный набор предплюсневых костей - кости лодыжки несколько раздроблены, но все еще в значительной степени на месте, а большинство плюсневых костей и фаланг - костей стопы и пальцев - значительно перемешаны. Тут и там виднелись клочья коричневой кожи и сморщенные связки.

"Ах, ты бы предпочел, чтобы мы ушли, пока ты их осматриваешь?” С надеждой спросил Тиббетт. “Мы бы не хотели вставать у вас на пути".

"Это зависит от тебя. Это, вероятно, займет не более получаса, но я не думаю, что вы найдете это слишком увлекательным ".

Тиббетт ухватился за эту возможность. “Что ж, тогда нам лучше поторопиться. У нас есть дела, которые нужно сделать ".

"Какие вещи?” Спросил Паркер.

"Вещи”, - сказал Тиббетт.

"На самом деле, ” сказал Гидеон, “ если вы не возражаете, может быть, кто-нибудь из вас мог бы оказать мне услугу и получить некоторую информацию от Тремейна, или, может быть, от Джадда или Хенкеля".

Паркер просиял. “Конечно, что тебе нужно?"

"Я хочу знать, как выглядели три человека, которые были убиты. Рост, вес, телосложение, что-то в этом роде. Отличительные физические характеристики. И если они знают о каких-либо старых травмах, которые могут проявиться на костях."

Паркер кивнул. “Конечно, можешь не сомневаться”. Он колебался, нахмурившись. “Я ошибаюсь, или я где-то читал, что ты не хотел, чтобы тебе говорили такие вещи, когда ты работал над делом?"

"Нет, ты прав. Антропологи такие же, как и все остальные. При прочих равных условиях они видят то, что ожидают увидеть. Я более объективен, если не знаю, на кого я должен смотреть. Но к тому времени, как ты вернешься, я закончу, и мы сможем увидеть, насколько мои выводы соответствуют тому, что выяснили вы ".

"Хорошо, понял”. Паркер снял свою шляпу с плоскими полями с крючка на стене. “Тебе что-нибудь здесь нужно, Гидеон? Бумага...?"

"Нет, спасибо. Это будет просто быстрое и грязное прохождение. Я позвонила в свой отдел из сторожки и попросила их вернуть мои инструменты. Они должны быть здесь завтра или послезавтра, и вот тогда я приступлю к сбору придирок ".

"Ну, если хочешь, есть кофе”. Он надел шляпу на голову и аккуратно поправил ее. “На твоем месте я бы не стал возиться с этими пончиками. Пробыл здесь около трех недель."

Глава 4

Гидеон начал с нижней челюсти. Он взял его обеими руками, медленно поворачивая, поставив локти на стол. Учитывая, что он провел около тридцати лет в леднике, он был в довольно хорошей форме. Это был мужчина; он сразу понял это по грубости, большому размеру и двойному выступу подбородка. (В старые времена, до того, как термин "самый сексуальный" подвергся реабилитации, у самцов были квадратные челюсти. Теперь у них были подбородки с двойным выступом.)

И это был европеец, хотя здесь он был на менее определенной почве. Раса была сложнее секса - начнем с того, что у тебя было больше выбора, а мандибулы не давали много подсказок. Как и большинству антропологов-физиков, ему не всегда было легко точно сказать, откуда он узнал, взглянув на нее, что определенная нижняя челюсть монголоидная, или черная, или белая. Но - как и большинство физических антропологов - когда он знал, он знал. И он почти не сомневался, что сложные вычисления дискриминантно-функционального анализа подтвердят его догадки, когда он получит свои инструменты для проведения некоторых измерений (и свой калькулятор, чтобы произвести некоторые арифметические действия).

Старение было более простым. Нижняя челюсть принадлежала взрослому человеку; это было очевидно по единственному зубу на месте; третьему коренному зубу мудрости, изношенному от пяти до десяти лет. Сколько точно лет взрослому? Что ж, если взять средний возраст прорезывания третьего коренного зуба - восемнадцать - и прибавить к нему пять или десять лет, получится возраст от двадцати трех до двадцати восьми, и это было предположение Гидеона.

Но вот он снова оказался на зыбкой почве. Возможно, восемнадцать лет - это средний возраст, в котором появляются зубы мудрости, но, делая ставку на средние значения, вы чаще ошибаетесь, чем правы, особенно в такой непредсказуемой ситуации, как прорезывание третьего моляра. Как он любил указывать своим студентам, в заливе Сан-Франциско, глубина которого в среднем составляла всего три фута, утонуло огромное количество людей.

А что касается этого “пять или десять лет износа”, это звучало прекрасно, но было еще менее надежно. Износ зубов зависел от того, что ты жевал. Если вы съедали много твердой, абразивной пищи, ваши зубы быстро изнашивались. С другой стороны, если бы вы питались пудингами и желе, у вас было бы несколько проблем, но изношенные зубы не были бы одной из них.

Все это наводило на мысль, что от двадцати до тридцати пяти было бы более разумной оценкой, чем от двадцати трех до двадцати восьми. Но какого черта, подумал Гидеон, почему бы не воспользоваться своим первым впечатлением, которое было (как он часто говорил себе) не простым выстрелом в темноте, а обоснованной, хотя и интуитивной оценкой высококвалифицированного ученого? Что ж, пусть будет двадцать пять плюс-минус три. Это сузило бы круг поисков и все еще было бы разумно оправданным.

Могла ли нижняя челюсть сказать ему что-нибудь еще? Конечно, никаких стоматологических манипуляций с коренным зубом; это сделало бы все слишком просто. И никаких признаков патологии. Одиннадцать из двенадцати гнезд для зубов были пусты, но их края, там, где они не были сломаны или истерты, были четкими, без каких-либо признаков резорбции кости, что означало, что заживления не было. Что, в свою очередь, означало, что они ослабли и выпали после смерти. Что обычно и происходило с черепами, которые требовали любого вида метания. Единственная причина, по которой третий коренной зуб все еще был на месте, заключалась в том, что он был слегка поврежден и криво вклинился в угол ветви.

Было несколько признаков травмы: изогнутая трещина на острие коренного зуба и небольшое раздавливание задней части мыщелка левой нижней челюсти, округлого выступа, который помещается в углубление прямо перед ухом. И было несколько линий перелома, расходящихся от сломанного края, где правая сторона челюсти была срезана сразу за пустой впадиной первого двустворчатого сустава. Все имело признаки того, что это произошло примерно в момент смерти - то, что патологоанатомы называют предсмертной травмой. В этом нет ничего удивительного. Когда тебя накрывала лавина, обязательно оставалось несколько вмятин.

Итак: то, что у него было, было мужчиной белого цвета лет двадцати пяти, вероятно, по крайней мере, среднего роста и явно хорошего здоровья, и ничто не указывало на то, что он не погиб под лавиной, и несколько вещей, указывающих на то, что он был. Он изучит это более тщательно, когда прибудет его оборудование, но он не думал, что из этого можно извлечь что-то еще; по крайней мере, ничего такого, что помогло бы установить личность.

Он положил его и поднял фрагмент бедренной кости. Это были верхние шесть или семь дюймов кости, и ей досталось больше ударов, чем нижней челюсти. Очевидно, его хорошо обглодали, и, по-видимому, не один вид животных: наверняка медведь и что-то поменьше, куница или ласка. Судя по всему, вороны или ravens тоже попробовали это. Тем не менее, всегда было чему поучиться…

Он потрогал головку, caput femoris, полусферу размером с мяч для гольфа, которая вставлялась в вертлужную впадину, образуя шаровидный сустав бедра. Большая часть кости была отгрызена, но он мог видеть достаточно, чтобы сказать, что она была зрелой; самый конец кости, эпифиз, был надежно прикреплен к стержню, что произошло в семнадцать или восемнадцать лет для этого конкретного соединения. И пол был мужской. Ему не нужны были измерительные штангенциркули, чтобы увидеть, что диаметр головки был где-то около пятидесяти миллиметров, что значительно превышает нормальный женский диапазон.

И это было все, что можно было сказать о бедренной кости. К сожалению, невозможно определить, принадлежало ли оно тому же человеку, что и нижняя челюсть. Позже он попробует рассчитать по ним общий рост, но пока ему пришлось довольствоваться взрослым мужчиной, и точка.

Осталось содержимое багажника, и там было не так уж много интересного. Двадцать шесть костей человеческой стопы - семь предплюсневых костей неправильной формы, составляющих лодыжку и пятку, пять длинных плюсневых костей, образующих свод, и четырнадцать коротких фаланг, составляющих пальцы ног, - на редкость не содержали полезной информации для судебного антрополога. Либо это, либо ноги по понятным причинам не смогли настолько завладеть воображением судебных антропологов, чтобы стимулировать какие-либо детальные исследования.

Что бы это ни было, все, что Гидеон мог сказать о них после того, как он их почистил, расставил и бегло осмотрел, было то, что ступня, как и нижняя челюсть и бедренная кость, принадлежали довольно крупному взрослому мужчине. Об этом ему подсказала большая поверхность таранной кости и массивные плюсневые кости. (Не то чтобы требовался антрополог, чтобы понять это. Сколько людей ходило в обуви двенадцатого размера, которые не были мужчинами, взрослыми и достаточно крупными?) Он будет знать больше после того, как привезут его инструменты и столы, но даже тогда он не ожидал, что из этого что-то получится.

Он потянулся, побродил по комнате, пока не нашел на нижней полке книжного шкафа кружку с зазубринами, и налил себе немного кофе из автоматической кофеварки, стоявшей на углу одного из столов. Он всерьез задумался о двух засохших пончиках в открытой коробке "Хостесс", но в конце концов решил прислушаться к предупреждению Паркера. В любом случае, ему негде сначала помыть руки.

Он вышел на деревянное крыльцо. Свежий ветерок, прямо с ледников, вызвал дрожь, пробежавшую по его спине (или это был горький черный кофе?), Но было приятно оказаться на свежем воздухе после того, как склонился над этими черствыми, печальными фрагментами. Он и сам чувствовал себя немного черствым или, возможно, просто разочарованным. Он почти ничего не придумал. Он даже не знал, сколько людей было представлено за этим столом.

Он передумал есть пончик, вернулся в ресторан, взял бумажное полотенце, чтобы придержать его, и вернулся, медленно пережевывая.

Конечно, в скудных результатах не было его вины; просто не было никаких отличительных черт, ничего, что отличало бы одного человека от другого; ни заживших переломов, ни признаков операции, ни отличительных аномалий или специфических генетических образований. Единственными интересными особенностями, на самом деле, были эти предсмертные повреждения нижней челюсти. Забавно, если подумать об этом, насколько они…

Он нахмурился, прикончил пончик третьим кусочком и вернулся в дом. Он снова поднял нижнюю челюсть, задумчиво поглаживая сломанный край большим пальцем. Затем он потрогал треснувший коренной зуб, раздавленный мыщелок. Было ли здесь, в конце концов, о чем подумать, или он просто открыл дверь. “Эй, ты все еще этим занимаешься?” Спросил Паркер. “Тебе нужно еще немного времени?” Он ждал у двери. Тиббетт позади него осторожно заглянул через его плечо.

Гидеон взглянул на настенные часы. Их не было почти час. Казалось, прошло пятнадцать минут, но он привык к этому, когда его поглощал материал скелета. Он неохотно опустил нижнюю челюсть: он мог бы еще немного подумать об этом завтра, когда у него будет приличный объектив.

"Нет, заходи”, - сказал он. “Я почти закончил".

Паркер приблизился. Тиббетт не отставал от него, осторожно отставая на полшага.

Гидеон рассказал им столько, в чем был относительно уверен. Нижняя челюсть принадлежала мужчине белой расы двадцати пяти лет, плюс-минус три года, вероятно, выше среднего размера. Бедренная кость и ступня также принадлежали взрослому мужчине, оба выше среднего размера. Никаких признаков расы, но нет причин думать, что они также не были кавказцами. Это было все. Свои материализующиеся вопросы о нижней челюсти он пока держал при себе.

"Ну, значит ли это, что все они от одного человека?” - Спросил Тиббетт.

Гидеон развел руками. “Это мог быть один человек, могло быть трое. Нет никакого дублирования деталей, поэтому нет очевидных доказательств того, что их больше одной, но это не значит, что это не так. И внешний вид костей недостаточно отличается - или достаточно похож, - чтобы с уверенностью сказать, все ли они принадлежат одному и тому же человеку. И, за исключением костей в ботинке, ни одна из них не прилегает друг к другу в живом теле, поэтому мы даже не можем соединить их вместе, чтобы увидеть, насколько хорошо они подходят или не подходят ".

Брови Тиббетта поползли вверх. "Ты так рассказываешь?"

Гидеон улыбнулся. Объяснять анализ скелета было все равно что рассказывать кому-то, как ты заставил исчезнуть спичку или вытащил монету из ниоткуда. Множество в остальном разумных людей были разочарованы, когда узнали, что здесь не было задействовано никакой магии.

"Ну,” сказал он, серьезно глядя на помощника суперинтенданта, “я подумываю о применении уравнений регрессии Бейкера и Ньюмана для определения ассоциации костей по относительному весу в предположительно смешанных останках. Если я смогу достать точную шкалу."

"Ах”, - сказал Тиббетт, его чувство приличия восстановилось. “Мы, конечно, позаботимся о том, чтобы вы получили точную шкалу".

"Ну, это не три человека”, - сказал Паркер. “Я могу сказать тебе это прямо сейчас".

Гидеон вопросительно посмотрел на него.

"В той исследовательской группе было три человека, ” сказал Паркер, “ но только двое из них были мужчинами. Другой была женщина, Джослин Янт. И поскольку все эти кости принадлежат мужчинам, они не могут принадлежать ей, верно? Остаются Джеймс Пратт и Стив Фиск ".

"Что ж, это верно”, - одобрительно сказал Тиббетт.

"Но мы все еще не знаем наверняка, что это результаты опроса”, - сказал Гидеон.

Паркер покачал головой. “Нет, это единственные пропавшие люди, которые когда-либо были у нас в той части залива. С тех пор, как они начали вести записи, во всяком случае. Артур прав насчет этого ".

"Ну, конечно, я такой”, - согласился Тиббетт.

И, вероятно, так оно и было. Конечно, в костях не было ничего, что указывало бы на то, что их не было там в течение двадцати девяти лет. Правда, у них все еще был след характерного запаха свечного воска, который означал, что жир в костном мозге был где-то за пределами стадии прогорклости, но не дотягивал до стадии высушивания. Обычно это означало бы, что смерть наступила где-то от шести месяцев до четырех или пяти лет назад. Но это тоже было сильно изменчиво, в зависимости от условий, и холод мог сильно замедлить процесс, поскольку он замедлял все дегенеративные изменения в мертвых тканях. А с костями, которые пролежали в леднике два или три десятилетия, вы должны были чертовски сильно замедлиться.

"Оуэн”, - сказал Гидеон, “у тебя была возможность поговорить с кем-нибудь о том, как выглядели эти люди?"

"Конечно, сделал. Доктор Хенкель и профессор Тремейн оба."

"И? Кто-нибудь из мужчин подходил под то, что у нас здесь есть? Белая, лет двадцати пяти или около того, высокая, вероятно, хорошо сложенная?"

Паркер рассмеялась, опустилась во вращающееся кресло на колесиках и оттолкнулась на несколько дюймов, подбросив каблуки в воздух. “Они оба это сделали. Оба крупные здоровые парни, двадцати четырех-двадцати пяти лет."

Гидеон колебался. “Они говорили, что у кого-нибудь из них было что-нибудь не так с лицом?"

"Его лицо?"

"Может быть, челюсть с проволокой; что-то в этом роде?"

"Нет, почему?"

"Да, почему?” - Спросил Артур. “К чему ты клонишь?"

"Неважно. Ну, кости могли принадлежать любому из них, или обоим. Боюсь, я не могу придумать ничего лучше, чем это ".

"Ну, тогда на этом все”. Тиббетт энергично потер руки друг о друга. “Все, что мы можем сделать, это то, что мы можем сделать. Большое спасибо за твою помощь, Гидеон. Я инициирую процедуры, чтобы убедиться, что останки ..."

"Подожди минутку, Артур”, - сказал Гидеон, “Я думаю, ты торопишься. Я еще не проверил эти кости как следует. Кроме того, тебе захочется вернуться в район Тирку, чтобы посмотреть, есть ли там что-нибудь еще ".

"Я не собираюсь делать ничего подобного”. Голос Тиббетта повысился на ступеньку. “Мы уже искали. Я нашел эту ужасную челюстную кость. Это был самый жуткий опыт, который у меня когда-либо был в жизни ”. Его глаза закатились. “Увы, бедный Йорик".

"Я думаю, доктор Оливер прав”, - сказал Паркер.

"Почему? Чего можно добиться? Что..."

Но рейнджер знал, как привлечь внимание своего начальника. “Нам придется представить отчет о восстановлении по этому поводу. Как это будет выглядеть для Вашингтона, если мы не сможем заявить, что организовали систематический поиск останков?"

"Я только что сказал тебе ..."

"С экипированным профессиональным персоналом парковых смотрителей”. Тиббетт осел. “Все в порядке, все в порядке. Давайте сделаем это. Что ты предлагаешь?"

"Господи Иисусе”, - внезапно сказал Паркер, глядя на пустую коробку Хостесс. “Ты съел один из тех пончиков?"

"Я проголодался, когда работаю”, - сказал Гидеон. “Это было не так уж плохо".

"Да, но все же..."

"Оуэн, это серьезно”, - отрезал Тиббетт. “Теперь, что ты предлагаешь?"

Паркер добродушно хмыкнул. “Билл Бьянко ведет класс по спасению на леднике вверх по заливу Тарр для завтрашних полевых тренировок. Почему бы Рассу, Фрэнни и мне не прокатиться на лодке? Они могут высадить нас в Тирку и забрать на обратном пути. Это даст нам добрых три часа или около того, чтобы осмотреться."

"Прекрасно”, - сказал Тиббетт, вздыхая. “У тебя есть мое одобрение".

"Вы, вероятно, тоже захотите пойти, доктор Оливер”, - сказал Паркер.

"Конечно, хочу".

Тиббетт делал трепещущие движения руками. “Одну минуту. Я не знаю об этом. Здесь мы должны быть осторожны. Наши страховые положения не покрывают никого, кто не находится по официальным правительственным делам ".

"Ну, и как, черт возьми, ты бы это назвал?” - Спросил Паркер, затем добавил: “Сэр".

"Ну, я не ... Гидеон, ты бы сказал, что тебе абсолютно необходимо присутствовать?"

Гидеон наклонился вперед. “Абсолютно”, - искренне сказал он. “Если они найдут еще какие-нибудь кости, для меня было бы чрезвычайно важно воочию понаблюдать за контекстуальными условиями и отношениями".

Это также избавило бы меня от необходимости целый день хандрить, изучая географию остальной части Аляски.

****

Постоянный менеджер Glacier Bay Lodge сомневался в разумности открытия Icebreaker Lounge с 17:00 до 18:00 вечера каждый день, когда в отеле останавливаются только две небольшие группы. Обслуживать бар, рассчитанный в общей сложности на двадцать постояльцев отеля, по мнению мистера Гранле, скорее всего, было проигрышным занятием. Как оказалось, он был неправ. Члены группы М. Одли Тремейна оплачивали расходы по системе "все включено" и соответственно пили. Сотрудники парковой службы не оплачивали расходы по системе "все включено", но они все равно пили так, как им хотелось. Второй вечер подряд за столом не было ни одного свободного места, и большинство игроков были на втором раунде, некоторые - на третьем.

Сам М. Одли Тремейн держался за барную стойку, излучая вежливое очарование. Присутствовали подвыпившая, острящая Ширли Янт, которая, очевидно, начала свой час коктейлей в своей комнате, и полдюжины звездных парковых рейнджеров в джинсах и свитерах. Анна Хенкель, Уолтер Джадд и Джеральд Пратт составляли невероятное трио за столиком у большого окна, выходящего на запад, на бухту. Анна, читая с листа бумаги, мрачно и методично отмечала пункты. Джадд, не слишком отзывчивый, усмехнулся и пошутил. Пратт, между ними, откинулся в кресле в сторону, держа в одной руке семерку и семерку, в другой трубку, невозмутимо глядя поверх их голов на облака, скрывающие Фэйруэзерс, и на самого себя, витающего где-то в облаках собственного изготовления. Эллиота Фиска нигде не было видно.

Большинство других столиков были заняты смотрителями парка группами по два или три человека, а Джули и Гидеону повезло, что они нашли свой столик рядом с каменным камином.

"Ты хочешь мое честное мнение?” Джули говорила.

"Конечно, мне нужно твое честное мнение".

"Я думаю, ты... ну..."

"Изобретаешь вещи?"

"Нет, не изобретаю. Тянется... преувеличивает. Это естественно. Ты запутался, и тебе скучно, и я просто задаюсь вопросом, не берет ли твое воображение верх над тобой ".

Гидеон откинулся на спинку удобного капитанского кресла, вытянул ноги и скрестил их в лодыжках. Он сам задавался тем же вопросом. “Может и так, но я не преувеличиваю тот перелом нижней челюсти".

"Я не имею в виду, что ты преувеличиваешь физические факты, я имею в виду, что ты преувеличиваешь ... изобретаешь ... ну, это ..."

"В чем их причина?"

"Нет, не причина. Этот..."

"Прошлое. Определяющие факторы."

Она вздохнула и взяла бокал с белым вином. “Как я могу спорить с тобой, если ты продолжаешь говорить мне, что я имею в виду?"

Он улыбнулся ей. “Мы что, спорим?"

"Нет, мы просто ... Я думаю, мы просто..."

"Размышляю. Обдумывающий. Совещаемся."

Джули подняла глаза к потолку с грубыми балками. “Я собираюсь убить его. Хорошо, расскажи мне, что ты нашел."

"Я уже говорил тебе. Я потратил пятнадцать минут, рассказывая тебе."

"Я была в душе, мыла голову. И ты кричал из другой комнаты. Я пропустил слово тут и там. Скажи мне еще раз."

"Ладно, я нашел ..."

"Было бы лучше, если бы вы ограничились словами, которые на этот раз способен понять простой, неискушенный смотритель парка".

"Такие, как ты?"

"Такие, как я".

"Смотритель парка, который специализировался в антропологии".

"Тем не менее".

"Ага”. Гидеон взял несколько зернышек попкорна из миски на столе. “Хорошо, я обнаружил, что нижняя челюсть была сломана с правой стороны, острый вертикальный перелом, и край перелома был скошен, а не зазубрен. А линии разломов были, как мы называем, ‘ступенчатыми’. Это значит, ну... наступил. Как лестница. Понятно?"

"Хорошо".

"Я также обнаружил, что у левого мезолингвального бугорка М3 был менискообразный перелом".

Она посмотрела на него поверх края своего бокала.

"На левом третьем коренном зубе была трещина в форме полумесяца”, - объяснил он.

"С этим я могу справиться".

"И, наконец, были обнаружены признаки повреждения от давления на задней поверхности мыщелка левой нижней челюсти, который ..."

"Маленькая круглая штучка на срезе челюстной кости, которая входит в эту впадину на черепе. Верно?"

Он потягивал свой скотч с содовой. “Неплохо для простого смотрителя парка".

"Будь осторожен, не испытывай свою удачу. И в твоем сознании все это складывается во что? В двух словах, пожалуйста."

Гидеон положил себе горсть попкорна, пока в двух словах излагал, что из всего этого получилось. “Если бы эту нижнюю челюсть нашли в неглубокой могиле возле Грин-Лейк, и у меня спросили бы мое мнение - мое экспертное мнение, я скромно обращаю ваше внимание, - я бы сказал, что этот конкретный профиль показателей соответствует чрезвычайно сильному предсмертному воздействию в области ментального бугорка".

Она серьезно кивнула. “Звучит как ты, все верно”. Гидеон пропустил это мимо ушей. “Чрезвычайно сильный удар в подбородок. Живой подбородок".

"Хорошо, пока я с тобой. Где ты меня теряешь, так это когда говоришь, что это не было вызвано лавиной ".

"Я не говорю, что этого не было, Джули. Я просто говорю, что каждый раз, когда я до сих пор сталкивался с такой конкретной комбинацией травм, это было результатом того, что один человек ударил другого человека. Либо кулаком, если у него случайно оказался кулак, как у гориллы, либо, что более вероятно, каким-нибудь тяжелым предметом, вроде камня, или, может быть, битой или молотком. Это просто заставляет меня задуматься, вот и все. За что они мне и платят. Или были бы, если бы они платили мне. Хочешь еще выпить?"

"Нет”. Она некоторое время жевала попкорн. “Убил бы его подобный удар?"

"Невозможно сказать. Особых повреждений его челюсти нет. Но ему сильно досталось. У него вполне могли быть сопутствующие травмы головного мозга или позвоночника ".

"Так ты говоришь, это могло быть убийством".

Он развел руками. “Я говорю, что незадолго до смерти этого парня - либо Джеймса Пратта, либо Стивена Фиска - с огромной силой ударили по лицу".

"Но как ты можешь быть так уверен, что это было раньше? Откуда вы знаете, что его челюсть не была повреждена намного позже, чем он был убит, даже годы спустя, давлением самого ледника?” Она покачала головой. “У нас, конечно, получаются самые ужасные дискуссии".

"Я знаю по нескольким причинам. Во-первых, коллагеновые волокна в костной ткани в то время были неповрежденными, что я знаю, потому что деформация трабекул ...

Она подняла руку. “Я убежден. Хорошо, тогда почему - осмелюсь спросить - это было ‘просто’ раньше? Почему не неделей раньше, двумя неделями раньше? Отдельный несчастный случай, отдельная драка?"

"Опять же, несколько причин. Никаких признаков заживления. Никаких признаков лечения - и эта челюсть нуждалась бы в проводке. Кроме того, как бы то ни было, Тремейн и Хенкель не помнят, чтобы у кого-то из мужчин было что-то не так с челюстью ".

"Что сказал Артур, когда ты рассказала ему все это?"

"Ты серьезно? Просто то, что обнаружились кости, - это все, с чем бедняга может справиться прямо сейчас. Я не скажу ему, что мы, возможно, имеем дело с убийством, пока у меня не будет чего-то большего, чем это ".

Она съела еще немного попкорна, зернышко за зернышком. “Послушайте, ” сказала она рассудительно, “ вы никогда раньше не осматривали никого, кто погиб под лавиной, не так ли?"

"Нет".

"Значит, вы на самом деле не понаслышке знаете, как выглядят лавинные травмы".

"Ну, нет, не из первых рук".

"Ты сказал, что удар камнем по подбородку может привести к этому. Во время лавины должны были разлететься камни или, по крайней мере, большие куски льда, верно? Почему никто из них не мог этого сделать?"

"Удар правой в кончик подбородка?"

"Почему бы и нет?"

"Никаких других признаков травмы; никаких точек удара, кроме этой, на уровне челюсти?"

"Почему бы и нет?"

Он допил свой скотч и задумался. Действительно, почему бы и нет. Правда, было бы странно, если бы кусок летящего льда так точно повторил травму такого рода, но он сталкивался с вещами намного более невероятными, чем это.

Он со стуком поставил свой стакан на стол. “Возможно, ты прав".

Джули посмотрела на него, склонив голову набок. “Но?"

"Никаких ‘но’. Я поторопился с выводами. Ты прав, вот и все."

Она все еще приходила в себя, когда Тремейн появился у стола, держа одну руку в кармане пиджака, обходительный и дружелюбный.

"Доктор Оливер? Надеюсь, я не помешал?"

"Конечно, нет. Это моя жена, Джули ".

"Миссис Оливер, с удовольствием".

Гидеон указал на третий стул за столом. “Пожалуйста".

"Нет, спасибо, я всего лишь отниму у вас минуту времени. Я хотел бы извиниться за то, что не знал, кем вы были вчера, доктор Оливер."

"Нет причин, почему ты должен. Я просто хотел сказать вам, как сильно я восхищаюсь вашей работой ".

"Ну, "Путешествия" - это, знаете ли, не шоу одного актера”. Он улыбнулся с отработанной скромностью. “Вся слава достается мне, но за кулисами задействовано огромное количество людей, каждый из которых вносит свой уникальный вклад в общее дело".

"Ах”, - сказал Гидеон. Казалось, не было смысла объяснять, что он восхищался не “Путешествиями”.

Тремейн оперся обеими руками о стол. “Я хотел бы знать, могу ли я попросить об одолжении. Ты знаешь, почему я здесь, в Глейшер Бэй?"

"Я так понимаю, вы работаете над книгой об исследовательской экспедиции на Тирку".

"Да, это действительно довольно близко к завершению, и мне помогают несколько человек, которые являются либо членами первоначальной команды, либо родственниками участников, которые были убиты. Ну, естественно, сегодняшнее открытие этих, э-э, останков вызвало у них большой интерес. Они хотели спросить, не будете ли вы настолько любезны, чтобы провести с нами немного времени и рассказать нам, что вы нашли ".

"Боюсь, рассказывать особо нечего. Я никак не могу добиться положительного ..."

"Удобно ли будет завтра в десять? Мы встречаемся в гостиной наверху."

"Нет, завтра утром я сам отправляюсь в Тирку, чтобы осмотреться".

"Я понимаю. Тогда как насчет второй половины дня? Ты вернешься к четырем?"

"Ну, я не совсем..."

"Конечно, будешь”, - сказала Джули. “Тебя подвезут с моим классом, не так ли? Билл сказал, что вернет нас к четырем ".

"Великолепно”, - сказал Тремейн. “Тогда увидимся в четыре, доктор Оливер. Я буду с нетерпением ждать этого.” Он склонил свою лохматую, но ухоженную голову к Джули. “Миссис Оливер."

"Э-э, я сделал что-то не так?” - Сказала Джули, когда он ушел. “Я чувствую некоторое нежелание с вашей стороны?"

Гидеон пожал плечами. “Нет, все в порядке. Я точно не сопротивляюсь. Это просто заставляет меня чувствовать себя неуютно. Я имею в виду, что я должен сделать, принести кости, чтобы показать и рассказать?"

"Я никогда раньше не видел, чтобы ты возражал против разговоров о костях".

"Но это их родственники - братья, сестры, кто угодно. Это все меняет ".

"Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Извини за это. Ты собираешься рассказать им о сломанной нижней челюсти?"

"Ни за что. Нет причин для этого".

Наступила пауза. “Ты ведь тоже не собираешься рассказывать Тремейну, не так ли?"

"Я никому не скажу. Только ты. Нет, пока я не проделаю еще кое-какую работу ".

"Потому что, знаешь, я только что поняла”, - сказала Джули, задумчиво водя пальцем по краю своего пустого стакана, “если ты просто случайно оказался прав насчет того, как была сломана нижняя челюсть ..."

"Мы договорились, что я не такой".

"- и много лет назад произошло убийство..."

"Которого, как мы согласились, не было".

" - тогда перст подозрения должен был бы указать на М. Сам Одли Тремейн, не так ли, поскольку он был единственным, кто выбрался живым?"

"Ну, не обязательно, но я признаю, что такая мысль приходила мне в голову".

Она наклонилась к нему через стол. “Хорошо, теперь скажи правду. Как вы думаете, челюсть повреждена лавиной или нет?"

"Я не знаю”, - честно ответил Гидеон. “Интеллектуально, я думаю, ты прав насчет этого. Но интуитивно я ничего не могу поделать..."

"О-о, интуитивно. Это всегда плохой знак ".

Он рассмеялся. “Ладно, ты прав”. Он потянулся и роскошно потянулся. “Я позволяю своему воображению взять верх надо мной. Может быть, я просто ищу какой-нибудь способ убрать его с эфиров, пока он окончательно не запудрил американцам мозги ".

"Давай”, - сказала Джули, вставая. “Ты весь день сидел и делал выводы, но я работал, и мне нужно немного палтуса, фаршированного крабами".

Глава 5

Плавание в верховьях залива Глейшер-Бей - захватывающее приключение для любого, но для тех, кто интересуется естественной историей, это бесподобное приключение, которого больше нигде в мире нет. Когда корабль выходит из бухты Бартлетт и поворачивает на северо-запад мимо Бердсли в собственно Грейт-бей, человек плывет назад во времени. С каждой милей местность становится все более новой, более сырой, поскольку приближаешься к уменьшающемуся леднику, который в первую очередь образовал залив. За три часа преодолеваешь двести лет послеледниковой истории.

Доказательства налицо даже для нетренированного глаза. В самой бухте Бартлетт лед сошел за два столетия. Корни зрелой ели Ситка и западного болиголова прочно укоренились под мшистым лесным пухом, и зеленая, мягкая, поросшая густым лесом земля удобно укрывает коттедж и комплекс парковых услуг. Но в шестидесяти пяти милях отсюда, где нынешняя верхняя оконечность залива заканчивается у подножия Большого Тихоокеанского ледника, совсем нет растений - только голые камни и гравий, все еще влажные от льда, который покрывал их в течение тысячелетий. Плавание между двумя точками имитирует отступление ледника; каждая пройденная миля - это три года отступления ледника. Менее чем через полчаса величественный болиголов вдоль берегов начинает исчезать, а затем ели неохотно уступают место спутанным зарослям ольхи и тополя, которые, в свою очередь, уступают место иве, райграсу, кипрею и дриасе, и, наконец, грубой, примитивной черной корке водорослей, отмечающей первые заросли растительного царства на недавно обнажившихся скалах.

Больше часа Джули и Гидеон расслабленно сидели в креслах, похожих на самолетные, в лодке, в основном держась за руки, наблюдая за проносящимися мимо сценами. Живые достопримечательности Глейшер-Бэй появились как будто запрограммированные. Они видели троицу горбатых китов, развалившихся в воде; черных медведей, весело раскачивающихся вдоль берега; горных козлов на высоких скалах; гнездящихся коршунов и тупиков, спрятавшихся в каменистых расщелинах среди Мраморных островов; тюленей, морских львов и белоголовых орланов; шутовских ловцов устриц с красными клювами, неуклюже выслеживающих мидий.

Они наблюдали, как голубая вода постепенно становится молочно-зеленой из-за настоя “ледяной муки”, порошкообразного ила из измельченных ледником горных пород. Первые айсберги - разрушенные, маленькие, причудливой формы - появились около залива Ренду примерно в то время, когда они завтракали рубленой ветчиной и яичницей-болтуньей на корабельном камбузе. И к тому времени, как они допили свои вторые чашки кофе, их самих настигли ледниковые потоки. У ледника Лэмплаф лодка замедлила ход и остановилась. Вместе со всеми остальными они поднялись наверх, чтобы постоять на верхней палубе и поглазеть на двухсотфутовую поверхность ослепительно белого цвета, пронизанную трещинами сияющего бирюзово-синего цвета. И слушать.

В отличие от горных ледников, приливные ледники никогда не бывают спокойными. Скрежещущие звуки достаточно предсказуемы, но другие звуки от натягивающегося льда становятся сюрпризом для тех, кто не слышал их раньше. Резкий хлопок, неотличимый от эха винтовочных выстрелов. Долгие, медленные буууммы, похожие на пушечный залп на горных перевалах. Булькает, щелкает, дребезжит, даже хрипит и стонет. Гидеон и Джули простояли полчаса, сгорбившись от сухого, пронизывающего ветра. Вместе с остальными они заурчали от удовольствия, когда огромные куски льда оторвались и тяжело соскользнули в воду, подняв такие всплески, что айсберги покатились по их следу.

Когда капитан снова запустил корабль, они спустились вниз, налили по чашкам горячего шоколада, чтобы согреться, и заняли свои места.

"Джули”, - сказал Гидеон, балансируя чашкой, когда скользнул рядом с ней, - “есть некоторые вещи, которые я не понимаю в ледниках".

"Например, что?"

"Нравится, как они работают".

"Как они работают?” Хотя она впервые увидела приливные ледники здесь, в Глейшер-Бей, всего за день до этого, она много знала о ледниках в целом. В Олимпийском национальном парке, где она работала, их была дюжина, и она сама читала лекции по ледниковой экологии. “Ну, они начинаются, когда снег накапливается быстрее, чем тает на протяжении многих лет, и старый снег под ним уплотняется новым снегом, так что образуются кристаллы льда ..."

"Нет, я понимаю, как они образуются. Я не понимаю, как они работают, как они двигаются ".

Она повернулась, чтобы посмотреть ему в лицо более полно. "Ты не понимаешь, как движутся ледники? Ведущий мировой специалист по человеку ледникового периода?"

"То, что я что-то знаю об эволюции человека в плейстоцене, не означает, что я особенно хорошо знаком с ледниками. Знаешь, Ледниковый период уже давно закончился. ” Он отхлебнул из дымящегося картонного стаканчика. За окном было то, что выглядело как ледниковый период в самом разгаре. “В любом случае, я не ведущий мировой специалист по человеку ледникового периода".

"Значит, один из ведущих мировых авторитетов".

"Это другое”, - серьезно сказал он.

"В любом случае, я все еще не могу поверить, что ты не понимаешь ..."

"Я понимаю теории о прогрессировании ледникового периода. Я понимаю теории продвижения и ухода ледников на глобальном уровне. Меня устраивают теории. Иногда у меня просто небольшие проблемы с механикой, вот и все ".

Она захлопала глазами, или была так близка к этому, как Джули когда-либо делала. “Обязательно расскажи".

"Эй, это шутка насчет шкафа, который я пытался установить в кабинете? Потому что, если это так, то это никак нельзя считать моей виной. Теоретически эти шарнирные болты должны иметь ...” Он ухмыльнулся ей. “Ладно, я понимаю, что ты имеешь в виду. Я признаю это: оперативные детали - не моя сильная сторона ".

"Действительно".

"Теперь подожди минутку. Единственная причина, по которой задняя дверь не висит ровно, это то, что раздвижные двери не так просты, как вы думаете. Откуда, черт возьми, я должен был знать…Что должен означать этот взгляд?"

"Гидеон, я говорила тебе, что любила тебя сегодня?"

Он покачал головой. “Ни слова".

"Ну, я люблю тебя".

Они склонились друг к другу и нежно поцеловались, едва касаясь. “Я тоже тебя люблю”, - тихо сказал он. Ее мягкие, блестящие черные волосы упали ему на щеку. Он закрыл глаза. Какой удивительной силой она обладала, чтобы двигать им. Он наклонил ее голову к себе. Они снова поцеловались.

"Эй, мы не продаем ничего из того, что здесь есть”, - прогрохотал рейнджер с другого конца прохода. “Смотри вперед".

Они расстались, улыбаясь.

"Итак, ” сказала Джули, “ что именно ты хочешь знать о ледниках?"

"В принципе, я хочу знать, как эти кости оказались там, где они были. Послушайте, насколько я понимаю, Тремейн и его люди находились на самом леднике Тирку, примерно в двух милях выше сноута, когда на них сошла лавина. С тех пор морда отступила примерно на полмили вглубь материка. Это означает, что сейчас это на полторы мили ниже того места, где они пострадали в 1960 году ".

Она отпила из чашки, наслаждаясь паром. “Я тоже так это понимаю".

"Но лавина сошла с горы Купер на юго-западе, что означает, что она ударила Тирку сбоку, так что она не понесла бы их по всей длине ледника к морде".

"Верно. В чем проблема?"

"Проблема в том, как эти кости оказались у морды? Как их унесло вперед на полторы мили вниз по леднику? Если бы Тирку наступал все это время, я мог бы это видеть, но он отступает ".

Она изучала его. “Ты действительно не понимаешь, как работают ледники, не так ли?"

"Это то, что я пытался тебе сказать".

"Это потрясающе. Как ты можешь быть полноправным профессором, признанным...

Он вздохнул. “Ты когда-нибудь слышал, чтобы я говорил о незначительных недостатках в твоем образовании?"

"Ты серьезно?” Она вздернула подбородок и нахмурилась, чтобы лучше изобразить глубокий, мужской голос. “Не нужно стыдиться, моя дорогая. Ты не тупой; просто невежественный".

"Джули..."

"Ладно, ладно. Что ж, вы должны понимать, что есть разница между отступлением и продвижением ледников, с одной стороны, и течением ледников, с другой. Даже когда ледник отступает, лед все равно течет вперед, просто он тает у основания быстрее, чем течет. Это как ... о, как большая конвейерная лента, которая работает нормально, но ее медленно тянут назад. Что бы ни было во льду, оно все равно продолжает двигаться вперед ".

"Я понимаю".

"Билл!” - крикнула она через его плечо.

Билл Бьянко, инструктор курса, остановился у их мест. Светловолосый, добродушный тридцатипятилетний мужчина, выглядевший на двадцать, он был широко публикуемым экспертом по ледникам, особенно по расселинам. ("Как ты стал экспертом по расселинам?” Гидеон спросил его накануне вечером. “Я думаю, в нихпопадало достаточно”, - ответил он.)

"Билл, ” спросила Джули, “ какова скорость потока у Тирку?"

"Тирку? В среднем около фута в день, может, чуть меньше."

"Скажем, триста футов в год”, - сказала Джули. “Через двадцать девять лет это будет, э-э, между восемью и девятью тысячами футов”. Она улыбнулась Гидеону. “Полторы мили. Вуаля."

Гидеон рассмеялся. “Я впечатлен".

Лодка снова замедлила ход.

Билл выглянул в окно. “Это твоя точка высадки”, - сказал он Гидеону. “Тирку плюнул. Мы вернемся за тобой примерно через три часа ”. Он посмотрел на свои часы. “Примерно в час. Желаю повеселиться".

****

Дно лодки заскрежетало о камень. Алюминиевый трап был зацеплен за пару кнехтов и спущен на нос Spirit of Adventure. Гидеон, главный смотритель парка Оуэн Паркер и двое подчиненных рейнджеров выбрались на узкий гравийный берег и отступили назад, когда инструменты для копания были брошены вниз, чтобы они со стуком упали на гальку. Лодка дала задний ход, запустила двигатели и медленно развернулась. Джули мельком увидела волну, и большой белый трехъярусный катамаран заскользил на северо-запад к заливу Тарр, уже выглядевшему маленьким и далеким в огромном заливе.

Гидеон задрожал. Коса Тирку не была дружелюбным местом. Справа от них плоский серый пляж огибал изгиб и впадал в залив Джона Хопкинса. Слева от них был длинный черный гребень, покрытый отбросами серо-зеленой растительности. За ним виднелись замерзающие верховья ледника Ламплаф, а затем, вдалеке, гора Крийон и покрытый льдом Фэйрвезерс. Впереди бугристый гравий, испещренный перекрещивающимися ручейками воды глубиной в дюйм, на протяжении полумили поднимался в гору к леднику Тирку, грязному, бугристому наросту, выступающему из ледяного поля где-то за горой Аббе.

Сам берег был голым, за исключением границы выброшенных на берег разлагающихся айсбергов у ватерлинии; расплавленные в гротескные серо-белые формы двух или трех футов в поперечнике, они выглядели как разбросанный ряд выбеленных костей мамонта, как будто остатки какой-то доисторической добычи выбросило на берег. Под унылым, покрытым сланцем небом перисто-слоистого цвета день был мрачным, но ясным. Гидеон мог видеть по меньшей мере на тридцать миль в каждом направлении; всего три или четыре тысячи квадратных миль. И на всем этом огромном пространстве не было никаких признаков, кроме незначительного, уменьшающегося пятнышка лодки, что какие-либо другие человеческие существа существовали на планете Земля или когда-либо существовали. Или животные. Или растения, кроме бугристой подстилки высотой в фут на гребне. Ничего, кроме льда, черных камней и воды цвета олова. Это было похоже на возвращение в начало мира.

Он снова задрожал, радуясь компании рейнджеров.

Они направились к большому зубчатому валуну, о котором им рассказывал Тиббетт, каждый нес какое-нибудь оборудование. Гидеон взвалил на плечо пару лопат, Оуэн Паркер - кирку, Расс Дэвис - еще одну кирку и немного еды, а Фрэнни Мартинес - рюкзак с ручными инструментами - совками, маленьким молотком, щипцами, стамесками, щетками. Это было принесено по просьбе Гидеона. Прощупывание костей было деликатным делом. Если бы он мог помочь, эти кирки и лопаты не подобрались бы ближе чем на пять футов к останкам скелетов.

Идти к ноге Тирку было легко. Склон был пологим, влажная, усеянная галькой земля была гладкой благодаря леднику во время его долгого продвижения. Избегать небольших потоков воды и отдельных валунов, оставленных после отступления, не представляло особых трудностей, и они преодолели полмили за пятнадцать минут.

Когда они добрались до морены, где накануне были найдены кости, Гидеон отложил лопаты и уставился на грязную, сочащуюся морду. Покрытый песком и почерневший от почвы, он был массивнее, чем казался с берега; более ста футов в высоту и пятьсот футов в поперечнике, выпуклый, неправильной формы выступ, изборожденный трещинами и рябинами от отверстий. По всей его поверхности были слышны устойчивые звуки стекающей воды. Площадь перед ним была усеяна кусками тающего льда, которые упали с него, некоторые размером со снежный ком, некоторые размером с автомобиль.

"Уродливый сукин сын, не так ли?” Весело сказал Расс. Он отрабатывал свой первый сезон в Глейшер Бэй, неповоротливый, удивительно неуклюжий парень из Арканзаса с вымытым, розовым, невинным лицом ангела.

"Не самый мой любимый ледник всех времен”, - согласился Оуэн. “Что ж, давайте приступим к этому. Мы разделим область на квадранты и поделим их между собой. Звучит нормально, Гидеон?"

"Звучит заманчиво".

Рассу потребовалось всего двадцать минут, чтобы найти (наступив на них) искореженные алюминиевые оправы солнцезащитных очков, которые могли принадлежать, а могли и не принадлежать съемочной группе. И через десять минут после этого Оуэн издал возглас и поднял похожий на кирку инструмент с примерно восьмидюймовой расщепленной деревянной ручкой, с которой свисал кожаный ремешок с петлей.

"Ледоруб!” Взволнованно сказала Фрэнни. “Их несли люди Тремейна?"

"Мы, черт возьми, обязательно спросим их”, - сказал Оуэн. Он принес это, чтобы показать им. “Это было прямо у основания морды. Должно быть, выпал из него за последние несколько дней ".

"Топор?” Сказал Гидеон через мгновение. “Зачем ботанику топор?"

Не считая удара коллеге-ботанику в челюсть, конечно. Стальной наконечник был длинным, устрашающего вида, с заостренным тупым концом на одном конце и лезвием, похожим на тесло, на другом. Гидеон медленно провел рукой по холодному металлу, как будто мог каким-то образом почувствовать его историю. Теперь осторожнее; его воображение снова начало брать над ним верх.

"В этом нет ничего странного”, - сказал Оуэн. “Им можно рубить, когда занимаешься скалолазанием, но в основном люди используют его для ходьбы по льду, что-то вроде трости или лыжной палки. Вы держите его за головку - ремешок обвивается вокруг вашего запястья - и на другом конце рукояти есть что-то вроде ферулы, которую вы втыкаете в землю. Обеспечивает большую безопасность на скользком ледяном поле."

Чуть позже зоркая Фрэнни заметила рваную полоску красно-черной клетчатой ткани, тянувшуюся от куска дымчатого льда размером с пишущую машинку. Рейнджеры хотели расколоть лед киркой, но Гидеон настоял на том, чтобы работать холодным долотом и маленьким молотком, постукивая в течение сорока минут, чтобы аккуратно откалывать материал. Однако безрезультатно. Когда лед превратился в кучку стружек, осталось найти всего несколько дюймов шерстяного пледа. Костей нет.

"Может быть, Тремейн или кто-то другой сможет это идентифицировать”, - предположила Фрэнни, но без уверенности. Двадцать девять лет - это долгий срок, чтобы запомнить чью-то рубашку, не говоря уже о том, чтобы отличить ее от миллиона других рубашек, сделанных из того же обычного материала.

В течение следующего часа никто ничего не нашел. К полудню, когда они остановились перекусить бутербродами с ветчиной и кофе, Гидеон был обескуражен. Ему тоже было холодно. Джули, зная, что ей предстоит отправиться на ледники, привезла на Аляску свое самое теплое пальто - стеганую парку с капюшоном, которая облегала ее, как сосиска в булочке. Но Гидеон, ожидавший провести время в защищенной бухте Бартлетт или на теплой туристической лодке и веривший рассказам о пятидесятиградусной погоде в сентябре, был одет только в ветровку на тонкой подкладке длиной до талии. Там, в бухте Бартлетт, вероятно, было градусов пятьдесят , но здесь, на этом пустынном ледниковом шельфе, было по меньшей мере градусов на пятнадцать холоднее, а из-за ледяного пара, который висел над ледником, казалось, что еще холоднее. У него текло из носа, пальцы онемели и покраснели, манжеты на запястьях намокли от ковыряния в льду, брюки промокли до колен от стояния на гравии.

Тем не менее, здесь была магия, охватывающая все время, если вы искали ее. Эти гниющие глыбы льда, усеивающие гравий, прошли одиннадцать или двенадцать миль от ледяного поля Брейди, сказал ему Оуэн. При скорости триста футов в год это означало, что ледяному потоку потребовалось двести лет, чтобы медленно спуститься вниз. Так вот, сегодня вы могли бы поднять запыленный серый кусок, зная, что он выпал в виде дождя или снега примерно в то время, когда Джордж Вашингтон впервые вступил в должность на другой стороне континента.

Расс увидел, как он задумчиво смотрит на тающий кусок льда в своей руке. “Что случилось?” - с любопытством спросил он с набитым сэндвичем ртом.

"Когда это случилось, ” задумчиво произнес Гидеон, “ Моцарт был еще жив".

"Ни хрена”, - сказал Расс.

"Китс тогда еще даже не родился, как и Шелли. Паганини был всего лишь ребенком. Царство террора во Франции только начиналось".

"Да, я думаю”, - сказал Расс и вернулся к своему сэндвичу.

После обеда больше ничего не было найдено, и они были более чем готовы покончить с этим к тому времени, когда они заметили белую, желанную форму Spirit of Adventure, огибающую остров Рассел и направляющуюся в их сторону на двадцать минут раньше.

Гидеон увидел это только после того, как они собрали кирки и заступы, небрежно прислоненные к камню, когда они прибыли, и с тех пор нетронутые.

"Держи это”, - резко сказал он.

Они остановились. “Что, в чем дело?” Сказал Расс тоном человека, который ожидал, что его обвинят в этом, что бы это ни было.

Гидеон указал на землю у основания валуна. “Это человеческий череп. По крайней мере, часть этого."

Остальным потребовалось несколько секунд, чтобы найти его.

"Это?" Сказал Расс, вытаращив глаза. “Я видел это раньше, когда мы складывали инструменты. Я думал, это, знаете, что-то вроде перевернутого панциря краба. Эта штука - кусок чьей-то головы?"

Его удивление было понятно. Он был наполовину погружен в почву, каменно-серый, слегка вогнутый диск около пяти дюймов в диаметре, густо покрытый грязью по большей части своей поверхности, с грубыми краями и изрытый глубокими, разветвляющимися бороздками. И он был основательно потрепан, выглядя так, словно провел тридцать лет или около того, перемалываясь в леднике. Он лежал не более чем в дюжине футов от того места, где Расс нашел очки.

Гидеон опустился на колени, чтобы рассмотреть поближе, снова намочил колени, но на этот раз не заметил. “Это теменно-темперо-затылочный фрагмент”, - сказал он.

"Нет”, - пробормотал Оуэн. “Ты издеваешься надо мной".

"Правая сторона черепа”, - объяснил Гидеон и провел рукой по этой области на себе. “От немного впереди слухового прохода - ушного отверстия - до затылочного бугра на затылке и примерно на полпути вверх по своду черепа".

"Эти канавки”, - сказала Фрэнни. Она сосредоточенно наклонилась, положив руки на колени, ее темное лицо напряглось от интереса. “Что это такое?"

"Это каналы для кровеносных сосудов".

"Кровеносные сосуды?” Она казалась смущенной.

"Вены и артерии, которые снабжают мозг”. Он посмотрел на нее снизу вверх. “Мы смотрим на внутреннюю часть черепа".

"О”. Она поморщилась, но осталась на месте.

Они все посмотрели на него, ожидая, как он предположил, какого-нибудь детективного колдовства.

"Изнутри мало что можно рассказать”, - сказал он. “Мне нужно будет перевернуть это".

Они ждали. Гидеон приложил палец к одному краю и осторожно надавил. Осколок не двигался.

"Застрял”, - сказал он. “Я не хочу давить слишком сильно. Кость кажется достаточно прочной, но она может промокнуть насквозь, а я не хочу рисковать. Нам лучше выкопать его вместе с почвой, на которой он лежит. Я могу вытащить это позже ".

Мастерком он быстро вырыл траншею шириной в фут вокруг фрагмента, затем использовал одну из лопат, чтобы подрезать центральную опору из гравийной грязи и вытащить ее, теменно-темперо-затылочный фрагмент и все остальное.

"Черт, ” сказал Оуэн, “ я забыл захватить коробку".

"Мы можем отнести это на лодку прямо на лопате”, - сказал Гидеон.

Расс потянулся к нему. “Я сделаю это!"

Гидеон посмотрел на него. "Осторожно".

"Еще бы!” Затаив дыхание, Расс взял лопату у Гидеона и, напряженно держа ее перед собой, с изысканной осторожностью двинулся прямо вниз по склону.

Если смотреть с точки зрения Духа приключений, они, должно быть, казались странной процессией: четыре человека в ряд, медленно спускающиеся по голому склону, во главе с гигантом в униформе, серьезно несущим что-то перед собой, как сокровище на подносе. Позже Джули скажет, что эта сцена заставила ее напевать триумфальный марш из "Аиды".

Глава 6

Вопрос в том, ” сказал Билл Бьянко, показывая полуторалитровую пластиковую бутылку Jim Beam в передней части пассажирского салона, - согласится ли главный смотритель парка Оуэн Паркер забыть об этом, если я нарушу правила и налью нам всем немного чего-нибудь, чтобы согреться? Или он нас сдаст?"

"Почему, что это за бутылка, Билл?” Мягко спросил Оуэн под одобрительные возгласы.

Гидеон вновь проникся Духом приключений, обнаружив, что Джули и ее одноклассники выглядят почти такими же замерзшими и потрепанными после их сеанса на леднике Марджери, каким он был после Тирку. Она согрела его взаимностью, он выпил чашку горячего шоколада и только начал оттаивать, когда Билл открыл бурбон. И это выглядело очень желанным.

Инструктор медленно двигался по проходу, наливая на пару пальцев янтарной жидкости в протянутые ему пластиковые стаканчики. Гидеон с Джули отошли в конец зала и наполнили их чашки из кувшина с горячей водой.

Джули указала на камбуз. “Держу пари, я смогу найти нам немного лимона здесь".

Гидеон пошел с ней. Расс положил фрагмент черепа и слой земли под ним на столешницу камбуза, аккуратно положив его на срезанную крышку коробки из-под кетчупа "Дель Монте". (Гидеону нужно было написать благодарственное письмо Дель Монте, если так пойдет и дальше.) В тепле внутри лодки кость казалась более сухой, менее хрупкой. Ему не терпелось взглянуть на внешнюю сторону, вдавленную в землю, где, вероятно, могла находиться любая потенциально полезная информация, но рисковать не стоило. К чему была такая спешка? Его набор инструментов, вероятно, прибыл в домик днем, и этим вечером он мог потратить сколько угодно времени, чтобы освободить череп от его контекста. Всегда было выгодно делать это правильно.

Но оставить Гидеона Оливера с неисследованным фрагментом черепа было все равно что вручить четырехлетнему ребенку шоколадный батончик и сказать ему оставить его в покое до окончания ужина; нереально было надеяться на слишком многое. Он ткнул в нее пальцем. Он казался достаточно прочным. Ногтем он соскреб немного запекшейся черной грязи. Оно ушло, не прихватив с собой ни одной кости. Он царапнул еще немного.

"Нашла одного”, - объявила Джули. “И немного корицы тоже”. Она взяла кухонный нож с подставки, положила лимон на стол рядом с ним и отрезала пару дольек.

Гидеон поднял взгляд от куска черепа. “Я не уверен, что департамент здравоохранения одобрил бы эту установку".

"Я не уверена, что понимаю”, - сказала она, искоса взглянув на серебристо-серую кость. Она выдавила дольки в чашки, затем опустила их в горячую жидкость, пока Гидеон оттирал еще немного засохшей грязи. “Хочешь немного сахара?” - спросила она.

Он покачал головой. “Посмотри на это".

"Из-за чего? Этот маленький комочек грязи в середине?"

"Этот маленький комочек грязи затыкает дыру, Джули. Видишь? Вы можете просто разглядеть границу вот здесь ".

"О боже, дыра”, - сказала она. “Ну вот, мы снова начинаем”. Она поставила свою чашку. “Что тут странного - это не аргумент, хорошо?-но что такого странного в дыре в черепе, которая прошла через лавину, после чего двадцать девять лет кувыркались внутри ледника?” Она указала на фрагмент. “Сам череп был разбит на куски. Почему в нем не должно быть нескольких дырочек?"

"Что ж, в твоих словах есть смысл”. Он отхлебнул пунша. “Мм, идеально”. Острые лимонные пары, казалось, поднимались вверх, теплые и едкие, за его глазами, затем расходились веером, обжигая горло и плечи. “Тем не менее, я бы точно хотел вытащить эту штуку из грязи и посмотреть на другую сторону".

Он обхватил тремя кончиками пальцев затылочный край, где кость была самой толстой, и слегка потянул. Ничего не произошло. Он задержал дыхание и потянул чуть сильнее. Кость чисто и удовлетворительно выскочила из грязи.

"Ах”, - сказал он.

Оуэн Паркер просунул голову в дверной проем без двери. “О-хо, я так и думал, что именно этим ты будешь здесь заниматься. Выясняешь что-нибудь?” Он вошел с бурбоном в руке.

"Я пока не знаю. Ты как раз вовремя, чтобы увидеть. Возьми бумажное полотенце и положи его на столешницу, хорошо?"

Под пристальными взглядами Оуэна и Джули с обеих сторон Гидеон осторожно перевернул осколок, смахнул большую часть прилипшей грязи и положил его на полотенце внешней стороной вверх. Яма все еще была заполнена и в основном скрыта, заткнутая комьями засохшей грязи. Он осторожно оттолкнулся от земли. Она не сдвинулась с места.

Если эта дыра была тем, что подсказывало ему его нутро - или, скорее, его обоснованная, но интуитивная оценка, - то не стоило рисковать с ней. Важно было бы сохранить границы.

"Ты думаешь, в одном из этих ящиков может быть что-то тонкое и острое?” он спросил. “Может быть, шампур?"

Джули порылась, пока не нашла вилку для морепродуктов с узким, похожим на щуп концом, и Гидеон начал осторожно надавливать на комок.

"Выглядит изящно”, - сказал Оуэн.

"Мм. Он влажный, что не помогает ”. Он продолжал ковырять въевшуюся грязь. “У вас случайно не найдется немного ацетона в Бартлетт-Коув, не так ли?"

"Я думаю, что в мастерской натуралистов могут быть такие. Во всяком случае, пахнет именно так."

"Хорошо. Когда мы вернемся, мы можем положить это в ванну с ним, чтобы вывести влагу. И если поблизости найдется немного альвара или акриловой смолы, я могу сделать для нее консервирующий герметик завтра. И другие кости тоже."

"Я не разбираюсь в акриловой смоле”, - сказал Оуэн.

"Цемент Дюко"?"

"Да, я думаю, этого здесь предостаточно".

"Достаточно хорошо".

Оуэн некоторое время наблюдал. “Есть идеи, кому это принадлежит?"

"Взрослый мужчина”, - сказал Гидеон, не поднимая головы. “От середины до конца двадцатых, довольно крупный ... Такой же, как и все остальное на данный момент".

"Как ты думаешь, это подходит к челюсти, которую они нашли вчера?” Спросила Джули.

"Невозможно сказать. Если бы у нас была целая челюсть, мы могли бы попробовать вставить мыщелок в нижнечелюстную ямку вот здесь, в черепе, и посмотреть, сочетаются ли они. Но, к сожалению, у нас есть правая сторона черепа и левая сторона челюсти. Единственный..."

Он остановился. Из комка земли вывалился серый камешек размером с горошину. Несколько секунд спустя, при дополнительном подталкивании, остальная часть грязи отвалилась, обнажив примерно треугольную дыру шириной около дюйма. С кропотливой осторожностью Гидеон медленно провел пальцем по краю отверстия, дважды останавливаясь, чтобы изучить особенности. Затем он перевернул фрагмент и проделал то же самое с другой стороны. Прошло пять минут.

"Что это за дыра?” Оуэн, наконец, спросил его.

Джули рассмеялась. “Не беспокойся, Оуэн. В такие моменты, как этот, он ни на что не обращает внимания. Полностью невосприимчив к человеческому контакту. Ты привыкнешь к этому ".

Оуэн помолчал мгновение, затем продолжил: “Но что такого интересного в дыре?” На этот раз вопрос был адресован Джули.

"Хм, если это все равно, я думаю, я позволю Гидеону объяснить это тебе".

Гидеон подошел к регулируемой настольной лампе в дальнем конце стойки. Он держал фрагмент в шести дюймах от лампы, а свое лицо в шести дюймах от фрагмента, наклоняя его так, чтобы свет падал косо на поверхность, чтобы подчеркнуть текстуру. Еще через две минуты он медленно выпрямился и подошел к ним с осколком.

"Я не был непроницаемым. Я просто сосредоточил свои силы на концентрации”. Он постучал по кости. “У меня тут кое-что смешное, ребята".

"О боже”, - пробормотала Джули и допила остатки своего пунша.

"Что ты имеешь ввиду, забавно?” - Спросил Оуэн. “Что происходит? Я имею в виду, я знаю, что я здесь всего лишь главный смотритель парка, но не мог бы кто-нибудь сказать мне, что происходит? "

Гидеон рассказал ему. “Кто бы это ни был, он был убит".

"Убит!” Оуэн уставился на него. “Но эти люди погибли во время схода лавины. Они... ” Он перевел взгляд с Гидеона на Джули и обратно. “Разве это не так?"

"Я так не думаю. Может быть, погребенный этим. Убит, нет. Только не этот парень ".

Оуэн посмотрел вниз на осколок в руке Гидеона, поджав губы. “Это отверстие от пули? Ты это хочешь сказать?"

Гидеон покачал головой. “Слишком большой. И если бы это было пулевое отверстие, оно было бы круглым и скошенным, с внутренней поверхностью кости, срезанной. Вот если бы это было входное отверстие. Если бы это было выходное отверстие…ну, неважно. Дело в том, что это произошло не от высокоскоростного снаряда, летящего в любую сторону. Видишь здесь, по краям, как кость была раздавлена внутрь, а не просто снесена ветром? Видишь, что стенки лунки конические, а не прямые? Видишь, как расходится эта трещина ..."

"Ну, и что тогда?” Нетерпеливо сказал Оуэн. “Послушай, почему это должно быть убийство? Почему это не могло быть от падающего камня или чего-то еще? Парень попал в лавину!"

"Ты напрасно тратишь свое время, Оуэн”, - любезно сказала ему Джули. “Поверь мне".

"Кто-то ударил его по голове чем-то тяжелым”, - сказал Гидеон. “Если это тот самый парень, чью нижнюю челюсть они нашли вчера, то сначала ему сломали челюсть - сильно. Он упал, а затем его ударили по голове - еще сильнее ".

"Подожди минутку, Гидеон”, - сказала Джули. “Просто держись там, доверие к нам здесь под вопросом. Как ты можешь говорить о последовательности? Как ты можешь утверждать, что сначала его ударили в челюсть?"

"Челюсть?” Оуэн бормотал. "Челюсть?"

"Я не могу сказать, глядя на кость”, - сказал Гидеон. “Это вопрос дедукции, разумного вывода".

"О-о”, - сказала Джули Оуэну. “Теперь будь осторожен. Держись за свой бумажник ".

"Ничего сложного”, - сказал Гидеон. Он просунул указательный палец в отверстие. Она вошла по самую костяшку, не задев краев. “Я просто не вижу особого смысла трескать его в челюсть после того, как кто-то проделал такую дыру у него в голове, не так ли?"

Она скорчила гримасу. “Фу, я понимаю, что ты имеешь в виду. Да, я думаю, ты прав. Как обычно, ” сказала она Оуэну. “Это очень раздражает".

"Отверстие находится чуть впереди сосцевидного угла теменной кости ... примерно здесь”, - сказал Гидеон, касаясь точки примерно в дюйме от своего правого уха.

"Подожди минутку, разве это не слишком низко для удара по голове?” - Спросил Оуэн. “И довольно далеко назад?"

"Нет, если тебя ударили сзади или - что более вероятно - ты упал лицом вниз после того, как кто-то только что сломал тебе челюсть".

"Какая челюсть, черт возьми? Та челюстная кость, которую мы нашли вчера - кто-то сломал ее?"

"Боюсь, что да. Я не был уверен, но теперь это выглядит более вероятным ".

Оуэн выдохнул и наблюдал, как Гидеон кладет осколок обратно на стол. “Господи, ” сказал он, уставившись на это, “ это ужасно. Что могло проделать такую дыру?"

"Что-нибудь тяжелое”, - сказал Гидеон. “И заостренные".

"Ну, да, наверное, так.” Он внезапно посмотрел на Гидеона. “Господи, ты же не думаешь..."

"Конечно, хочу, Оуэн. Куда ты это положил?"

Оуэн достал сломанный ледоруб с полки под прилавком и предложил его Гидеону.

"Нет, ты держи это”, - сказал Гидеон. “Показывай вверх. Поставьте его на столешницу, чтобы он не двигался ".

Оуэн крепко сжал его обеими руками в том месте, где расщепленная ручка соединялась с головкой, и прижал конец в форме тесла к столешнице. Похожая на кирку часть удерживалась вертикально и неподвижно.

Гидеон повернул фрагмент черепа так, чтобы выпуклая внешняя сторона была обращена вниз, и уверенно опустил его на острие. Тупой металлический шип плавно прошел через отверстие, миллиметр за миллиметром. Когда кость, наконец, прижалась к нему, посадка была плотной и идеальной, как колышек в доске для прищепок.

Гидеон отпустил обломок, который вцепился в шип даже без колебания. Пять дюймов изогнутой, изрытой стали зловеще торчали из отверстия - и в черепную коробку, если бы там еще была черепная коробка. Зрелище было захватывающим.

"Какой ужас”, - тихо сказала Джули и отвернулась, глядя в маленькое окошко над прилавком.

Как это часто бывало в подобные моменты, чувства Гидеона были смешанными. С одной стороны, он был доволен собой. Вчера, не имея ничего, кроме крайне двусмысленных доказательств, он предварительно пришел к некоторым явно неправдоподобным выводам об этой нижней челюсти. Его инстинкты, его опыт подсказывали ему, что что-то очень не так. И теперь, по-видимому, оказалось, что он был прав. И он тоже быстро распознал эту дыру в темени, какой она была. Достаточно просто сделать на скелете, найденном в чьем-то подвале; не так очевидно на костях, которые прошли через то, через что прошли эти. Да, у него были причины быть довольным своей работой.

С другой стороны, годы судебной практики мало помогли ему привыкнуть к неизменной отвратительности убийства, особенно жестокого, кровавого. Когда ему было одиннадцать, дядя Джек водил его в музей восковых фигур, а Гидеон, будучи вполне нормальным ребенком, затащил своего дядю в комнату ужасов. Первой картины было достаточно, шокирующе реалистичное воссоздание знаменитого убийства с топором и расчленения в ванной. Гидеон, спотыкаясь, вышел, бледный и потрясенный, чтобы никогда не вернуться.

Со временем он не сильно изменился, несмотря на десятилетнее увлечение костями (чем старше и суше, тем лучше). Вид шипа, пронзающего этот хрупкий остаток головы молодого человека, заставил его тоже захотеть отвести взгляд. Его воображение было ничуть не менее активным, чем у Джули, а его знания о человеческом теле были больше. Он знал, как обильно снабжен кровеносными сосудами скальп. Он знал консистенцию и цвет живой мозговой ткани. Он знал…

Обеими руками он снял осколок с острия и положил его обратно на бумажное полотенце.

Оуэн положил ледоруб на бок и предпринял последнюю попытку. “Послушай, разве лавина не могла выбить его у него из рук и увести into...No Да?"

"Давай, Оуэн".

Рейнджер громко вздохнул, надув свои коричневые щеки. “У Артура будет припадок".

"Что нам теперь делать?” Сказал Гидеон. “Кто обладает юрисдикцией в подобном случае, ФБР?"

"Черт возьми, нет”, - сказал Оуэн, сдерживаясь. “НПС. Я".

"Ты собираешься расследовать убийство?" Гидеон поморщился, даже когда сказал это. Но он был бы удивлен, если бы Оуэну когда-либо приходилось иметь дело с убийством раньше, не говоря уже об убийстве двадцатидевятилетней давности.

"Как главный рейнджер, я отвечаю за все вопросы обеспечения правопорядка в Глейшер-Бей”, - холодно сказал Оуэн.

"Отлично”, - сказал Гидеон. “Это все твое. Что нам делать дальше? Что нам делать дальше?"

Оуэн напряженно прислонился спиной к стойке, затем резко расслабился и ухмыльнулся. “Следующее, что я сделаю, это позвоню в ФБР в Джуно, - сказал он, - и спрошу их, что, черт возьми, мы будем делать дальше".

Глава 7

Неисчислимые эпохи он висел там, эта огромная масса плотно спрессованного льда, приютившаяся на отдаленном склоне возвышающегося горного хребта, который однажды станет известен как Фейрвезерс. Даже когда пятнадцать тысяч лет назад началось Великое потепление, ему удалось выжить. Но огромное ледяное поле, частью которого он был, просело, треснуло, съежилось. Там, где раньше текли медленные, скрежещущие моря льда и образовывали глубокие долины, теперь струились ручейки воды. Земля, которая лежала замерзшей и бесплодной с начала времен, наконец появилась. Мастодонты пришли - и ушли - а затем волки, барсуки и медведи. И все же безымянный висячий ледник выстоял, далекий и гордый.

Глубокий, характерный голос М. Одли Тремейна резонировал, затем, казалось, воспарил к балкам А-образного потолка в деревенском стиле на высоте двадцати футов. В арочном камине из полевого камня в гостиной на верхнем этаже отеля Glacier Bay Lodge потрескивали ароматные поленья - приятный контрапункт серому, сырому послеполуденному времени, видному через мансардные окна от пола до потолка. Шесть кресел были придвинуты к камину, их обитатели находились в различных позах покоя.

Слишком много на пути к покою, подумал Тремейн с растущим раздражением, переворачивая страницу рукописи. Обед был тяжелым и долгим - они закончили только в два, - и вино лилось рекой. Имели ли эти набитые и сонные люди хоть малейшее представление о том, за что ему обычно платили, чтобы он читал вслух? Знали ли они, сколько миллионов американцев каждую неделю настраиваются, чтобы ловить каждое слово? Возможно, ему следует поговорить с менеджером о том, чтобы облегчить полдник.

Или, возможно, он не должен. Какое это имело значение, если они были сонными? Если Уолтер спал на три четверти? В каком-то смысле это было намного лучше. Конечно, вторая половина дня протекала намного более гладко, чем утром, когда его прерывали одной глупой придиркой за другой, по всему, начиная с финансирования экспедиции Лаперуза в 1789 году (Анна Хенкель) и заканчивая сомнительной правильностью предлогов в конце (всезнайка Эллиот Фиск). Однако с обеда они были вялыми и не реагировали, что было к лучшему. Эти сеансы были их возможностью оспорить его книгу, и если они ее упустили, на этом все закончилось. У них не было возможности для дальнейших возражений; так было совершенно ясно сказано в соглашении, которое каждый из них подписал с Javelin Press.

Теперь, когда он подумал об этом, возможно, ему следует попросить менеджера о том, чтобы к завтраку подавали вино. Он отхлебнул из бокала "Перье" и продолжил.

Прошло еще немного времени. Расчищенная ледником борозда у подножия гор больше не была забита голой массой льда толщиной в милю. На его месте было спокойное, необычайно красивое устье сине-зеленой воды, усеянное айсбергами, отколовшимися от концов окружающих ледниковых языков. Европейцы назвали это заливом Глейшер. Искатели приключений приезжали исследовать, геологи - изучать, и, в конце концов, туристы - восхищаться с палуб паровых экскурсионных катеров.

И все же висячий ледник отвесно цеплялся за свое горное гнездо. Хребет Тлинкит, так теперь белый человек называет этот пик. У длинных, извилистых ледяных языков внизу тоже были названия. Лэмплаф, Тирку, Рид. Но сам висячий ледник, один из последних в своем роде, изолированный и умирающий, не имел названия и никогда не будет иметь. К 1960 году по христианскому календарю его хватка, наконец, ослабла. Опасно зависший над ледником Тирку, он сократился всего до четырехсот миллионов кубических метров.

Всего девяносто миллионов тонн.

Он откинулся на спинку стула со вздохом удовлетворения. “Это, - сказал он, - конец второй главы”. И это был чертовски прекрасный финал, дополненный мастерским повествовательным хуком. Не то, чтобы кто-нибудь из этих неразборчивых сисек узнал бы повествовательный хук, если бы он укусил их за ухо. “если вопросов нет, я перейду прямо ..."

Он стиснул зубы, услышав варварский храп, за которым последовало несколько всхлипываний, и все это исходило от Уолтера, который извивался, урчал, суетился, а затем глубже погрузился в свое кресло, откинув голову назад под аккомпанемент других, неописуемых звуков из своего горла. Для Уолтера даже сон был своего рода театром. Как большая собака, он проснулся, фыркнув, еще немного поворчал и засуетился, и погрузился в тишину, если не совсем проснулся. Отблески пламени танцевали на его носу.

Тремейн бросил на него короткий сердитый взгляд - и на остальных тоже, для пущей убедительности - и читал дальше:

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

26 июля 1960 года, 12:04 вечера.

На станции мониторинга Геологической службы США близ Палмера стрелка сейсмографа прекратила свое легкое покачивание, заколебалась, а затем резко дернулась, прочертив серию острых черных линий на покрытом бумагой барабане.

Рейнджер Парнелл Морган пристально наблюдал за стрелкой, но вскоре расслабился. В этой части мира землетрясение было небольшим: 4,1 балла по шкале Рихтера. Не такая большая, о которой они беспокоились, просто еще одно небольшое колебание в той части мира, которое в среднем составляло четыре в день. На этот раз не было бы никаких безумных телефонных звонков, никаких искореженных дорог или перекрученных мостов, никаких рухнувших зданий или сломанных водопроводов.

Эпицентр, по-видимому, находился где-то в хорошую погоду, в необитаемой местности к северу от залива Глейшер. Подходящее место для этого, подумал он и вернулся к недоеденному сэндвичу с тунцом и рыбой на своем столе.

Тремейн поднял глаза, отвлекшись на нетерпеливо покачивающуюся ногу. “Что-то не так, доктор Фиск?"

Фиск уставился на него в ответ. “Мне было интересно, - сказал он, - насколько нам необходимо просиживать этот несущественный материал. Не могли бы мы..."

"Я бы вряд ли назвал это несущественным, доктор”, - натянуто сказал Тремейн.

"Как бы ты это назвал, существенно?" Я имею в виду сэндвичи с тунцом и рыбой, ради бога. Скажите нам, на них был майонез? Я не могу выносить неизвестности ".

"Твоя точка зрения?” Сказал Тремейн.

Фиск заскрежетал зубами, или что-то очень похожее на это. “Я хочу сказать, что мы здесь для того, чтобы поделиться личными взглядами, не так ли? Ну, ради Бога, почему мы не можем просто пропустить справочную информацию и перейти к рассказу об экспедиции?"

Джеральд Пратт вынул трубку изо рта и произнес свои первые слова за день. “Слушай, слушай”, - сказал он достаточно любезно.

"Нет”, - твердо сказала Анна. “Я хочу услышать все”. Она резко повернула голову, чтобы устремить на Тремейна многозначительный взгляд.

"О, я тоже”, - сказала Ширли со своей кривой, насмешливой улыбкой. “Я бы не хотел пропустить ни единого, крошечного слова".

"Вопрос спорный”, - ворчливо сказал Тремейн. Ему не понравился этот взгляд Анны. “Мое понимание Джавелина требует, чтобы ничего не было опущено ... кроме тех событий, о которых я и только я знаю, конечно".

"Например?” Быстро сказала Анна.

Тремейн проигнорировал ее. “Теперь, если я могу продолжить? Спасибо. То, что вы слышали до сих пор, было, по сути, декорацией к сцене, предисловием. На этом этапе книга переходит к повествованию от первого лица - естественно, моим собственным голосом - и начинается трагическая личная история экспедиции как таковой ”. Он слабо улыбнулся. “Я надеюсь, доктор Фиск будет доволен".

Он ждал, но Фиск предпочел не отвечать, вместо этого тупо уставившись в огонь.

Тремейн снова начал читать.

Если бы я хоть немного подозревал о грядущих неприятностях, я бы выбрал в команду совсем другого человека из числа своих аспирантов. Но кто мог тогда сказать, что прозрачные голубые глаза Джослин Янт были окнами в распутную и аморальную личность, которая в конечном итоге породила столько враждебности и горечи среди нас? Первый знак "Вау”, - сказала Ширли. “Что это было, еще раз? О личности моей сестры?"

Тремейн сделал короткую паузу, прежде чем ответить. Здесь, конечно, все начинало становиться сложнее. В очередной раз он с беспокойством задался вопросом, насколько хорошей идеей был этот "процесс кооптации”. По его мнению, можно было многое сказать против этого; не в последнюю очередь то, что это было придумано адвокатом.

"Мисс Янт”, - сказал он успокаивающе, с пониманием, - “Мне чрезвычайно жаль, если это причиняет вам беспокойство, но, конечно, вы понимаете, что я должен быть честен в своих мнениях, в своем восприятии”. Он мог, рассуждал он, удалить “распутницу” без каких-либо больших потерь, если это необходимо. По правде говоря, он сначала немного сомневался насчет этого. Но на “аморальном” он бы стоял твердо. Этого требовала литературная честность.

"Ну, да, конечно”, - сказала Ширли. “Никто не говорит, что ты не должен быть честным, но то, что ты сказал, просто неправда. Моя сестра была чем-то другим; она была ангелом на земле, а...

Анна издала лающий смешок на одной ноте. “Какой-то ангел".

Ах, хорошо. В этом деле Анна была на его стороне. Как и ожидалось. Его генеральный план на неделю зависел от того, чтобы разыгрывать их друг против друга в разных комбинациях.

Ширли уставилась на Анну, сердитая и выведенная из равновесия. “О чем ты говоришь? Ты сумасшедший!” Она повернулась обратно к Тремейну. “Эй, что здесь происходит? Что ты пытаешься сделать?"

"Я ничего не пытаюсь сделать, мисс Юнт ..."

"Ради Бога, ты можешь называть меня Ширли?” Ее рост самоутверждения за последние несколько дней не сделал ее личность более привлекательной.

"-Ширли, за исключением того, чтобы рассказать историю так, как я видел, как она разворачивалась. Боюсь, иногда необходимо отложить в сторону наши личные чувства в интересах...

"Моя сестра не была аморальной, Джек! Мой с-"

"Черт возьми, она такой не была!"

Это звонкое подтверждение пришло, как ни странно, от Эллиота Фиск-Эллиота, которому в 1960 году было одиннадцать.

Ширли повернулась к нему, ее лицо покраснело. “Что, черт возьми, ты знаешь об этом, ты, маленькое дерьмо?"

"Я знаю то, что знаю”, - загадочно сказал Фиск, не испуганный зубастой враждебностью Ширли. “Я знаю, что она разрушала жизнь моего дяди".

"Она разрушала жизнь Стива? Ха-ХА! Действительно! Господи!"

"Ах, да?” Тонкий голос Фиска злобно повысился. “Ах, да? Что ж, мне неприятно говорить вам это, мисс Янт, но все это есть в его дневнике. Все интрижки на одну ночь, которые у нее были с любым, кто ...

"О чем ты говоришь? О чем ты говоришь?” Ширли сорвала свои большие очки и ткнула ими в Фиска. “Ты послушай меня, ты скользкий, с больными мозгами... слизняк..."

"Теперь достаточно”, - сказал Тремейн, используя свой трюк с расслаблением голосовых связок, так что его голос, казалось, звучал громче. Его властный голос. “Органоподобный”, как однажды назвал его Television Radio Age. “Я полностью понимаю”, - сказал он, смягчая командование состраданием. “В такой сложной ситуации, как эта, наши эмоции иногда ..."

Он остановился, слова Фиска все еще эхом отдавались в его голове. Он посмотрел прямо на дантиста.

"Ах, дневник?"

"Ну, дневник".

"Дневник? Стивен вел дневник?” Почему Тремейн не знал об этом?

"За последнее утро его жизни”, - сказал Фиск, всем своим видом выражая удовлетворение. “Они нашли это в его комнате в Густавусе. Это перешло к моему отцу вместе с остальными его вещами ”. Он сделал паузу, чтобы изучить лицо Тремейна, и злобно улыбнулся. “Я не думал, что ты знаешь об этом. О, это просто наполнено информацией. На самых разных вещах".

Тремейн переступил с ноги на ногу. Только то, что было движимым здесь? Его вообще не интересовали эти журнальные дела. Или тон голоса Фиска. Или эта ухмылка.

"И ты видела этот дневник?” - спросил он.

Фиск молча поднял плоскую записную книжку в синем переплете.

"Я думаю, нам лучше прояснить здесь несколько вещей”. Это от Ширли, у которой открылось второе дыхание. “Во-первых, я не собираюсь сидеть спокойно, пока кто-то поносит мою сестру”. Она сердито посмотрела на Тремейна, на Фиска, на Анну. “Во-вторых”, - и тут злобный взгляд снова вернулся, чтобы пронзить Фиска, - “Джослин не разрушала жизнь Стива; все было наоборот. С того дня, как она была достаточно глупа, чтобы влюбиться в этого претенциозного, самодовольного подонка ...

"О, сейчас, только... только минутку”. Фиск, быстро моргая, сдвинул очки в проволочной оправе на нос. “Я этого не потерплю. Когда твоя сестра встретила Стива, она была всего лишь паршивой официанткой, и ты это знаешь. Она вообще закончила колледж? Направлялась ли она куда-нибудь? Это был Стив, который ..."

"Сейчас, сейчас”, - начал Тремейн, как орган. “Я полагаю, мы покидаем субмарину ..."

"Ха-ХА!” Это был не тот звук, который даже Тремейн смог бы произнести.

"Это был Стив, который что?” Ширли плакала. “Кто сказал ей, что великий Стивен Фиск не мог тратить свое время на паршивую официантку? Кто заставил ее закончить свою дурацкую степень, а затем вдобавок ко всему поступить в аспирантуру? Значит, она убивала себя, посещая занятия полный рабочий день и все еще работая в чертовом китайском ресторане, каждый вечер убирая посуду, чтобы прокормиться, в то время как он сидел на заднице, получая стипендию? Скажи мне, он когда-нибудь пытался помочь ей выбраться...

"Это нелепо!” Фиск вырвался, раскинув руки. К этому времени они излагали свои доводы остальным членам группы, словно выступая перед присяжными. “Кто-нибудь, скажите мне, должно ли быть что-то неправильное в том, чтобы мотивировать человека вернуться в школу? Я имею в виду, вот кто-то, кто был официанткой с пятнадцати лет, верно? Нет мотивации, нет драйва. Она бросает колледж после трех лет учебы и возвращается к работе официанткой. К какой жизни она направлялась? Но потом она встречает Стива -"

"Что, черт возьми, плохого в том, чтобы быть официанткой?” Ширли прервала, ее грубые щеки порозовели. “Я хочу знать. Она была счастлива, она не хотела быть ученым - ботаником, ради всего святого ...

Услышав движение на верхней площадке лестницы справа от камина, Тремейн повернул голову. “А, доктор Оливер”, - поспешно сказал он. “Спасибо, что пришли".

Гидеон колебался. “Э-э, если сейчас неподходящий момент..."

"Нет, нет, входи. Мы просто ждали тебя. Вон там есть стул для тебя.” Он улыбнулся. “Постарайся не споткнуться о ноги доктора Джадда".

****

Гидеон вошел неохотно, чувствуя себя незваным гостем. Он случайно подслушал спор и пытался незаметно спуститься по лестнице, когда Тремейн заметил его.

Ботаник приветствовал его с невозмутимой уверенностью и представил всем вокруг. Стулья заскрипели по деревянному полу, когда шесть человек переставили себя, чтобы усадить его полукругом перед очагом. Движение, казалось, очистило воздух. Взгляд переместился на большой бумажный пакет, который он принес с собой и поставил на один из низких круглых боковых столиков.

"Боюсь, мне не так уж много нужно тебе сказать”, - сказал он. Вкратце он перечислил все, что они с Оуэном согласились, что им следует знать.

"Кости, которые вы нашли вчера, почти наверняка принадлежат исследовательской партии 1960 года. У нас есть почти полный скелет правой стопы, сегмент челюстной кости и часть правой бедренной кости - бедренная кость ".

"Мы знаем, что означает ”бедренная кость"", - проворчал Эллиот Фиск.

"Они принадлежат одному или нескольким мужчинам в возрасте от двадцати пяти до пяти лет”, - продолжил Гидеон. “Это все, что я могу сказать прямо сейчас".

"И ты нашел еще что-нибудь сегодня?” Спросил Тремейн.

"Да”, - небрежно сказал Гидеон. “Часть черепа".

Он наблюдал за Тремейном, который невозмутимо стряхивал ворсинки со своих безупречно отглаженных брюк.

"Самцы?” Спросила Ширли. “Значит, там нет никаких ... никаких останков моей сестры?"

Он покачал головой. “Прости, нет. Пока все кажется мужским. Рейнджеры проведут еще несколько поисков вблизи Тирку в ближайшие несколько дней; возможно, они обнаружат еще что-нибудь.” Они бы сделали это сами. Его единственной паре тяжелых ботинок потребовалась бы неделя, чтобы высохнуть.

Он ждал новых вопросов. Они наблюдали за ним уклончиво. Где был “жгучий интерес”, о котором говорил Тремейн? Или это был сам Тремейн, которому так не терпелось узнать, что именно он обнаружил? Он снова взглянул на него, но Тремейн просто ответил взглядом со слабой, бессмысленной улыбкой.

Гидеон заерзал на своем стуле. Ему было не по себе от остатков напряженности, все еще витавших в атмосфере, не по себе от жуткой ситуации, в которой он оказался - так буднично говорить с ближайшими родственниками о нижних челюстях и черепе их родственников. И ему некомфортно от его роли во всем этом до сих пор. Он, по сути, практически обвинил Тремейна в убийстве, но Тремейн ничего об этом не знал. Тайное обвинение. Гидеону не терпелось, чтобы все было выложено на стол. Он надеялся, что завтра; может быть, даже сегодня вечером. Но это будет зависеть от Оуэна.

Тишину нарушил Джеральд Пратт. Он указал черенком своей трубки на бумажный пакет, который принес Гидеон. “Что в мешке?"

"Это некоторые предметы одежды и снаряжения, которые мы нашли сегодня. Главный смотритель парка попросил меня показать их вам, чтобы посмотреть, сможете ли вы их опознать."

Пратт сунул трубку обратно в рот, откинулся назад и закинул одну тощую ногу с острыми голенями на другую: “Ну, давай оторвемся".

"Во что бы то ни стало”, - сказал Тремейн. Было ли это игрой воображения Гидеона, или он внезапно стал выглядеть хитрым?

Сумка громко зашуршала, когда Гидеон открывал ее, и теперь впервые все они проявили то, что казалось искренним любопытством, если не совсем “жгучим” интересом. Рваную полоску клетчатой ткани никто не узнал, хотя Уолтер Джадд подумал, что у Джослин Янт могла быть такая рубашка. Но ни Анна, ни Тремейн не пожелали подтвердить это, и через минуту Джадд тоже начал сомневаться в этом, в конце концов отговорив себя от этой идеи. Гидеон положил материал обратно в пакет.

"Разве это не должно храниться в пластиковом пакете?” Неодобрительно спросил Фиск.

"Нет, пока она мокрая. Класть это в пластиковый пакет - последнее, что вы хотели бы сделать ".

Губы Фиска сжаты. Он не был так уверен в этом.

Гидеон достал оправу для очков из пакета и положил ее на стол так, чтобы ее было видно. Они были из недорогой пары солнцезащитных очков с запахом, которые были популярны в шестидесятых, а теперь были скручены обратно, придавая им первоначальную форму. На внутренней стороне одной из алюминиевых деталей для виска было выбито “Ban-Sun”.

"Знаешь, это выглядит знакомо”, - сказал Джадд, постукивая пальцем по нижней губе.

"Тебе все кажется знакомым”, - сказала Анна. “Может быть, тебе стоит снова лечь спать".

Джадд засмеялся так счастливо, как будто она сделала ему комплимент. “Нет, теперь подожди, просто подожди минутку”. Он обратился к Тремейну. “Разве ты не помнишь одного из тех парней, который носил такую пару? Я думаю, это был Джеймс Пратт. Я почти уверен, что так и было. Или это был Стив?"

Тремейн нахмурился. “Я действительно кое-что помню..."

"Были ли они...” Голос Джеральда Пратта застрял у него в горле. Он сглотнул. “С оранжевыми линзами?” - спросил он Джадда. “Джимми всегда говорил носить оранжевые солнцезащитные очки. Сказал, что они фильтруют ультрафиолетовые лучи или что-то в этом роде."

"Знаешь, я думаю, это правильно”, - медленно произнес Джадд.

Тремейн щелкнул пальцами. “Клянусь Богом, ты прав. Теперь я вспомнил. Оранжевые солнцезащитные очки с запахом; уродливые вещи ”. Он посмотрел на Гидеона. “Ты думаешь, это может принадлежать Джеймсу?"

Гидеон не ответил. Зажав язык между зубами, он был занят тем, что шариковой ручкой ощупывал сломанную надбровную дужку очков - тонкую прямую полоску металла, сложенную в U-образный желоб, а затем обжатую, чтобы удерживать отсутствующую пластиковую линзу. Через несколько секунд ему удалось просунуть острие между гофрированными краями и вытолкнуть на ладонь крошечную блестящую частицу, которая привлекла его внимание. Он мельком взглянул на нее, затем повернул руку так, что она упала на белую пластиковую поверхность маленького столика перед ним. Кусочек сломанного пластика размером не больше обрезка ногтя. Сверкающие. Прозрачные.

Мандаринового цвета.

По группе прошел ропот, мягкое “ах” признательности.

"Значит, это Джимми?” Хрипло спросил Пратт. Он встал со стула, чтобы неуверенно подойти ближе.

"Похоже, что так оно и есть”, - мягко сказал Гидеон. Он протянул рамки ему на ладони.

Пратт на мгновение отстранился, как будто они могли ужалить его, затем снова подошел, осторожно забирая их у Гидеона, переворачивая, разглядывая, пытаясь найти Бог знает что. Мышцы на его горле напряглись.

"Только что исполнилось двадцать пять”, - сказал он хрипло. “Мой младший брат, ты знаешь".

Внезапно он сунул рамки обратно Гидеону. Другой рукой он сунул трубку в рот и сделал две быстрые, яростные затяжки, скорее выдувая, чем затягиваясь. Из металлической чаши вылетели пылающие искры табака.

"Смогу ли я оставить их себе?” он спросил. “После того, как ваши люди закончат с ними?"

"Я думаю, да”, - сказал Гидеон. От сочувствия у него самого сжалось горло. “Не вижу, почему бы и нет".

"Тогда хорошо”. Он вытер тыльной стороной ладони нос, пожал плечами и вернулся к своему креслу, жуя трубку. Когда он сел, плечи его ярко-синего комбинезона безвольно отодвинулись от тела, как будто он съежился внутри них.

"Ну, тогда,” сказал Гидеон в неловкой тишине, “еще кое-что".

Как только он достал из мешка сломанный ледоруб, Анна резко заговорила.

"Это один из наших. Альпинист."

Джадд серьезно кивнул. “Ты прав. Я помню."

"Они все были абсолютно одинаковыми?” - Спросил Гидеон. “Есть ли какой-нибудь способ отличить одно от другого?"

"Спустя тридцать лет, ” огрызнулся Тремейн, - вы ожидаете, что мы вспомним, кто обмотал ручку красной лентой, а кто использовал желтую? Не то чтобы на этом осталась какая-нибудь пленка. Действительно, есть ли в этом какая-то цель?"

"Я просто пытаюсь придумать что-нибудь, что могло бы пригодиться для идентификации останков. Если бы мы точно знали, чей это был ледоруб, это могло бы помочь ".

"Что ж, похоже, тебе придется разобраться с этим самостоятельно”, - нетерпеливо сказал Тремейн. Он закрыл папку с отрывными листами, лежавшую перед ним, сунул ее под мышку и встал с хрупкой ловкостью человека, который упорно трудился над тем, чтобы стареть изящно. “Спасибо, что пришли, доктор Оливер. А теперь, если больше ничего нет, камин потушен, зал Icebreaker Lounge открыт для деловых встреч, и я, например, остро нуждаюсь в комфорте Роб Роя.” Кивнув, он ушел, его звучный голос, казалось, повис в воздухе позади него.

Голос Тремейна был полностью его собственным. Подобно выдающимся звездам золотой эры Голливуда - Кэри Гранту, Кэтрин Хепберн, Джону Уэйну - он создал манеру говорить, которую нельзя было найти ни у кого другого на планете. Пышный, но гнусавый, британский, но американский, элегантный, но интимный.

Примерно чего бы вы ожидали, была сварливая и безжалостная мысль Гидеона, если бы вы скрестили Джона Гилгуда с У. К. Филдсом.

Глава 8

"Пять взводов. Лау."

"Мистер Лау? САК хотел бы вас видеть, пожалуйста ".

Наклонив плечо, чтобы прижать телефонную трубку к уху, Джон продолжал заполнять квартальный отчет о проделанной работе. Боже, бюро заставило тебя пройти через кучу бумажной работы. Это о чем-то говорило из уст человека, который четыре года проработал в Директорате безопасности НАТО.

"Сейчас?” - спросил он, записывая.

"Ну, нет, естественно, нет”, - промурлыкала секретарша Чарли Эпплтри, - “нет, если у вас есть более важные дела".

"Да, ну, видишь ли, мои скрепки немного перепутались, и я рассчитывал разделить их сегодня днем. И вы знаете, как телефонный шнур скручивается сам вокруг себя? Я планировал..."

Мелва переключилась на свой скрипучий голос, один из многих: “Хорошо, Лау. Тащи сюда свою задницу прямо сейчас ”. Мелва была полной женщиной лет пятидесяти с румяными щеками, которая двадцать два года была секретаршей Эпплтри. Дерзить тому, кому она нравилась, было одним из ее неоспоримых преимуществ. “Или ты хочешь, чтобы я спустился туда и втащил тебя наверх за..."

"Нет, мэм”, - сказал Джон. “Сию минуту, мэм".

Улыбаясь, он направился к лестнице и поднялся на седьмой этаж. Офис Эпплтри представлял собой просторную, по-настоящему впечатляющую угловую комнату различных оттенков коричневого цвета с двумя большими окнами, выходящими на мокрую от дождя Мэдисон-стрит в сторону набережной Сиэтла. Между зданиями была видна шиферно-серая полоска залива Пьюджет-Саунд, если наклониться в правильном направлении и хорошенько вглядеться. Два других окна, те, что выходили на огромную облупившуюся картину, изображающую канадских гусей в полете на стене старого здания магазина спортивных товаров Warshall, а за ней - безвкусные витрины магазинов на Первой авеню, были незаметно закрыты бежевыми жалюзи.

На огромном письменном столе в форме почки - на самом деле столе без выдвижных ящиков - стояли промокашка, маленькая вазочка со свежими маргаритками, фотография жены и детей Эпплтри и набор ручек и карандашей на мраморной подставке. На промасленной ореховой столешнице не было бумаги и никогда не было, факт, который всегда впечатлял посетителей. Джон, однако, знал, что неприметная дверь слева от стола открывалась не в маленькую комнату с раскладушкой, как считалось в народе, а в удобный кабинет со старым письменным столом, который был так же захламлен, как и у Джона . Эта большая комната с американским флагом, печатью ФБР на стене и властной безмятежностью предназначалась исключительно для гостей; так сказать, приемная.

Эпплтри сидел за столом, говоря в диктофон, он был без пиджака, рукава безупречно белой рубашки были откинуты назад на безволосые предплечья широкими, идеально накрахмаленными складками. Когда Джон вошел, он указал на группу мягких стульев вокруг кофейного столика в углу.

На столе лежал маленький темно-коричневый бюст с худой длинноносой головой. Во время своего первого визита в офис Джон, нервно ища, о чем бы поговорить, взял его и рассмотрел.

"Ты смотришь на моего героя”, - сказала Эпплтри. “Знаешь, кто это?"

"Линкольн? До того, как у него была борода?"

"Machiavelli."

Джон все еще не знал, было это или не было. Он где-то нашел фотографию Макиавелли и пришел к выводу, что Эпплтри, возможно, говорил правду.

МЕШОК подошел, чтобы присоединиться к нему, и упал в одно из кресел, потирая ладонью макушку своего ежика. Это было похоже на скрежет щетки по кафелю.

"Что ж, твой приятель снова это сделал".

"Мой приятель?” Не то чтобы он не мог предчувствовать, что грядет. “Оливер. Он снова все испортил ".

"За один день?"

Эпплтри засунул руки в карманы, вытянул ноги и откинулся затылком на высокую спинку стула, глядя в потолок. “Потрясающе, не так ли".

"Что ты имеешь в виду, облажался?"

"Как в ‘сложном".” Он откинул голову назад, чтобы выровнять ее и посмотрел на Джона." “Он говорит, что на этих костях видны следы убийства".

Джон уставился на него. “Убийство лавиной?"

"Убийство киркой. Скорее, ледоруб. Ты хоть представляешь, что такое ледоруб?"

Джон покачал головой. “Значит, кости принадлежат не тем ученым, которые попали под лавину?"

"Неправильно. Так и есть."

"Я этого не понимаю".

"Присоединяйся к толпе, Джон".

Вошла Мелва, держа в каждой руке по кружке: чай для СЭКА и кофе для Джона.

"Я так рада, что вы смогли прийти, мистер Лау”, - приятно сказала она.

"Я полагаю, Джон берет сливки, Мелва”, - сказала Эпплтри, “и сахар тоже. Верно, Джон?"

Это было похоже на Эпплтри - помнить такого рода личные подробности, даже когда на него работало семьдесят агентов. Джон улыбнулся. В SAC, вероятно, хранилось досье на каждого в том маленьком офисе по соседству и они просматривали его, прежде чем кто-либо входил.

Эпплтри сделал пару глотков из своей кружки и поставил ее на кофейный столик. “Теперь дело в том, что есть некоторая путаница в том, кто именно будет вести это дело".

"Как так вышло? Разве Парковая служба не обладает, как вы это называете, частной юрисдикцией?"

"Ну, технически, да, но главный рейнджер попросил бюро прийти и разобраться во всем. Это федеральная земля, так что это законный запрос. У парня действительно не хватает рук, потому что все его сезонные помощники ушли. И, честно говоря, я не думаю, что он слишком увлечен расследованием убийства."

"Ладно, так в чем проблема? В Джуно есть офис ФБР, не так ли?"

"Да, но там только один агент-резидент, и он близок к тому, чтобы возбудить крупное дело о наркотиках. Он просто не может тратить время. Анкоридж говорит, что они тоже не могут. Даже полиция штата говорит, что у них нет людей, которые могли бы помочь ".

"У меня складывается впечатление, что никто не слишком стремится взяться за это".

"Ну, подумай об этом. Состав преступления состоит из каких-то тряпок и нескольких старых костей, выкопанных из-под лавины вместе со сломанным ледорубом. Появляется отчаянный профессор и утверждает, что это равносильно убийству. Но он не может сказать, кто был убит. Материалы дела не открывались - даже не думали об этом - почти тридцать лет спустя после свершившегося факта. Поговорим о холодных поводках. Неудивительно, что они не хотят тратить на это силы. Как бы тебе понравилось, если бы тебе на колени свалили подобное дело?"

"Нет, спасибо".

Безгубая, но обезоруживающе юная улыбка Эпплтри внезапно озарила его лицо. “Ну, у тебя получилось”. Он снова потер макушку, выглядя довольным собой.

"Я? Какое, черт возьми, отношение я имею к Аляске?"

"На самом деле, это очень логично. Во-первых, в 1960 году, когда это произошло - если это произошло - офис Juneau сообщил в Сиэтл, так что это с самого начала было бы законно нашим ребенком. Если бы кто-нибудь знал об этом."

"О, да, это действительно логично".

"Во-вторых, это была экспедиция U-Dub. Кому бы ни принадлежали эти кости, он был отсюда, а не оттуда. Вот и подозреваемый номер один ".

"У нас действительно есть подозреваемый? Потрясающе. Сколько ему сейчас, девяносто лет?"

"Я расскажу тебе об этом позже. В-третьих, ты уже работал с Оливером раньше. Ты тот, кто втянул его в это ".

"Теперь мы приступаем к делу. Это дисциплинарное задание, верно, босс?"

Эпплтри рассмеялась. “Ты работаешь над общим делом Тэкни, не так ли? Почему бы тебе не передать это Минтнеру и не заняться этим вместо него? До залива Глейшер всего три часа полета. Ты мог бы начать завтра утром. Ну, а ты не мог бы?"

"Да, сэр, я думаю, что да".

"Хорошо. Попробуй, посмотри, что ты можешь сделать. Если ты вообще ничего не добьешься, скажем, к пятнице, мы можем спокойно отказаться от этого.” Выражение его лица стало серьезным. “Послушай, Джон, если ты действительно не хочешь..."

Джон покачал головой, улыбаясь. “Я возьму это".

На самом деле, он был доволен, поскольку был уверен, что Эпплтри знала. Tackney Mutual была страховой фирмой по страхованию от пожара, участвовавшей в крупном и сложном деле о мошенничестве со страхованием между штатами. Джон провел последние три дня за своим столом, анализируя бесконечные столбцы ошеломляющих отчетов о претензиях. Как раз то дело, которое заставило его заскрежетать зубами. Простое убийство было гораздо более по его части. Не то, чтобы “прямолинейный”, казалось, был здесь словом.

"Я так и думал, что ты согласишься”, - сказал Эпплтри. Он вырвал листок бумаги из блокнота и отдал его Джону. “Главного смотрителя парка зовут Оуэн Паркер. Позвони ему по этому номеру и сообщи, что ты приедешь ".

"Будет сделано".

"И мы завели дело по этому поводу. Внизу для тебя делают копии сериалов. Наверное, уже готовы".

"Хорошо, я свяжусь с канцелярией, как только мы закончим".

"Священнослужитель! Боже мой, чувак, у нас нет клерков. У нас есть, - торжественно сказал он, - вспомогательный персонал."

"Да, я все время забываю. Мне сообщить об этом в Анкоридж или как?"

"Нет, мы относимся к этому так, как будто мы ОО".

"ОО?"

Эпплтри покачал головой в дружелюбном изумлении. “Джон, ты потрясающий. Как вам удается так эффективно функционировать в этом бюрократическом лабиринте? Ты действительно не знаешь, что означает ‘ОО"?"

Джон провел пальцем по внутренней стороне воротника своей рубашки. “Ну..."

"OO - это офис”инициатор, - сказала Эпплтри, беря маленький кувшинчик с настоящими сливками, который Мелва поставила на стол, - офис, на котором лежит основная ответственность за рассмотрение дела".

"Я постараюсь вспомнить".

"Делай. Во-первых, это экономит время; два слога вместо чего угодно. И, конечно, ” добавил он с улыбкой, “ если бы мы повсюду говорили такие вещи, как "исходное бюро", все бы знали, о чем мы говорим. И мы, конечно, не хотели бы этого, не так ли?"

Он поднес сливочник к кружке Джона. “Давай посмотрим, если я правильно помню, ты любишь, чтобы в нем было много сливок".

****

Гидеон иногда задавался вопросом, почему его ученики так собственнически относятся к своим стульям? Даже если рассадка на собрании первого класса была случайной, в следующий раз они направлялись прямо к тем же местам и навсегда после этого. Попытайтесь все переставить, и раздались стоны разочарования и отчаяния.

Теперь он заметил, что это явление не ограничивалось классной комнатой. К этому, третьему коктейльному часу перед ужином с момента их прибытия, расположение сидячих мест в лаундже Icebreaker было исправлено и, по-видимому, неизменным. Бар принадлежал Тремейну и его поклонникам. За угловым столиком у окна сидели Анна Хенкель, Уолтер Джадд и Джеральд Пратт. Были обычные группы стажеров. Когда Джули и Гидеон пришли в половине шестого, через полчаса после начала мероприятия, их столик, прямо перед камином с недавно разложенными поленьями, ждал их, как будто он был зарезервирован.

Они выпили горячего яблочного сидра, пока Гидеон вводил ее в курс дела. Он только что вернулся из бара с секундантами, когда вошел Оуэн Паркер, получил 7 очков и направился в их сторону. Это был первый раз, когда они увидели его в коктейль-баре. Он был в форме, единственный рейнджер, который был. Но тогда он был единственным на дежурстве.

Он подтащил стул от соседнего стола и тяжело опустился на него. “Итак. Я только что говорил по телефону с ФБР. Парень, который будет всем заправлять, позвонил мне ".

"И?” - Спросил Гидеон.

"И он будет здесь завтра утром".

"Быстрая работа”, - сказала Джули.

"Эти парни не валяют дурака”, - сказал Оуэн. Он медленно налил 7-Up из банки в свой стакан со льдом. “О, у него было сообщение для тебя”, - сказал он Гидеону. “Он сказал: ‘Скажи Доку, что в следующий раз, когда он что-нибудь придумает, не мог бы он, пожалуйста, выбрать Аризону, а не Аляску?”

"Док?” Гидеон посмотрел на Джули, затем снова на Оуэна. Только один человек назвал его “Док”. Он поставил свою стеклянную кружку. “Ты издеваешься надо мной. Джон Лау?"

"Это верно”, - с сомнением сказал Оуэн. “В чем дело, есть проблемы с парнем?"

Гидеон рассмеялся. “Нет, Джон потрясающий, первоклассный. Он мой старый друг ".

"Что он имеет против Аляски?"

"Он просто любит горячее”, - сказала Джули.

"И сухие”, - вставил Гидеон. “Единственный в мире гаваец, который не выносит влажную погоду".

"Жарко и сухо”, - сказал Оуэн. “Ему, должно быть, нравится в Сиэтле".

"Не могу этого вынести”, - сказал Гидеон. Он размешал в своем сидре скрученную полоску коричной коры и лизнул кончик коры. “Но что агент из Сиэтла делает в этом? Разве в Джуно нет местного отделения?"

"Это долгая история”, - сказал Оуэн. “Послушай, ты не хочешь поехать со мной в аэропорт, чтобы забрать его завтра утром? Ты можешь объяснить про кости лучше, чем я."

"Конечно, во сколько?"

"Я заеду за тобой без двадцати восемь. Я договорился о чартерном рейсе, чтобы встретить его самолет в Джуно в половине восьмого. Он будет здесь около восьми."

"Можно мне тоже пойти?” Спросила Джули. “Будет забавно увидеть Джона".

"Я думал, ты снова отправляешься на ледники завтра утром”, - сказал Гидеон.

"О, ” сказала Джули, “ это верно. Крысы. Я продолжаю думать, что я тоже в отпуске ".

"Я прошу у вас прощения". Голос был властным, завораживающим и безошибочным.

М. Одли Тремейн смотрел на них сверху вниз, прямой и величественный. Одна рука была в боковом кармане его куртки. Гидеон заметил, что он сменил коричневую спортивную куртку в клетку в клетку, которую носил ранее, на бутылочно-зеленый вельветовый пиджак. Если бы еще существовали такие вещи, как смокинги, это должно было быть одним из них. Ascot был со вкусом изменен, чтобы соответствовать ему.

"Я хотел бы, чтобы вы знали”, - холодно сказал он, обращаясь к Оуэну, “ что я не одобряю то, как до сих пор решались вопросы, и я твердо намерен проинформировать ваше начальство".

Оуэн ощетинился. “Имеет значение?"

"Дыра в черепе. Ледоруб. Все это проклятое дело.” Гидеон понял, что у него был этот Роб Рой, может быть, два. Он не был неряшливым - далеко не так, - но в его глазах был красноречивый, угрюмый блеск.

"Что именно вы не цените, сэр?” Спокойно спросил Оуэн.

"Мне не нравится быть тем, кто узнает последним. Мне не нравится быть предметом недомолвок и объектом жуткого любопытства каждого чертова смотрителя парка в этом месте. Мне не нравится, что этот... джентльмен" - холодный взгляд на Гидеона - "приходит к нам и лжет. Сквозь зубы. И все это время мы купаемся в этой искренности и сострадании с широко раскрытыми глазами ".

Гидеон начал что-то говорить, но сдержался. То, что сказал Тремейн, было правдой. Ладно, он не совсем лгал им, но он определенно опустил несколько вещей, и он тоже был не слишком доволен этим.

"Это было мое решение”, - коротко сказал Оуэн. “Я сделал то, что считал уместным".

"Твое решение”, - повторил Тремейн, его глубокий голос сочился презрением. “И твое следующее решение? Меня арестуют за убийство?” Он вытянул свои тонкие руки, как будто для надевания наручников. “Не стреляйте, офицер".

"Профессор Тремейн”, - сказал Оуэн, его медно-коричневое лицо окаменело, - “никто вас не арестовывает. ФБР будет..."

"ФБР. Боже мой, неужели это так важно? Как ты думаешь, я попаду в список десяти самых разыскиваемых?"

"Послушайте, профессор, никто никого не обвиняет, и никто никого не арестовывает. Почему бы тебе просто не насладиться своим ужином сегодня вечером, а мы побеспокоимся о том, чтобы разобраться во всем завтра ".

"О, мы разберемся во всем завтра, хорошо”, - горячо сказал Тремейн. “Тебе повезет, если к концу завтрашнего дня у тебя будет работа уборщика”. Он еще мгновение свирепо смотрел на Оуэна, затем резко развернулся, буквально на каблуках, и вышел из комнаты.

"Ух ты”, - сказала Джули. “Как он все это узнал?"

"Я бы предположил”, - сказал Гидеон, “что кто-то подслушал нас на лодке, вернулся и распространил информацию”. Он пожал плечами. “Ты не можешь винить их. Это довольно захватывающий материал ".

Оуэн обернулся, чтобы посмотреть через плечо на группу молодых рейнджеров, которые ранее окружали Тремейна. Под его пристальным взглядом они сдвинулись и смущенно отвели глаза. Гул разговоров усилился. Гидеон запоздало осознал, что шум утих, пока люди слушали тираду Тремейна.

"Да, я бы сказал, что ты был прав”, - сказал Оуэн, поворачиваясь обратно. “На камбузе не было никаких дверей, и мы не думали о том, чтобы вести себя тихо. По крайней мере, я уверен, что не был.” Он оперся локтями на стол и склонился над своим стаканом. “Что за черт. Твоему другу Джону это понравится ".

"Не волнуйся”, - сказала Джули. “Джон - милый".

"Я рад это слышать”. Оуэн допил свой "7-Up", зажал кубик льда между зубами и улыбнулся. “Я тоже милая".

Глава 9

Джон бросил свою сумку на заднее сиденье служебной машины "Грин Парк", пригнулся, чтобы пройти в дверь, и скользнул внутрь. “Но что, вы говорите, действительно произошло, док? Что Тремейн убил этого парня этим ледорубом, а несколько минут спустя эта лавина просто случайно сошла и удобно похоронила все? ” Он закрыл за собой дверь.

"И удобно убить единственных двух свидетелей?” Вставил Оуэн, поворачивая ключ в замке зажигания.

"И удобно не убивать Тремейна?” - добавил Джон. “Просто закопать его по самые глаза во льду на два дня?"

Гидеон закрыл свою дверь и устроился на переднем пассажирском сиденье. “За что вы ополчились на меня? Вы те, кто должен разобраться во всех сложных вещах. Что я знаю? Я всего лишь простой костлявый человек ".

Джон что-то пробормотал, прикончил последний шоколадный батончик, облизал пальцы и сунул обертку в карман своей джинсовой куртки.

Его самолет, одномоторный двухместный самолет с надписью “Kwakiutl Airlines” по трафарету на дверях, прилетел раньше. Когда Оуэн и Гидеон прибыли в одиноко стоящий длинный дом из кедровых досок, который был зданием терминала аэропорта Густавус / Глейшер-Бей, крупный агент ФБР развалился на деревянной скамье, потягивая кофе из картонного стаканчика из одного торгового автомата и жуя батончик "Баттерфингер" из другого.

"Без завтрака”, - было его задумчивым приветствием.

"Я так и думал, что у тебя не будет возможности поесть”, - сказал Оуэн. “Я попросил их приготовить что-нибудь для нас в лодже, когда мы туда приедем".

Джон сразу просветлел, но это не помешало ему взять еще одну чашку кофе и второй бутерброд. Гидеон и Оуэн тоже взяли кофе, и в течение пятнадцати минут они сидели в пустынной комнате ожидания, обсуждая дело, пробуя и отвергая один сценарий убийства за другим.

Единственное, в чем они сошлись во мнении, так это в том, что убийство, вероятно, было непреднамеренным. Почему Тремейн или кто-либо другой планировал убить кого-то на леднике Тирку, когда остальные были прямо там, и больше никого в радиусе пятидесяти миль? Почему бы не подождать, пока все они не вернутся в Густавус, где было бы еще пара сотен человек, которые тоже могли бы выступать в качестве потенциальных подозреваемых? Как оказалось, лавина действительно просто сошла и похоронила все, но не было никакого способа предвидеть это.

Нет, это было непреднамеренно, под влиянием момента, преступление на почве страсти; возможно, исход драки. Логика ситуации указывала на это. И - что более важно, по мнению Гидеона - то же самое произошло с поврежденной нижней челюстью.

Теперь Оуэн вывернул руль, отъехал от терминала задним ходом и выехал со стоянки. Аэропорт в Густавусе находился всего в одиннадцати милях от лоджа, но казалось, что он находится на другом континенте. Юго-Восточная Аляска, как Оуэн сказал Гидеону по пути, была страной микроклимата. Вокруг Густавуса не было ни высоких болиголовов, ни елей, ни приятных зеленых кочек мшистого подлеска. Здесь была просто серая, ровная, похожая на тундру равнина, продуваемая всеми ветрами и мрачная, вдоль серых вод Ледяного пролива. Не удивительно, что они разместили здесь аэропорт. Нет гор, над которыми можно было бы пролететь, нет деревьев, в которых можно было бы запутаться, и не так много на пути бульдозерного рытья, чтобы вообще выровнять местность.

Оуэн вывел машину на гравийную дорогу и повернул направо, к коттеджу. Это было единственное направление, в котором вела дорога. Они проехали мимо двух деревенских А-образных каркасов, единственных строений в поле зрения, кроме терминала. В одной слева размещался магазин копченого лосося, в другой - магазин декоративно-прикладного искусства. Оба были закрыты. Между ними красовалась смелая, ярко раскрашенная деревянная вывеска с надписью “Puffin Mall. 5-6 часов вечера каждый день, с июня по сентябрь.” Это было, когда ежедневный рейс авиакомпании Alaska Airlines из Джуно совершил промежуточную остановку.

"Хорошо, примерь это”, - сказал Джон. “Что, если мы слишком быстро ухватимся за идею, что Тремейн - убийца? Почему мы так уверены, что это он?"

"Ну, он единственный, кто вышел из этого живым”, - сказал Гидеон. “И он определенно спешил уйти от вчерашней темы о том ледорубе".

"Это не значит, что он кого-то убил".

"Я не знаю. Даже если бы он этого не сделал, он должен был видеть, что произошло. Он был прямо там ".

"И что?"

"Так почему он никогда ничего не говорил об этом? Прошло тридцать лет. Он говорил о лавине публично сотни раз ".

"Может быть, он защищал кого-то".

"Защищаешь чью-то память?"

"Конечно, почему бы и нет? Или, может быть, он приберегал их для книги, которую пишет, ожидая, когда сможет обналичить их за большие деньги ".

"Это возможно”, - сказал Гидеон. Он сомневался в этом, но Джон был прав, что держал свой разум открытым.

"Какого черта, ” сказал Джон, “ я поговорю с ним достаточно скоро, посмотрим, что он скажет. И остальным тоже. Слушай, я думаю, будет намного лучше, если мы оставим всю эту историю с дырой в черепе при себе еще на день или около того, хорошо?"

Гидеон и Оуэн обменялись взглядом.

Оуэн заговорил. “Э-э, боюсь, у нас тут небольшая проблема".

Джон покорно откинулся назад. “О, парень, ” сказал он, “ не говори мне".

"Прости, это моя вина”, - сказал Гидеон и быстро продолжил. “Я полагаю, у вас еще не было возможности собрать какое-либо досье по этому делу? Газетные статьи...?"

"Здесь немного, - сказал Джон, перегибаясь через заднее сиденье, чтобы открыть мешочек на молнии в своей сумке, - но я достал копии того, что у меня есть”. Он протянул тонкую пачку бумаг в картонной обложке цвета буйволовой кожи с застежкой Acco сбоку.

Гидеон взял ее и открыл на первой странице. "Скагуэй Геральд, 27 июля 1960” было написано от руки сверху. Заголовок под заголовком гласил “Лавина возле залива Глейшер. Научно-исследовательская группа боялась, что проиграла.’ Он с интересом читал дальше.

"Насчет этого завтрака”, - сказал Джон Оуэну. “Надеюсь, мы говорим о настоящей еде - яйцах, беконе и тому подобном?"

"Все, что ты захочешь”, - бросил Оуэн через плечо. “Мы будем на месте через десять минут; самое позднее, в 8:45".

"Хорошо, я просто могу это сделать”, - сказал Джон, удобно откидываясь назад. Затем, внезапно, он сел прямо, повернув голову, чтобы посмотреть на быстро удаляющуюся темную фигуру в придорожной листве. “Что, черт возьми, это было?"

"Медведь”, - небрежно сказал Оуэн. “Думаю, коричневые. Может быть, черные. Трудно заметить разницу в это время года ".

"Господи Иисусе”, - пробормотал Джон, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза, - “Куда они меня послали?"

****

Ширли Янт стукнула своей кофейной чашкой о блюдце. “Сейчас двадцать минут девятого. Может быть, кому-нибудь стоит пойти и постучать в его дверь ".

Это было сказано скорее с удовольствием, чем с нетерпением. Как и остальным, ей не терпелось добраться до Тремейна, который скрывался от них с тех пор, как ошеломляющая новость о тридцатилетнем преступлении против Тирку взволнованно разнеслась по бару накануне вечером. Тремейн не появился к ужину, и теперь он был здесь, на полчаса опаздывая на их ежедневную встречу за завтраком.

"Он знает, который час. Он предпочитает избегать нас ”, - сказала Анна Хенкель, которая верила в констатацию очевидного.

"Интересно, почему”, - сухо сказал Эллиот Фиск, отрезая прямоугольник размером один на два дюйма от своей булочки с корицей и старательно отворачиваясь от Ширли, чтобы она не подумала, что он обращается к ней.

"Что ж, рано или поздно ему придется выйти и встретиться с нами лицом к лицу”, - сказал Уолтер Джадд со счастливой улыбкой. Он намазал маслом еще пару бисквитов к своему омлету из трех яиц и свежего лосося. “И когда он это сделает, ему придется ответить на несколько вопросов".

"Он, конечно, такой”, - невозмутимо согласился Пратт, упорно работая над тарелкой со стейком и яйцами.

"Если бы я знал номер его комнаты, я бы сам поехал за ним”, - проворчал Фиск.

Анна взглянула на него, слегка приподняв брови. “Комната 50".

"О?” Фиск сделал паузу, разделывая булочку. “Да, хорошо, я дам ему еще пятнадцать минут. До 8:45."

****

Дорис Буало положила маленький батончик Camay в бумажной упаковке на стойку в ванной, другой, побольше, положила на встроенную полку душевой кабины и в последний раз привычно огляделась. Удовлетворенная, она закрыла за собой дверь в комнату и посмотрела на часы. Всего чуть больше половины девятого, а она уже закончила с комнатой 48, намного раньше запланированного. Это, безусловно, помогало, когда люди рано вставали и занимались своими делами.

Она сняла одну из своих пластиковых перчаток, осторожно огляделась по сторонам и откусила восстановительный кусочек от глазированной булочки с корицей, которую возила на своей тележке. Она запихнула его целиком мизинцем, затем запила парой глотков сильно подслащенного чая из изолированной чашки размером с пинту, еще раз осмотрительно оглядевшись по сторонам. Мистеру Гранле не нравилось, когда они перекусывали на работе, а она была не в настроении его раззадоривать, особенно после вчерашнего скандала, когда она не смогла найти свой пароль в конце смены.

И все из-за пустоты. Не обнаружился ли ключ этим утром на дне тележки для белья? Действительно, это могло случиться с кем угодно.

Она снова надела перчатку и, задумчиво жуя, покатила тележку по деревянной дорожке к комнате 50. Дополнительные четыреста долларов, которые она заработала на этой неделе, должны были пригодиться. В десятый раз она роскошно перебирала в уме варианты трат. Может быть, поездка навестить Фло в Виктории в феврале следующего года, когда она больше не сможет выносить серые будни. Может быть, даже поездка за покупками в Сиэтл, если она сможет найти кого-нибудь, с кем можно разделить расходы. Но не с Надин снова. Нет, это было больше, чем можно было ожидать от души.

Она быстро постучала в дверь комнаты 50. “Обслуживание!” - крикнула она, но уже вставляла ключ в замок. М. Одли Тремейн, должно быть, давно ушел, завтракая со своей группой. Хотя бы раз, подумала она с желанием, было бы здорово, если бы он не уходил, просто чтобы она могла сказать, что познакомилась с ним, может быть, даже получить его автограф. Конечно, она бы все равно сказала Надин, что встречалась с ним, но это не одно и то же. И это было не то же самое, что просто подглядывать за ним издалека, как ей удавалось делать несколько раз; не то чтобы это не было захватывающим. Она повернула ключ.

Как ей предстояло рассказывать всю оставшуюся жизнь, это было ее шестое чувство, которое она унаследовала непосредственно от своей бабушки Странкман - таинственное покалывание на щеках, прямо под глазами, - которое подсказало ей, что что-то не так, еще до того, как она полностью открыла дверь. В это Дорис горячо верила. На самом деле это было сочетание факторов, ни один из которых поначалу сознательно не заметил, и ни один из них не был загадочным, но все они отличались от того, как все было предыдущим утром.

Во-первых, шторы все еще были задернуты, в комнате царил полумрак. Во-вторых, кровать была заправлена. Зачем ему это делать? И в-третьих, был запах. Видит Бог, она сталкивалась со множеством специфических запахов за два десятилетия того, как открывала двери гостиничных номеров первым делом по утрам, но этот был другим; не столько запах, сколько густота в воздухе, приторная и игристая.

Она постояла в дверях несколько секунд. “Профессор Тремейн?” неуверенно позвала она.

Ответа нет. Теперь она заметила пинтовую бутылку бренди на ближайшем прикроватном столике и пустой стакан рядом с ней, освещенные лучом света из открытой двери. Рядом с ним был еще один стакан с -боже мой, с набором зубных протезов, пропитанных бледно-голубой жидкостью. Мистер Одли Тремейн со вставными зубами? Она уставилась на это, потрясенная и смущенная. Утренний свет осветил ряды ярких пузырьков, прилипших, как бусинки ртути, к щелям между зубами.

"Профессор Тремейн?” она позвонила снова.

Она неуверенно вошла. Свет из приоткрытой двери ванной комнаты падал на покрытую мешковиной перегородку между ванной и спальней. Она медленно направилась к двери, неглубоко дыша через рот, ее сердце замирало с каждым шагом. В ушах у нее гудело.

"Профессор?"

Дрожа и готовая сбежать, она распахнула дверь ванной до упора. Ее зубы были оскалены, дыхание застряло у нее в горле. По всей двери душевой были разбросаны использованные полотенца, бумажные обертки от стаканов для питья смяты и брошены на стойку, фен с аккуратно свернутым шнуром. Жужжание шло от потолочного вентилятора.

Никакого М. Одли Тремейна.

Она резко выдохнула, испытывая головокружение от облегчения, и выключила вентилятор. Ради всего святого, что она ожидала найти? Месье Одли Тремейна, скрюченного в кучу на полу перед туалетом, в том виде, в каком Шейла однажды нашла того бедного старика, когда работала в "Старателе" в Кетчикане? Сердечный приступ во время сидения на стуле был официальным вердиктом. Что за штука.

"Ну, теперь, давайте просто зажжем здесь немного света”, - сказала она вслух, дерзко и по-деловому. Она потерла руки в пластиковых перчатках друг о друга, чтобы доказать, что она снова стала собой. “И воздух".

Она обогнула покрытую мешковиной перегородку, направляясь к окнам. Дорис Буало была крупной женщиной, и когда она энергично двигалась, то набирала значительную скорость. К тому времени, когда она поняла, что темная, свисающая масса, к которой она собиралась прикоснуться, не была свертком одежды, висящим на перегородке, было слишком поздно останавливаться. Ее правое плечо врезалось в него, заставив его медленно отлететь от нее. Ее глаза сами собой закрылись, но не раньше, чем она увидела эти болтающиеся голые ноги, белые и ужасные. Она стояла парализованная и с опустошенными мыслями, по ее телу ползли мурашки. Бесшумно, с кошмарной медлительностью тело откинулось назад и прижалось к ней, странно тяжелое, его шелковый халат был гладким и прохладным. Она начала пятиться назад, ее глаза все еще были зажмурены, кожа на голове была холодной и вздрагивала. Не смотри. Не думай. Просто мужской голос прозвучал позади нее. “Что такое..."

Дорис закричала. Ее глаза распахнулись. Глазные яблоки закатились и скрылись из виду. Она подняла свои тяжелые руки с невероятной грацией и потеряла сознание.

К счастью для Эллиота Фиска, он смог ловко отскочить в сторону в последний момент.

****

"Послушай это”, - сказал Гидеон, когда машина въехала на парковку лоджа. - Официальные лица Национального памятника теперь подтвердили сообщения о том, что фрагментарные человеческие останки, недавно обнаруженные на конечной остановке ледника Тирку, принадлежат членам группы ботанических исследований, погибших во время схода лавины в 1960 году.’ И затем - "Эксперт по идентификации скелета впоследствии идентифицировал кости как принадлежащие Фиску и Джеймсу Пратту”.

"Когда это было?” - Сказал Оуэн, поворачивая машину на подъездную дорожку к коттеджу.

Гидеон снова посмотрел на фотокопию. “8 сентября 1964 года. Ты не знал об этом?"

"Нет, намного раньше моего времени".

"Что ж, мне нужно узнать об этом побольше, Оуэн. Я бы хотел посмотреть, к чему пришел этот парень, сопоставить мои выводы с его. И я хотел бы увидеть сами кости, если они все еще доступны. Может быть, они помогли бы нам выяснить, какие из новых фрагментов принадлежат Фиску, а какие Пратту ".

"Что бы это дало нам?” Оуэн остановил машину на маленькой парковке слева от главного здания и повернулся лицом к Гидеону, закинув локоть на спинку сиденья.

"Для начала, это сказало бы нам, кого убили".

Джон пошевелился и потянулся. “Док,” сонно сказал он, “эти останки давным-давно должны были перейти к ближайшим родственникам. Ты хоть представляешь, что нужно, чтобы получить ордер на эксгумацию? При условии, что они не были кремированы."

Гидеон осел. “Это верно. Черт. Джон, у тебя есть еще какая-нибудь информация по этому поводу? Имя эксперта?"

Джон покачал головой. “Только то, что есть в статье. Эй, Оуэн, в какой стороне столовая?"

Они выбрались из машины и направились к главному зданию. Небо было таким же угрюмо-серым, как и над Густавусом, но воздух в бухте Бартлетт был мягче, нежнее; насыщенный чистым запахом папоротников влажной земли.

"А как насчет тебя, Оуэн?” Сказал Гидеон. “Где-то в ваших файлах должна быть запись об этом. Фотографии костей, может быть, или измерения."

"Какие бы это были файлы?"

"Я не знаю; официальные файлы парка, я полагаю".

Рейнджер откинул голову назад и рассмеялся. “Я бы не стал на это рассчитывать. В 1964 году это место даже не было национальным парком, просто памятником и заповедником. Черт возьми, Аляска едва ли была штатом. Я не думаю, что в то время у них было слишком много файлов. Но позволь мне спросить Артура. Если кто-нибудь и разбирается в файлах, так это Артур ".

Они поднялись по деревянным ступенькам на площадку, окружающую здание. “Оуэн, меня кое-что беспокоит”, - сказал Гидеон. “Вот экспедиция, заблудившаяся на леднике в 1960 году. Четыре года спустя, в 1964 году, из терминала выпадает куча костей. А затем, спустя двадцать пять лет после этого, появляются еще несколько человек из той же группы. Как это может быть? Почему бы им всем не быть унесенными к морде с одинаковой скоростью, с которой продвигается ледник? Я имею в виду, течет".

Оуэн остановился, положив руку на ручку входной двери. “Ты не слишком много знаешь о ледниках, не так ли?"

Гидеон вздохнул.

"Док знает обо всем”, - сказал Джон.

"Не ледники”, - сказал Гидеон.

"Ну, никто так много не знает о ледниках, когда вы спускаетесь к ним, ” любезно сказал Оуэн, “ но скорость течения внутри не обязательно такая же, как на вершине, или даже одинаковая от одной части ледника к другой. И когда вы говорите о том, что происходит в расселинах, никто ничего не знает. Все, что я могу вам сказать, это то, что двадцатипятилетний разброс не так уж удивителен. На горе Блан есть ледяное поле..."

"Оуэн! Слава Богу, ты вернулся!"

Они обернулись и увидели управляющего лоджией, проворно бегущего к ним по палубе. Мистер Гранле был гибким и хрупким мужчиной тридцати лет, которого Гидеон до сих пор не знал, чтобы он говорил громче шепота или двигался как-то иначе, чем сдержанно.

"Оуэн, он мертв!” - взвизгнул мистер Гранле. “Он покончил с собой! Давай быстрее!” Он повернулся и пошел обратно тем путем, которым пришел.

"Кто мертв?” Оуэн крикнул ему вслед. “Кто...” - Он коротко взглянул на Джона и Гидеона. Его дружелюбное лицо вытянулось. “О, черт".

Они втроем бросились бежать за мистером Гранле.

Глава 10

Гостевые номера лоджа Glacier Bay Lodge представляли собой небольшие пристроенные коттеджи с шаткими крышами, которые веером отходили от главного здания и были соединены с ним сетью деревянных дорожек, которые вились среди зелени и обеспечивали надежную опору над землей, которая летом была размокшей, а зимой - ледяной. Мистер Гранле перелез через них с неожиданной скоростью, как паук, пробирающийся через свою паутину; налево от главного здания, вниз по короткой лестнице, прямо по следующему участку дорожки, вверх по нескольким ступенькам, затем снова налево. На некотором расстоянии позади него бежали трое мужчин покрупнее, дорожка вибрировала под их топающими ногами.

"Черт возьми!” Крикнул Джон, когда менеджер скрылся за углом: “Подождите!"

Мистер Гранле снова появился в поле зрения. “Это здесь!” - пропищал он.

"Там”, - сказал он, когда они подошли к нему. Дрожащий, бледный, он указал на открытый дверной проем в десяти футах дальше. Перед ним невинно стояла тележка для уборки. мистер Гранле облизал бескровные губы. “Ты не возражаешь, если я не..."

Они пронеслись мимо него в комнату 50: сначала Джон, затем Оуэн, затем - нерешительно - Гидеон, с беспокойством размышляя, не следовало ли ему подождать в главном здании. Что за дела у него были здесь?

Комната была копией его собственной. Двуспальная кровать слева, письменный стол справа, стол и несколько стульев у окон в задней части. Крупная женщина в халате горничной лежала, застонав, с закрытыми глазами, прислонившись к стене под окнами. В правой задней части была ванная комната, за пределами которой была раковина и небольшой открытый шкаф для развешивания одежды. Эта зона была отделена от основной части комнаты прочной, покрытой мешковиной перегородкой с двумя крючками для одежды на уровне плеч. Тело Тремейна находилось со стороны комнаты за перегородкой, подвешенное на шнуре, натянутом сверху и прикрепленном к одному из крюков с другой стороны. У самого крючка стоял Эллиот Фиск, неподвижно глядя на них, его руки были подняты к шнуру.

"Что ты делаешь?” Резко сказал Джон.

Фиск быстро заморгал. “Что делаешь? Что я делаю?"

"Пожалуйста, уберите ваши руки от этого, сэр".

"Что? Конечно.” Его руки соскочили с крюка, как будто им дали пощечину. “Я просто пытался to...it казалось неправильным просто оставить его ...” Он попятился, протягивая руку за спину, чтобы опереться о столешницу раковины.

"Ничего не трогай”, - отрезал Джон.

Фиск отдернул руку; сжал ее в другой руке так, как это делает ребенок, чтобы удержаться от прикосновения к тому, к чему ему не положено. “Прикоснуться? Нет, конечно, нет."

"Кто ты?” Спросил Джон.

"Эллиот Фиск”. Он рассеянно указал на Гидеона. “Он знает меня".

Джон не потрудился подтвердить это “Что ты здесь делаешь?"

Оуэн на мгновение поймал взгляд Гидеона. Что происходит? вопросительный взгляд. Джон рассматривает это как убийство, а не самоубийство. Гидеон в ответ пожал бровями. Он задавался тем же вопросом.

"Что делаешь? Я пришел за доктором Тремейном. Он опоздал. Ты можешь спросить других. Они..."

Горничная издала более громкий стон, в котором звучало ее сердце, и покачала головой взад-вперед. Ее глаза все еще были закрыты.

Звук, казалось, успокоил Фиска. Его маленький рот под бородой сжался. “Послушай, почему я не должен ничего трогать? Это простая человеческая порядочность, чтобы снять его с этого крючка. Кто ты, в любом случае?"

"Мистер Лау из ФБР”, - сказал Оуэн, выглядевший намного официальнее в своей щегольской форме, чем Джон в своих вылинявших синих джинсах.

Горничная снова застонала. Коренастая, вытянутая нога задрожала. Каблук ее синих кроссовок для бега застучал по ковру.

"Вы не возражаете, если я помогу этой бедной женщине?” - Потребовал Фиск. Он не стал дожидаться ответа, а смело наклонился к ней и начал растирать тыльную сторону ее ладони. “Вот так, вот так”. Пораженная, она смущенно уставилась на него.

"Все в порядке, ” искренне сказал он ей, “ я дантист”. Таково было состояние ее разума, что она, казалось, успокоилась. Фиск разозлился еще больше. “Ну что ж, - сказал он с пустой профессиональной веселостью, - как мы думаем, мы можем встать?"

"Я попробую”, - слабо сказала она.

С помощью Гидеона и Фиска она поднялась на ноги, затем, пошатываясь, вышла из комнаты, тяжело опираясь на невещественную, но свободно предложенную руку Фиска и стараясь не смотреть на труп. Оказавшись снаружи, судя по звукам, доносившимся с дорожки, она была принята в заботливые объятия мистера Гранле и нежно уведена с большим воркованием и сочувствием. Джон подошел к двери и закрыл ее, не прикасаясь к ручке. Трое мужчин молча изучали тело.

На Тремейне был только халат из бордового шелка, завязанный на талии. Кожаные тапочки с открытыми задниками лежали у его ног, одна правой стороной вверх, другая перевернута. В нескольких дюймах от него лежал небольшой, прочный несессер, также на боку. Пальцы ног Тремейна покоились на ковре, его пятки чуть выше него.

Оуэн неопределенно махнул рукой в сторону ног мертвеца и пробормотал что-то, от чего у него перехватило горло. Он попытался снова. “Веревка, должно быть, натянулась”, - хрипло сказал он.

"Ага”, - сказал Джон. Он думал, положив руки на бедра, расставив ноги.

"Это первый...” - начал Оуэн. “Я имею в виду, вы, вероятно, сочтете это забавным, но я никогда ... Я имею в виду, я видел мертвых людей раньше, но никогда ...” Он понял, что продолжает бежать, и остановился. Он провел тыльной стороной указательного пальца по верхней губе.

Гидеон посмотрел на него с сочувствием. Он знал, что чувствовал рейнджер. На людей с удушьем страшно смотреть, и Тремейн не был исключением: утолщенный язык непристойно высунут, вокруг ноздрей засохшая кровь, глаза навыкате, губы и уши странного сине-серого цвета, пальцы сжаты, как когти.

По крайней мере, Оуэн не выглядел так, как будто его вот-вот вырвет, что было больше, чем Гидеон мог сказать о своем собственном первом опыте в подобных обстоятельствах. Он сделал это в раковину из нержавеющей стали в Зале правосудия Сан-Франциско, которая, демонстрируя определенную степень утонченности, мало способствовала повышению доверия к нему коронера.

"Ухх”, - сказал Оуэн, и, подумав, Гидеон отодвинулся на шаг.

Не то чтобы его самого не подташнивало. В эти дни его так сильно беспокоили не физические ужасы, а жалкие сопутствующие смерти мелочи, которые всегда были рядом, так или иначе. В то время как глаза Оуэна были нервно прикованы к ужасному лицу Тремейна, Гидеон был прикован к горлу мертвеца. Не на обнаженной пурпурной складке, в которую погрузился шнур, а на дряблой плоти под подбородком; стариковские бородки М. Одли Тремейн - при жизни так тщательно скрываемый этими со вкусом подобранными элегантными аскотами - теперь обнажен для всеобщего обозрения, складка за складкой, слоями прилегающий к его костлявой, обнаженной, пожилой груди.

"Док, ” сказал Джон, “ у вас есть какой-нибудь способ определить, как долго он был мертв?"

"Я? Нет, тебе нужен патологоанатом ".

Джон повернулся к Оуэну. “Как нам вызвать патологоанатома?"

"Мы должны попросить полицию штата прислать кого-нибудь из Джуно".

"Как быстро он сможет добраться сюда?"

"Через час, если он прилетит на гидросамолете. Они могут приземлиться в бухте. Это если кто-то будет свободен ".

"Час”, - сказал Джон. “Док, чем дольше он остается мертвым, тем труднее кому-либо что-либо рассказать; вы это знаете. Ты самый близкий к патологоанатому человек, который у нас есть прямо сейчас. Ты не можешь высказать предположение? Я не собираюсь принуждать тебя к этому. Как насчет трупного окоченения или чего-то в этом роде?"

Гидеон колебался. “Ну, да, похоже, что наступило окоченение, все в порядке ..."

"Конечно”, - сказал Оуэн. Он прилагал решительные усилия, чтобы голос звучал менее неуверенно. “Руки. Они все сжаты".

"Нет,” сказал Гидеон, “это другое. Сухожилия на запястье укорачиваются после смерти. Но...” Он осторожно протянул руку к облаченному в синее предплечью Тремейна и мягко надавил. Вся рука двигалась жестко, с сопротивлением, возможно, на дюйм. Гидеон отступил назад, едва сдерживая непрофессиональную гримасу.

"Ну, в плече и руке наблюдается ригидность крупных мышц, так что я бы сказал, что она полностью закрепилась”, - сказал он. “Если я правильно помню, это займет около двенадцати часов".

"Я этого не понимаю”, - сказал Оуэн. “Разве твои мышцы не напрягаются, когда наступает трупное окоченение? Разве ты не сворачиваешься калачиком? Ты не... Что, черт возьми, вообще такое трупное окоченение?"

"Мышцы не сгибаются, - сказал Гидеон, “ они коченеют. От снижения концентрации аденозинтрифосфата в волокне. Это вызвано посмертным превращением гликогена в молочную и фосфорную кислоты ".

"Если ты не хочешь знать, не спрашивай”, - сказал Джон Оуэну. “Так что вы хотите сказать, док, что он мертв уже двенадцать часов? С девяти часов прошлой ночи?"

"Во всяком случае, с десяти. По крайней мере, с тех пор."

"И когда вы видели его живым?"

"Во время коктейля”, - сказал Оуэн. “Он подошел, чтобы поворошить нас на углях. Это было незадолго до шести, не так ли, Гидеон?"

"Примерно без десяти".

"Верно”, - сказал Джон с удовлетворением. Он поднял клапан нагрудного кармана и вытащил маленькую записную книжку. “Время смерти, ” сказал он, когда писал, “ между 17:50 и 22:00 вечера".

Гидеон неловко пожал плечами. Он был не в своей тарелке. “Послушай, Джон, существует множество факторов, которые могут ускорить или замедлить окоченение; вещей, о которых я ничего не знаю. Температура ... Черт, я даже не знаю, каковы все эти факторы ".

"Перестань волноваться, ладно? Я сказал тебе, что не буду заставлять тебя это делать.” Говоря это, он подошел к окну и рассматривал защелкивающийся замок на раме. “Заперт изнутри, - сказал он, - но это ничего не значит. Это тот тип, который запирается сам, когда вы его закрываете ".

Он вернулся к телу, посмотрел на него еще несколько секунд. “Послушай, Оуэн, ты не мог бы позвонить в полицию штата и попросить их немедленно прислать своего человека?" И следственная бригада на месте преступления, пока они этим занимаются. Расскажи им, что у нас здесь ".

"Преступление?” Сказал Оуэн. “Ты думаешь, это убийство?"

Джон посмотрел на них обоих. “Я бы не удивился, ребята".

"Господи, ” пробормотал Оуэн, “ Артуру это просто понравится”. Он направился к двери. “Хорошо, я сделаю это прямо сейчас”. Он тихо выдохнул. “Тогда мне лучше рассказать Артуру".

"Не трогай ручку”, - сказал Джон. “Просто открой его. Я не закрыл его до конца. И что, Оуэн?” Он колебался. “Я не хотел брать верх, как я это сделал. Я здесь, потому что вы попросили помощи в расследовании старого убийства. Это, - он указал большим пальцем через плечо на тело Тремейна, “ другое дело. У вас частная юрисдикция. Если ты хочешь, чтобы я отступил, просто скажи. Это твой ребенок, если ты этого хочешь ".

Оуэн уставился на него. “Ты, должно быть, шутишь”, - сказал он.

Джон рассмеялся. “Ладно, послушайте, я говорю вам, единственное, что вы могли бы сделать, это опечатать эту комнату, пока сюда не прибудут представители штата".

"Э-э, запечатанный?"

"Что ж, обеспечен. Просто попросите одного из ваших сотрудников правоохранительных органов постоять у входной двери. Кто-то с оружием. И кто-то снаружи, у заднего окна, тоже. Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь вошел, пока комната пуста ".

"Пусто? Ты не останешься здесь?"

"Здесь?” Сказал Джон, удивленный. “Черт возьми, нет, как насчет яичницы с беконом?"

****

"Ааа”, - сказал Джон, размазывая свой английский маффин по клейким оранжевым остаткам одного из своих яиц, приготовленных солнечной стороной вверх, - “это великолепно. На этот раз в беконе немного жира.” Он налил еще каплю кетчупа в углубление, которое специально сделал для этой цели в своем коричневом картофельном пюре, и отправил в рот еще одну порцию на вилке.

Явное удовольствие Джона от еды обычно стимулировало аппетит и Гидеона. Однако не в этот раз. Он отвел взгляд от счастливо жующего сотрудника ФБР, сосредоточившись вместо этого на большом тотеме тлинкитов, вырезанном на стене столовой. Он заказал только апельсиновый сок и тост, и тост давался ему с трудом.

Джон с удовольствием прожевал, запил картофель небольшим количеством кофе, затем принялся за бекон.

"Что заставляет вас думать, что это было убийство?” - Спросил Гидеон.

Джон замер с вилкой в воздухе. “Ты действительно не знаешь?"

Гидеон понятия не имел и так и сказал.

Бекон был отправлен в рот Джону и тщательно прожеван. “Когда я скажу тебе, ты будешь со мной спорить".

"Я не буду с тобой спорить. Почему я должен хотеть спорить с тобой?"

"Да, так и будет. Послушайте, док, вы знаете, как иногда, когда вы объясняете мне что-то о костях - например, когда вы смотрите на какой-нибудь маленький кусочек длиной в дюйм и говорите: ‘Этот парень был ростом пять футов девять дюймов, правша, и весил сто шестьдесят два с половиной фунта, и ...”

Скромность вышла на первый план. “Давай, Джон".

"'- и у него был прыщ на левой стороне задницы'? И я говорю: ‘Как ты можешь отличить все это от чертовой косточки мизинца?’ Помнишь, что ты всегда говорил?"

"Нет".

"Ты говоришь: "Возможно, для этого потребуется небольшой скачок веры”.

"Это действительно звучит знакомо”, - согласился Гидеон.

"Что ж, ” сказал Джон, “ для этого потребуется небольшой скачок веры”. Он наклонился вперед. “Ты готов к этому?"

Его глаза сверкали. Ему не часто удавалось поучать, и когда появлялась возможность, он наслаждался этим.

Гидеон улыбнулся. “Я готов".

"Вставные зубы”, - сказал Джон.

"Что?"

"Вставные зубы".

"Какие вставные зубы?” Гидеон вообще не помнил никаких зубов; только этот ужасный фиолетовый язык, заполнявший рот Тремейна.

"В стакане”, - сказал Джон.

"Какой стакан?"

Джон издал раздраженный звук. На чертовой тумбочке... ” Он повелительно поднял руку. “Док, если вы скажете: ‘Какая тумбочка?’ Клянусь Богом..."

"Какая тумбочка?"

"Ты потрясающая, ты знаешь это? Как, черт возьми, ты вообще стал знаменитым ученым? Ты никогда ничего не замечаешь."

"Это выбивает меня из колеи”, - сказал Гидеон со вздохом. Последние пару дней не сильно повлияли на его самооценку. “Я думаю, мы замечаем разные вещи. Может быть, именно поэтому из нас получается такая хорошая команда ".

"Да”, - ворчливо сказал Джон, а затем, когда он понял, что Гидеон имел в виду именно это, более энергично: “Ну, да, верно. В любом случае, дело в том, что зубов Тремейна не было у него во рту; они находились в стакане со средством для чистки зубных протезов. Это то, что заставило меня задуматься ".

"Ты имеешь в виду, зачем тому, кто планирует покончить с собой, утруждать себя тем, чтобы опустить зубы в стакан с моющим средством?"

"Ну, и это тоже. Но главное, - Джон вытер остатки яйца остатком маффина, - это то, что самоубийцы обычно делают это зубами.

"Действительно".

"Конечно. И если они носят очки, они обычно их снимают. Если они леди, они обязательно наносят немного макияжа ”. Булочку отправили ему в рот и уничтожили. Он искоса посмотрел на Гидеона. “Док, вы действительно ничего в этом не смыслите”, - сказал он с легким недоверием. “Я бы подумал, что антрополог с большим стажем ..."

"Джон”, - сказал Гидеон со вздохом, “просто сделай мне одолжение и..."

Джон дружелюбно махнул рукой. “Ну, суть в том, что люди беспокоятся о том, как они будут выглядеть, когда их найдут. Я не говорю о сумасшедших, которые взрывают себя, или поджигают сами себя, или режут себя электропилой. Но люди, которые вешаются, или принимают таблетки, или сидят в машине с закрытыми окнами и проникающим внутрь угарным газом - им нравится хорошо выглядеть. Вообще говоря."

Гидеон кивнул. “Наверное, ты прав".

"Конечно, я такой. В ту минуту, когда я вошла туда, мне это не понравилось. Вы бы предположили, что такой парень, как Тремейн, позволит, чтобы его застали в халате, под которым ничего нет? Ты бы не подумал, что он надел шелковую пижаму, может быть, "аскот"?"

"Да, я думаю, я бы так и сделал".

"Но там была та желтая шелковая пижама, разложенная на кровати. Почему он разложил их, а потом не надел, если... ” Глаза Джона сузились. “Ты ведь видел эту пижаму, не так ли, Doc?...Doc ?"

Гидеон сердито выпил немного апельсинового сока.

"Невероятно”, - сказал Джон. “Эй, ты собираешься это есть или нет?"

Гидеон пододвинул к нему свой нетронутый тост. Джон открыл упаковку клубничного джема и намазал половину ломтика. “Была еще одна маленькая деталь”, - сказал он. “Один из ключей пропал прошлой ночью в конце дневной смены. Обнаружился этим утром на дне корзины для белья. Что ты об этом думаешь?"

"Я думаю, ты прав. У нас убийство. Еще одно убийство".

"Да, я так думаю”. Джон указал на небо. Другой самолет авиакомпании Kwakiutl Airlines, на этот раз оборудованный понтоном, снижался над бухтой. “Ну, вот и пришли профессионалы; может быть, они смогут придумать что-нибудь получше, чем вставные зубы в стакане”. Он проглотил тост и встал. “Я лучше спущусь на пирс и встречусь с ними. Ты хочешь пойти со мной, или у тебя есть дела?"

"У меня есть дела”, - сказал Гидеон.

Глава 11

Ну, не совсем. Все, что ему нужно было сделать, это продолжить анализ фрагментов скелета. В этом не было ничего, что не могло бы подождать, но он предпочел дать патологоанатому побольше времени для передышки. Судебные патологоанатомы были в целом дружелюбной - даже веселой - породой, но когда Гидеон околачивался поблизости, наблюдая, как они занимаются своим ремеслом, они, как правило, раздражались и отпускали грубые замечания о детективах-скелетах.

Оуэн нашел ему более удобное место для работы: “станцию связи”, пост рейнджеров, который недавно был построен для предоставления информации постояльцам отеля. Он находился примерно в двухстах футах от главного здания, с видом на бухту Бартлетт, у подножия длинного пирса, от которого летом отходили туристические катера. Маленькое, аккуратное деревянное здание, оно было закрыто со Дня труда, и это было хорошее место для него; светлое, чистое и незагроможденное, все еще пахнущее свежей краской и недавно обработанным деревом, с большим количеством места на стойке высотой по пояс, что позволяло ему работать стоя, что он предпочитал.

Пробитый фрагмент черепа находился в сейфе в штаб-квартире парка, но другие кости были здесь, и его оборудование прибыло из университета в Порт-Анджелесе. Гидеон открыл магазин на главном прилавке, под устрашающей настенной витриной с насаженными на нее аляскинскими крабами. Он тихо присвистнул, распаковывая вещи. Гладкие, дорогие инструменты из стали и дерева всегда доставляли удовольствие в обращении, всегда очищали его разум - даже от таких образов, как мертвое лицо Тремейна и обнаженное горло с подвздошной складкой. Инструменты могли быть точными и тонко обработанными, но все равно это были удивительно низкотехнологичные, незамысловатые вещи: измерительные штангенциркули, соединяемые доски, блестящие телескопические линейки длиной шесть футов. Они бы прекрасно смотрелись в фильме о безумном ученом 1930-х годов. Даже названия подошли бы как нельзя лучше. “Принеси мне угломер, Игорь”. “Не пугайся, моя дорогая“; я просто собираюсь наставить на тебя гаечный ключ".

Но как бы успокаивающе они ни действовали, они мало что могли ему сказать. Гидеон провел час за измерениями, затем проверил свои измерения. Он определил поперечную и вертикальную ширину головки бедренной кости и ее подвертельные диаметры; он вычислил различные углы, высоту, длину и толщину нижней челюсти и предплюсневых костей; он терпеливо измерил пять плюсневых костей и другие кости стопы. Он произвел сомнительную оценку общей высоты от части бедренной кости. (Это было погружение в “страну выдумок”, как назвал это Джон.)

И когда он закончил все это, он знал то, что знал и раньше: кости принадлежали одному или нескольким мужчинам крепкого телосложения лет двадцати пяти и были примерно в дюйме от шести футов. Почти наверняка Джеймс Пратт и / или Стивен Фиск.

Разница теперь заключалась в том, что, если возникала необходимость, он мог обосновать свои выводы цифрами, что всегда радовало полицейских и прокуроров. Забавно было то, что все измерения на самом деле не добавили ничего нового. Большинство впечатляюще звучащих расчетов - платимерный индекс, ключично-плечевое соотношение, различные индексы надежности - были недавними приближениями проверенных временем субъективных суждений, а вовсе не наоборот. Когда нужно было сделать выбор, был ли опытный практикующий, который не предпочел бы показания глаз и кончиков пальцев показаниям штангенциркулей и калькуляторов? Вряд ли. Или угломеров тоже. Это был мрачный секрет, который он и другие профессора хранили от чутких ушей своих аспирантов, которые, если бы они придерживались этого достаточно долго, в конечном итоге узнали бы это сами.

Что ж, по крайней мере, он мог что-то сделать с сохранением фрагментов, теперь, когда они высохли. Он искал контейнер для смешивания ацетона и какао, которые достал для него Оуэн, когда Джон появился на деревянном крыльце здания с огромными пластиковыми чашками в каждой руке. Гидеон распахнул перед ним дверь.

"Привет, док. Подумал, что тебе не помешало бы выпить кофе."

"Я уверен, что смогу, спасибо”. Он снял пластиковую крышку и сделал благодарный глоток. “Где ты раздобыл кофе в это время утра?"

"Кухня ресторана. Они держат там кастрюлю на плаву".

Гидеон рассмеялся. Когда рядом была кухня, Джону обычно не требовалось много времени, чтобы завести там друга. Он сделал еще глоток. “Как дела у доктора Ву?"

Джон зарычал. “Он выгнал меня. Доктор Бертон В. Ву. Какой-то обидчивый маленький ублюдок. Как и ты".

"Я?” Удивленно сказал Гидеон. “Обидчивый?"

"Да, например, когда ты приходишь посмотреть на какие-то кости и никому не позволяешь тебе что-то рассказывать ни о чем. Ты должен во всем разобраться сам ".

"Это не значит быть обидчивым. Это попытка оставаться честным. Ты это знаешь."

"Да, я знаю, но я не привык к этому от судмедэксперта. Я был там, осматривал место происшествия, понимаешь? Быть действительно осторожным, чтобы не потревожить улики, никому не мешать. Но в конце концов этот парень оборачивается, скалит свои острые маленькие зубы и говорит мне убираться к черту из комнаты, потому что он пытается работать, а я ему мешаю. Господи Иисусе, ” пробормотал он, “ примадонны повсюду. У каждого должно быть все именно так, как он хочет, иначе у него начнется истерика ".

Он поставил нераспечатанный кофе на стойку и опустился в кресло. “Что за черт”, - сказал он со вздохом, никогда не из тех, кто долго дуется. “Как тебе кофе?"

Гидеон попробовал еще раз, осторожно перекатывая его на языке. “Ну, теперь, когда ты упомянула об этом, сливки немного жирноваты. И я предпочитаю полуфабрикаты из немолочных продуктов. И в будущем было бы неплохо обзавестись чем-нибудь, с чем его можно размешивать. Также..."

Джон пристально посмотрел на него, начал что-то говорить, а затем разразился смехом, солнечным раскатом, от которого кожа вокруг его глаз собралась в сеть счастливых морщинок. Как обычно, Гидеон не мог удержаться от смеха.

"В любом случае,” сказал Джон, вытягивая ноги и ставя пятки на картонную коробку на полу, “я ушел и сказал маленькому засранцу, где он может меня найти. А теперь, посвяти меня в то, что здесь происходит. Что это за встречи, которые проводил Тремейн? Кто эти люди, с которыми он встречался?"

"Я не так уж много могу рассказать”. Гидеон пододвинул кресло и рассказал Джону то, что знал. Он объяснил, что сказал ему Тиббетт, и описал свою собственную встречу с группой со всеми подробностями, которые он мог вспомнить. Джон набросал несколько заметок. Это заняло не более пятнадцати минут. “Хорошо, док, это будет полезно”. Его блокнот перекочевал в нагрудный карман куртки. “Теперь расскажи мне, что происходит с костями".

Они встали и подошли к стойке. Фрагменты были аккуратно разложены на бумаге для разделки мяса. “Вот они, - сказал Гидеон, - но здесь нет ничего нового, чтобы рассказать. Оуэн отправляет туда пару своих рейнджеров сегодня и завтра, и, возможно, они найдут еще кого-нибудь, но прямо сейчас, все ... ” Его внимание привлекло движение снаружи, мелькнувшее через боковое окно. “Похоже, маленький засранец нашел тебя".

Миниатюрная фигурка Бертона Ву быстро шагала по тропинке от сторожки, целеустремленная и растопыренная. Колени растопырены, на самом деле; каждый маленький шаг отбрасывал его в ту или иную сторону вразвалку, как у фигуриста на роликовых коньках. Мгновение спустя он появился из-за угла здания, вошел и кисло посмотрел на двух мужчин. Затем он направился прямо к стойке. Ему потребовалось семь шагов, чтобы преодолеть восемь футов.

"Кости, да?"

"Да”, - сказал Гидеон, - “они из..."

"У тебя здесь есть еще немного того кофе, шеф?"

"Извини, нет”, - сказал Гидеон.

Джон протянул свою чашку. “Вот, я к этому не прикасался".

"Спасибо”. Ву взял его, снял крышку и отпил глоток. Он скорчил гримасу. “Холодно. И слишком много сахара. Ты знаешь, что эта дрянь с тобой делает?"

Тем не менее, он держал его, делая быстрые, крошечные глотки и продолжая корчить рожи. Он смотрел на фрагменты кости без интереса в течение восьми или десяти секунд, затем заговорил с Джоном. “Ну, это никакое не самоубийство. Это отдел по расследованию убийств, все верно. В этом нет сомнений".

"Так я и думал”, - сказал Джон, выглядя явно самодовольным.

"Тебе повезло, шеф”, - сказал ему Ву. “Это дерьмо со вставными зубами ничего не доказывает. Прибереги это для психиатров ”. У патологоанатома была манера маленького человека преподносить все как вызов. Его речь была четкой и прямолинейной, лишь слегка приправленной отголосками быстрых певучих гласных кантона. Родители из Китая, догадался Гидеон, а сам вырос в Лос-Анджелесе или Сан-Франциско.

"Это правда?” Сердито сказал Джон.

Предки Джона тоже были кантонцами. С точки зрения антрополога, они представляли собой интересный контраст, хрестоматийную демонстрацию различий, достигнутых скрещиванием одного поколения с энергичным коренным племенем Гавайев. Будучи на десять дюймов выше, на восемь дюймов шире и почти на сотню мускулистых фунтов тяжелее Ву, Джон нависал над ним.

Не то чтобы язвительный доктор Ву был напуган. “Да, это верно”, - сказал он, выпятив узкий подбородок вверх. “И пропавший ключ тоже ни черта не доказывает. К счастью, у нас есть кое-какие научные разработки, которыми можно заняться. ” Он оживленно потер руки. “Итак, первое, что я заметил, были признаки посмертного отека, расположенные выше и ниже лигатуры; рассеянные, но в основном дорсальное распределение".

"Без шуток”. Джон был отличным полицейским, но, как и у многих отличных копов, у него был блок против научной терминологии. Или не столько преграда, сколько самостоятельно возведенный барьер; врожденный скептицизм человека действия к человеку слова.

Ву посмотрел на него. “Ипостась”, - сказал он. “Livor mortis. Синюшность."

"Ты имеешь в виду оседание крови?"

"Верно, верно”, - нетерпеливо сказал Ву. “Кровь и жидкости организма".

"Из-за гравитации после твоей смерти".

"Да, да, конечно".

"И лигатура - это пуповина вокруг его шеи, это верно?"

"Конечно, лигатура. Все это означает, что он не мог умереть в таком положении ".

У Гидеона не было предубеждения против научных слов, но пока Ву не произнес это по буквам, он тоже не понимал, к чему клонит. “Я понимаю”, - медленно произнес он. “Вы имеете в виду, что кровь осела бы ниже перевязки, если бы он висел там, когда умер. Итак, если над ним была какая-то синюшность, с тыльной стороны, - для удобства Джона он похлопал себя по затылку, ” тогда Тремейн, должно быть, некоторое время после смерти лежал на спине; достаточно долго, чтобы там осела жидкость."

"Недолго, меньше часа”, - сказал Ву. “ Ребята из лаборатории... ” Он резко повернулся к Джону. “Кто этот парень?"

"Доктор Гидеон Оливер. Все в порядке. Он работает с бюро."

Ву пожал плечами. “Это твое дело. В любом случае, это пункт первый. Во-вторых, я провел небольшую пальпацию области горла; не сильно, потому что я не хотел ничего испортить до вскрытия. Но мне кажется, я почувствовал перелом левой - ну, есть такого рода отростки хряща, которые, как правило, ломаются, когда ты душишь кого-то своими руками, но не тогда, когда тебя вешают ".

"Роговица гортани”, - сказал Гидеон.

Ву снова оглядел его. “Кем, ты говоришь, должен быть этот парень?"

"Я Гидеон Оливер, доктор Ву. Я физический антрополог ".

"Он детектив-скелет”, - услужливо подсказал Джон. Гидеону удалось не поморщиться.

"Никогда о нем не слышал, ” сказал Ву, - но так получилось, что он прав. Левый верхний корню. Может быть, и неполноценный тоже. И третье, веревка не та. Как и мешковина на верхней части перегородки."

"Что ты имеешь в виду, "не так”?" Спросил Джон.

"Изнашивание идет не в ту сторону. Допустим, парень хочет повеситься. Он привязывает веревку к крюку на перегородке, хорошо? Он перебрасывает его через верхнюю часть перегородки, затем завязывает на шее, встает на ящик для переноски и пинком выбивает ящик из-под себя. Он опускается на несколько дюймов и гаагх! -веревка душит его. Ну, когда эту веревку натягивают сверху вниз, сама веревка перетянется в противоположном направлении ... ” Он пристально посмотрел на Джона. “Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?"

"Да”, - раздраженно сказал Джон, “я думаю, да. Царапать веревку нужно в направлении узла вокруг крючка. И мешковина на перегородке поцарапается в противоположном направлении, когда веревка натянется на нее ".

"Дай этому парню банан”, - сказал Ву. “Ну, там, волокна показывают признаки трения, все верно, но в неправильном направлении, что должно означать, что кто-то обвязал веревку вокруг его шеи, а затем поднял ее вверх и перебросил через перегородку. В этом нет сомнений. Есть вопросы?"

"Есть идеи, откуда взялась веревка?” Спросил Джон через мгновение.

"Это не веревка. Два толстых шнурка на ботинках сложены вдвое и связаны вместе. Похоже, они из пары походных ботинок в шкафу."

"А как насчет времени смерти?"

"Ну, окоченение только начинает отступать; мелкие мышцы начинают расслабляться. Так что я бы сказал, о, может быть..."

"С шести до десяти прошлой ночью?"

"Верно. Откуда ты это знаешь?"

"Здесь док осмотрел тело".

Ву впился взглядом в Гидеона. “Детектив-скелет”, - пробормотал он. “Иисус Христос".

Гидеон виновато пожал плечами.

"Я думаю, это было бы ближе к десяти, чем к шести”, - сказал Джон.

"Ты хочешь, да?” Сказал Ву, не впечатленный. “Почему это?"

"Вставные зубы. Они уже были в стакане на ночь ".

Глаза Ву закатились. “Ты веришь в это?” - спросил он потолок. Он допил кофе, напоследок изобразив на лице последнюю неодобрительную гримасу, и поставил чашку на угол стола, на котором в назидание были выставлены испорченные банки, кастрюли и другие контейнеры из-под еды, растерзанные медведями. “Мне нужно найти какое-нибудь тихое место и написать свой отчет. Ребята из лаборатории должны закончить работу со своими пинцетами в течение получаса ”. Он открыл дверь и вышел на крыльцо. “Значит, у тебя проблемы с тем, что мы берем с собой труп? Вы получите полный отчет через три дня ".

"Без проблем”, - сказал Джон. “Ну, я думаю, я поднимусь в комнату Тремейна и посмотрю, как у них дела".

Ву неодобрительно посмотрел на него снизу вверх. “Постарайся их не беспокоить, ладно?” Он захлопнул дверь и решительно направился вверх по холму к домику.

Джон посмотрел на Гидеона. “Дружелюбный маленький парень, не так ли?"

Гидеон улыбнулся. “Немного вспыльчивый, но, похоже, он знает, что делает. Я думаю, мы действительно имеем дело с убийством ".

"Я думаю, что да. Не хочешь подняться со мной и посмотреть, что происходит?"

"Нет, спасибо”, - сказал Гидеон. Нет, если бы неутомимое тело Тремейна все еще было там, он бы этого не сделал.

"Ладно. Что здесь готовят на обед?"

"Они накрывают шведский стол в столовой с двенадцати до половины второго".

"До этого я хочу дать пару интервью. Как насчет того, чтобы встретиться со мной там в час?"

"Ты в игре”, - сказал Гидеон.

Глава 12

В течение пятнадцати минут, удобно расположившись в самом большом кресле в гостиной наверху, Уолтер Джадд шмыгал носом, хихикал и перебивал подтяжками вопросы Джона. Нет, он не видел Одли после часа коктейлей прошлой ночью. Да, он сам пошел прямо в свою комнату после ужина и оставался там всю ночь. Нет, не было никого, кто мог бы это подтвердить; просто на что намекал мистер Лау? (Смешок, урчание, щелчок, щелчок.) Да, его комната была рядом с комнатой Тремейна, но нет, он не слышал ничего необычного, или вообще ничего, если уж на то пошло.

Теперь, отвечая на последний вопрос Джона, он остановился, зацепившись большим пальцем за ремешок подтяжки. “Не могли бы вы повторить это?"

"Конечно. Как ты думаешь, кто убил Тремейна?"

"Теперь возникает вопрос. Боже, боже. Я действительно должен отвечать на это?"

"Нет, сэр”, - приветливо сказал Джон, “но я думал, вы захотите помочь".

Джадд медленно ослабил ремешок обратно. “Ну, я просто мог бы. Могу ли я считать, что все, что я вам скажу, конфиденциально?"

"Нет, ” сказал Джон, “ ты не можешь”. Он давным-давно усвоил, что в девяти случаях из десяти, как только кто-то заходил так далеко, что задавал ему этот вопрос - за исключением платных информаторов, - информация уже была настолько хороша, что давалась, независимо от его ответа. Отказ от конфиденциальности с самого начала упростил жизнь и избавил всех от горя.

Джадд тихо усмехнулся. “Ты определенно не оставляешь мужчине много места. Что ж, я не думаю, что скажу вам что-то, чего вы еще не знаете, если скажу, что у Знаменитого покойного была несколько, э-э, скажем так, подмоченная репутация, когда дело доходило до использования идей других людей. Без указания авторства мне вряд ли нужно что-то добавлять ".

"Звучит так, как будто он тебе не очень нравился".

"И ты знаешь, кто это сделал?” Джадд улыбнулся. “Любой человек с нормальным интеллектом, я имею в виду. И это не считая легиона его обожающих телевизионных фанатов ”. Улыбка стала шире. “Две взаимоисключающие категории, я должен думать".

"Продолжай и расскажи мне о том, как он использовал идеи других людей".

"Например: Через несколько лет после экспедиции он опубликовал очень хорошо принятую монографию о колонизации послеледниковых розовых угрей dryas. Анна Хенкель утверждала, вполне вероятно, не без оснований, что большинство идей были украдены из ее собственной неопубликованной работы."

"И доктор Хенкель был возмущен этим?"

Джадд бросил на него удивленный взгляд. “Немного”, - сухо сказал он. “Честно говоря, Анна все еще довольно сильно на него обижена. Прошлой ночью в баре она била нас по голове тем, что Одли неумело руководил исследованием Тирку ”. Он удивленно покачал своей медвежьей головой. “Я хочу сказать, прошло тридцать лет".

"Мы?"

"Джеральд Пратт и я, хотя я не думаю, что она когда-либо до конца достучалась до бедного Джеральда. Часто этого не происходит."

"Что она говорила?"

Джадд надул губы и затрепетал ими, как лошадь. “Бог знает. Я подозреваю, что у нее была какая-то древняя записка, какой-то корыстный документ, написанный неизвестным федеральным миньоном и, к счастью, затерянный в файлах все эти годы. Честно говоря, я не обращал особого внимания. Одли, конечно, все испортил, но после стольких лет кого это волнует? Если, конечно, он не собирался замалчивать их в своей драгоценной книге и обвинять в проблемах определенных других людей - чего я бы не пропустил мимо ушей, - в этом случае я тоже был готов наставить его на путь истинный. О, да."

Ботаник снова начал хихикать. “Если бы вы были ботаником, вы бы слышали о знаменитой - печально известной - сцене между Анной и Одли на конференции ASPT в 1969 году. Или это был 1968 год? Нет, 1969; в том году, когда это было в Финиксе ".

Джон терпеливо ждал.

Маленькие глазки Джадда заблестели от вспомнившегося удовольствия. “Это было после язвительного обмена письмами в " Journal of Phylogeography ", последовавшего за публикацией монографии Одли. Анна выплюнула обвинения, а Одли отмахнулся, оба были верны своей форме. Что ж, пока Одли выступал на пленарном заседании, Анна встала в аудитории и бросила ему вызов. И он отказался признать ее."

Он наклонился вперед, нетерпеливый и счастливый. “После чего грозный Хенкель просто стоял там и смотрел на него сверху вниз, пока он более или менее не поник и не остановился”. Он потер руки друг о друга. “Затем она сказала - и я действительно имею в виду сказала: ‘У вас, сэр, рыбьи яйца!’ На что она величественно удалилась, стуча своим посохом, ее огромная черная накидка Дракулы развевалась".

Его тело начало подрагивать от веселья. “Не будучи специалистом по анатомии рыб, я не могу поручиться за то, насколько это имеет биологический смысл, но я могу сказать вам, что это разрушило дом. Не боясь противоречия, я могу сказать, что он вошел в анналы ботанических легенд ”. Он удобно откинул голову назад и беззвучно рассмеялся, закрыв глаза, плечи тряслись. Джону пришло в голову, что он всегда издавал шум - сопение, хрипы, фырканье - за исключением тех случаев, когда он смеялся. Это он сделал молча.

Ботаник был сложен как репа. Весь его избыточный вес приходился выше талии, в основном на этот высокий, раздутый живот. Внизу он был коренастым и крепким, даже в шестьдесят. Никаких расползающихся, обвисших ягодиц, никаких желеобразных бедер. Сильный мужчина, несмотря на весь свой жир, подумал Джон; широкоплечий, массивный, с толстыми руками.

"Скажи мне, ” сказал Джон, “ Тремейн когда-нибудь крал какие-нибудь из твоих идей?"

Джадд схватился за сердце. “Боже, я подозреваемый!” Его плечи снова начали подрагивать. “Извините, мистер Лау, я польщен, но, боюсь, я никогда не производил на Одли достаточного впечатления, чтобы он позарился на какую-либо из моих идей. Чем больше жалости, тем больше жалости.” Покачивание медленно утихло. Он провел пальцем взад-вперед по поджатым губам. “Хотя, полагаю, я должен упомянуть в этой связи, что между Одли были некоторые разногласия and...no нет, это не могло иметь никакого отношения к этому."

Джон ждал, что он продолжит. Слышал ли он когда-нибудь, чтобы кто-нибудь говорил “боже”, кроме фильмов?

"На самом деле, нет, этого не могло быть”, - сказал Джадд. “Я не знаю, о чем я думал".

"Никогда не знаешь наверняка”, - сказал Джон. “Почему бы тебе просто не сказать мне?"

"Ну, это был один из аспирантов Одли: Стивен Фиск. Стив, похоже, думал, что Одли тоже присвоил некоторые из его данных. Кажется, я помню, что время от времени кто-то ворчал по этому поводу, но так ни к чему и не пришел. Конечно, он был студентом Одли, а профессора должны воровать у своих студентов, не так ли? В любом случае, Стив был мертв все это время, так что...” Он развел ладони и пожал плечами. “Ну, видишь ли, это просто неприменимо. Sed hoc nihil ad rem."

"Угу”, - сказал Джон, не желая доставлять ему удовольствие, спрашивая, что это значит. “Я понимаю, ты только что сам не попал под лавину. Ты был болен в тот день?"

"На меня напали, сэр. От злобного экземпляра Culex pipiens." Он снова закрыл глаза и пожал массивными плечами, поглощенный своим странным, тихим весельем. “То, что унижает мужчин".

Джон снова скрестил ноги и тихо вздохнул. Он был невысокого мнения об этой тяжелой позе. Он не был уверен, то ли ботаник унижал его, то ли надевал, или, может быть, это была просто какая-то стандартная процедура, которой он занимался. Как бы то ни было, это не заставило его больше любить этого человека или доверять ему.

"Так что это, какой-то жук?” - спросил он.

"Действительно, комар особенно мерзкого нрава. Очевидно, меня укусили несколько дней назад, и в укус попала инфекция, а я этого не осознавал. Правда, я чувствовал себя не лучшим образом, но я вылетел в Тирку вместе с остальными, полный решимости внести свой вклад. Но когда наш возвышенный лидер мельком увидел мое запястье, он сказал "нет". Несмотря на мои протесты, я был вынужден оставаться внизу, на пляже, на краю боковой морены, в то время как остальные отправились по леднику в район исследования."

"Ты хотела пойти с ними?"

"Конечно. Самым решительным образом, который только можно вообразить, но Одли был непреклонен ".

"Самолет уже улетел обратно? Поэтому тебе пришлось остаться на пляже?"

"Это верно. Это был гидросамолет. Это должно было вернуться к нам позже ".

"Значит, вы были на пляже, когда сошла лавина?"

"Да, погрязая в горечи и жалости к себе”. Он поджал губы. “Конечно, как оказалось, полагаю, можно сказать, что мне повезло".

"Я полагаю, ты мог бы. Что ты делал, когда это случилось?"

Джадд казался пораженным. “Делать? Что там было делать?” Впервые он воспринял вопрос как нечто иное, чем сочную шутку.

"Ты слышал это, не так ли?"

"Я видел это. В общем смысле, я имею в виду, ” поспешно добавил он. “Я видел, как он скатывался с горы. Это было ужасно, невероятно ”. Он протрезвел еще больше. “На самом деле я, конечно, не видел, как это их поразило".

"Ты поднимался и пытался им помочь? Найти их?"

Казалось, потребовалось несколько секунд, чтобы вопрос дошел до конца. Джадд сидел, как гипсовый Будда, с застывшей улыбкой, неподвижно сложив руки на животе. Даже его хрип прекратился. Единственным звуком был тихий стук от каменного камина. Кто-то разжег костер за несколько часов до этого, но ему разрешили погаснуть. Несколько почерневших остатков бревен все еще тлели.

"Найти их?” Наконец сказал Джадд. Он недоверчиво фыркнул. “Я не верю, что ты имеешь какое-либо представление о колоссальном ... о... Это было невероятно, колоссально. И я был отчаянно болен. Я-"

"Болен? Я думал, ты хочешь пойти с ними."

"Ну, я так и сделал, да. Но это было несколько часов назад. Они уже провели разведку и были на обратном пути, когда это случилось. К тому времени меня лихорадило, я был слаб..."

"Итак, оказалось, что Тремейн был прав насчет укуса".

"Ну, да,” неохотно согласился Джадд, “можно сказать и так. В любом случае, первый поисковый самолет прибыл менее чем через час. Что мне оставалось делать, кроме как оставаться там, где я был, и ждать?"

Джон мог бы подумать о нескольких вещах, но оставил свои мысли при себе. “Впоследствии, - сказал он, - вам оказывали медицинскую помощь в связи с этими укусами?"

"Я не могу вспомнить”, - сказал Джадд. Казалось, он обиделся на вопрос. “Подожди минутку, да, я хочу. Меня лечили в больнице в Джуно. Меня на десять дней посадили на антибиотики. Я уверен, что это рекорд. И теперь я думаю, что имею право знать, почему вы задаете эти вопросы. Если и есть какое-то отношение к смерти Одли, я этого не вижу ".

"Я расследую не только смерть Тремейна, доктор Джадд. Как я думаю, вы знаете, есть основания полагать, что произошло еще одно убийство ...

"Еще один..."

" - почти тридцать лет назад. Мы..."

Джадд тихо присвистнул. “Конечно, конечно. Что с бедным Одли, я почти забыла. Вы тоже расследуете смерть Джеймса Пратта, не так ли?"

Джон посмотрел на него, его интерес усилился. Все, что он знал, это то, что там был кусок мужского черепа, пробитый ледорубом. Гидеон сказал, что это мог быть Пратт или это мог быть Стивен Фиск. Две возможности, выбирайте сами.

"Что заставляет вас думать, что это был череп Пратта?” он спросил. “Ну, а кто еще это мог быть?"

"А как насчет Стива Фиска?"

"Стив Фиск?” Джадд, казалось, был искренне удивлен этой идеей. “Я полагаю, это возможно, но..."

Джон ждал.

"Я не люблю распространять сплетни”, - сказал Джадд с неубедительной демонстрацией неохоты, “и я не решаюсь плохо отзываться о мертвых ...” Помимо М. Одли Тремейн, подумал Джон. “Продолжайте, доктор Джадд".

"Очень хорошо. Вы знали, что Стив был помолвлен с Джослин Янт, аспиранткой, которая была с нами?"

Джон кивнул.

"Ну, Джослин была - как бы это сказать?- довольно странная молодая леди. Она была яркой, но чрезвычайно пассивной, уступчивой, почти детской. Никакой самодисциплины, никаких суждений - и конституционально не склонен к, э-э, безбрачию, если вы понимаете, к чему я клоню."

Джадд наклонился, чтобы подтянуть лодыжку к своему колену и с силой втиснуть ее на место. Он заговорщически наклонился вперед и вожделенно посмотрел, мужчина на мужчину. “В сумме это означало, ” сказал он, понизив голос, “ что Джослин Янт едва ли была самой сложной любовницей в мире, если вы простите мою латынь”. Он издал шмыгающий звук. Его маленькие глазки блеснули. “Спешу добавить, я говорю не исходя из личного опыта".

"Ты рассказывал мне, почему ты думаешь, что это череп Пратта”, - сказал Джон.

Джадд на мгновение прикусил нижнюю губу. “Я думаю, это было за выходные до схода лавины. Стив на целый день улетел обратно в Джуно за чем-то - я полагаю, за припасами. Остальные из нас взяли большую часть выходного дня, и Джеймс уговорил Джослин отправиться на пикник, что не потребовало долгих разговоров. В любом случае, Стив вернулся в Gustavus раньше, чем они, и когда они, наконец, вошли, нужно было быть слепым, чтобы не увидеть, чем они занимались. Что ж, у Стива и раньше были такого рода проблемы с Джослин, и он просто взорвался, буквально бросился на Джеймса, как пантера. Летающие стулья, крик Джослин - о, это было настоящее шоу. Ты можешь спросить Одли-упс.” Он откинул голову назад и тепло усмехнулся. “Ну, это может быть немного сложно, но ты можешь спросить Анну. Она тоже была там."

"Кому досталось лучшее из этого?” Спросил Джон.

"О, Стив, совершенно определенно. Они оба были влиятельными людьми, вы понимаете, но Джеймс был неправ и знал это. Кроме того, он был застигнут врасплох. Это дикое животное только что прыгнуло на него. Он оказался на спине, а Стив оседлал его грудь, отбиваясь как сумасшедший ..."

"Были ли какие-нибудь травмы?” Спросил Джон, вспоминая, что Гидеон рассказал ему о нижней челюсти. “В челюсть Пратту? Или челюсть Фиска, если уж на то пошло?"

"Травмы?” Джадд сделал жевательные движения, предположительно, чтобы помочь ему вспомнить. “Ну, я думаю, было немного крови. У Джеймса была разбита губа, пара царапин, не более того. Почему ты спрашиваешь?"

"Продолжай”, - сказал Джон. “Что случилось потом?"

"Каким-то образом Одли остудил ситуацию до того, как кого-то убили, но Стив, видите ли, относился к себе довольно серьезно, и это был настоящий удар по его эго, его мужественности, чему угодно. И тот факт, что Джослин действительно не могла понять, из-за чего весь сыр-бор, не делал его счастливее. Одли настаивал на перемирии, и Джослин тоже выслушала отеческую нотацию, но с тех пор все было очень щекотливо, очень неудобно ".

Он вернулся к тому, чтобы аккуратно, вдумчиво застегнуть ремешок подтяжки. “Ну, когда я вчера услышал, что кто-то, по-видимому, был убит, я предположил…ну, очевидно."

"Предположил что, доктор Джадд?"

"Ну, я не могу сказать, что я обдумывал это очень тщательно. Полагаю, я предположил, что, должно быть, произошла еще одна стычка там, на льду, перед тем, как сошла лавина, и что Стив -ну-ну - убил Джеймса ".

"Почему не наоборот? Пратт, должно быть, тоже имел зуб на Фиска ".

"О, ну, я полагаю, что да, но Джеймс был тихим, рассудительным человеком. Он знал, что ему предстоит облизывание, и принял это как мужчина. Стив был скорее скандалистом по натуре; тонкокожий, воинственный, неуживчивый..."

Пальцы Джадда задумчиво барабанили по обе стороны его живота, пока он подыскивал другие прилагательные. Для человека, который не решался плохо отзываться о мертвых, у него это неплохо получалось, когда он начинал.

"Звучит так, будто он тебе самому не слишком нравился”, - сказал Джон.

Пальцы перестали постукивать. “Ах, он нравился мне самой?"

Я задел какой-то нерв, подумал Джон. Он напряженно думает. “У вас с Фиском были проблемы?"

Джадд откинул голову назад и фыркнул. “Почему должна была возникнуть проблема? Он был студентом Одли, не моим, и Одли был ему рад ".

Джон ждал, что он продолжит. Джадд что-то скрывал, увиливал, приукрашивал факты. Что-то.

"О, я полагаю, вы могли бы сказать, что мне не слишком нравились его манеры, но нет, не было никаких проблем, совсем никаких. Мы со Стивом прекрасно ладили ".

Что-то.

****

"Я не делаю из этого секрета”, - откровенно заявила Анна Хенкель. “Профессор Тремейн не был моим другом; в нем было мало того, что я уважал”. Она колебалась, что, по мнению Джона, случалось с ней нечасто. “Но мне жаль, что он был убит таким образом".

Означало ли это, что она предпочла бы какой-то другой способ? Доктор Хенкель не выказал особой скорби по погибшему Тремейну. Не больше, чем было у Джадда. Она произвела впечатляющее впечатление в своей “накидке Дракулы" - в наши дни не черной, а бутылочно-зеленой - эффектной накидке в полный рост с воротником, скрепленной на шее тяжелой цепочкой. Она поставила посох, который несла с собой, в угол и заняла единственный деревянный стул без подушки в гостиной наверху. С тех пор она сидела с накидкой на плечах, напряженная и отстраненная, такая же сдержанная, как Джадд был извивающимся. Время от времени она делала затяжку из сигариллы, зажатой между кончиками большого и среднего пальцев, по европейской моде.

"Что в нем тебе не понравилось?” он спросил.

"То, что вы полицейский, не повод притворяться”, - резко ответила Анна.

Это были не совсем твои повседневные интервью. Он занимался этим всего час, а уже наткнулся на “черт возьми” и “лицемерие”. Что дальше?

"Я в курсе, ” продолжила она, “ что вы уже поговорили с Уолтером. Не проси меня поверить, что он упустил возможность поболтать о моих давних разногласиях с профессором Тремейном."

"Я думаю, может быть, он действительно что-то говорил об этом, теперь, когда ты упомянул об этом”, - допустил Джон.

Анна изучала его без всякого выражения. Если это был ее взгляд "у вас, сэр, яйца как у рыбы", неудивительно, что Тремейн поникла.

"Я хотел бы услышать твою версию”, - сказал он.

"Это очень просто, мистер Лау. Он не вызывал у меня неприязни. Я был... разочарован в нем. В молодости у него был огромный потенциал; поистине оригинальный ум, способный на высочайший уровень синтетического мышления. Он уже проделал огромную работу в 1950-х годах. Он мог бы стать...” На мгновение отчужденные серые глаза блеснули, но она оборвала себя усталым взмахом руки. “Однако он все это выбросил".

"Чтобы стать телезвездой?"

"Нет, это было позже. Это последовало, возможно, неизбежно. Нет, он отказался от этого, выбрав легкий путь, а не путь ученого. Он был ленив и нечестен, ” сказала она категорично. “Он заимствовал идеи других, мистер Лау. Нет, это неподходящее слово. Он украл идеи других ".

"Включая твои".

"Совершенно определенно. В 1966 году он написал монографию, в свое время значительный вклад, в которой его ‘новый’ подход к ненаправленным сложностям первичной сукцессии растений был взят непосредственно из незаконченной статьи, над которой я работал больше года."

"Грубый".

В гостиной было тепло, но она плотнее запахнула воротник плаща. “Впоследствии я выступил с самыми энергичными возражениями, совершенно публично, и он открыто отверг мои обвинения. Вот и все, что от этого требовалось ".

"Ты так и не получил никакого удовлетворения?"

Одна седая бровь приподнялась. “Ты имеешь в виду, до прошлой ночи?"

Джон не улыбнулся. “До прошлой ночи".

"Попав в печать, он зашел так далеко, что сказал, что вполне возможно, что нам пришла в голову одна и та же идея в одно и то же время, но что ему просто повезло опубликовать первым. Как Дарвин и Уоллес, понимаешь? Мне этого было недостаточно".

"Извините, я знаю, кем был Дарвин”, - сказал Джон. “Боюсь, я никогда не слышал об Уоллесе".

Она впервые улыбнулась. Не с юмором, но и не со злобой. “Именно это я и хочу сказать".

"Должно быть, это было довольно тяжело пережить".

"Мистер Лау”, - устало сказала она, - “если бы я хотела убить его из-за этого, уверяю вас, я бы сделала это много, много лет назад, не сейчас. Поверьте мне, я оставил все это позади, когда покинул священные залы айви ради гораздо более цивилизованного мира коммерции ".

"Это было когда?"

"В 1970 году. С тех пор я работаю с косметикой Amore Cosmetics. Теперь я их директор по исследованиям и разработкам ".

"Вы часто общались с Тремейном с тех пор?"

"Совсем никаких. Это была глава в моей жизни, которую я был счастлив закрыть. Ничего, пока его издатель не связался со мной по поводу этой его книги ".

"Тебе, должно быть, пришлось взять недельный отпуск, чтобы приехать сюда".

"Да, недельный отпуск".

"Почему?"

"Прошу прощения?"

"Зачем тратить на это недельный отпуск, если ты давным-давно оставил это позади? Почему бы просто не позволить ему писать все, что он хочет?"

Она некоторое время молча смотрела в окно. “Одли был неспособен осознать собственную неадекватность, мистер Лау. Я нисколько не сомневаюсь, что в его книге другие обвинили бы его в неправильном направлении экспедиции. Особенно на мне, как на помощнике режиссера. Я не мог этого допустить ".

"Ты думаешь, он неправильно направил экспедицию?"

Она издала сухой лающий смешок и снова спокойно посмотрела на него. “Да, я думаю, он неправильно направил экспедицию. Я тоже не делаю из этого секрета ".

"Я так понимаю, у вас есть какой-то отчет по этому поводу".

"У меня есть?” Она выглядела искренне озадаченной.

"Ты показывал это некоторым другим в баре".

"Ах, это, да. Не отчет, а меморандум парковой службы: результаты формального расследования, связанного с трагедией. Как бы отрывочно это ни звучало, в виновности Одли сомнений нет ".

"Я бы хотел посмотреть на это, пожалуйста".

"Насколько я помню, я отдал копию, которая у меня с собой, мистеру Пратту. Но я могу рассказать вам, что там говорилось, мистер Лау. Просто это: они никогда не должны были быть на леднике в тот день. Подземные толчки усиливались, даже сходили небольшие лавины, и что кто-нибудь из нас знал о путешествиях по льду? Я отговаривал от этого, Служба парков отговаривала от этого. Но нет, он знал лучше. И в результате его упрямства и некомпетентности Уолтера погибли трое молодых людей".

Двое, подумал Джон. Один был уже мертв, когда сошла лавина, если предположить, что Гидеон был прав. Каковым он и был, конечно.

"Или, скорее, двое”, - пробормотала Анна в унисон с ним. “Я понимаю, что кто-то, кажется, был убит ледорубом до схода лавины. Можете ли вы сказать мне, который из них это был?"

"Я не знаю, который из них это был. Я слышал, что среди команды были какие-то нехорошие предчувствия ".

"О, да, было значительное плохое предчувствие".

"Из-за чего?"

"В первую очередь из-за Джослин Янт”. Сухие, покрытые чешуей уголки ее рта опустились. “Она была женщиной со скудной рассудительностью и скудными моральными устоями. Для нее все, что носит брюки ... Конечно, Уолтер не преминул заняться этим?"

"Нет, мэм. Он сказал мне, что ее невеста и Джеймс Пратт подрались из-за нее, что Фиск физически напал на Пратта ".

"Это правда".

"Не могли бы вы высказать предположение о том, что произошло там, на льду?"

"Нет. Есть что-нибудь еще?"

"Доктор Хенкель, ты сказал, что Джослин Янт была основной причиной плохого самочувствия. Означает ли это, что были другие причины?"

"Я не вижу никакого отношения к тому, что вы расследуете, но в конце, конечно, мы все были несколько раздражены Уолтером".

"Почему это было?"

Она посмотрела на него. “Ты не знаешь, почему им пришлось вернуться на поле в тот последний день, в день схода лавины?"

"Нет, мэм".

"Ах”, - сказала она с бледной улыбкой. “Значит, доктор Джадд все-таки кое-что упустил из своего аккаунта".

"Может быть, он забыл".

Снова затененная улыбка. “Я так не думаю".

"Полагаю, тогда ты скажешь мне".

Она плотнее запахнула высокий воротник на шее, “Мистер Лау, наша полевая работа уже была завершена. Мы должны были уехать домой на следующий день. Наше оборудование было упаковано. А потом выяснилось, что Уолтер испортил отбор проб. Для восстановления зараженных данных потребовалась немедленная незапланированная поездка на место. Нам пришлось отложить наш отъезд. Естественно, это было источником раздражения и некоторых плохих предчувствий ".

Джон сыграл на интуиции. “В частности, между Стивом Фиском и доктором Джаддом?"

Если вопрос и удивил ее, она этого не показала. “Да, именно Стивен обнаружил неряшливость Уолтера и обратил на это наше внимание. Будучи Стивеном, он не был чрезмерно милосерден в своей манере делать это. Уолтер в тот момент придержал язык - что он мог сказать?-но я представляю, что - будучи Уолтером - позже, в уединении своей комнаты, он немного надулся и обиделся ".

Бинго. Джадд действительно что-то скрывал, все верно. Чертовски притворяешься.

"Вам не нужно выглядеть таким увлеченным, мистер Лау. Стивен, возможно, и был убит, но Уолтер этого не делал. Он может быть слабым человеком, неэффективным человеком, но он не плохой человек. Кроме того, я видел его, когда его выводили, и уверяю вас, он был не в том состоянии, чтобы совершать над кем-либо насилие; его инфекция была вполне реальной ".

Было ли это? Или он каким-то образом подделал эти укусы? Неужели он остался на пляже всего на час или два, а затем отправился красться за Стивом Фиском, опозоренный и разъяренный, чтобы вонзить ледоруб ему в череп? И теперь, тридцать лет спустя, он душил Тремейна, чтобы тот не раскрыл это в своей книге? Нет, что-то не сходится. Как вы могли “прокрасться” по леднику? Как Джадду удалось самому спастись от лавины и вернуться на пляж? И почему Тремейн молчал об этом все эти годы? Если уж на то пошло - кто бы на самом деле ни размахивал топором - почему Тремейн молчал? Потому что он сделал это сам, как думал Гидеон? Возможно, но теперь его собственное убийство вызвало вопросы по этому поводу.

Джон нацарапал несколько заметок, напоминаний о том, на что нужно обратить внимание. “Тебя самого не было с ними в тот день".

"Нет. Я остался в нашей штаб-квартире в Густавусе ".

"Штаб-квартира была в Густавусе? Не здесь?"

"Не было никакого ‘здесь’. Этот коттедж был построен только в 1965 году. Нет, мы арендовали дом в Густавусе, и именно там я остался, переделывая наши частотные распределения и точечные карты. Это было сделано по прямому указанию Одли ".

"Угу”. Казалось, не было особого смысла продолжать в этом направлении. “Несколько минут назад ты сказал, что Джослин ходила за всем в штанах. Это относилось и к Тремейну? Были ли там какие-нибудь проблемы?"

"Женщины, ” сказала она натянуто, - не были одной из проблем Одли".

Джон оторвал взгляд от своего блокнота. “Вы хотите сказать, что он был геем, мэм?"

"Нет, мистер Лау”, - тихо сказала она, глядя в окно. “Я ничего не знаю о его сексуальной жизни и не интересуюсь ею. Я знаю только, что женщины не были для него главным. Женщина может говорить такие вещи. Я сама была тогда молода, помните, и знала бы, если бы его отношение ко мне включало в себя что-то большее, чем... ” Она сердито дернула головой и раздавила окурок своей сигариллы. “Почему мы обсуждаем эти вещи? Если у вас нет вопросов более уместных, чем эти, я хотел бы уйти сейчас ".

"Да, мэм, вы можете идти. Спасибо за ваше сотрудничество ".

Он смотрел, как она спускается по открытой лестнице, прямая и царственная, постукивая на ходу полированным деревянным посохом. Шаг, тук, тук, тук, тук, тук.

Джон опустил свой блокнот в карман рубашки. Здесь глубокая штука, подумал он.

Глава 13

К тому времени, когда Гидеон смешал раствор Дуко и ацетона, покрыл осколки и разложил их сушиться, было 12:20. Он запер станцию связи и вышел на свежий воздух, чтобы очистить легкие от едких паров. Он подошел к концу деревянного пирса, который начинался в нескольких шагах от него и выдавался на двести футов в бухту Бартлетт. То тут, то там серебристый бок лосося на мгновение нарушал покрытую рябью поверхность воды и снова исчезал, почти до того, как глаз успевал это заметить, оставляя небольшой всплеск, похожий на остаточное изображение. Вверху темные клочья облаков дрейфовали, как крупинки пепла, под светящимся устрично-серым облачным покровом. Он оперся локтями о перила и уставился вниз, на темную воду.

Убийство. На этот раз никаких интеллектуальных упражнений, никаких осколков костей десятилетней давности, создающих пыльную судебно-медицинскую головоломку. Убийство из плоти и крови. То же самое было и с другим, конечно, но как изменилось время. Вчера Тремейн был жив; Гидеон говорил с ним. И не более чем через три часа после этого кто-то украл ключ от его комнаты и задушил его - жестоко вдавил большие пальцы в хрупкое, пожилое трахейное горло, удерживая их там, пока лицо Тремейна не побагровело от отчаянной потребности в воздухе, язык не высунулся, изо рта не пошла пена, а глаза не вылезли из орбит. И левая верхняя часть его гортани треснула.

Убийца оставил его лежать на спине, пока он - или она - рылся в шкафу в поисках чего-нибудь из вещей Тремейна, чтобы все выглядело как правдоподобное самоубийство. Он нашел ботинки, снял шнурки, обернул их вокруг шеи Тремейна, поднял тело в нужное положение - это не могло быть легкой работой - и завязал шнурки вокруг крючка. Затем, для небольшого дополнительного правдоподобия, был предоставлен табурет для кейса и виселицы на ночь. Убийца ушел, возможно, немедленно, возможно, ждал до поздней ночи, либо через окно, либо через дверь, заперев ее за собой.

Была ли между ними ссора? Угрожал ли Тремейн раскрыть что-то, что кто-то хотел скрыть? У меня был кто-то... Все еще глядя на воду, Гидеон покачал головой. Слишком рано для ответов. Слишком рано для вопросов. Пока не за что было зацепиться.

Кем был этот “кто-то", было проще. В конце концов, возможности были ограничены. Должно быть, это был один из пяти человек, с которыми работал Тремейн. Кто еще был там, как-то связанный с ним?

Темные тучи сгущались, день становился все холоднее. Даже в защищенной бухте образовались крошечные белые шапки. В двухстах или трехстах футах вниз по дикой береговой линии, через неглубокую, усыпанную камнями бухту, ветерок трепал шерсть на загривке медведицы и ее детеныша, разборчиво бродивших среди кустов черники. Гидеон застегнул ветровку до самой шеи, но ветер все равно холодил его. Он повернулся, чтобы повернуть голову назад, и увидел, что кто-то заглядывает в окно контактной станции, прижав лицо к стеклу, приложив руку ко лбу, чтобы блокировать отражения. Когда фигура пошевелилась, Гидеон узнал его.

"Артур!” - позвал он.

Тиббетт обернулся. “Гидеон! Я просто искал тебя.” Он поспешил навстречу Гидеону, его бледное лицо осунулось от дурных предчувствий. Картонная коробка была зажата под мышкой. “Это точно правда? Он был убит?"

"Боюсь, что так".

"Ужасно. Стервятники уже начали собираться, ” сказал он с отвращением. Он надул щеки, сгорбившись, направляясь с Гидеоном обратно к началу пирса. “Мне только что звонили из "Анкоридж Дейли Ньюс", хотели узнать, назначена ли уже пресс-конференция".

"Тебе, вероятно, рано или поздно придется подержать одного, Артур. Тремейн был фигурой, известной на всю страну ".

"Ты на самом деле так не думаешь!” Голова Тиббетта неодобрительно покачалась взад-вперед, но под поверхностью Гидеон почувствовал зарождающееся возбуждение; сверкающее возбуждение от сопричастности к убитым знаменитостям. Гидеон видел это раньше, у копов, коронеров, даже священников. Почему бы не помощником смотрителя парка?

Они достигли верхней части пирса. Артур остановился и посмотрел на него с мягким упреком. “Оуэн рассказал мне о другом убийстве - старом, с черепом. Ты мог бы сказать мне, ты знаешь."

"Ну, я не хотел тебя беспокоить”, - неубедительно сказал Гидеон. “Сначала я не был действительно уверен".

"Но теперь ты уверен?"

"Да".

"Знаешь, я не думаю, что в этом парке когда-либо раньше происходило убийство. И вот, за два дня у нас их стало двое”. Он начал нервно хихикать, но оборвал его. “Ты знаешь, что я имею в виду. О, чуть не забыл. Это для тебя. ” Он протянул коробку.

Гидеон достал белые кухонные весы. “Для меня?” сказал он, сбитый с толку.

"Ты сказал, что тебе нужны точные весы. Ты хотел составить какое-то регрессионное уравнение для костей."

"О, да, именно так”. Он совсем забыл об этом. Первоначально это было упомянуто только для того, чтобы успокоить тревоги Артура. Был способ использовать весы для костей, чтобы выяснить, принадлежит ли набор костей одному и тому же человеку, но вам нужны были правильные кости, а у Гидеона их не было. Конечно, поскольку "рейнджерс" Оуэна отправились на поиски новых игроков, была вероятность, что они появятся, и тогда пригодились бы весы. Но не такого масштаба.

"На самом деле, Артур, мне нужно что-нибудь более точное. Это..."

"Точный?" Артур плакал. “Боже мой, чувак, это кулинарный шедевр!"

"Ну, я знаю, и я уверен, что это хорошая идея. Но это весенние весы. Мне нужна - как вы это называете - шкала луча, встречная шкала."

"Ты не имеешь в виду старомодный вид, когда ты кладешь маленькие гирьки с одной стороны?"

"Верно, и что-нибудь, что будет весить в граммах и центиграммах".

"Я посмотрю, что я могу сделать”, - сказал Артур. Он был выведен из себя. Коробку выхватили обратно. “Боюсь, у меня для тебя еще больше плохих новостей”, - ворчливо сказал он. “Мы не смогли выпустить те записи, которые вы хотели. Если такие вещи когда-либо существовали."

"Рекорды?"

"О том, как в 1964 году были найдены эти кости; те, что вышли из ледника. Оуэн сказал мне, что ты заинтересовался."

Гидеон тоже совсем забыл об этом. Трупы, которые первым делом приходят утром, имеют свойство очищать разум. “Черт, они могли бы пригодиться. У тебя вообще нет никаких файлов по этому делу?"

"У нас нет никаких файлов с 1964 года. За что угодно."

"Может быть, ваш офис в Вашингтоне, округ Колумбия ..."

Артур покачал головой. “Я звонил. Ничего."

"Но там был задействован эксперт по идентификации скелета. Должно быть, он где-то подал отчет ".

"Без сомнения, но это немного сложно, когда у нас даже нет названия для продолжения".

Гидеон кивнул. “Ну, в любом случае, спасибо, что попытался”. Артур сжалился над ним. “У меня все еще есть Оуэн, который работает над этим для тебя. Может быть, он что-нибудь придумает ".

"Может быть".

"Никогда не знаешь”, - сказал Артур более жизнерадостно, его мысли были заняты другим; возможно, предстоящей пресс-конференцией. “Ты просто никогда не знаешь наверняка".

****

Оуэну не потребовалось много времени, чтобы что-то придумать. К тому времени, как Гидеон вернулся в свою комнату, чтобы умыться, под дверью была записка.

Гидеон нашел для тебя эксперта по идентификации твоего скелета. Профессор Кеннет Уорринер, факультет антропологии Университета Аляски. На пенсии, все еще живет в Джуно. Номер телефона 586-3774.

Мы стремимся нравиться.

Оуэн

Glacier Bay Lodge, который рекламировал себя как главный курорт дикой природы на Аляске, серьезно отнесся к части “дикой природы”. Общение с внешним миром было нелегким. В комнатах не было ни телевизоров, ни радио, ни телефонов. На веранде был единственный телефон-автомат, но для звонка требовалась кредитная карточка, которую Гидеон не смог найти в своем бумажнике. (У него была такая же? Он сделал мысленную пометку спросить Джули.) Единственный другой телефон находился в кабинете управляющего, где потрясенный мистер Гранле укрылся за своей запертой дверью.

Он открыл на стук Гидеона, по понятным причинам встревоженный, и когда он увидел, что это был Гидеон, он отпрянул назад. Послание на его осунувшемся лице было таким ясным, как если бы он произнес: "Боже мой, что сейчас произошло?"

"Все в порядке”, - быстро сказал Гидеон. “Я просто хотел воспользоваться твоим телефоном".

Мистер Гранле махнул на это рукой и вышел из своего кабинета, когда вошел Гидеон, давая Гидеону достаточно места. Он тихо закрыл за собой дверь.

Гидеон набрал номер, немного обеспокоенный звонком Ворринеру теперь, когда он это делал. Допустим, в 1964 году Ворринеру было за сорок; сейчас ему было бы за семьдесят. Если бы ему было за пятьдесят, ему было бы за восемьдесят. Насколько желанным был бы этот звонок? Как много он мог вспомнить? Насколько сильно его это будет волновать?

Трубку сняли после третьего гудка. Голос был тонким, сдавленным. “Алло?"

Ему за восемьдесят, подумал Гидеон. Глубоко в них. “Профессор Ворринер?"

Заметное колебание. “Да”. Какое-то время никто не называл его профессором.

"Меня зовут Гидеон Оливер, сэр. Я тоже физический антрополог. Я в Глейшер Бэй, и я работаю над фрагментами человеческого скелета ..."

"Пожалуйста, подожди, я лучше выключу телевизор”. Телефон с грохотом упал. Речь старика была немного невнятной. Зубные протезы не на месте? Удар? Был ли Ворринер на это способен? Гидеон неловко поерзал.

Ворринер вернулся, как мне показалось, спустя долгое время. “Да?"

"Я работаю над некоторыми фрагментами скелета здесь, сэр, и ..."

"Прошу прощения. Это займет какое-то время?"

"Ну, я полагаю, на несколько минут. Речь идет о..."

Гидеон услышал недовольный вздох. “Подожди, я лучше откажусь от супа”. Трубку снова положили, на этот раз более мягко. Едва слышно было пробормотанное с сожалением “тоже почти готово”.

Гидеон снова поерзал на слишком мягком стуле. Он не давал Ворринеру поесть, к чему восьмидесятилетние обычно относились несерьезно. Все шло не очень хорошо.

Спустя добрых девяносто секунд Ворринер вернулся. “Да, алло?"

"Сэр, если сейчас неподходящее время, я могу..."

"Нет, все в порядке”. Он сделал паузу. “Прости, если мои слова прозвучали не сердечно".

"Вовсе нет. Кости, над которыми я работаю, похоже, с той же вечеринки, над которой ты работал в 1964 году, и ...

"Гидеон Оливер, ты сказал?"

"Это верно".

"Я знаю тебя по репутации, конечно”. Это было его первое проявление интереса. “Мне приятно с вами разговаривать".

"Спасибо”. Гидеону очень хотелось сказать то же самое, но он никогда не слышал о Кеннете Уорринере. Он все равно чуть было не сказал это, но ради безопасности ограничился: “Мне приятно разговаривать с вами, сэр".

"И вы говорите, что нашли еще какой-то скелетный материал из исследования Тирку?"

"Это верно”, - сказал Гидеон с облегчением. По крайней мере, Ворринер вспомнил.

Скрипнул стул. Ворринер крякнул, садясь. “Что ж, это очень примечательно. Что у тебя есть? Где ты это нашел? Вам удалось установить личность?” Его сухой голос, пустой и вялый несколько мгновений назад, потрескивал. “Послушайте, вы видели копию моего отчета? Вы нашли какие-либо доказательства ..."

Гидеону не стоило беспокоиться. Когда, в конце концов, он когда-либо встречал старого физического антрополога, который потерял свой энтузиазм в этой области? Упомяните кости, и они ожили, в какой бы форме они ни были. Гидеон возлагал большие надежды однажды сам стать таким старым антропологом.

"Я бы очень хотел увидеть копию вашего отчета”, - сказал он. “Вот почему я звоню. Все стало еще сложнее, профессор. Похоже, что здесь замешано убийство ".

"Пожалуйста, зовите меня Кеннет, хорошо? Убийство? Вы хотите сказать, что обнаружили признаки предположительно смертельной травмы перед смертью, не связанной с лавиной?"

Гидеон улыбнулся. Этого было бы достаточно даже для человека со вставными челюстями. “Все верно, Кеннет; отверстие в один дюйм вдоль правого плоского шва, в теменной вырезке. Определенно смертельные, определенно посмертные ".

"Вы идентифицировали череп? Насколько я помню, в этом были замешаны два человека, не так ли? Нет, трое; двое мужчин и женщина. Это правда? Прошло много времени."

"Это совершенно верно".

"Ах, ты не представляешь, как сильно я хотел бы подняться и посмотреть, что у тебя есть, Гидеон. К сожалению, я больше не много путешествую. Видите ли, в наши дни я пользуюсь ходунками, а люди в аэропортах, кажется, так спешат - ну, это ни к чему. Почему я продолжаю болтать? Конечно, я пришлю вам копию моего отчета. И не могли бы вы дать мне знать, как все обернется?"

"Чего бы я действительно хотел, так это приехать завтра в Джуно и встретиться с тобой, если это возможно. Вы могли бы сами взглянуть на фрагменты; я был бы признателен за ваше мнение ".

Наступила испуганная пауза. “Ты имеешь в виду прийти сюда? С костями?

"Если это удобно".

"Удобно? Мой дорогой мужчина, я был бы рад. Возможно, я немного заржавел, ты понимаешь ".

"Я рискну. Я полагаю, в отчете нет никаких фотографий? Я подумал, что мы могли бы попробовать сопоставить новые фрагменты с ними. Может быть, там есть несколько кусочков тех же костей ".

"Фотографии?” Ворринер рассмеялся. “Да, есть фотографии, но я сделаю что-нибудь получше".

"Ты имеешь в виду, что у тебя гипс? Это потрясающе. Мы..."

"Гидеон, у меня есть кости".

Глава 14

Аппетит Гидеона догнал его. Он проглотил полный рот холодного лосося-пашот с майонезом, за которым последовала сытная порция капустного салата и половинка маленькой вареной картофелины, и откусил от рулета на закваске. Затем он придвинул к себе ближайший стул, положил на него ноги, поплотнее пристроил тарелку на коленях и принялся за серьезную еду.

По другую сторону маленького столика, почти в такой же позе, Джон, чей аппетит никогда не нуждался ни в чем подобном, трудился над собственной тарелкой с горкой. Они принесли еду из буфета в комнату Джона, предпочитая держаться на расстоянии от членов компании Тремейна, которые обедали в столовой.

"Еда здесь вкусная”, - сказал Джон. На его тарелке были три куска жареной курицы, два куска пиццы с салями и пончик с джемом.

"Знаешь, Марти собирается спросить меня, много ли ты ел мононенасыщенных и сложных углеводов”, - сказал Гидеон. “И волокна. Что я должен ей сказать?"

Жена Джона Марти взялась за безнадежную задачу по изменению привычек питания своего мужа с решительной приветливостью, которая была замечательна перед лицом постоянных поражений. Со своей стороны, Джон сопротивлялся с таким же добродушием.

"Скажи ей, что это сделал я”, - сказал он с набитым пиццей ртом. “Это заставит ее чувствовать себя хорошо”. Он запил это глотком спрайта. “Итак, что вы думаете, док? Неужели ученые действительно гоняются друг за другом из-за того, кому какая идея пришла в голову первым?” Он только что закончил рассказывать Гидеону о своих сеансах с Уолтером Джаддом и Анной Хенкель.

Гидеон проглотил немного грейпфрутового сока, пока думал об этом. “Когда я был через пару месяцев после окончания своей диссертации, я услышал, что кто-то в Чикагском университете писал одну по тому же предмету. Поверьте мне, если бы это было правдой, и если бы убийство было единственным способом не дать ему признаться в этом первым - что ж, я бы не хотел ставить какие-либо деньги на его шансы выжить."

"Да ладно, серьезно".

Гидеон подцепил краем вилки еще немного бледного, нежного лосося. “Я не знаю, Джон. Я ничего не знаю о Хенкеле, но, вообще говоря, ученые относятся к этим вещам довольно серьезно ".

"Как Дарвин и Уоллес”, - со знанием дела сказал Джон.

Гидеон посмотрел на него, впечатленный. “Да. Но я не могу представить, чтобы она ждала все это время ".

Джон пожал плечами. “Ну, может быть, увидев его снова, я все вспомнила. Я думаю, она была неравнодушна к нему, понимаешь? То, в чем она не призналась бы даже самой себе. Суждения человека искажаются, когда это происходит ".

"Может быть”, - сказал Гидеон. “Ты действительно веришь в это, или ты просто разбрасываешься идеями?"

"Просто разбрасываюсь идеями. У нашего мальчика Джадда тоже довольно веский мотив. Ты знал, что он претендует на какую-то высокую должность в грязном штате? Назначение губернатором?"

Гидеон покачал головой.

"Ну, так и есть. Представьте, если бы все это попало в книгу Тремейна. Сначала парень так портит свою работу, что им приходится выходить и делать это снова. А потом он сидит и нянчится с комариным укусом, ради всего Святого, в то время как их всех сметает лавиной - чего бы с ними не случилось, если бы не его промах - и он даже не пытается им помочь ".

"Вы думаете, губернатор мог бы дважды подумать, прежде чем назначить его?"

"Я знаю, если бы я был Джаддом, я бы беспокоился об этом”. Он начал перекладывать вещи на столе, что-то ища. “Черт, я что, кетчупа не взял?"

"Для пиццы?"

"Ты что, издеваешься надо мной? Для цыпленка. Ах, ” сказал он и разорвал пакет, который лежал под краем его подноса. Он сделал из него лужицу на краю своей тарелки, воткнул в нее кусочек куриного бедра и от души откусил. “Два допроса, два подозреваемых”, - размышлял он, жуя. “К тому времени, как я поговорю с остальными тремя, у меня, вероятно, будет пять".

Гидеон кивнул. “Это почти наверняка должен быть один из людей, с которыми он встречался, не так ли? Никто другой здесь не имел с ним никакого отношения. О которых мы знаем ”, - сказал он, подумав.

"Да. Конечно, возможно, что кто-то зашел извне, сделал это и снова скрылся, но это маловероятно. Им пришлось бы добираться самолетом, либо до Густавуса, либо прямо до бухты Бартлетт на гидросамолете. Довольно сложно сделать это незамеченным ".

"И довольно сложно незаметно бродить по домику в поисках комнаты Тремейна, когда гостей всего несколько и все знают друг друга в лицо".

"Это верно. Я получил первоначальные заявления от всех них, вы знаете. Никто не видел незнакомцев. Никто не видел никаких тел. Они все вместе поужинали - ожидая Тремейна, который так и не появился, - а затем около семи начали расходиться по своим комнатам. Так они сказали. Ширли Янт читала перед камином до половины девятого, потом она тоже пошла в свою комнату. Никто больше не выходил до сегодняшнего утра ".

"Ну, это сделал один человек".

"Верно".

Некоторое время они занимались своей едой, глядя в окно на лес из молодой ольхи и болиголова, пара пестрых птиц размером с индейку, которые вились вокруг леса, безучастно блуждали среди деревьев. "Синие куропатки", как сказала Джули, они были. День стал таким мрачным, что в комнате горел свет.

"Неужели здесь никогда не светит солнце?” Сказал Джон.

Гидеон рассмеялся. “Ты здесь всего четыре часа".

"Здесь так же плохо, как в Сиэтле”, - пробормотал Джон, намазывая каплю кетчупа на покрытый толстым слоем теста кусок курицы, который невозможно идентифицировать (если предположить, что под слоем фритюра была курица). Он жевал с безмятежным наслаждением, его мускулистые челюсти медленно работали. “Они посылают другого агента работать со мной. Он вылетит сегодняшним самолетом. Джулиан Минор. Помнишь его?"

"Разве он не был с тобой во время убийств на озере Квино?"

"Это тот самый".

Гидеон вспомнил чернокожего мужчину средних лет, компетентного и методичного, в очках без оправы, с аккуратными седеющими волосами и пухлым, аккуратным, в тонкую полоску лицом довольного налогового бухгалтера. И чопорный, анахроничный лексикон прямиком из эпохи целлулоидных воротничков: “Как бы то ни было...” “Я понимаю вашу точку зрения...” “Так и так..."

"Я помню его”, - сказал Гидеон.

"Ну, он уверен, что помнит тебя".

"Он когда-нибудь простил меня?"

"Что тут прощать? Только потому, что ты оставила его готовить гниющий кусок трупа в кастрюле на плите в течение трех часов?"

"Два часа”, - сказал Гидеон.

В остальном описание Джона было точным. В реке был найден гниющий человеческий тазобедренный сустав, и Гидеону пришлось отваривать кусочки плоти с костей с помощью антиформина и раствора гидроксида натрия. Но ему нужно было куда-то идти, и каким-то образом бедный Джулиан Майнор, с аккуратно отогнутыми манжетами белой рубашки, застрял с задачей периодически помешивать жирную кашу длинной деревянной ложкой. Как ведьма в "Макбете". После этого он предоставил Гидеону много места.

"Ну, на этот раз не будет никаких приготовлений по дому”, - сказал Гидеон. “Люди из криминалистической лаборатории закончили?"

"О, да, они ушли. Как и тело. доктор Ву тоже. Хочешь угадать, что они искали и не нашли?"

"Отпечатки пальцев?” Сказал Гидеон через мгновение.

"Хорошая догадка. О, там было много скрытых элементов на стенах, вешалках для полотенец и прочем; они, вероятно, появились несколько недель назад ".

"Годы".

"Отпечатки пальцев не сохраняются годами. Разве ты этого не знал?” Гидеон сердито посмотрел на него.

"В любом случае”, - бодро сказал Джон, “ручка входной двери была стерта - на ней не было ничего, кроме отпечатков пальцев горничной - и ручка на шкафу, и ботинки Тремейна, и несколько других вещей. Убийца был осторожен.” Он доел кусок курицы и вытер пальцы салфеткой. “Угадай, чего еще они не нашли".

Гидеон покачал головой. “Понятия не имею".

"Книга Тремейна”, - сказал Джон. “Рукопись".

Гидеон отложил кусок рулета, который он намазывал маслом. “Может быть, он хранил это в сейфе отеля".

"Нет“, - я проверил."

"Ну, где-то должны быть другие копии, Джон. У него не было бы только одного. Может быть, он оставил одну дома. Может быть, у его издателя есть черновик."

"Ничего хорошего”. Джон рассказал ему о двух телефонных звонках, которые он сделал в Лос-Анджелес. Он поговорил с Валери Кауфман, редактором Тремейна в "Джавелин Пресс", и с Талией Лундквист, его агентом. Оба сказали, что у них нет копий рукописи и они никогда ее не видели. Более того, ни один из них точно не знал, что в нем было.

Джон покачал головой. “Ты в это веришь? Джавелин заплатил ему полмиллиона долларов, не зная, о чем была книга?"

"Я не думаю, что это так уж необычно, Джон, особенно для знаменитого автора".

"Ты шутишь. Так ли это бывает, когда ты что-то пишешь?"

Гидеон рассмеялся. Опубликовав один чрезвычайно эзотерический учебник для выпускников и несколько десятков научных статей и монографий, он мало что знал об авансах в полмиллиона долларов. Или любого другого рода авансы.

"Не в моем стиле письма”, - сказал он. “Американский журнал физической антропологии привлекает своих авторов славой, а не золотом. И сначала я должен прислать подробные тезисы. Но я бы подумал, что кто-то вроде Тремейна был бы в другой лиге. Все, что он написал, было бы настолько близко к гарантированному бестселлеру, насколько это возможно ".

"Да. Ну, Javelin знает, что это об экспедиции и что там есть кое-какие сенсационные материалы, которые никогда раньше не выходили ”. Он достал свой блокнот и открыл его. “Разногласия и ревность среди экипажа, открытый конфликт...” - Он поднял взгляд. “...и убийство”.

Гидеон отложил вилку. “Убийство? Значит, они действительно знают ..."

Джон покачал головой. “Все, что они знают, это то, что произошло убийство. Это было все, что он им сказал ".

Не то, кто был убит, или кем, или как, или почему. Эти мелочи, которые он предпочитал держать при себе. Но для Джавелина этого было достаточно. Теперь, конечно, после смерти Тремейна - сенсационной смерти - они сами отчаянно нуждались в копии.

"Где-то должен быть один”, - сказал Гидеон. “Не могу поверить, что у него не было резервной копии".

"Если он и сделал, никто этого не видел. Из того, что я слышал, он был немного параноиком по поводу копий ".

Раздался шквал взволнованных ударов в дверь. “Инспектор! Инспектор!"

Джон посмотрел на Гидеона. “Господи, что теперь?"

"Звучит как Эллиот Фиск”, - сказал Гидеон.

Это было. “Я хочу сообщить о преступлении”, - выпалил дантист, когда Джон рывком открыл дверь.

"Что случилось?"

"Мой дневник украден! Ну, не мой дневник, а мой дневник. Ну, не мой дневник..."

Джон отступил от двери. “Почему бы вам не войти и не присесть, доктор Фиск?"

"Я не хочу садиться”, - раздраженно сказал Фиск, но все равно вошел и сел на стул, который Джон использовал для опоры ног. Он взглянул на Гидеона и с отвращением посмотрел на недоеденный ланч. “Я хочу, чтобы ты кое-что сделал”, - сказал он Джону. “Это был дневник моего дяди".

"Твоим дядей был Стивен Фиск?” Джон развернул другой стул задом наперед и сел, скрестив руки на спинке.

"Да, конечно".

"И это был его личный дневник, который он вел?"

"Да, да, конечно”. Он ерзал от нетерпения. “Во время экспедиции. Он перешел к моему отцу вместе с его имуществом, когда он умер. Мой отец был его братом".

"Ага. Что заставляет вас думать, что это было украдено?"

"Я не думаю, что это было украдено; это было украдено. Синяя записная книжка, похожая на дневник. Он был со мной в столовой этим утром, когда я завтракал с остальными. Я оставила его на своем стуле, когда пошла за профессором Тремейном. Это было тогда...” Его веки дрогнули. “Ну, ты помнишь".

Джон кивнул.

"Когда я понял, что оставил это и вернулся позже, его там не было".

"Ты проверил у ..."

"Я проверил у прислуги. Они этого не видели. И с остальными. Все они утверждали, что не видели этого ".

"Ты уверен, что он был у тебя с собой? Ты смотрела в своей комнате?"

"Он был у меня с собой. Я принес это для сеанса, который мы должны были провести ”. Он решительно покачал головой. “О, это было украдено, все верно".

"Ага. Кому могло понадобиться красть дневник твоего дяди?"

"Ширли Янт”, - быстро ответил Эллиот.

"И почему только Ширли Юнт захотела бы это сделать, сэр?"

"Не относитесь ко мне снисходительно, инспектор”, - огрызнулся Фиск.

"Извини”, - дружелюбно сказал Джон. “Как ты думаешь, почему она взяла это? И я не инспектор."

"Потому что она боялась того, что было в нем, естественно. Она боится, что мой дядя сказал правду о ее невыразимой сестре. И он сделал. О, он, конечно, сделал."

"Ее сестрой была Джослин Янт? Невеста Стивена?"

Джон знал больше, чем рассказывал Фиску; ему просто нравилось слышать вещи по нескольку раз. Гидеон уже рассказал ему о гневной перепалке, которую он услышал между Фиском и Ширли Янт накануне.

"Да, и она была как камень у него на шее. Стив заслуживал лучшего, чем она. Он был блестящим учеником ”. За его бородой бледные губы растянулись в ехидной улыбке. “, что Тремейн понял слишком хорошо. Стив выполнил всю работу, а великий Тремейн взял на себя всю издательскую работу - разумеется, без всяких похвал. Это все тоже есть в дневнике. О, да. С проверкой. Ты бы видел лицо Тремейна -"

"Какое это имеет отношение к Ширли Янт, доктор Фиск?"

Фиск взбешен тем, что его прервали. “Я собирался сказать тебе до того, как ты сбил меня с пути. Ее сестра была шлюхой. Могу я выразиться еще яснее?"

"Вы сами знали Джослин Янт, доктор?"

"Ну, нет, на самом деле я ее не знал. Но все это есть в дневнике ".

"И ты думаешь, Ширли украла его, чтобы защитить память о своей сестре?"

Фиск повернулся к Гидеону с легкой гримасой раздражения. По крайней мере, Гидеон думал, что это моу. “Разве я только что не сказал это?"

"Я полагаю, ты так и сделал”, - сказал Джон со спокойной улыбкой. “Откуда ей знать, что было в дневнике?"

"Все знали. Я рассказал им об этом вчера днем. Это всплыло во время встречи ".

"Если бы они знали об этом, и если бы они были с тобой в столовой этим утром - они были, не так ли?.."

"Да", - сказал Фиск, устремив умоляющий взгляд к небесам. “Боже мой, сколько раз я должен это повторять? Я бы хотел, чтобы ты записал это, если не можешь вспомнить ".

"Тогда откуда ты знаешь, что это была Ширли?” Сказал Джон тем же спокойным голосом. “Почему не один из других?"

Гидеон восхищался его невозмутимостью. Джон точно не отличался вспыльчивостью, но и не был самым сдержанным из мужчин, по крайней мере, не в тех многочисленных жарких дискуссиях с размахиванием руками, которые у него были с Гидеоном на протяжении многих лет. Однако это был бизнес, и это явно делало его другим. Кроме того, Джон провел больше часа с доктором Ву тем утром; Эллиот Фиск был детской забавой по сравнению с ним.

Все равно, подумал Гидеон, если бы это был я, я бы уже пнул этого парня.

"Это была Ширли Янт”, - настаивал Фиск. “Теперь ты собираешься что-то с этим делать, или мы так и будем сидеть здесь, обсуждая это весь день?"

"Мы что-нибудь сделаем с этим, сэр. Я ценю, что ты рассказал мне об этом. Я буду на связи ".

Фиск снова посмотрел на Гидеона. “Я так понимаю, меня увольняют".

Джон добродушно рассмеялся и открыл ему дверь, затем вернулся и взял последние кусочки курицы.

"Джон”, - сказал Гидеон. “Я думаю, ты на самом деле смягчаешься".

"Именно так они учат нас делать это в академии”. Он с удовольствием вгрызся в кость крыла, выискивая и находя зубами последние неподатливые кусочки мяса. Он сидел у основания позвоночника, закинув ноги на другой стул. “Но внутри я - масса кипящего напряжения".

"Я могу это видеть. Это ужасно ”. Гидеон доел последний кусочек лосося, отодвинул тарелку и открыл крышку на своем кофе. “Ты думаешь, кто-то действительно украл его дневник?"

"Кто-то, да. Может быть, даже Ширли, Но не для того, чтобы защитить память о ее сестре. “Я не могу этого видеть. Почему ее должно волновать, что Стив Фиск написал в своем дневнике много лет назад?” Ногтем мизинца он вцепился в кусочек курицы, зажатый между его нижними резцами. “Почему кто-то должен, если на то пошло?"

"Я не знаю. Хотя, держу пари, это как-то связано с убийством."

"Могло быть. Кто бы ни убил Тремейна ..."

"Не то убийство; то, что в 1960 году".

"Как ты до этого додумался?"

"Ну, подумай об этом: вчера мы выяснили, что кто-то был убит на том леднике ..."

"Ты разбираешься. Меня нервирует, когда ты становишься скромным ".

"- и в течение нескольких часов единственный оставшийся человек, который был там, задушен, и его описание этого исчезает. Затем этим утром единственный другой отчет об опросе того времени, о котором мы знаем, также исчезает. Это не может быть совпадением. Отношения должны быть ”. Закон взаимосвязанного обезьяньего бизнеса, как назвал это его старый профессор и друг Эйб Голдстайн.

"Может быть, а может и нет. Двадцать девять лет - это давно. Возможно, Тремейна убили по какой-то причине, о которой мы ничего не знаем; похоже, у него не было проблем с тем, чтобы выводить людей из себя. И, возможно, дневник Фиска украли по совершенно другой причине. Давайте оставим наши варианты открытыми ”. Он разломил свой пончик пополам и осмотрел внутренности, очевидно, найдя их удовлетворяющими.

"Позвольте мне спросить вас еще кое о чем, док. Может быть, мы сможем немного сократить число наших подозреваемых. Смогла бы женщина привести тело Тремейна в подобное положение? На самом деле поднять его с пола и привязать ремешки к крюку?"

Гидеон откинулся на спинку стула, размышляя. “Ну, это две довольно здоровенные женщины, о которых ты думаешь. Анна Хенкель, должно быть, весит сто шестьдесят; Ширли больше. Тремейну было всего сто тридцать пять или около того. Вы получили бы массу преимуществ, натянув ремешки поверх перегородки, а затем обернув их вокруг крючка по ходу движения. И тело не висело бы свободно, оно было бы прислонено к перегородке. Это бы помогло ".

"Так ты говоришь "да"?"

"Я говорю, что да".

Джон медленно раскачивался взад-вперед на задних ножках своего стула. “Знаешь, это грустно. Несколько лет назад мы могли бы сразу исключить дам. Женщины не душили людей. Яд, конечно. Оружие, тебе лучше поверить в это. Но никаких удушений, никаких ножей, никаких пыток, никаких увечий. Мальчик, ” сказал он с усталым вздохом, “ времена изменились. Ну, а как насчет Фиска? Он не совсем здоровенный. Смог бы он поднять Тремейна?"

"Я думаю, да, Джон. Похоже, что на данный момент нам придется остаться с пятью подозреваемыми ".

"Что это за ‘мы’, док? Мы просто ведем беседу, вот и все. Это моя работа, а не ‘наша’."

"Конечно, это твоя работа. Ты тот, кто начал говорить о ‘мы’. Что я знаю о раскрытии убийств?"

"Да, конечно, ты всего лишь простой костяной человек, верно?” Джон с сомнением посмотрел на него. “Док, я хочу, чтобы вы дали слово, что сконцентрируетесь на костях. Ты раскроешь это убийство, я раскрою это убийство. Это сделает нас обоих счастливыми. И мой босс тоже ".

"Прекрасно".

"Я серьезно. И я хочу знать, что ты делаешь на каждом шагу этого пути. Я главный, понимаешь?"

"Я сказал, хорошо".

"Это не включает в себя хождение повсюду и проведение ваших собственных небольших интервью с Джаддом или Хенкелем, или кем-либо еще. Или возиться с..."

"Джон, я не полный идиот".

Ноги Джона оторвались от стула. “Да, это ты! Когда дело доходит до этого, ты такой! Послушай, я тебя знаю. Ты думаешь, что знаешь все обо всем. Ты суешь свой нос во все, ты ввязываешься туда, где тебе нечего делать, ты всем усложняешь жизнь. Мой чертов босс был прав насчет тебя.” Он рубил воздух обеими руками, больше похожий на Джона, которого знал Гидеон. “Ну, сделай мне одолжение и держись подальше от этого, черт возьми!” Последовала долгая пульсирующая тишина, пока он сердито смотрел на Гидеона.

Гидеон изучал своего друга в ответ. “С другой стороны, ” рассудительно сказал он, “ возможно, ты так и не смягчилась".

Раздражение Джона продержалось еще секунду, затем дрогнуло и ускользнуло, как осколки разбитого зеркала. Он выдохнул с трудом сдерживаемый вздох, снова откинулся на спинку стула и рассмеялся. “Док, док, кто-то здесь убийца. “Я не хочу, чтобы ты выводил его из себя, я не ... Ах, черт, я не хочу видеть, как тебе причиняют боль, это все, о чем я беспокоюсь".

Гидеон похлопал его по предплечью. “Я знаю это, Джон. Я никогда не думал ни о чем другом. Я сосредоточусь на костях, обещаю. Что вы имеете в виду, говоря, что ваш босс был прав насчет меня?"

"Неважно, ты не захочешь знать”. Он посмотрел на часы и встал. “Нужно кое-что сделать. Встретимся с тобой и Джули за ужином?"

"Э-э, я не думаю, что нас здесь будет".

"Ты не собираешься быть в Глейшер-Бей?"

"Нет, я планировал успеть на шестичасовой самолет в Джуно. Если я смогу убедить Джули прогулять денек, я возьму ее с собой. Мы вернемся завтрашним рейсом".

"Что в Джуно?” Подозрительно спросил Джон.

"Антрополог, который работал над этими костями в 1964 году. Я хочу сравнить с ним свои впечатления ".

"Мм”, - сказал Джон. “Я думаю, в этом есть смысл".

"Будут ли какие-либо проблемы с тем, что я заберу фрагменты с собой? Это было бы подспорьем ".

Джон снова сел. “Я не знаю, док, это может быть проблемой. Это улика, особенно этот кусок черепа. Сказать по правде, я даже не слишком заинтересован в том, чтобы просто находиться в безопасности парковой службы здесь, наверху. Я был бы счастливее, если бы это было где-нибудь в комнате для хранения улик ФБР ".

"Ну, разве в Джуно нет офиса ФБР? Я мог бы оставить это для тебя ".

"Это не совсем кошерно".

"Я знаю, но мы не совсем в Сиэтле, где повсюду агенты и курьеры".

Джон помолчал, затем принял решение. “Ладно. Возьмите это с собой и оставьте в офисе агентства по проживанию. Федеральное здание, девятый этаж. Я дам им знать, что ты придешь ".

"Хорошо, я так и сделаю".

Джон снова встал и потянулся, затем указал пальцем на Гидеона. “Потеряешь это, умрешь".

"Спасибо за вашу уверенность”, - сказал Гидеон.

"Только не облажайся. Эй, ты собираешься есть этот брауни или нет?"

"Я чертовски прав”, - сказал Гидеон и схватил его с тарелки, прежде чем Джон успел схватить.

****

Ширли Янт остановила их на променаде снаружи, встав прямо у них на пути, руки на бедрах, локти подбоченясь, ноги расставлены. Внушительная фигура.

"Я так понимаю, этот маленький пердун говорит, что я украл его дневник".

"Да. мэм, можно и так сказать”, - сказал Джон.

Она уставилась на Джона, почти глядя ему в глаза. “Ну, я этого не делала”, - сказала она.

Глава 15

Ежедневный перелет с пересадкой между Джуно и Густавусом, несомненно, является одним из самых зрелищных перелетов на реактивном самолете в Америке. Направляясь на юго-восток, в сторону Джуно, вы покидаете плоскую равнину Густавус, слева от вас поворачивает Глейшер-Бей, быстро поднимаетесь над Ледяным проливом и громоздящимися зелеными горами Чилкат и пролетаете над Внутренним проходом. Внизу, в тускло-голубой воде, находятся тысячи покрытых лесом необитаемых островов архипелага Александра, а в нескольких милях к востоку вздымается сверкающая белая цепь Пограничного хребта. За ними, в Британской Колумбии, виднеется еще более величественная, более белая масса большого Берегового хребта, простирающаяся вне поля зрения на север и юг. Ближе к концу полета открывается вид на обширное ледяное поле Джуно (больше, чем штат Род-Айленд, сообщает пилот по громкой связи), и, наконец, когда самолет разворачивается и снижается в направлении аэропорта Джуно, открывается колоссальная замерзшая река, которая представляет собой ледник Менденхолл, впечатляющий даже после залива Глейшер.

И все это за двенадцать минут эфирного времени в самолете 727, который никогда не поднимается выше четырех тысяч футов над землей и, кажется, парит между двумя аэропортами, как дирижабль с крыльями. Немногие пассажиры делают что-либо в течение двенадцати минут, но пялятся в окна, лишившись дара речи. Но Джули и Гидеон даже не взглянули вверх, не перестали разговаривать.

Они не переставали разговаривать с тех пор, как он встретил ее лодку на пирсе в начале пятого, и на то, чтобы убедить ее прогулять денек, ушло всего тридцать секунд. Попытка объяснить, что происходит, заняла оставшиеся два часа, даже с помощью Джона по дороге в Густавус. Неудивительно. Когда она отправилась в путь тем утром, единственной загадкой был проколотый череп 1960 года, и этого было достаточно. Но к тому времени, когда Гидеон увидел ее снова девять часов спустя, Тремейн была найдена мертвой; рукопись исчезла; Бертон Ву пришел, сделал свои заявления и ушел; дневник Эллиота Фиска был украден; и темные, старые мотивы всплывали на поверхность, как шипучка в стакане алка-Зельцер.

Это был адский день.

"Итак, какова ваша рабочая гипотеза?” - Спросила Джули, когда колеса коснулись земли. “Что Тремейна убили, чтобы заставить его молчать о другом убийстве?"

"У кого есть рабочая гипотеза?” Гидеон откинулся на спинку сиденья, преодолевая напряжение от обратного толчка, когда самолет коснулся земли, и подождал, пока стихнет рев двигателя. “Но если бы у меня был один, я думаю, это было бы все".

"Но кто вообще мог знать, что там произошло, кроме Тремейна? Все остальные были убиты в... ” Она сделала одну из своих жалких попыток щелкнуть пальцами. “Я забыл. Джон думает, что доктор Джадд, возможно, на самом деле не был настолько болен, что он, возможно, последовал за ними туда и сам убил Стивена Фиска, а затем выбрался обратно до схода лавины ".

"Нет, это просто внешняя возможность. Я не думаю, что он действительно верит в это ".

Джули отстегнула ремень безопасности, когда самолет подкатился к остановке, и встала.

"Что ты думаешь?"

"Я тоже не думаю, что это слишком вероятно”. Он расстегнул ремень безопасности, потянулся и тоже встал. “О чем мы говорим..."

Ее рука разжалась. “Гидеон..."

Но она опоздала. Выпрямляясь, он ударился головой о верхнюю полку. “Черт!"

"Это просто потрясающе”, - сказала она. “Ты делаешь это каждый раз. Ты никогда не промахиваешься. Какой-нибудь антрополог-физик через пятьсот лет, вероятно, сойдет с ума, пытаясь выяснить, как твой череп стал таким бугристым."

Поморщившись, Гидеон потер голову. “Спасибо за вашу заботу”, - проворчал он и посмотрел на свою руку. “Во всяком случае, без крови".

Вспышка беспокойства пробежала по ее лицу, словно тень. “С тобой все в порядке, не так ли?"

"Конечно, ” сказал он с быстрой улыбкой, “ я заработал мозоль там много лет назад”. Он потянулся к их сумкам и сжал ее руку, когда они выходили из почти пустого самолета. Джули сжала в ответ.

"В любом случае, ” сказал он, - что бы мы сказали, что Джадд сделал? Пробирался за ними по леднику? Вы не сможете незаметно перебраться через ледник, как Тирку, по крайней мере, незамеченным. Итак, если бы не случайная лавина, которую он не мог предсказать, было бы три свидетеля убийства или, по крайней мере, три человека, которые видели его там."

Джули кивнула. “Это так. И сам Тремейн был прямо там. Почему он молчал об этом все эти годы? Из того, что сказал Джон, между ними двумя не было никакой потерянной любви ".

Они вошли в здание терминала ("Вытирайте ноги”, - гласила обязательная табличка на двери), прошли мимо чучела белого медведя высотой в десять футов, которым встречают прибывающих пассажиров, и вышли под туманный моросящий дождь.

Пятнадцатиминутная поездка в центр города была совершена в Джуно на версии лимузина для аэропорта, старом школьном автобусе, выкрашенном в синий цвет, с надписью MGT (для перевозки по леднику Менденхолл) на боку. Маршрут пролегал через водно-болотные угодья Менденхолла, унылую илистую равнину, оставленную отступающим ледником, затем вдоль канала Гастино, единственного пути Джуно к Внутреннему проходу и внешнему миру. Как и в случае с Глейшер-Бей - как и на большей части прибрежной Аляски - единственными путями в столицу штата или из нее были воздушные и водные. Единственное шоссе из Джуно вело на тридцать шесть миль к Оук-Бей. И обратно.

Когда они прошли три квартала от автобусной остановки до старого отеля Baranof в этот унылый, дождливый поздний полдень, Джуно выглядел как изолированный аванпост, которым он и был, неуютно забившийся в свой узкий фьорд у подножия огромной горы Джуно. Огромные снежные поля цеплялись за крутые склоны горы прямо над ними, казалось бы, готовые вырваться на свободу и обрушиться им на головы при следующем сильном бризе. Даже тяжелое небо, казалось, давило на маленький городок; дождь капал из слоя низко нависших облаков, которые скрывали вершины окружающих гор, закрывая фьорд подобно оловянной крышке.

Сам город выглядел соответственно подавленным перед лицом этой угрюмой, угрожающей природы. Уличные фонари начала века на Франклин-стрит горели мрачным желтым светом, туристические магазины, которые были основными арендаторами деревянных зданий с фальшивыми фасадами в стиле "фронтир", были закрыты и погружены в темноту, уличное движение было минимальным, залитые дождем тротуары почти пусты. Открыты были только бары - the Red Dog Saloon, the Sourdough, Mike's; открытые и шумные, если судить по звукам. Случайная группа из двух или трех мужчин, в основном в куртках и резиновых сапогах, протискивалась через одни вращающиеся двери и, поколебавшись, проходила полквартала до следующей.

"Никогда не приходи в незнакомое место ночью на пустой желудок” было первым правилом Эйба Голдстейна на занятиях по технике антропологической работы в полевых условиях. “В темноте и при низком уровне сахара в крови новые места не кажутся такими уж горячими".

Ну, было не совсем темно, всего лишь середина долгих северных сумерек, но с обеда прошло шесть часов, и Джуно, славящийся своей красотой, не выглядел таким уж жарким.

"Если бы не бетонные тротуары, ” сказала Джули, придвигаясь к нему ближе, “ мы могли бы оказаться в 1890 году”. Похоже, у нее тоже был низкий уровень сахара в крови.

Они потратились на бронирование номера в "Бараноф", великолепном отеле "Старая вдова Джуно", и их настроение поднялось, когда они вошли. Полированные деревянные панели, светильники в стиле ар-деко, зеркала в золотых рамах, картины маслом, рояль в вестибюле.

Цивилизация. С 1890 по 1935 год.

Они зарегистрировались, поднялись в свой номер (из динамика лифта звучал концерт Моцарта для валторны), вымылись и вернулись в Bubble Lounge, чтобы выпить. Их заказ на сухие манхэттенские оладьи, которые казались как раз подходящими для 1935 года, принял официант в смокинге, который поклонился, когда получил их.

Джули рассмеялась. “Я просто подумал. Это именно то место, которое Джон ненавидит, не так ли?"

"Джон ненавидит любое место, где официанты одеваются лучше, чем посетители".

Янтарные напитки в граненых коктейльных бокалах были аккуратно расставлены на столе с очередным поклоном.

"Возвращаясь к доктору Джадду”, - задумчиво сказала Джули. “Предположим, мы немного изменим посылку".

"Прекрасно. У нас была предпосылка?"

"Что, если Джадд убил его не до схода лавины, а после?"

"После схода лавины?” Гидеон оторвал взгляд от своего первого глотка. Все было в порядке, но это заставило его вспомнить, почему сухие манхэттенские брюки вышли из моды. “Но Фиск был бы уже мертв".

"Почему он должен был быть уже мертв? Тремейн был в лавине, и он не был мертв. Может быть, Джадд поднялся туда, нашел Фиска без сознания или умирающим и прикончил его топором.” Она удивленно покачала головой. “О чем я говорил до того, как встретил тебя?"

"После схода лавины”, - медленно повторил Гидеон. “И почему я об этом не подумал? Почему Джон этого не сделал?"

Она улыбнулась, довольная. “Ты этого не сделал?"

"Это никогда не приходило нам в голову. И это ответило бы на множество вопросов. Но..."

"Ах”, - сказала она печально.

"Ну, все еще оставался бы вопрос о том, почему Тремейн держал это при себе все это время".

"Он бы ничего об этом не знал. Вероятно, он был без сознания. Он упал в расщелину, помнишь?"

На мгновение Гидеон почти подумал, что у нее что-то есть. “Нет. Зачем было убивать Тремейна сейчас, если он ничего не видел?"

"Um. Да, это проблема. Может быть, Джон сможет с этим разобраться ".

"И о чем же таком сенсационном собирался написать Тремейн, если он не знал об убийстве? Если подумать, он действительно знал об убийстве, потому что упомянул об этом своему издателю."

"Что ж, ” мрачно сказала Джули, - я не вижу, чтобы вы с Джоном придумали что-то лучше".

"Вот тут ты точно права”, - согласился он и сделал еще один глоток, начиная расслабляться.

Они снова перебрали возможности: ревнивый Стивен Фиск в роли убийцы с Джеймсом Праттом в качестве жертвы; задумчивый, мстительный Пратт в роли убийцы с Фиском в качестве жертвы; униженный Джадд в роли убийцы с Фиском в качестве жертвы - или, может быть, Пратт в качестве жертвы. То, что пока не выявился мотив, еще не означало, что его не было. И, конечно, Тремейн в роли убийцы, а либо Фиск, либо Пратт в роли убийцы.

"Приятное приветствие”, - сказал он.

"И не забудь о Джослин Янт”, - добавила Джули. “Если бы она была такой же большой, как ее сестра, она могла бы неплохо размахивать топором".

"Это правда. И да, она была большой. Но зачем ей хотеть кого-то убить?"

"Потому что она была сыта по горло. С собственническим, жестоким парнем с одной стороны, и каким-то жутким парнем, увивающимся за ней с другой, я бы не стал ее винить. За то, что сыт по горло, я имею в виду."

"Это возможно”, - сказал Гидеон, как мне показалось, в пятидесятый раз за день. Он медленно вращал свой стакан на столе. “Нам просто нужно больше данных. Мы больше ничего не можем сделать с тем, что у нас есть ".

"Ты получишь это”, - сказала Джули. “Вот почему мы здесь, верно?"

"Это, и потому что я подумал, что нам не помешал бы небольшой отпуск. Из нашего отпуска”. Он был рад, что попросил ее прийти, рад побыть с ней наедине. Он смотрел, как она потягивает свой напиток, смотрел, как ее маленькие, квадратные, умелые, сексуальные руки обнимают стакан, смотрел на влагу, блестящую на ее губах.

"О-о”, - сказала Джули.

"Что?"

"Я узнаю этот взгляд",

"Какой взгляд?” Но, конечно, она была права. “Это любовь”, - сказал он ей.

"Это не любовь. Я знаю любовь, и это не все ".

"Конечно, это так. Ну, отчасти, так оно и есть. ” Он наклонился ближе. “Э-э, не думаю, что я мог бы заинтересовать тебя кое-какими супружескими делами перед ужином?"

"На самом деле я думал о том, чтобы принять душ перед ужином".

"Ну и дела, я тоже".

"Я полагаю, - сказала она, - если бы мы сделали это вместе, это сэкономило бы время".

"И вода”, - указал Гидеон.

"О, ну”, - сказала Джули, отодвигая свой стул, “в таком случае..."

****

"Я не знаю, сколько времени мы сэкономили”, - сказала Джули из ванной. Она все еще возилась со своими волосами, которые, казалось, каким-то образом намокли под струями душа.

"Я знаю, мы точно не сэкономили мыло”, - сказал Гидеон из спальни. “Или вода, не то чтобы у Джуно, похоже, были большие проблемы с водой".

"Дождь все еще идет?"

"Я так не думаю”. Он подошел к окну. “Нет, это прекратилось. Вау, посмотри на это ".

Она пришла, чтобы присоединиться к нему. “Вау”, - согласилась она.

Их номер на восьмом этаже выходил окнами на город и канал Гастино. Огромный круизный лайнер цвета полуночной синевы только что бросил якорь; изящный, величественный пятипалубник с большими квадратными окнами в стиле дома вместо иллюминаторов. Четыре небольших катера, непрерывно курсируя взад-вперед между кораблем и берегом, высаживали пассажиров на пирс у подножия Франклин-стрит.

И Джуно оживала, чтобы поприветствовать их, как механическая игрушка, которую кто-то только что подключил. Они почти могли слышать скрип приводимых в действие шестеренок. Улица Франклина пришла в движение, когда передовые отряды с корабля пробирались по ней, осторожно и несколько подозрительно. (Они прибыли на пустой желудок?) В магазинах замигали огни ("Ювелирные изделия из золотых самородков”, “Подарки за полярным кругом”, "Торговая почта Аляски"), возле ресторанов были расставлены столики на тротуарах, и весь центр города внезапно, казалось, наполнился шумом и жизнью.

Может быть, и хулиганистый, но в то же время жизнерадостный и гостеприимный. Даже гора начинала выглядеть дружелюбно. Они отказались от своего плана поесть в сдержанном и элегантном Gold Room Баранофа и вернулись в ныне оживленные 1890-е годы в поисках типичной аляскинской кухни.

****

Они оказались в Armadillo Tex-Mex Cafe на Саут-Франклин, в душном, обалденном, по-домашнему уютном заведении с пластиковыми красно-белыми скатертями, официантками в джинсах и фартуках и чучелом семифутового кактуса сагуаро у двери. Джону бы это понравилось, они согласились.

За удивительно вкусным фахитас с фасолью (владелец оказался из Остина) они вернулись к той же старой теме, не зная, как они к этому пришли.

"Я не думаю, что мы должны полностью забывать о Тремейне”, - сказала Джули. “То, что позже он покончил с собой, вряд ли доказывает, что он этого не делал".

"Так Джон указал. Но зачем ему хотеть убить Пратта или Фиска?"

"Пратт, я не знаю. Но разве ты не говорил, что он крал идеи Фиска? Может быть, он думал, что если Стив умрет, ему это сойдет с рук легче ".

"За исключением того, что я не вижу, чтобы он планировал сделать что-то подобное на леднике, в присутствии двух других. Нет, это должно было произойти спонтанно ".

"Ну, может быть, так оно и было. Возможно, Тремейн сделал это после схода лавины. Возможно, двое других были убиты в этом, и Стивен был ранен, а Тремейн увидел свой шанс и вроде как подтолкнул его ".

"В великое запределье”, - сказал Гидеон. “Не-а. Согласно газете, обе руки Тремейна были сломаны. Плюс проломленный череп и сломанная нога и несколько других мелких неприятностей. Он никого не бил ледорубом. Не после схода лавины."

"Крысы”, - сказала Джули.

Крыс был прав. Кусочки просто не складывались вместе, чтобы составить целостную картину. Он больше не верил, что Тремейн был убийцей, какой бы приятной ни была эта мысль. Возможно, он был сообщником. Скорее всего, свидетель. Конечно, он что-то знал об этом, и его убили из-за этого. Так постановил Закон взаимосвязанного обезьяньего бизнеса. Или, если не предписано, настоятельно рекомендуется. Пока все шло хорошо, но именно там все пошло наперекосяк. Если не Тремейн, убийцей должен был быть кто-то из других людей на леднике. Но они все умерли. Так кого это волновало настолько, чтобы убить его из-за этого почти тридцать лет спустя? Кто, кроме него, вообще мог знать, что произошло?

Вернуться к Джадду? Джадд, с его притворным комариным укусом, тащится за ними по леднику? Анна? Неужели Анна в конце концов не потратила день на распределение частот, а наняла свой собственный самолет и последовала за ними туда…Он покачал головой. Каждая возможность была глупее предыдущей. И еще больше дырок.

"Я бы хотел”, - сказал он со вздохом, “чтобы мы могли выяснить, кому принадлежит этот фрагмент черепа. Это немного усложняет раскрытие убийства, когда ты не знаешь, кто жертва ".

"Как ты думаешь, профессор Уорринер сможет помочь?"

"Я надеюсь на это. Все, что мы можем сделать, это сравнить новый материал с фрагментами, которые он идентифицировал как фрагменты Пратта и Фиска еще в 1964 году. Если повезет, мы сможем провести какой-нибудь положительный матч. Или положительно исключить одну из них, что было бы так же хорошо ".

"Ты поймешь”, - сказала Джули. “Я абсолютно уверен".

Глава 16

Мистер Пратт, я хотел бы услышать ответ.” Утренние интервью Джона приближались к концу. Он начинал уставать. Слишком много информации, слишком много несвязанных фрагментов. И, может быть, немного переборщил с завтраком. Все эти сложные углеводы вызывали сон. Не говоря уже о Джеральде Пратте.

Пратт подносил спичку к своей трубке, кивая, чтобы показать, что ответ где-то на подходе. Тем временем он затягивался большими глотками дыма и выпускал их обратно, как старая вывеска "Кэмел" на Таймс-сквер. Puh…puh…puh…

Он тянул время? Как ты мог догадаться? Тощий, костлявый Пратт никогда не собирался выигрывать медали за скорость. Джон взглянул на Джулиана Майнора, сидевшего в кресле слева от Пратта. Майнор положил локти на подлокотники кресла, его руки слегка покоились на бедрах, пальцы были растопырены. Поджав губы, наклонив голову, он изучал идеальные полумесяцы на концах своих безупречно подпиленных ногтей. Один носок, похожий на крыло, бесшумно, осторожно постукивал носком по полу.

Если Пратт не скажет что-нибудь в ближайшее время, они все заснут.

"Ответ отрицательный”, - сказал Пратт.

"Нет, что?” Господи, что это был за вопрос?

"Нет, я никогда не слышал, чтобы у Джимми были какие-то проблемы с этим Стивом Фиском. Никогда не слышал, чтобы у него с кем-то были проблемы ".

"У него были некоторые проблемы с инвесторами в Sea Resources".

Пратт спокойно пыхтел. “Это, - сказал он, - был бизнес".

Так оно и было. Джулиан Майнор провел свою обычную тщательную проверку всех причастных, живых или мертвых, и обнаружил, что Джеймс Пратт был больше, чем простым аспирантом в 1960 году. Это было время первой большой паники по поводу холестерина, и Пратт был вовлечен в сомнительную схему сбора ламинарии и переработки ее в таблетки, которые, как предполагалось, снижали уровень холестерина в крови. Пратт и его партнеры, по уши увязшие в долгах, оказались в горячей воде с кредиторами и инвесторами. На момент опроса на них был подан иск, и налоговое управление Сша и прокурор округа Кинг собирались провести расследование. Через два года после смерти Пратта его партнеры, которые предоставили капитал (Пратт предоставил ботаническую экспертизу), заплатили непосильные штрафы и отправились в тюрьму на три года.

"Вы сами занимались морскими ресурсами, мистер Пратт?” Спросил Джон.

"Не я. Джимми был бизнесменом в семье."

"Я так понимаю, вы зарабатываете на жизнь рыбалкой?” Снова работа Джулиана.

"Это верно. Из Кетчикана.” Он поерзал своим длинным телом в кресле, подавая долгожданные признаки жизни. “В основном, горбуша. Иногда немного дружат. Достал мне рабочую лодку из стекловолокна, тридцатичетырехфутовую, с дизельным двигателем, радио, радаром, со всем этим прибамбасом. Большая силовая катушка на кормовой палубе с парой гидравлических катушек. Приспособлены как для ловли жаберной сеткой, так и на блесну."

Джон понял примерно четыре слова из этого, и не только потому, что трубка все это время оставалась в зубах Пратта. Но, по крайней мере, теперь он знал, что парень способен связать более двух предложений подряд, когда говорит о чем-то, что его интересует.

"Без шуток”, - сказал Джон.

Пратт был воодушевлен таким проявлением интереса. “Приспособлен для работы с ярусными снастями, если уж на то пошло”, - добавил он со спокойной гордостью. “Для палтуса. В прошлом году привез 440-фунтовую пушку с Хуны. Меня зовут Инес." Он вынул трубу. “Лодка".

"Мистер Пратт”, - сказал Майнор, беспокойство подтолкнуло его к речи, - “Мне дали понять, что у вас комната рядом с комнатой профессора Тремейна".

"Это верно”. Он смотрел в потолок и загибал имена на пальцах. “Мисс Яунт, я, профессор и доктор Джадд, все в ряд. Не знаю, где остальные."

"Вы слышали что-нибудь необычное в комнате профессора Тремейна прошлой ночью?"

"Необычный?"

"Ты что-нибудь слышал?"

Наступила долгая, очень долгая тишина. “Ну, я действительно слышал какие-то голоса, теперь, когда я думаю об этом".

Джон и Минор оба сели. “Сердитые голоса?” - Спросил Майнор. “Споришь?"

"Просто разговариваю".

"Никаких других звуков?"

"Насколько я помню, нет".

"Ты узнал их?"

"Ну, конечно, это был профессор".

"Под профессором ты имеешь в виду Тремейна?"

"Ну, конечно".

"Кто еще?"

"Просто профессор".

"Ты сказал ‘голоса”, - сказал Джон.

Пратт вынул трубку изо рта и выпустил дым в сторону. “Фигура речи. Все, что я услышал, это как профессор поздоровался. Должно быть, сказал это кому-то ".

Минор нахмурился. “Ты слышал, как он поздоровался? Слово ‘привет"?"

"Ты понял. Я просто собирался в туалет, знаете, перед тем, как лечь спать, и я услышал его голос через стену. Заставили меня подпрыгнуть, потому что мне показалось, что кто-то обращается ко мне ".

"И ничего после приветствия? Больше никаких звуков?” Пратт пожал плечами. “Это когда я спустил воду в туалете".

"Что за приветствие?” Спросил Джон. “Громкий, тихий, испуганный, дружелюбный..."

"Просто привет”. Пратт дважды присосался к трубке, пока добивался дальнейших подробностей. “Довольно тихий, с чем-то вроде вопросительного знака в конце. Знаете, типа: ‘Привет, здесь кто-нибудь есть?’ Единственное, что я услышала от него, это "привет", потому что тогда я ...

"Спустил воду в туалете”, - подсказал Джон.

"Ты понял".

"Ты слышал что-нибудь до приветствия?” Спросил Джон. “Какие-нибудь другие звуки?"

"Нет... Ну, да, я слышала, как он принимал душ. Это то, что ты подразумеваешь под звуками?"

Джон обдумал это. “Вы смогли услышать тихое "привет" за шумом душа?" Может быть, это было не так уж тихо ".

Пратт довольно энергично покачал головой. “Нет, я говорю это неправильно. Я лежал на кровати и услышал, как выключился душ профессора. Трубы издают такой звук - клац-клац - и это как бы пробудило меня от дремоты, и я решил, что пришло время закругляться. Итак, “Я зашла в ванную, чтобы отлить, и вот тогда я услышала это: ‘Алло?"

"Через сколько времени после того, как выключился душ?"

"Может быть, четыре, пять минут. Достаточно долго, чтобы почистить зубы, умыться и сходить в туалет ".

"Примерно в какое время это было?"

"О, может быть, часов в десять".

Десять часов, вероятное время смерти. “Есть ли что-нибудь еще, что ты помнишь?” Спросил Джон. “Звуки потасовки? Может быть, закрывающаяся дверь?"

Пратт улыбнулся. “Нет. Сказать по правде, я не знал, что так много помню, пока вы, ребята, не начали спрашивать ".

И это, несмотря на дальнейшие подталкивания Минора, было все, что он мог сказать по этому вопросу.

"Итак, скажите мне, мистер Пратт, ” спросил Джон, “ почему вы здесь?"

"Мм?” Пратт посмотрел на него с возродившимся интересом, скрестив руки на груди, одной рукой поднося трубку ко рту. “Боюсь, я не понимаю, чего ты добиваешься".

Джон не знал, чего он добивался; только то, что Пратт был там вместо своей сестры, которая изначально была приглашена Javelin Press. И он просто не казался человеком, который охотно проведет неделю, сидя дома и обсуждая рукопись. Особенно в то время, когда лосось все еще шел сильным ходом (а так оно и было, согласно тщательным исследованиям Майнора). Javelin покрывал расходы, но это не компенсировало недельный недополученный доход. А частным рыбакам не платили - время отпуска.

"Насколько я понимаю, ” сказал Джон, “ издательская компания пригласила вашу сестру, но вы предложили прийти вместо нее. Почему?"

"Я не предлагал. Юнис попросила меня об этом ".

"И почему это было?"

"Что ж, ” сказал Пратт со вздохом, - Юнис уже не та, кем она была. Просто не думал, что она готова говорить о том, что Джимми убили и все такое, поэтому она попросила меня прийти вместо нее. Так я и сделал".

"Ты отказался от недельной рыбалки, чтобы быть здесь?"

"Ага".

"Почему? Чего ты надеялся достичь?"

Кончиком трубки Пратт медленно почесал висок. “Будь я проклят, если я знаю".

Казалось, на этом все закончилось, по крайней мере, на данный момент. “А что насчет твоего брата? Что он здесь делал?"

"Мой брат? Я не понимаю..."

"В 1960 году. Почему он был в экспедиции?"

"Ох. Что-то связанное с его школьными заданиями, не так ли?"

"Да, конечно”, - нетерпеливо перебил Майнор, - “но тебе никогда не приходило в голову задуматься, почему он все бросил и согласился приехать сюда на лето, когда у него были серьезные проблемы со своим бизнесом?"

Пратт задумчиво посмотрел на него. “Нет".

"Ну, почему ты думаешь, что он бы это сделал?"

"Трудно сказать. Джимми был своего рода глубоким, понимаешь? Даже будучи ребенком, он всегда любил отвлечься от всего и хорошенько все обдумать. Я помню, там, где мы выросли, в Ситке, был старый дом на дереве - старый упаковочный ящик на дереве - вот что это было, ему, должно быть, миллион лет ... Ну, какого черта.” Он вставил трубку на место.

"Вы знали о его отношениях с Джослин Янт?"

"С тех пор, как я приехал сюда, я слышал об этом. Не знаю, верю ли я всему, что слышу."

"Вы бы сказали, что у него был плохой характер?"

"Я бы не сказал, что диддли-приседает”, - сказал Пратт не столько сердито, сколько упрямо. “Послушайте, мистер, если вы пытаетесь заставить меня сказать, что, возможно, мой брат убил кого-то тогда, вам придется чертовски долго ждать. Кроме того, это он был убит, насколько я могу судить."

"Что заставляет тебя так говорить?” - Спросил Майнор.

"Они нашли его солнцезащитные очки, не так ли, совсем разбитые? Это должно что-то доказывать ”. Что это доказывало, он не сказал. “Черт возьми, конечно, он мог разозлиться, как и любой другой, но он был добродушным ребенком; великодушным. Выпустить на тебя пар, а через пять минут купить тебе пива. Джимми никого не убивал. Такого не бывает".

Он опустил подбородок на грудь, а руки засунул в карманы коричневого комбинезона. “И никому не продавал никаких дешевых акций”, - закончил он бормотанием, но без злобы.

"Ты его очень любила, не так ли?” Спросил Джон.

"Ну, конечно, я любил его”. Он начал говорить больше, но остановился. Он зажал свой длинный бугристый нос большим и указательным пальцами.

Майнор задал еще один вопрос. “Как вы думаете, доктор Хенкель права, когда говорит, что профессор Тремейн виноват в том, что вытащил вашего брата и других на лед, когда была опасность схода лавины?"

"Не знал, что она это сказала".

"У нее был отчет парковой службы об этом”, - сказал Джон. “Она показывала это вам и доктору Джадду несколько ночей назад. “Я так понимаю, она дала это тебе почитать".

"Она сделала?” Брови Пратта сошлись на переносице. “В баре? Это то, что это было?"

"Ты это не читал?"

"Я посмотрел на это. Не видел особого смысла это читать. С этим все было кончено давным-давно ".

"Он все еще у тебя?” - Спросил Майнор.

"Нет, я, наверное, выбросил это. Может быть, это в моей комнате. Будь рад поискать это, если хочешь ".

"Пожалуйста, сделай”, - сказал Майнор. “Так ты не считаешь Тремейна ответственным за смерть твоего брата?"

Трубка перегорела. Пратт наклонился и, не торопясь, с помощью маленького складного ножа соскреб кисло пахнущую бутылку в пепельницу. “Теперь смотри”, - сказал он разумно, обдуманно, не отрывая глаз от своей работы. “Я не убивал Тремейна, и мой брат не убивал этого Фиска или кого-либо еще. Я не держу зла, и Джимми тоже. В жизни есть более важные вещи ".

"Я рад слышать, как ты это говоришь”, - приятно сказал Майнор.

Пратт кивнул и подобрал под себя свои длинные ноги. “Значит, это все?"

"Еще кое-что”, - сказал Джон. “Есть возражения против того, чтобы пустить нас в свою комнату?"

"Думаю, что нет”, - сказал Пратт. Затем, мгновение спустя: “Для чего?"

"Я просто хочу проверить на себе, какие звуки доносятся из комнаты Тремейна".

"Конечно”. Он достал из кармана на молнии свой ключ и протянул его Джону. “Вот так. Ты можешь оставить это на столе ".

"Ты можешь пойти с нами. Наверное, было бы лучше, если бы ты это сделал ".

"Нет, спасибо. Вы, ребята, идите вперед и делайте свою работу. Я пойду и буду первым в очереди за едой ".

****

Джон стоял у кровати Пратта, пока Майнор, следуя его инструкциям, включал душ по соседству в ванной Тремейна. Как сказал им Пратт, отключение воды вызвало глухой двойной звон в трубах, достаточный, чтобы разбудить кого-нибудь, дремлющего в комнате Пратта. Ни кран в раковине, ни унитаз не производили похожих звуков.

Он встал, зашел в ванную Пратта и постучал в стену.

"Алло?” Сказал Минор с другой стороны, его размеренный голос был отчетливым.

"Прекрасно!” Джон закричал. “Теперь попробуй из спальни”. Он услышал скрип пола, когда Минор выходил из ванной, но не более того.

Несколько секунд спустя пол снова заскрипел, и Минор вернулся в ванную Тремейна. “Ты меня слышишь?” он позвал через стену.

"Ничего особенного”, - отозвался Джон.

"Что, кажется, означает”, - сказал он Майнору несколько мгновений спустя, когда они топали по деревянной дорожке обратно к главному зданию, “ что Тремейн только что принял душ, когда услышал шум в своей комнате ..."

"Или, может быть, услышал это, когда он все еще был в душе, и выключил воду".

"Нет, потому что Пратт сказал, что прошло четыре или пять минут после того, как выключили душ".

"Если предположить, что Пратт говорит правду".

"Верно. В любом случае, Тремейн кричит "привет", а потом - что?"

"Предположительно, он не получает ответа, он выходит из ванной, и его убивает злоумышленник, которого он обнаружил".

"Что делаешь?"

"Я полагаю, ищу рукопись".

"Может быть”, - сказал Джон.

"Что еще?"

"Я не уверен, Джулиан. Мне нужно еще немного подумать об этом ”. Они добрались до здания ложи и взбежали по короткой лестнице. “Время обеда".

"Может, сначала зайдем в зал отдыха "Ледокол"?"

"Немного рановато для начала дня, не так ли? В любом случае, бар открывается не раньше пяти. У меня в комнате есть немного водки, если ты не сможешь прийти до тех пор ".

"Очень забавно, Джон. На самом деле я имел в виду кое-что другое ".

Глава 17

Но я не знаю, кому принадлежали эти кости”, - просто сказал профессор Уорринер. “Я никогда этого не делал, за исключением одного из них".

Гидеон сдержал свое смятение. “Но в статье говорилось, что вы идентифицировали их как Джеймса Пратта и Стивена Фиска. Ты хочешь сказать, что в газете все перепутали?"

"Боюсь, они немного исказили то, что я сказал. Скажите мне, считаете ли вы популярную прессу особенно надежной в таких вопросах?” Он улыбнулся, его нежные серые глаза внезапно загорелись. “Дай-ка подумать, не припоминаю ли я недавнюю ссылку на некоторые из твоих замечаний в одном из национальных таблоидов ...?"

Гидеон поморщился. Шестью месяцами ранее он прочитал заумную лекцию для всего университета ("Эволюция человека: нетелеологическая перспектива"), в которой его тезис заключался в том, что, хотя “логика” эволюции понятна, оглядываясь назад, вы не можете использовать ее, чтобы заглядывать вперед. Эволюция, то есть адаптация, не “продвигалась” или “прогрессировала"; она реагировала на давление момента. Если бы, например, в том, чтобы быть крупным, было биологическое или репродуктивное преимущество, люди стали бы крупнее. Если бы в том, чтобы быть маленькими, было преимущество, они стали бы меньше. Кто-то в аудитории поднял руку и задал вопрос: Вы имеете в виду, что мы все могли бы превратиться в лилипутов? Да, так сказал Гидеон. Ну, сколько времени займет что-то подобное, кто-то еще хотел знать. Это будет зависеть, сказал ему Гидеон. если по какой-то невообразимой причине все, кто выше пяти футов ростом, перестали заводить детей прямо сейчас, то сегодня шестифутовые могут стать биологическими аномалиями через несколько поколений; скажем, к 2050 году.

Каким-то образом Inside Dope завладели этим. “Ученый говорит, что мы становимся лилипутами!” - кричал заголовок с кассовых стендов. “К 2050 году нашей эры люди будут четырехфутовыми уродами, утверждает профессор У. из Вашингтона”. С фотографией Гидеона. Копии все еще ходили по кампусу. Ему повезет, если он доживет до 2050 года.

"Нет, не совсем надежные”, - сказал он, смеясь. “Хорошо, просто, что ты сказал?"

"Я сказал, что один из фрагментов, который состоял из трети нижней челюсти, включая два зуба, был окончательно идентифицирован как принадлежащий Стивену Фиску ..."

"Опознан по результатам стоматологической работы?"

"Конечно. Как еще мы, бедные антропологи, можем проводить окончательные идентификации? Могу вам сказать, что у нас было время разыскать дантиста.” Он разломил печенье с шоколадной крошкой пополам, затем разломил одну из половинок на два кусочка поменьше, положил один в рот и неторопливо прожевал. Тонкий слой платизмальных мышц в передней части его горла дернулся. “Там было несколько других фрагментов: верхняя половина правой лопатки, почти полная часть левой плечевой кости и средний сегмент второй левой плечевой кости. Все были мужчинами".

"Две левые плечевые кости? Итак, ты точно знал, что у тебя есть по крайней мере два человека ".

"Именно. Двое мужчин, с чем, я думаю, вы согласитесь, когда увидите фрагменты. И поскольку в лавине погибли только два самца, и мы уже знали по зубам, что одним был Стивен Фиск, другим должен был быть Джеймс Пратт. В этом нет ничего слишком эзотерического ".

"Но, за исключением нижней челюсти, вы не могли бы сказать, какие кости принадлежали какому человеку".

"Нет, не с уверенностью. Ну, даже не с неуверенностью, если уж на то пошло. Это именно то, что я изложил в своем отчете, но пресса немного увлеклась ".

"На самом деле, совсем немного. Вы определили, что у вас были останки двух человек, и вы знали, кем они были. Вы просто не могли распределить фрагменты по частям ”. Он пожал плечами. “Та же проблема, что и у меня".

"С твоей стороны любезно так выразиться, но это ставит крест на том, чему ты надеялся научиться, не так ли? Не хотите ли еще кофе? Это жаркое по-венски; боюсь, без кофеина."

Кеннет Уорринер был высоким, худощавым мужчиной восьмидесяти пяти лет; элегантный и хрупкий, с кожей цвета рисовой бумаги и волосами, блестящими и белыми, как шерсть ягненка. Своей придворной осанкой, горбатым носом и впалыми щеками он напомнил Гидеону изображения Рамзеса II; или, точнее, изображения мумии Рамзеса. Его одежда была более современной, чем у Девятнадцатой династии, но не настолько: пышный галстук-бабочка, белые фланелевые брюки и жилет (с цепочкой), темно-синий фланелевый блейзер с аккуратно сложенным носовым платком в нагрудном кармане.

Здесь, в стране тракторных кепок и красных подтяжек, он казался пришельцем с другой планеты. На самом деле, как он объяснил Гидеону, он был бостонцем из Бикон-Хилла, получившим образование в Гарварде. Шел двадцать восьмой год его преподавательской деятельности в Уэллсли - он был преподавателем, как он выразился, а не исследователем, - когда открылась двухлетняя вакансия в Университете Аляски. Уорринер, которому тогда было шестьдесят, решил сменить обстановку, и именно он оказался на месте в 1964 году, когда Тирку извергла свой первый груз костей. Он также влюбился в Аляску, и именно в этой суровой стране он поселился, когда ушел с преподавательской работы.

Но в своей собственной гостиной - одетый в пиджак, с галстуком, изящно расположившийся за столиком с маркетри - он мог бы наливать кофе у своего старого эркера восемнадцатого века, выходящего на Луисбург-сквер.

"Все в порядке, спасибо”, - сказал Гидеон, когда его чашка наполовину наполнилась. Без кофеина или без, Ворринер любил свой кофе, крепкий до горечи. “Этот фрагмент нижней челюсти, Кеннет - с какой стороны он был, справа или слева?"

"Правильно. Почти по всей восходящей ветви и так далеко вперед, как вторая двустворчатая мышца."

"Был ли мыщелок сломан?"

"Нет, он был в хорошем состоянии".

Гидеон хлопнул в ладоши. “Ах, отлично, мы наконец-то собираемся выяснить несколько вещей".

Они собирались выяснить, кто был убит на леднике Тирку в июне 1960 года. Правая ветвь нижней челюсти была правым задним сегментом, частью, которая поднимается от заднего угла челюсти к нижней части черепа. Это была именно та часть, которой не хватало в недавно найденной нижней челюсти, отсутствие которой делало невозможным сказать, принадлежат ли челюсть и фрагмент черепа одному и тому же человеку.

Но теперь, когда этот рамус был идентифицирован как принадлежащий Стивену, они могли бы сказать это и даже больше. Они бы начали с того, чтобы посмотреть, точно ли мыщелок на куске Ворринера входит в нижнечелюстную ямку на контрольном фрагменте черепа, который Гидеон принес с собой. Затем они сопоставляли сломанный передний край осколка Ворринера со сломанным задним краем изуродованного фрагмента челюсти, который Гидеон также принес с собой.

Если они сошлись с обоих концов - если все три части сложились вместе, как пазл, - тогда человеком, которому в голову вонзили ледоруб, был Стивен Фиск. Без малейших сомнений.

А если они этого не сделали, то точно так же этот человек не был Стивеном Фиском, что означало, что он был Джеймсом Праттом. Точка.

Он объяснял все это с растущим волнением, пока Ворье вел его обратно в свой кабинет. Бывший профессор оставил свои алюминиевые ходунки в гостиной и медленно двинулся, сутулясь, но с прямой спиной, опираясь на стены узкого коридора для опоры.

"Ну, да, твоя логика достаточно разумна”, - сказал он, но его голос звучал странно приглушенно. “Давай, выкладывай свой материал на стол".

Кабинет старика был похож на кабинет любого другого ученого: невзрачные, разномастные картотечные шкафы, какие-то деревянные, какие-то металлические; заполненные книгами полки везде, где было свободное пространство у стен; пара пыльных, старых пишущих машинок; книги и бумаги повсюду, даже на сиденьях стульев. И даже на отдельном столе - неотъемлемый штрих конца двадцатого века: закрытый компьютер Compaq. Над всем висел затхлый, научный, возбуждающий запах напечатанной страницы.

Гидеон поставил свой кейс на поцарапанный библиотечный стол, который, вероятно, был убран специально для его визита. Он достал два пакета неправильной формы, плотно завернутые в газету, и ножницами Worriner разрезал обернутую вокруг них ленту.

Пока он щелкал, он продолжал говорить. Существовала вероятность, что ветвь черепа Ворринера подойдет к челюсти, но не к черепу, или наоборот. Это был бы интересный поворот, потому что это означало бы, что мужчина со сломанной челюстью и мужчина с разбитой головой были двумя разными людьми. Тем не менее, они бы знали, кто есть кто, что было намного впереди того, где они были сейчас.

Открыв упаковку, он выложил два кусочка кости, коричневые и блестящие, покрытые новым слоем консерванта. “Хорошо, ” сказал он с энтузиазмом, “ давайте взглянем на этого вашего рамуса".

Ворринер прочистил горло. “Ну, э-э, Гидеон…Боюсь, у меня этого точно нет ".

"Ты не...” На этот раз он не смог полностью скрыть свое разочарование. “Но ты сказал..."

"Да“, я знаю. “У меня действительно есть кости…Все, кроме этой."

Он объяснил. Поскольку рамус был положительно идентифицирован, его отправили ближайшему родственнику: брату Стивена Фиска в Айдахо. Конечно, Гидеон понимал уместность этого? (Лучшее, что Гидеон мог сделать, это хмыкнуть, что Ворринер принял как подтверждение.) Но остальные останки, которые невозможно однозначно отнести ни к Пратту, ни к Фиску, были сохранены. Вещи, какими они были на Аляске в то время, оказались в коллекции лаборатории физической антропологии и были любезно доставлены в дом Уорринера тем утром.

"У меня действительно есть несколько фотографий рамуса”, - робко рискнул Ворринер. “Я думаю, они довольно хороши".

Они были. Десять четких черно-белых фотографий, сделанных со всех обычных ракурсов, и еще несколько. Двое мужчин приступили к работе. То, что заняло бы тридцать секунд с самим ramus, заняло тридцать минут измерений, сравнения и обсуждения, но когда они закончили, у них был свой ответ. Ветвь на фотографиях, перфорированный фрагмент черепа и сломанная нижняя челюсть - все это принадлежало одному и тому же человеку. Стивен Фиск. Ревнивый парень был жертвой, а не убийцей.

Гидеон откинулся на спинку стула с чувством завершенности. С существенной помощью Ворринера он сделал все, что можно было разумно ожидать от антрополога. Он опознал останки. Остальное зависело от Джона Лау и ФБР. Как часто и лаконично говорил ему Джон.

Тем не менее, ему, естественно, было интересно увидеть другие фрагменты, которые были извлечены из ледника в 1964 году, и Уорринер был заинтересован в том, чтобы показать ему. Ворринер открыл набор пронумерованных конвертов с застежками и разложил листки в ряд на столе.

Там был отбитый кусок правой лопатки, который Уорринер идентифицировал как мужчину, возрастом от двадцати до двадцати пяти.

"Это именно то, что я бы сказал”, - сказал ему Гидеон. “Неужели?” Ворринер сказал. “Ну что ж”. Он был безоговорочно доволен.

Следующей была почти полная левая плечевая кость, сломанная чуть выше надмыщелков, так что не хватало только локтевого отростка. Ворринер определил, что это от мужчины того же возраста, с мускулатурой от средней до средне-тяжелой. “Мезоморф”, - сказал он, используя архаичную терминологию.

Гидеон кивнул. Достаточно ясно.

Рядом с этим был столбчатый сегмент длиной около пяти дюймов; кусок другой левой плечевой кости, из середины стержня.

"Как вы заметили, это было весьма важно для анализа”, - сказал ему Ворринер, “потому что это означало, что было представлено по крайней мере две особи, и оба они были взрослыми мужчинами. Как видишь.” Он перевернул кость, показывая четко очерченный бугристый гребень, который тянулся почти по всей длине куска.

Гидеон снова кивнул. Гребнем была дельтовидная выпуклость, названная так потому, что это была точка прикрепления дельтовидной мышцы, большой мышцы, которая формировала мясистую массу плеча. Как и при любом другом соединении сухожилия и кости, чем крупнее и мощнее мышца, тем грубее и более выражено место соединения кости. И чем грубее и более выражено место введения, тем больше вероятность, что это был самец.

Конечно, было рискованно определять пол или что-либо еще на основе единственного критерия, но на этом гладком в остальном куске кости не было ничего другого, на что можно было бы опереться. За исключением бугристости, все в нем было пограничным, как раз тот фрагмент, который ненавидит антрополог: может быть, мужчина, может быть, женщина. К счастью, это была чертовски дельтовидная бугристость; в этом не было ничего пограничного.

Как он сказал Ворринеру, он пришел бы к такому же выводу. Взрослый мужчина; больше сказать об этом было нечего.

Ворринер выглядел крайне довольным. Он опустился в старое деревянное вращающееся кресло сомнительной репутации. “Ну что ж. Я надеюсь, что приход сюда не был пустой тратой времени?"

Нет, сказал ему Гидеон, он узнал именно то, что надеялся узнать. Когда он прибыл в Джуно, у него не было жертвы.

Теперь у него был Стивен Фиск.

****

Гидеон прошел пешком от дома Уорринера на склоне холма до центра Джуно по трем пролетам деревянной уличной лестницы, а затем поднялся на лифте на верхний этаж федерального здания, белого девятиэтажного куба из заполнителя бетона, пронизанного окнами в форме гробов. Резидент ФБР находился в комнате 957, и там, с чувством облегчения, он передал фрагменты кости в руки агента, получив взамен подробную квитанцию. Затем он воспользовался телефоном в офисе, чтобы позвонить в Глейшер-Бей, и подождал, пока мистер Гранле отправится на поиски Джона.

"Док! Как дела?"

"Отлично. Кости надежно хранятся здесь, в комнате для улик -"

"Хорошо".

"... и теперь я могу сказать вам, кем был убитый мужчина”. Он сделал паузу, чтобы лучше придать драматический эффект. “Это было..."

"Стивен Фиск”, - сказал Джон.

"-Стивен... Как, черт возьми, ты узнал?"

Из трубки донесся счастливый смех Джона. “Я прочитал это в книге".

"Черт, ты испортил мне большую сцену”, - пробормотал Гидеон. “Что ты имеешь в виду, ты..."

"Надо бежать. Я заберу вас, ребята, из аэропорта в пять. Тогда расскажу тебе все об этом ".

Было время для позднего ланча в the Fiddlehead, чуть дальше по кварталу на Уэст-Уиллоуби. Там, в атмосфере деревенской кухни с узловатыми сосновыми панелями, обоями в цветочек и запахом свежеиспеченного хлеба, он сидел за столом мясной лавки, поглощая суп из черной фасоли с ломтиками темного ржаного хлеба, и размышлял, как Джон придумал Стивена Фиска. Что ж, по крайней мере, хорошо, что они пришли к одному и тому же выводу.

Восстановленный, он сел на автобус до аэропорта за час до вылета на "Густавус". Двадцать минут спустя приехала Джули, которая провела свой прогульный день на автобусной экскурсии по главной туристической достопримечательности Джуно.

Ледник Менденхолл.

Глава 18

Джон не верил в сохранение тайны. Перед тем, как взятая напрокат машина службы Грин Парк выехала со стоянки в аэропорту Густавус, он протягивал пачку бумаг Гидеону и Джули, которые сидели сзади.

"Рукопись Тремейна”, - объявил он.

"Ты шутишь”, - сказал Гидеон. “Где ты это нашел? Я полагал, что это было на дне залива ".

"Это не тот, который был украден”, - объяснил Джулиан Майнор с водительского сиденья. “Это копия, отправленная по факсу из Лос-Анджелеса".

"Здесь есть факсимильный аппарат?” Спросила Джули.

"Отправил по факсу в Джуно, затем прилетел сюда”, - объяснил Джон. “Я тут подумал, может быть, парень пользовался текстовым процессором, и если это так, то где-то должен быть диск, и, может быть, если наши парни из Лос-Анджелеса залезут в его сейф, они его найдут. И они это сделали ".

"Хорошая мысль”, - сказал Гидеон, открывая папку.

"Я верю, что это была моя идея, Джон”, - мягко сказал Майнор.

"Эй, мы команда, что ли? Повернись туда, где скрепка, док. Вот где он говорит об этом ".

Гидеон открыл папку и развернул ее так, чтобы и он, и Джули могли читать.

Даже сейчас, когда я пишу в комфорте и безопасности на закате своей жизни, это запечатлевается в моем сознании с реальной и ужасающей ясностью. Не сам великий катаклизм; не бесконечные день и ночь, когда я лежал, раздавленный и сломленный, заключенный в ледяные, бело-голубые объятия льда; даже не чудесное, смутно воспринимаемое появление моих спасителей на следующий день, спустя долгое время после того, как я потерял надежду и жаждал только забвения от боли.

Нет, мне достаточно закрыть глаза, чтобы вызвать в памяти во всех душераздирающих подробностях образ, уходящий корнями не в великие силы природы, а в столь же неуправляемые страсти людей. В мгновение ока все - сексуальная ревность и антипатии последних нескольких дней; раздражение из-за дорогостоящих ошибок Уолтера; естественная напряженность, возникающая в любой изолированной группе, которая слишком долго находилась в слишком тесном контакте при слишком тяжелых обстоятельствах, - все это достигло взрывоопасной, трагической точки из-за инцидента, настолько тривиального, что кажется абсурдным.

До этого момента день шел хорошо, думаю, благодаря моему предупреждению "еще один бой-и ты провалишься" перед началом. Джеймс изображал задумчиво-гениальное настроение: тихий, отчужденный, мрачно-созерцательный - и мудро держался на расстоянии как от Стивена, так и от Джослин. Со своей стороны, Стивен подражал Зорро: вся такая красивая, сверкающая улыбками, бесцеремонная и грациозно перепрыгивающая с камня на камень, Джослин была ... ну, Джослин была Джослин: расплывчатой, безмятежной и блуждающей где-то в своем собственном мире, свободном от мыслей. До сих пор наша экскурсия не принесла ничего более травмирующего , чем доблестная, но в конечном счете безуспешная битва Уолтера со свирепым москитом, которая стоила нам удовольствия от его общества.

Трагический инцидент, о котором я говорю, произошел незадолго до 14:00 пополудни, когда мы медленно продвигались обратно по леднику, успешно завершив нашу повторную выборку в районе за его восточной боковой мореной. Я должен объяснить, что наш темп замедляли не массивные препятствия или зияющие пропасти (несмотря на напыщенные и официозные предупреждения парковой службы); напротив, мы продвигались медленно, потому что устали и нам было тепло - даже на леднике температура в конце июля может достигать шестидесяти градусов - и потому, что прогулка по поверхности Тирку чем-то похожа на прогулку по колоссальная природная куча мусора. Здесь нет гладкого, нетронутого ледяного поля. Приходится постоянно прокладывать себе путь среди мусора “неустойчивости" - валунов, соскребаемых со склонов гор выше. Это все покрытый песком черный лед и мусор, камни и неровности, впадины и колеи.

Летом дела обстоят хуже всего из-за потоков талой воды, которые прорезают неглубокие извилистые борозды в грязном льду, что требует многочисленных перепрыгиваний (потоки редко бывают шире четырех футов) или утомительных отклонений. Именно в одном из таких ручьев и произошла беда; незначительный V-образный канал шириной в два или три фута, по дну которого течет примерно восемь дюймов воды. Перепрыгнуть было бы несложно, если бы дальний берег не возвышался примерно на четыре фута над ближним и не нависал над ним , как выступающая верхняя губа. Проблема заключалась в том, чтобы подняться на тот берег, не замочив ног.

Стивен, всегда готовый продемонстрировать свои физические способности, вскарабкался наверх с помощью своего ледоруба. Затем он опустился на колени, в то время как остальные из нас, по одному, протягивали ему наши собственные топоры, хватаясь за рукоятку, в то время как он крепко держался за голову, обеспечивая поддержку, пока мы карабкались вверх по склону. Это не было ни опасным, ни сложным маневром. Джослин ушла первой, затем я, оба без происшествий. Затем настала очередь Джеймса. Стивен протянул ручку. Джеймс ухватился за нее, вытянул одну ногу через ручей, чтобы опереться ступней о противоположный берег, и начал подтягиваться.

Случайно или намеренно, я не могу сказать - никто не может сказать, - но как только задняя нога Джеймса оторвалась ото льда, топор выскользнул из руки Стивена. Джеймс упал прямо в ручей. Опасности не было - падение было делом одного-двух футов, и хотя промокнуть во время путешествия по леднику обычно не до смеха, Джеймс почти не намок, приземлившись на локти и колени всего в нескольких дюймах воды. В любом случае, гипотермия вряд ли была проблемой, учитывая температуру там, где она была, и самолет, который должен был забрать нас через час.

"Извини за это”, - сказал Стивен, подавляя смех.

Джеймс присел на четвереньки, все еще держа ледоруб, его черные волосы упали на лоб, он сердито смотрел на Стивена из-под темных бровей.

Это был непростой момент, но я думаю, мы бы справились с ним, если бы Джослин не хихикнула. Невинный, искренне удивленный смешок, чтобы быть уверенным; но по понятным причинам это задело Джеймса. Он горячо ударил Стивена по ногам деревянной ручкой ледоруба, Стивен схватил его, Джеймс дернул, и Стивен кубарем полетел вниз по берегу, промахнувшись мимо потока, но приземлившись прямо и наверняка болезненно - на заднюю часть своих штанов. Он мгновенно вскочил на ноги, его лицо застыло от гнева. Джеймс предупреждающе взмахнул ледорубом, но я видела, что его сердце не лежало к этому. Он уже сожалел о своем импульсивном поступке мгновением ранее. По натуре угрюмый, а не боец, он был полностью запуган Стивеном в их короткой стычке несколькими днями ранее, и он вряд ли хотел еще одной.

Стивен был другой историей. Его глаза сверкали драчливостью.

"Этого достаточно!” Я сказал решительно. “Стивен, остановись на этом. Джеймс, положи топор."

Я мог бы говорить с ветром, несмотря на всю ту пользу, которую он принес. Стивен яростно уперся ладонями обеих рук в верхнюю часть груди Джеймса, как это делают воинственные молодые мужчины, и Джеймс, пошатываясь, отступил на несколько шагов. Он снова занес топор. “Я предупреждаю тебя”, - сказал он сдавленным голосом.

Стивен усмехнулся, или, возможно, это был рык, и двинулся вперед. Я спрыгнул с берега и быстро направился к ним. “Джентльмены!"

Слишком поздно. Большой кулак Стива врезался в лицо Джеймса со странным, глухим звуком. Из его носа хлынула кровь. Его оранжевые солнцезащитные очки ненадолго свисали с одного уха, затем упали на лед. Мне удалось проскочить между ними, схватившись за топор, но то один, то другой - они оба были тяжелее меня на шестьдесят фунтов - заставили меня растянуться на земле. Беспомощно, не веря своим глазам, я наблюдал, как Джеймс набрасывается с ледорубом. Плоская часть тяжелого тесла угодила Стивену прямо в рот, и подбородок, который мгновение назад был таким квадратным и сильным, внезапно смялся и стал бесформенным, как лицо пластиковой куклы, на которую наступил ребенок. От Джослин донесся глухой, похожий на собачий скулеж. Глаза Стивена закатились под веки, и он упал вперед, слепо обхватив Джеймса руками, пока тот соскальзывал на колени, его руки свободно обвились вокруг ног Джеймса, его разбитый рот оставил длинный яркий след крови на брюках Джеймса.

То ли от ревности, то ли от ужаса, кровожадной мести или простой жажды крови - конечно, не от страха перед хрипло стонущим, практически бесчувственным Стивеном - Джеймс поднял ледоруб с безошибочным, ужасающим намерением обрушить его на свесившуюся голову у его колен.

"Джеймс!” Я закричала, с трудом поднимаясь на ноги, и бросилась к нему. Но расстояние было слишком велико, а времени слишком мало. Прежде чем мои размахивающие руки смогли остановить его, ужасное оружие описало короткую, сверкающую дугу, глубоко погружая острие в голову Стивена в сцене настолько ужасной, что описать это в деталях выше моих сил, да и желания тоже. Достаточно сказать, что этот удар оборвал молодую жизнь Стивена вне всякого сомнения.

Мы с Джослин уставились друг на друга, не в силах вымолвить ни слова. Стивен лежал, скрючившись, у ног Джеймса, ужасная кирка все еще торчала в его ужасной ране. Странно, но именно на Джеймса я не могла заставить себя посмотреть.

"Джеймс”, - наконец прохрипела я, а затем остановилась, не зная, что я собиралась сказать.

Именно тогда я почувствовала первые вибрации в ногах и представила, что дрожу. Вряд ли это было бы удивительно, учитывая то, что только что произошло. Но нет, сказал я себе, я не собирался уступать под давлением. От меня зависело оставаться хладнокровным и рациональным. Я переступила с ноги на ногу и пожелала, чтобы дрожь прекратилась. Мои ботинки хрустели на льду. Дрожь продолжалась.

"Джеймс”, - повторила я, - “Я хочу, чтобы ты..."

В этот момент раздался звук: металлический, режущий, невозможный грохот, как будто позади меня разваливался гигантский мост. Глаза Джослин, до этого ошеломленно смотревшие на меня, распахнулись, когда она уставилась, разинув рот, поверх моего плеча. Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как огромный полосатый кусок грязно-серого льда отделяется от нависающего карниза на вершине Тлинкитского хребта в трех четвертях мили к юго-востоку, раскалывается на три гигантских сегмента и начинает сползать вниз.

Я был не в силах оторвать глаз от мрачного, апокалиптического видения. Ледяная лавина не похожа на снежную лавину. Нет длинного, изящного, белого каскада в долину внизу; нет густых, кремовых завитков, извергающих облака белого, порошкообразного снега, когда они величественно стекают вниз по склону. Девяносто миллионов тонн льда падают очень похоже на девяносто миллионов тонн камня, неуклюже падая титанической, плотно спрессованной массой с силой, недоступной пониманию.

Я все еще смотрела, когда лед под моими ботинками просел на два фута, заставив мои колени задрожать, затем отскочил, подбрасывая меня вбок в воздух, как будто я стояла на одеяле, которым махнул какой-то игривый великан. Я пьяно скользил по поверхности ледника, хватаясь за валуны, чувствуя, что меня может сбросить с самой планеты, если я не ухвачусь. Крутанувшись, я тяжело приземлился на правое плечо. Моя рука, должно быть, онемела мгновенно, но я был слишком потрясен происходящим вокруг, чтобы заметить.

Во всех направлениях шероховатая поверхность льда раскалывалась на неровные трещины, трещала и стучала, испуская клубы белого, когда она раскалывалась. Внизу земля качалась, раскачиваясь, как резиновый плот в открытом море. Левой рукой я судорожно держался за ледяной выступ, ошеломленный и неспособный подняться.

Словно во сне я увидел, как Джослин скользит мимо меня, вращаясь, как волчок, на заднике своих штанов, вниз по склону, которого не было несколько секунд назад, к расщелине, которая уже тогда разверзалась, чтобы принять ее, как ужасный рот. Я попытался дотянуться до нее, но, к моему удивлению, моя рука не слушалась, и я не мог ослабить хватку другой руки, иначе я бы заскользил за ней.

Я отчаянно отбивался от нее ногами. “Держись за мои ноги!” Я закричал (я не мог расслышать свой голос из-за рева), но она только смотрела в ответ пустыми глазами, онемев от шока или ужаса, и мне пришлось смотреть, ошеломленному и бессильному, как она плавно соскользнула с края огромной трещины и просто исчезла. Секунду спустя тело Стивена тяжело заскользило вниз по тому же склону, ручка ледоруба, торчащая из его черепа, отвратительно подпрыгивала. Преследуя ее при смерти, как при жизни, он тоже перевалился через край за мгновение до того, как лед снова содрогнулся, и стенки расщелины сдвинулись, сталкиваясь друг с другом с рваным скрежетом, который запечатал этих двух трагически влюбленных - то, что от них осталось - вместе навечно.

И пока это происходило, я мог видеть Джеймса на другой стороне расщелины, отчаянно борющегося за равновесие на зыбком, раскалывающемся льду; падающего, затем с трудом поднимающегося на ноги, только для того, чтобы снова быть сбитым с ног невероятным переворотом. На мгновение его полные паники глаза встретились с моими, а затем он пропал из виду, отброшенный головой вперед, несмотря на его бешеное бегство, в нагромождение острых черных валунов и битого льда.

Резкий ветер ударил мне в лицо со стороны схода лавины, и я поднял голову, чтобы увидеть почти сферическое серое облако, уже закрывшее горы и расширяющееся во всех направлениях, как в кинофильме о взрыве атомной бомбы. Подхваченные этим взрывающимся облаком, куски льда размером с грузовик неслись ко мне, подпрыгивая по завораживающим, медленным параболам в двести и триста футов.

Секунду спустя авангард взрыва был на мне, завывая и осыпая мое лицо ледяным, обжигающим песком. Я закрыл на это глаза как раз в тот момент, когда поток ледяных иголочек ударил мне в лицо. Я чувствовал, как они торчат из моих щек, как гвозди. Острый кусок льда или камня ударил меня по колену, и я закричала от боли. Что-то ударило меня по запястью, и что-то гораздо большее разбилось и завизжало по льду в нескольких ярдах от меня. Ветер был ужасающим, он завывал у меня в ушах, царапал мое окровавленное лицо, рвал мою опору для рук.

Я, как мог, спрятался за небольшим выступом, но летящий осколок ударил меня в висок с парализующей силой. Я оцепенело наблюдала, как моя здоровая рука ослабляет хватку, неуверенно трепещет и опускается в мою сторону ладонью вверх, пальцы слабо согнуты. Казалось, я сейчас нахожусь вне собственного тела, смотрю на себя сверху вниз с не более чем бесстрастным любопытством. Ногами вперед, не сопротивляясь, я медленно заскользил вниз по пологому склону к бирюзовой щели недавно открывшейся расщелины.

Я смирился, чтобы встретиться со своим создателем.

"Это соответствует тому, что ты нашел, не так ли?” Сказала Джули, поднимая глаза. “Ледоруб, травмы челюсти, все".

Гидеон дочитал страницу и кивнул. “Все скелеты подтверждают это. Я должен был бы предположить, что это в значительной степени так, как это произошло ”. Про себя он признался, что испытал острое чувство разочарования. Не выявилось никаких глубоких, сложных мотивов, никаких неожиданных поворотов; просто еще одно подлое, жестокое убийство, вызванное ничем иным, как сексом, местью и обжигающим, сиюминутным жаром ярости. Как обычно.

"Не обязательно”, - сказал Майнор, внимательно следя за дорогой. “Что случилось со Стивеном Фиском, да; кто с ним это сделал, нет".

"Ты имеешь в виду, может быть, это Тремейн убил его? И затем обвинил в этом Джеймса?"

"Именно. Кто здесь, чтобы спорить по этому поводу?"

"Это может быть”, - согласился Джон. “Стив жаловался на то, что Тремейн подтасовывает его идеи. Может быть, именно так Тремейн заставил его замолчать.” Он оглянулся через плечо на Гидеона. “Я слышал, что эти ученые типы могут немного нервничать из-за таких вещей".

"Возможно”, - сказал Гидеон, “но я не думаю, что это Тремейн замахнулся топором. В то время ему было около сорока, и притом маленькому, хрупкому сорокалетнему; его вес не мог превышать 135 фунтов. Стивен был мускулистым двадцатипятилетним 200-фунтовиком."

"Я думаю, что ледоруб мог бы компенсировать любые различия”, - вставил Майнор.

"Что касается удара по задней части черепа, конечно. Но как насчет удара в переднюю часть челюсти? Стивен просто стоял там и позволил Тремейну пристегнуть его ремнем? Из всего, что мы слышали, он точно не был пацифистом. И у него был собственный ледоруб ".

"Хм”, - сказал Минор.

"Если Тремейн этого не делал, ” сказала Джули, “ а он утверждает, что не делал, тогда почему он скрывал это все эти годы?"

"Это здесь”, - сказал Джон, забирая рукопись и перелистывая страницы. “Ну, я не могу найти это, но он говорит о том, что он знает, что допустил несколько ошибок при управлении проектом, и личные отношения были паршивыми и все такое, и он заслуживает вины за все это, потому что он был режиссером, и он боялся, что если люди узнают, что кого-то действительно убили, он никогда не будет руководить другим проектом ".

"Так почему он вдруг захотел рассказать все сейчас?"

"Этого, - сказал Джон, - здесь нет".

"Кажется, это не так уж трудно понять”, - сказал Гидеон. “Скандалы и убийства продают книги, а у Тремейна была книга на продажу. Ничто из этого больше не могло повредить его карьере ботаника. Во всяком случае, это сделало бы его более популярным, чем когда-либо. Он выглядит довольно хорошо, по крайней мере, так, как он рассказывает ".

"Да, наверное, это так, док".

"Но разве полиция не пришла бы за ним, как только это вышло наружу? За сокрытие улик или что-то в этом роде?” Спросила Джули.

"Может быть, а может и нет”, - сказал Джон. “В любом случае, что они могли с ним сделать? Какой в этом был бы смысл?"

"Кроме того, ” сухо сказал Майнор, - что бы они ни делали, вряд ли это повредило бы продажам".

Джули кивнула. “Хорошо, но послушай: если он все равно собирался все это рассказать, почему он притворился, что не помнит ледоруб несколько дней назад? Почему он так разозлился, когда было обнаружено убийство?” Она подняла руку, прежде чем кто-либо смог ответить. “Подожди ... Он хотел, чтобы книга произвела фурор, когда выйдет. Он не хотел, чтобы история просачивалась по частям, прежде чем он будет готов ".

"Не могли бы мы вернуться к настоящему моменту?” - спросил Джон, чей интерес к давнему убийству всегда был ограниченным. “Кто-нибудь может мне сказать, что такого важного в этой штуке?” Он хлопнул ладонью по рукописи. “Что в этом такого? Зачем кому-то красть это? Зачем кому-то убивать Тремейна из-за этого? Ну и что, что это было опубликовано? Кому какое дело?"

"Ну”, - нерешительно сказала Джули, “один человек - я просто размышляю вслух - один человек, которому было бы не все равно, был бы Джеральд Пратт. Он был бы не слишком доволен, если бы на его брата навесили ярлык убийцы ".

"Я понимаю вашу точку зрения, ” сказал Майнор, - но, честно говоря, это едва ли кажется правдоподобным мотивом для убийства Тремейна".

"Кроме того, ” сказал Гидеон, - откуда Джеральд мог знать, что было в рукописи? Я имею в виду, об убийстве."

"Как кто-нибудь мог знать?” Спросил Джон. “Тремейн был единственным, кто выбрался оттуда живым”. Он покачал головой. “Так какая причина у кого-либо могла быть ..."

Джули нахмурилась. “Джон, могу я получить ту рукопись обратно?"

Она быстро нашла место, которое хотела “Послушай. ‘На мгновение его полные паники глаза встретились с моими, а затем он пропал из виду, влетев головой вперед, несмотря на его бешеное бегство, в нагромождение острых черных валунов и битого льда ". Она наклонилась вперед, все больше возбуждаясь. “Он говорит о Джеймсе Пратте. Тремейн видел, как убили Стивена, верно? Он видел, как Джослин упала в расселину, которая сомкнулась над ней, но в последний раз, когда он видел Джеймса, тот был еще жив ".

Джон сдержанно посмотрел на нее. “И что?"

"Ну, я точно не знаю. Но откуда мы знаем, что он вообще был убит? Как нам..."

"Мы знаем”, - сказал Гидеон, “потому что у нас есть скелетные останки двух мужчин, и это - обязательно - Стивен Фиск и Джеймс Пратт. Что касается костей, Джослин единственная, кто пропал без вести. Прости."

Джули сердито отстранилась, как она иногда делала в подобных обстоятельствах, откинувшись на спинку сиденья и скрестив руки на груди. “Почему я всегда так поступаю с собой?” она пробормотала, глядя в окно. “Почему бы мне просто не позволить всем великим детективам самим разобраться с этим?"

"О, да, ” сказал Джон со смехом, “ у нас все просто отлично".

На этом разговор, по сути, закончился до конца поездки. Когда Майнор заехал на парковку лоджа и выключил зажигание, они несколько мгновений продолжали сидеть молча, погруженные в свои мысли, пока Джон громко не вздохнул и не распахнул свою дверь.

"Увидимся, ребята, за ужином”, - сказал он. Затем, не двигаясь, чтобы выйти, он добавил: “Знаешь, о чем я начинаю думать? Что, возможно, мы все время были на ложном пути; возможно, эти два убийства даже не связаны; возможно, Тремейн был убит из-за чего-то другого в книге. Черт возьми, ” мрачно закончил он, - может быть, проклятая книга не имеет к этому никакого отношения."

"Может быть”, - сказала Джули.

"Возможно, и так”, - сказал Минор.

Возможно, подумал Гидеон, но только если бы кто-то только что отменил Закон о взаимосвязанном обезьяньем бизнесе.

Глава 19

В связи с недавней трагедией, связанной с М. Одли Тремейном, в тот вечер в The lodge, по понятным причинам, было тихо. Зал Icebreaker оставался закрытым и темным во время коктейльного часа, и теперь в обеденном зале царила атмосфера, если не безутешного горя, то соответственно сдержанная. Большая часть поисково-спасательного класса сидела за своим обычным большим столом, достаточно сытно поедая, но без сопутствующего энтузиазма и веселья, которые обычно характеризовали их трапезы. Смерть профессора Тремейна омрачила их обычное оживление. Это или отмена коктейльного часа.

Члены группы Тремейна больше не сидели за одним столом. Если они когда-то и наслаждались обществом друг друга, то, очевидно, больше не наслаждались. Джеральд Пратт сидел с Эллиотом Фиском, оба молчали, Фиск кисло ковырялся в еде, Пратт безмятежно поглощал ее. Неподалеку, демонстративно повернувшись спиной к Фиску, Ширли Янт сидела за столиком с Уолтером Джаддом, который пыхтел и фырчал, как стиральная машина, но, по-видимому, механически, его мысли были где-то далеко. Ширли не притворялась, что слушает. Она смотрела в основном поверх его головы, на верх стены позади него. Под столом покачивалась ее длинная костлявая нога, пока она жевала.

Анна Хенкель сидела в царственном одиночестве, ее накидка величественно перекинута через спинку стула, полированный посох прислонен к стене, и она ела, глядя на темнеющую воду бухты.

И за столом в дальнем конце зала, перед стеной, которая была вырезана и разрисована тотемными фигурами с совиными глазами, чтобы выглядеть как стена длинного дома тлинкитов, шестеро новоприбывших - три женщины и трое мужчин - поглощали еду и серьезно разговаривали.

"Джон, кто эти люди?” Спросила Джули. Она видела их во время полета из Джуно несколько часов назад. Они держались особняком, сбившись в кучку в секции для курящих, и их встретил Артур Тиббетт с автобусом лоджа.

"Репортеры”, - сказал Джон, беря меню. “И телевизионная команда”. Он только что присоединился к Гидеону, Джули и Минору. “Средства массовой информации выпытывают у нас новости, поэтому мы собираемся провести пресс-конференцию завтра в четыре часа".

"Ты хочешь, чтобы я занялся логистикой?” - Спросил Майнор. “Сориентируй их, покажи им окрестности, организуй конференц-зал и так далее, и тому подобное?” Он снял очки без оправы и сдул с них пылинку.

"Если ты сможешь забрать их у Артура Тиббетта, но я не думаю, что у тебя есть шанс. Позволить ему сделать это; он как ребенок с новым велосипедом? Он посмотрел на Гидеона. “Док, ты можешь быть там? Будут вопросы".

"Конечно".

"Хорошо. Ты тоже можешь пойти, Джули, если хочешь ”. Он просмотрел меню, сложил его и бросил на стол. “Я сказал Хенкелю, Пратту и остальным, чтобы они тоже пришли. Я решил, что позволю Тиббетту вести шоу, раз уж он так хорошо проводит время ".

Брови Майнора цвета перца с солью на мгновение приподнялись. “Ты думаешь, это разумно?” Он начал протирать очки носовым платком, который выглядел так, как будто его никогда раньше не разворачивали, не говоря уже о том, чтобы использовать.

"Конечно, у меня с этим нет никаких проблем. Кроме того, кто сказал, что у нас есть выбор? У нас нет никакого права держать прессу подальше от них; и я подумал, что открытое собрание было бы лучшим способом справиться с этим. Я поговорил с ними, когда они прибыли, и они пообещали держаться подальше от людей Тремейна, если я пообещаю пригласить их на пресс-конференцию. По крайней мере, так мы сможем услышать, что они говорят ".

Чери, жизнерадостная, тоненькая официантка, которая всю неделю в одиночку обслуживала ресторан, была рядом с ним. “Ты уже решила, или хочешь, чтобы я вернулся?"

Джон снова заглянул в меню. “В чем особенность старателя?"

"Стейк по-Солсбери с полосками бекона и грибной подливкой, картофельным пюре с маслом, обжаренными кольцами лука. Пальчики оближешь."

"Звучит заманчиво. Можно мне картофель фри вместо пюре?"

"Конечно".

"Отлично. Сделай это хорошо, хорошо? Много подливки. И на картошку фри тоже. "Тысяча островов в салате".

"Я просто надеюсь, что Марти не спросит меня, что ты ел”, - сказала Джули.

Джон посмотрел на нее поверх меню. “Ты тоже собираешься взяться за мое дело? Что ты заказал?"

"Жареный палтус".

"Док?"

"То же самое".

Джон что-то прорычал. “Джулиан?"

Майнор надел очки, поочередно надевая проволочные дужки на уши. “Паста пенне с цветной капустой и брокколи в кунжутном соусе”, - сказал он.

Джон уставился на него с чем-то вроде благоговения. “Иисус Христос”. Он испустил вздох капитуляции и передал меню Чери. “Хорошо, хорошо, оставь подливку на картошке фри".

"Ты понял. Вернусь через секунду с салатами."

Она наклонилась к складному столику позади Гидеона, чтобы взвалить на плечи полный поднос грязной посуды и столового серебра, только что убранный со стола рейнджеров. Поднос выглядел так, как будто весил столько же, сколько она. Инстинктивно Гидеон потянулся, чтобы помочь ей устоять, но она отшила его смехом.

"Не бери в голову, милая, я к этому привык. Я только выгляжу тощей. У меня есть мускулы на моих мускулах".

Подъем, мгновенная заминка, как у штангиста, выполняющего толчок, и он поднялся со звоном оседающей посуды, чтобы твердо опереться на ее ладонь и плечо. Она усмехнулась им, поправила поклажу движением плеча и поспешила прочь.

"Джон”, - сказал Майнор в своей четкой манере, “когда я спросил, уверен ли ты, что это разумно, я не имел в виду пресс-конференцию в целом; я имел в виду идею позволить Тиббетту вести ее", - он понизил свой и без того спокойный голос, - "учитывая то, что мы узнали сегодня".

"Да, я думаю, все в порядке, Джулиан”. Джон нахмурился. “Эй, тебе дают хлеб на ужин, или ты должен..."

"Чему ты научился сегодня?” - Спросил Гидеон. “Что плохого в том, что Тиббетт ведет пресс-конференцию?"

Майнор настороженно посмотрел на Джона, который кивнул. “Он на нашей стороне, Джулиан”, - сказал Джон. “Она тоже".

Из тонкого портфеля на коленях Майнор извлек несколько листов бумаги. Он был таким же благопристойным и щепетильным, каким Гидеон его помнил: темно-синий костюм банкира, тщательно завязанный галстук, украшенный крошечными лилиями, ослепительно белая рубашка с перламутровыми запонками на манжетах. Он передал простыни Гидеону и Джули.

Они взглянули на плотно напечатанный двухстраничный меморандум, сделанный на бланке Службы национальных парков, его шрифт выцвел до едва различимого серого цвета из-за того, что его много раз копировали.

"Продолжай и прочти это”, - сказал Джон и, обернувшись, крикнул через плечо: “Эй, Дорогая, к этому прилагается хлеб?"

В первой строке служебной записки стояла дата: 24 сентября 1960 года. Два месяца после экспедиции на Тирку. Их взгляды были прикованы к нижней части страницы, где несколько абзацев были жирно обведены красным фломастером.

Хотя апеллянт признает, что он дважды “выходил из себя” в общении с профессором Тремейном и что такое поведение непростительно, он считает, что это было понятным результатом “оскорбительного, воинственного и неразумного поведения” профессора Тремейна и его отказа прислушаться к самым элементарным советам по технике безопасности, например:

(а) Отказ профессора Тремейна отложить или отменить заключительный день занятий его группы в окрестностях ледника Тирку, несмотря на участившиеся подземные толчки в регионе;

(б) Его настойчивость в выборе маршрута непосредственно через северный язык Тирку, хотя он находился на пути большого, неустойчивого висячего ледника. (Профессор Тремейн обосновывал это тем, что полумильная прогулка по льду избавила бы его группу от трудного трехмильного перехода вокруг языка через местность, заросшую послеледниковой растительностью.);

(c) Его “презрительное игнорирование” предложений взять с собой веревки и / или другое оборудование для обеспечения безопасности, несмотря на летние условия, которые оставили чрезвычайно непрочный слой снега, скрывающий многие трещины.

Гидеон поднял глаза. “Вы, ребята, были заняты. Это отчет, который Анна Хенкель показывала Пратту и Джадду, не так ли?"

Джон кивнул. “Верно. У Хенкеля этого не было, у Пратта этого не было, поэтому я решил, что искать нужно там, где она ему это показывала: в баре ".

Несовершеннолетний вежливо возражает. “Я действительно верю, что это было мое предложение, Джон".

"Джулиан, ты должен научиться быть менее территориальным. В любом случае, это было там, в одной из стопок журналов."

"Но какое это имеет отношение к Тиббетту?” - Спросил Гидеон.

"Дочитайте это, док”. Он отломил булочку из корзинки, которую принесла официантка, намазал ее маслом и откинулся назад, задумчиво пережевывая.

Гидеон и Джули продолжили с памяткой.

Апеллянт заявил, что, по его мнению, его предупреждения профессору Тремейну были подтверждены катастрофическими результатами экспедиции на Тирку, с мнением, с которым согласен этот исследователь.

Однако, хотя верно, что совет апеллянта профессору Тремейну был здравым и, если бы ему последовали, привел бы к спасению трех жизней, также верно и то, что обслуживающий персонал парка должен проявлять тактичность в общении с представителями общественности. По мнению этого следователя, жалоба, поданная профессором Тремейном 25 июля в отношении “обструктивного и официозного поведения” апеллянта, является обоснованной. По дальнейшему мнению этого следователя, более деликатное и дипломатичное отношение со стороны апеллянта, скорее всего, убедило бы профессора Тремейна в необходимости более решительных мер предосторожности и предотвратило ненужную гибель трех человек.

Вывод: увольнение апеллянта обосновано.

"Я все еще этого не понимаю”, - сказал Гидеон. “Какое это имеет отношение к Артуру?"

"Я тоже этого не понимаю”, - сказала Джули.

Джон вздохнул. “Люди, прочтете ли вы начало?"

На этот раз Гидеон читал вслух.

ДАТА: 24 сентября 1960

КОМУ: Томас Ллевеллин, помощник директора по персоналу

ОТ: Эдгар В. Луна, посредник по апелляциям

ТЕМА: Апелляция Корнелиуса Х. Тиббетта на увольнение

Цель этого "Тиббетта"? Сказала Джули.

Гидеон прошел прямо через это. Не то чтобы он собирался признаться в этом Джону.

"Бинго”, - сказал Джон, - Тиббетт. Наконец-то. Корнелиус Х. Тиббетт был отцом Артура Тиббетта. Расскажи им, что ты выяснил, Джулиан."

Джулиан сложил свои ухоженные руки на столе. “Потеряв работу, Корнелиус Тиббетт вернулся в Нью-Йорк со своей женой и начал пить, так и не найдя значимой работы до конца своей жизни, которая, к несчастью, была короткой. В 1962 году он прыгнул перед IRT на Лексингтон-авеню на Восемьдесят шестой улице."

"Вы хотите сказать”, - сказала Джули после паузы, “ что это дает Артуру мотив для убийства Тремейна?"

"Чертовски верно”, - сказал Джон. “Тремейн увольняет своего отца, что разрушает его карьеру и его жизнь, а два года спустя парень убивает себя. И то, как Артур, вероятно, видит это - черт возьми, то, как я это вижу, - это то, что именно Тремейн был неправ на каждом шагу своего пути ".

Джули покачала головой. “Но, Джон, Артур был всего лишь маленьким мальчиком. Это было так давно ".

"Ты шутишь?” Сказал Джон, смеясь. “По сравнению с другими делами, которые нам предстоит сделать, 1962 год - это совсем недавно".

"На самом деле, ” сказал Майнор Джули, - Артуру Тиббетту было двадцать, когда его отца уволили".

Он продолжал объяснять, пока они ели. Сам Артур только начал работать в Службе парков сезонным рейнджером в 1960 году и был потрясен тем, что случилось с его отцом. На протяжении большей части своей последующей карьеры он был одержим идеей когда-нибудь вернуться в Глейшер-Бей на руководящей должности; так сказать, восстановить честь Тиббетта. Два года назад должность помощника суперинтенданта стала вакантной. Артур подал заявление, хорошо сдал экзамен и получил работу.

"Все это, ” заключил Майнор, - хорошо известно его коллегам и начальству в Вашингтоне, округ Колумбия".

"Но не для меня”, - сказал Джон, - “и это то, что меня беспокоит. Он ни разу не сказал мне ничего о том, что имеет зуб на Тремейна ".

"Ну, а почему он должен?” - Спросил Гидеон. “Он достиг своей цели, он был удовлетворен. Зачем снова это поднимать? Я бы, наверное, тоже держал это при себе ".

"Нет, ты бы не стал”, - твердо сказал Джон. “Не раз, когда Тремейна убивали, ты бы этого не сделал. Как только это случилось, это было чертовски уместно. Вы бы вышли вперед и рассказали офицерам, ведущим расследование. Ты бы не сидел без дела, ожидая, пока мы откопаем это сами ".

"Нет, ты прав; я бы сказал тебе. Артур должен был сказать тебе. И все же..."

Все еще что? Теперь, когда Гидеон подумал об этом, яростная неприязнь Тиббетта к Тремейну проявилась достаточно отчетливо в тот первый вечер за ужином. И после того, как Тремейн был убит, разве его настроение не заметно улучшилось? Ну, да, но все же "Послушай, ” сказал Джон, “ я не обвиняю парня. Мне просто нужно поговорить с ним по душам, вот и все. Проясни несколько вещей."

"Я бы хотел подождать с этим до завтра, если не возражаете”, - сказал Майнор. “У меня все еще есть несколько телефонных звонков в Вашингтон по нему".

Члены группы Тремейна покидали комнату один за другим, бросая взгляды на агентов ФБР. Эллиотт Фиск остался позади и теперь приближался к столу.

"Сэр?” Джон сказал ему.

Фиск протянул толстую плоскую записную книжку в переплете из синей искусственной кожи; из тех, что снабжены маленьким откидным клапаном, который вставлялся в прорезь спереди, чтобы обложка оставалась закрытой.

"Дневник?” Сказал Джон.

"Я нашел это под кормушкой для птиц возле моей двери сегодня днем. Рядом с ним есть скамейка, и я обычно сижу там несколько минут перед завтраком.” Он повернулся к Гидеону. “Планировать свой день".

Планирует свой день? В охотничьем домике? Что там было планировать?

Джон взял дневник и держал его, не открывая. “Как ты думаешь, как оно туда попало?"

"Разве это не очевидно?"

"Это ты мне скажи".

"Ширли закончила с этим и решила все-таки вернуть его по своим собственным причинам".

"Она сказала тебе это?"

Фиск бросил на него взгляд, полный уничтожающего недоверия. “О, конечно".

"Ага”, - сказал Джон.

"Теперь, смотри. Уверяю вас, я не случайно оставила его под кормушкой для птиц вчера утром. Я ела это со мной на завтрак. Доктор Джадд может поручиться ..."

"Хорошо, я тебе верю”, - сказал Джон. “Не хватает каких-нибудь страниц?"

"Никаких".

"Могу я пока придержать это?"

"Во что бы то ни стало, сделай. Я уверен, ты найдешь это довольно интересным ".

Когда Фиск ушел, Джон откинул клапан и без интереса пролистал страницы. Последняя треть была пуста, остальные были покрыты небрежными, косыми каракулями синими чернилами. “Первая запись сделана 2 января 1960 года. Последнее, - еще более запутанное, - 25 июля, за день до того, как его убили."

Он закрыл блокнот и перевел его на второстепенный. “Джулиан, не мог бы ты просмотреть это и посмотреть, что ты найдешь?"

"С удовольствием”, - сказал Майнор. Гидеон почувствовал запах его кедрового одеколона, когда агент потянулся за журналом. Темная, аккуратная рука заколебалась над блокнотом. “Возможно, нам лучше сначала осмотреть его на предмет отпечатков пальцев".

"Не-а, ” сказал Джон, “ не трать на это слишком много времени. Просто прочти это, когда у тебя будет возможность ".

"Ты не думаешь, что в этом будет что-то важное?” Спросила Джули.

Джон покачал головой. “Нет, если его вернут".

Они допивали по второй чашке кофе, когда Джон внезапно щелкнул пальцами. “Эй, чуть не забыл! Они нашли еще несколько костей для вас, док."

Гидеона поймали на том, что он подносил чашку с кофе ко рту. Ему удалось ничего не расплескать и поставить чашку обратно на блюдце. “Кости?"

Джули и Джон оба расхохотались.

Гидеон озадаченно посмотрел на них. “Что смешного?"

"Ты”, - сказала Джули. “То, как ты говоришь ‘Кости"?" Если бы собаки могли говорить, они бы говорили именно так. Я думаю, у тебя на самом деле навостряются уши."

Гидеон пожал плечами. “Думаю, мне нравится моя работа”, - сказал он, тоже смеясь.

"У сына подагра", - сказал Минор, который не присоединился к веселью.

"Люди Оуэна снова провели день на Тирку”, - объяснил Джон. “Они привезли коробку с вещами; в основном довольно потрепанного вида. Они на контактной станции."

"Они люди?"

"Ты спрашиваешь меня?"

Гидеон вскочил со стула, роясь в кармане в поисках ключа от участка. “Я собираюсь взглянуть. Кто-нибудь хочет присоединиться?"

"Конечно”, - сказала Джули, тоже вставая.

"Конечно”, - сказал Джон. “Давай, Джулиан, ты кое-чему научишься".

Минор колебался. “Я думаю, мне лучше использовать это время, чтобы просмотреть дневник".

"На этот раз никаких кастрюль для перемешивания”, - сказал ему Гидеон. “Я обещаю".

Майнор позволил себе слабую, не то чтобы недружелюбную улыбку. “Будь что будет”, - сказал он.

Глава 20

"Ласка”, - сказал Гидеон, бросая крошечный позвонок в корзину для бумаг. “Может быть, куница".

Последовали новые кости и фрагменты костей. “Коза... птица-чайка, наверное... Медведь... хм, лось..."

"Здесь поблизости нет никаких лосей”, - сказала Джули.

"Ладно, лось, если ты собираешься быть таким. Червеобразные, короче... лиса... медведь...медведица... коза... Ах!"

Он поднял плоский, скрученный кусок кости длиной шесть или семь дюймов, похожий чем-то на собачью жвачку из сыромятной кожи.

"Человек?” Сказала Джули.

Джон приложил одну руку ко лбу, а другой указал на кость. “Лопатка? Подожди, подожди, я имею в виду, я имею в виду - что, черт возьми, я имею в виду?” Он сильно нахмурился. “Ключица! Ключица! Я прав?"

"На кнопке".

Джон просиял. “Что ж, Джон, - сказала Джули, “ я впечатлена".

Он скромно кивнул в сторону Гидеона. “Ну, ты знаешь, я брал у него этот урок в Сен-Мало".

"Потрясающе”, - сказал Гидеон. “Я думаю, в конце концов, в этом деле с обучением во сне что-то должно быть".

"Эй, да ладно, я не спал. Мне просто нравится расслабляться. Это помогает мне сосредоточиться ".

"Он храпел”, - сказал Гидеон Джули. “Никто не мог слышать, что я говорил. Мне пришлось попросить парня рядом с ним подтолкнуть его ".

Неожиданно у Джона вырвался один из его кратких, ликующих всплесков радости. “Знаешь, что ответил парень?” он спросил Джули. “Он сказал: ‘Ты усыпляешь его, ты его и будишь”.

"Откуда тебе знать?” Сказал Гидеон. “Ты спал. Хорошо" - он протянул кость Джону - "направо или налево?"

Джон говорил убедительно и авторитетно. “Правильно”. Затем, через мгновение: “Ушел?"

"Это сужает круг поисков, все верно. Ну, их легко спутать. Но это право. И это взрослый самец".

"Я согласен”, - серьезно сказал Джон.

"Я рад это слышать”. Гидеон включил лампу с гусиной шеей над стойкой. Он снова и снова поворачивал ключицу прямо под светом, наклонял ее, трогал пальцами, пытаясь понять, что еще она может ему сказать. Ключицы не относятся к числу наиболее информативных костей, а у этой не было видимой патологии, никаких признаков травмы, никаких необычных генетических вариаций.

Но у него действительно были эпифизы. “Я бы оценил возраст примерно в двадцать пять, как и все остальное, что мы нашли. Я думаю, мы можем предположить, что это очередная работа Пратта или Фиска ".

Он использовал штангенциркуль для измерения максимальной длины. “Довольно большие”, - пробормотал он. “Чуть меньше 172 миллиметров".

"Как определить, что ключица мужская?” Джули хотела знать.

"Эй, спроси его", - сказал Джон. Он опустился в кресло возле стойки и удобно вытянулся.

"Почти как любая другая кость”, - объяснил Гидеон, закрывая суппорт. “Размер... надежность ... шероховатость. Чем больше и грубее ключица, тем крупнее и мускулистее человек, у которого она появилась. И чем крупнее и мускулистее человек, тем больше шансов, что это самец ".

"Но...” Джули на мгновение прикусила уголок губы. “Я знаю, что мы обсуждали это раньше, но - ну, вокруг много женщин, которые крупнее и сильнее многих мужчин, не так ли? Есть женщины-спортсменки, женщины-тяжелоатлеты..."

"Она права, док”, - сказал Джон. “И не забывай о стероидах. В наши дни женщины тоже принимают стероиды ".

Гидеон покачал головой. “Стероиды делают кости толще, но не длиннее. На самом деле, они с такой же вероятностью остановят их, как и все остальное. Они способствуют преждевременному окостенению, поэтому кости перестают расти раньше, чем должны. В любом случае, мы говорим не об ‘этих днях’. Это из 1960 года; в 1960 году не так уж много женщин принимали стероиды ".

"Да, он прав”, - сказал Джон Джули. “Тогда и женщин-тяжелоатлеток было не так уж много".

"Я не думала о тяжелоатлетах”, - сказала Джули. “Я думал о Джослин Янт; шести футах ростом, атлетического телосложения - и погибшей в лавине. Почему не она?"

Гидеон покачал головой. “Эта ключица мужская. Люди, поверьте мне на слово ".

Джули посмотрела на Джона. “Он всегда так защищается?"

"Да”, - сказал Джон. “Обычно".

"Кто занимает оборонительную позицию?” - Спросил Гидеон. “Ты должен помнить, у меня был огромный опыт работы с этим материалом, я осмотрел миллион ключиц ..."

"Последнее прибежище педанта”, - презрительно сказала Джули.

"О, черт, я бы так не сказал”, - спокойно сказал Джон. “Я имею в виду, как ты можешь спорить с ‘Поверь мне на слово, я осмотрел миллион ключиц"?"

Должным образом униженный, Гидеон поднял руки в знак подчинения. “Ладно, мне жаль. Ты прав. Признаюсь, я не мог знать, что это мужская ключица. Если у вас нет таза, вы не можете быть уверены на сто процентов, но я бы все равно поставил на это деньги. Послушай, это правда, что вокруг много женщин, которые выше большинства мужчин ...

"Например, Джослин Янт, - сказала Джули, - и ее сестра Ширли тоже".

"Моя жена”, - сказал Джон. “Марти практически такого же роста, как я".

"Верно”, - сказал Гидеон, кивая, “и, может быть, ее ноги такие же длинные, как у тебя, или ее руки, или ее ребра, но некоторые вещи не такие большие".

"Например, ее ноги”, - сказала Джули. “Без обид, Джон".

"Я думал о ее плечах”, - сказал Гидеон. “Женские плечи уже мужских, и это вопрос генов, а не физических упражнений. Тебе придется долго-долго искать, прежде чем ты найдешь женщину, какой бы крупной она ни была, чьи плечи были бы такими же широкими, как даже у среднестатистического парня. Я имею в виду долгое время. Может быть, у чемпионки Советского Союза по толканию ядра среди женщин такие плечи, но не более того ".

Джули и Джон выглядели смущенными. “Какие такие плечи?” Спросила Джули. “Какое отношение к чему-либо имеют плечи?"

Гидеон поднял кость. “Смотри. Длина этой ключицы 172 миллиметра. Это на добрых три стандартных отклонения выше женской нормы. Твой шанс найти женщину с такой ключицей, как эта, намного меньше половины одного процента ".

"Я все еще этого не понимаю”, - сказал Джон. “Ты хочешь сказать, что ширина твоих плеч зависит от того, насколько велика твоя ключица?"

"Ключица проходит от грудины - здесь, в середине верхней части грудной клетки - через макушку и наружу к лопатке. Лопатка. И то, что он делает, действует как распорка, чтобы удерживать лопатку выдвинутой в сторону и назад. Длинные ключицы, широкие плечи; короткие ключицы, узкие плечи."

"Это правда?"

"Конечно. Без этих мелочей наши руки лежали бы плашмя на стенках нашей груди. Мы не смогли бы их повернуть. Они могли бы просто двигаться взад-вперед, как передние лапы собаки. Посмотрите на плечи собаки. Или коровьи, или лошадиные."

"Да”, - сказал Джон, проводя пальцами по дорожке своей собственной ключицы. “Подожди минутку, у коровы даже плеч нет. Я имею в виду, не как человек ".

"Ага”, - сказал Гидеон.

"Нет ключицы?"

"Нет ключицы".

"Сукин сын”. Джон ухмыльнулся, довольный, как всегда, тем, что уловил еще один загадочный остеологический лакомый кусочек.

"Все это очень интересно”, - сказала Джули, - “но минуту назад ты сказал, что вероятность в половину одного процента ..."

"Я сказал, вероятность меньше половины одного процента".

"- что такая ключица могла принадлежать женщине. Это значит, что ты не можешь быть абсолютно уверен..."

"Я никогда не говорил, что я абсолютно уверен”. Ну, не так многословно. “Наука никогда не бывает абсолютно позитивной”, - добавил он добродетельно.

"Подождите, она права, док”, - сказал Джон, затрудняясь решить, на чьей он стороне. “Насколько вам известно, это просто случайно принадлежит олимпийской чемпионке по толканию ядра среди женщин. Откуда ты знаешь, что это не так?"

Гидеон пожал плечами. “Если это случайно принадлежит олимпийской чемпионке по толканию ядра среди женщин, - сказал он, - тогда у меня большие неприятности".

Но это было невозможно, и он не был. Это была мужская ключица. Он исследовал миллионы из них.

****

В это особенное утро даже аромат свежесваренного кофе не вызвал у Джули никакой реакции. Гидеон поставил поднос на тумбочку и сел на край кровати. Он стянул покрывало на несколько дюймов ниже ее подбородка. Она пошевелилась, почти незаметно. Кончиками пальцев он нежно погладил переднюю часть ее гладкого обнаженного плеча.

"Теперь у тебя, - сказал он, - необычайно красивые ключицы. Особенно вот этот, прямо здесь ”. Он наклонился, чтобы поцеловать ее.

"Кофе”, - пробормотала она. Ее глаза все еще были закрыты.

Он поцеловал нежную впадинку прямо под ее плечом, слегка касаясь ее языком и думая о том, чтобы спуститься ниже.

"Кофе”, - сказала она.

Он рассмеялся, поцеловал ее в подбородок и сел. “Я ведь не перевозбуждаю тебя, правда? Просто дай мне знать, если это так ".

Это было то, что он заслужил за то, что забыл о приоритетах. Он налил им обоим по чашкам кофе и вложил ей в руку свою, как только ей удалось подтянуться почти до сидячего положения.

Она сглотнула, одарила его довольной улыбкой с закрытыми глазами и закрытым ртом и сделала еще один глоток. “Я размышляла о Джослин Янт”, - внезапно сказала она, как раз когда он подумал, что она снова засыпает. “Может быть, она мне приснилась. О тайне ее костей".

"Выпей еще кофе".

"Нет, я не сплю”. Она заставила себя осторожно открыть глаза, чтобы доказать это. “Где они?"

"Где кости Джослин Янт?"

"Да. Ты не нашел ни одной, не так ли?"

"Нет, только мужские фрагменты".

"И доктор Уорринер тоже, не так ли?"

"Это правда. Ну, есть несколько, которых нельзя определить по полу, так что мы не знаем."

"Но все, что можно идентифицировать, мужского пола. Тебе это не кажется странным? Почему у нас нет ни одной ее кости?"

"Джули, в этом вообще нет ничего странного. Удивительно, что мы хоть что-то нашли у кого-то из них. Я имею в виду, когда они выскакивают из ледника через тридцать лет после схода лавины? Кроме того, я думал, ты оставишь это профессионалам."

"Мм. Что ж.” Она зевнула и протянула мне свою пустую чашку.

Гидеон заполнил его. “Ладно, о чем ты думаешь?” Ему всегда было интересно то, что она хотела сказать, даже когда она не была на сто процентов в сознании. Джули умела подходить к проблемам с проницательной, нестандартной точки зрения, поднимая вопросы и открывая перспективы, которые были неожиданными и часто полезными.

Не в этот раз. “Я подумала, - сказала она, - что, возможно, причина, по которой вы не нашли никаких костей, в том, что она не была убита".

"Но ты читал, что сказал Тремейн. Он увидел, как над ней сомкнулась расщелина."

"Это то, что он сказал. Это не делает это правдой. Не забывай, что сказал Джулиан: ‘Кто здесь может с ним спорить?”

"Ну, хорошо, в этом есть смысл".

"Конечно, это так”, - сказала Джули, воодушевляясь этой идеей. “Может быть, она ушла живой и вернулась тридцать лет спустя, чтобы убить Тремейна, чтобы ... эм, заставить его молчать о том, что на самом деле произошло на леднике".

"Который был?"

"Кто знает? Возможно, что убийцей была она, а не Джеймс Пратт. Возможно, Тремейн солгал обо всем в своей книге, только, конечно, Джослин этого не знала. Может быть...” Она осушила вторую чашку и на несколько секунд задумалась. “Ты бы сказал, я немного фантазирую?"

"Совсем чуть-чуть. Если не считать пары логических несоответствий, Тирку находится в сорока милях от всего, что приближается к цивилизации, и это по воде. По суше это было бы в три раза больше, если бы вы вообще могли добраться туда через горы. Как она вообще могла выбраться с ледника живой?"

"Я не знаю”, - сказала Джули.

"И где она была все эти годы?"

"Не знаю".

"И как она могла попасть сюда, в сторожку, в его комнату, так, чтобы никто об этом не знал? Никто не видел никаких незнакомцев, помнишь? Извините, это не прокатит ".

Энтузиазм Джули по поводу этой идеи заметно поубавился. Она поставила свою чашку на тумбочку, качая головой. “Я думаю, может быть, мне это приснилось".

Он потянулся к горшку. “Хочешь еще?"

"Не-а. Эй, кто-то целовал мое плечо раньше, или это тоже был сон?” Она просунула руку в расстегнутый перед его халата и провела по его груди. “Приятный сон".

Гидеон поставил кофейник обратно на тумбочку и наклонился к ней, чтобы продолжить с того места, на котором остановился, уткнувшись носом в мягкую кожу ниже ее плеча, осторожно откидывая простыню. “Я когда-нибудь говорил тебе, ” пробормотал он, “ какие у тебя потрясающие инфраключичные ямки?"

"Мм, ” сказала она, - мне нравится, когда ты говоришь непристойности".

Глава 21

Джон оказался прав насчет дневника Фиска. “Ничего особенного”, - сказал им Майнор, ножом соскребая с упаковки из фольги джем "бойзенберри" и намазывая тонким слоем на пшеничный тост. “Просто отрывочные разглагольствования и бредни на самые разные темы: предполагаемые кражи его идей Тремейном и другими; неприятные замечания о многих людях, из которых его невестой была только одна; самонадеянные юношеские анекдоты. Гиперболическая родомантада самого ребяческого типа. Если хочешь."

"Придешь снова?” Сказал Джон.

"Гиперболическая родомантада самого ребяческого типа".

"Не забудь включить это в свой отчет”, - сказал Джон.

"Не было ничего, что могло бы связать с убийством Тремейна?” Спросила Джули.

"По-моему, нет”, - сказал Минор.

"Ничего в дневнике, ничего в рукописи Тремейна”, - пробормотал Гидеон. “Что мы упускаем?"

"Черт”, - резко сказал Джон, - “мы ни к чему не придем. Сегодня уже пятница. Ты понимаешь, что завтра все уезжают?” Он отодвинул в сторону блюдо, на котором были его сосиски и яйца, и мрачно потянулся за чудовищной булочкой с корицей в виде медвежьих когтей, которая свисала с тарелки с обоих концов.

"Это не повлияет на наше расследование”, - сказал Майнор. “Мы можем достать их, когда нам понадобится".

"Легче от этого не станет, Джулиан".

Разговор прервался, когда вошла Ширли Янт и прошла через очередь в буфете в нескольких футах от них. С полным подносом она неловко кивнула им и направилась к столику в другом конце зала, как можно дальше.

Джули, которая наблюдала за ней со странным напряжением, внезапно резко выпрямилась и сжала руку Гидеона на предплечье.

"Она была здесь все это время, вот как!” Она повернулась к Джону и Минору, с усилием понижая голос. “Вот как она могла проникнуть в его комнату незамеченной!"

"О чем это мы говорим?” Спросил Джон, жуя печенье.

"Джослин! Она могла быть прямо здесь, в домике, все это время ".

"О-о”, - сказал Гидеон.

"Джослин”, - эхом повторил Минор. “Джослин Янт?” Затем, после небольшой паузы: “Я не уверен, что понимаю, что ты имеешь в виду".

"Джули неравнодушна к Джослин”, - объяснил Гидеон. “Кажется, она думает, что это Джослин убила Тремейна, что она не была убита на леднике".

"Вчера это был Пратт”, - мягко заметил Майнор.

"Убил Тремейна!” Яростно сказал Джон, затем быстро понизил голос. “Теперь, какого черта ..."

"Нет никаких реальных доказательств того, что Джослин мертва”, - сказала Джули. “Ни одна из ее костей не обнаружилась".

"Это правда, док?"

"Это верно, насколько нам известно, ничего подобного”, - сказал Гидеон рассеянно. Он думал, что знает, к чему клонит Джули, и на этот раз “необычный” вряд ли отдавал должное.

"Что означает, ” сказала Джули, “ что она все еще может быть жива".

"Хорошо, конечно, она могла бы быть,” неохотно сказал Джон.

"Ради спора”, - вмешался Минор.

"Но как она могла убить Тремейна? Как она могла попасть сюда так, чтобы ее никто не увидел? Мы действительно говорим здесь о захолустье, Джули. Здесь нет толпы, в которой можно раствориться. И никто не видел никого, кого не должно было здесь быть ".

"Я знаю, но они видели Ширли". Джули нетерпеливо дернула головой, поскольку Джон и Минор продолжали смотреть на нее с терпимым непониманием. “Может быть, я выражаюсь не очень ясно. Послушайте, откуда мы знаем, что вон та женщина - Ширли Янт? Откуда нам знать, что это не ее сестра Джослин?"

"Нет, - сказал Джон, “ это не отмоется. Тремейн, Джадд, Хенкель - все они знали Джослин. Они бы узнали ее".

"Стали бы они? Прошло тридцать лет. Они были сестрами-близнецами".

"Не идентичные близнецы”, - сказал Джон.

"Несмотря на это, все ожидали бы, что они будут похожи. И, судя по тому, что ты нам рассказала, Ширли действительно похожа на Джослин ".

"Я понимаю твою точку зрения”, - сказал Майнор.

"Да”, - задумчиво сказал Джон. “Я понимаю твою точку зрения".

"На самом деле”, - сказала Джули, воодушевившись, “насколько мы знаем, возможно, у Джослин никогда не было сестры-близнеца. Может быть, все это было придумано только для этого ".

Минор покачал головой. “На самом деле, боюсь, что нет. Ширли Янт совершенно определенно существует. Она работает у Монтгомери Уорда двадцать два года. У нее есть действующий номер социального страхования, водительские права ...

"Их можно подделать”, - сказала Джули, как опытный специалист по фальшивым удостоверениям личности. “Может быть, после схода лавины она взяла другую личность, может быть ...” Она замолчала со смехом. “Как мне занять эти позиции? Ладно, забудь об этом. Настоящим я выхожу из дела. Снова."

И все же, словно по сигналу, все четверо искоса бросали взгляды на Ширли, которая в этот момент пустым взглядом смотрела на окутанную туманом бухту и большим, похожим на лопатку пальцем запихивала в рот четвертинку пончика с пахтой.

****

Теория Джослин в роли Ширли не выдержала критики. В 15:30 Дух приключений вернулся с Джули и другими стажерами, вернувшимися с их последнего полевого занятия; с Фрэнни и Рассом, которые еще немного поохотились за костями; и с небольшой коробкой костных фрагментов. Сегодня добыча была скромнее. По просьбе Фрэнни Гидеон дал ей копию полевого руководства Басса по остеологии человека, и рейнджер смогла самостоятельно устранить большую часть нечеловеческого материала. В коробке было всего три предмета. Одним из них был крестец большой птицы. Одним из них был частичный скелет медвежьей лапы, все еще скрепленный высохшими связками. И одна была целой человеческой бедренной костью.

Правая бедренная кость Джослин Янт.

"Так и должно быть”, - сказал Гидеон полчаса спустя. “Это от взрослой женщины, где-то за двадцать, очевидно, с хорошей мускулатурой. Похоже, он тоже высокий. Давайте посмотрим...” Он подвинул регулируемый сегмент остеометрической доски к концу кости. “Максимальная морфологическая длина составляет 53 сантиметра. Да, она будет большой, все верно ”. Он открыл крышку своего карманного калькулятора и ввел формулу Троттера и Глезера, чтобы рассчитать общий рост, исходя из бедренной кости. “Ага, я так и подумал”. Больше нажатий клавиш для преобразования из сантиметров в дюймы. “Предполагаемый рост от 71,37 до 74,30 дюймов".

Он перевел взгляд с калькулятора на Джули, которая потягивала чай и заслуженно развалилась в единственном кресле контактной станции после дня, проведенного на ледяном поле. “Высокий".

Она, нахмурившись, смотрела поверх края своей чашки на длинную, изящно изогнутую косточку. “Могу я задать вопрос, или ты снова будешь защищаться от меня?"

"Я?” Сказал Гидеон. “Защищаться?"

"Ну, вчера ты сказал, что, по сути, ты отличаешь мужские кости от женских по тому, что мужские крупнее и более прочные. Верно?"

"Правильно".

"Но здесь у вас большая кость, прочная кость, и каков ваш вывод? Что это большая, крепкая женщина. Я этого не понимаю. Почему это не мужчина?"

"Если бы это было все, на что я мог пойти, ты был бы прав. К счастью, у бедренной кости есть свои собственные критерии для определения пола. Боковой наклон, например.” Он поставил кость вертикально на доску, положив ее на мыщелки, гладкую, округлую верхнюю поверхность коленного сустава. “Видишь, как кость наклоняется вместо того, чтобы стоять прямо вверх и вниз, когда я просто оставляю ее в естественном состоянии? Ну, так получилось, что это угол в семьдесят шесть градусов. Все, что ниже восьмидесяти, вероятно, женского пола, а семьдесят шесть - почти наверняка."

Она вздохнула. “Я думаю, это легко, когда знаешь как".

"И почему. Этот наклон внутрь возникает потому, что у женщин бедра шире, чем у мужчин, поэтому они должны быть более крепкого телосложения, чтобы вернуть ноги под себя ".

"Осторожно, Оливер”, - предупредила Джули.

"В самой привлекательной манере, конечно”, - искренне добавил он. “Я бы не хотел, чтобы было по-другому".

Откровенно скептический ответ Джули был прерван появлением Расса в дверях. “Доктор Оливер? Мэм? мистер Лау послал меня искать вас. Пресс-конференция началась полчаса назад, и у них есть к вам несколько вопросов. Они становятся немного нетерпеливыми ".

"Черт”, - сказал Гидеон, откладывая бедренную кость, - “Я совсем забыл об этом. Поехали."

Они рысцой последовали за Рассом по тропинке к домику. Джули, обычно более быстрая бегунья, чем Гидеон, отстала на несколько шагов.

Обеспокоенный, Гидеон замедлил шаг. “Что-нибудь не так?"

"О, нет”, - сладко сказала она, “но бежать не так-то просто, когда у тебя широкие бедра и узкие колени".

Молчание казалось самым мудрым ответом.

****

Солнце выглянуло впервые почти за неделю, повиснув на двадцать градусов выше туманной Ясной погоды, плоское и тусклое, но все еще способное придать воздуху желанный золотистый оттенок тепла. Собрание проходило снаружи, на широкой деревянной террасе в одном конце главного здания, и присутствующие, казалось, были менее заинтересованы в предмете, чем в солнечном свете. Складные тканевые садовые стулья были расставлены дугой лицом к солнцу, и большинство людей в них сидели с закрытыми глазами и благодарно запрокинутыми лицами.

Это была необычная пресс-конференция, поскольку респондентов было больше, чем репортеров. На самом деле, в нем принимали участие только четыре журналиста: один репортер из Ketchikan Daily, один из Juneau Empire и два сотрудника телеграфной службы. Двумя другими журналистами были телевизионщики из Анкориджа, которые, закончив свои дневные съемки, беззастенчиво растянулись на спине на скамейке, которая тянулась по краям палубы, греясь на солнце. Команда Тремейна демонстрировала различные позы - от отстраненности и безразличия (Анна и Ширли соответственно), через скуку (Фиск) и пустоглазое пустословие (Пратт) до откровенного сна (Джадд).

Джон, подставив широкое лицо солнцу, сидел рядом с Майнором, его стул был прислонен спинкой к залитой солнцем стене ложи, уровень его интереса был где-то между Праттом и Джаддом.

Одной из причин всей этой летаргии было непривычное воздействие солнечного света. Другим был Артур Тиббетт, который выступал открыто и, по-видимому, занимался этим уже некоторое время.

"А, вот и он”, - сказал он, когда Гидеон и Джули подошли и заняли стулья в конце полукруга. “Вы можете спросить его сами".

Репортеры повернули свои стулья, чтобы получше рассмотреть Гидеона. Страницы блокнота были перевернуты. Был включен магнитофон.

"Я рассказывал им о твоих подвигах”, - сказал Артур, прихорашиваясь.

"Это правда, что вы опознали убитого мужчину 1960 года рождения как Стивена Фиска?” Говорившей была одна из сотрудниц телеграфной службы, тонкогубая, суровая женщина, которая говорила с сигаретой, покачивающейся в уголке ее рта, и сузившимися от дыма глазами.

"Да, это так".

"У тебя нет никаких сомнений?"

"Нет”. Эпизод с "четырехфутовыми уродами" научил его держать свои замечания перед прессой короткими.

"Как вы думаете, почему профессор Тремейн был убит?” Гидеон развел руками.

"Есть ли подозреваемые?"

Да, и все они сидели в десяти футах от нее. Гидеон взглянул на них и увидел, что Джон делает то же самое из-под полуопущенных век. Никто из них не сделал ничего полезного, например, не бросился бежать, не вспотел и даже не застыл с виноватым видом.

"Без понятия”, - сказал он.

"Но вы думаете, что между убийствами есть связь?"

"Меня поражает".

Передние ножки стула Джона лениво опустились на палубу. “Доктор Оливер антрополог, а не коп”, - сказал он добродушно. “Если у вас есть вопросы об убийствах, задавать их буду я".

"Тогда хорошо”, - коротко ответила женщина, - “есть ли связь?"

"Не укладывается у меня в голове”, - сказал Джон.

Репортер бросила ядовитый взгляд на него, полный отвращения взгляд на Гидеона и демонстративно закрыла свой блокнот.

"У меня есть вопрос”, - сказал долговязый парень лет двадцати двух. Он поднес руку ко рту и закашлялся. “К. Л. Крауди из Империи", - пробормотал он, краснея. “Мистер Тиббетт сказал, что сегодня на леднике была найдена еще одна человеческая кость -"

"Правое бедро”, - услужливо перебил Тиббетт. “Это бедренная кость. F-e-m-u-r. Доктор Оливер только что вернулся с контактной станции, где он работал над этим. Мы оборудовали для него там лабораторию, и все получилось очень хорошо. Не так ли, Гидеон?"

"Да, так и есть, Артур".

"Благодарю вас, сэр”, - сказал К. Л. Крауди. “Доктор Оливер, ты можешь рассказать нам что-нибудь об этой последней находке? Ты знаешь, чья это кость на ноге?"

Гидеон колебался. Он не мог придумать ни одной причины, чтобы держать при себе информацию о том, что они нашли бедренную кость Джослин Янт, но он не мог придумать ни одной причины, по которой репортерам нужно было знать, или членам партии Тремейна, или Тиббетту, если уж на то пошло. Он был менее оптимистичен, чем Джон, по поводу того, что все они присутствовали на собрании. С его точки зрения, было выгодно опережать подозреваемых на несколько шагов.

"Нет, не хочу”, - сказал он.

"Ты даже не можешь сказать, мужчина это или женщина?"

"Нет, я не могу. Ну, пока нет. Я едва начал свой анализ. Видите ли, это требует времени, и у меня, конечно, не все инструменты с собой, и я... ” Он заставил себя замолчать. Он был нечастым лжецом и плохим. Когда он не говорил правду, он был склонен к болтовне. И, как юный Крауди, краснеть, черт возьми. Он небрежно положил руку на свой теплый лоб.

Репортер Ketchikan Daily, мускулистый бородатый мужчина с повязкой на глазу, вмешался. “Извините, но это довольно трудно переварить, профессор. Ты детектив-скелет. Мы все читали о том, что ты можешь сделать ".

"Нельзя верить всему, что пишут в газетах”, - сказал Гидеон с улыбкой, но репортерам, похоже, это не показалось смешным. Может быть, пришло время просто заткнуться.

Тиббетт пришел ему на помощь. “Доктор Оливер будет рад узнать, что у него на один инструмент больше, чем он думал. Мне удалось позаимствовать точные двухбалочные весы в университете.” Он лучезарно улыбнулся Гидеону. “Это будет на контактной станции завтра утром".

"Что?” - без энтузиазма спросил один из репортеров. Весы баланса, сказал им Тиббетт, с помощью которых доктор Оливер смог бы применить определенные уравнения регрессии (это было r-e-g-r-e-s-s-i-o-n), которые позволили бы ему определить, какие кости к каким принадлежали, чтобы он точно знал, кто был представлен на останках тирку.

Очевидно, Тиббетт забыл, что все кости, кроме двух, теперь находились в комнате для сбора улик ФБР в Джуно, но не было никаких причин поправлять его. Репортеры даже не потрудились записать это.

Минут двадцать спустя у Гидеона был еще только один вопрос. К. Л. Крауди, широкоплечий корреспондент the Empire ростом шестьфутов три дюйма, хотел знать, должны ли - при том, что люди такие, какие они есть, - быть законы о недискриминации для защиты высоких людей к 2050 году нашей эры.

Глава 22

"Если ты спросишь меня ...… Артур выглядел довольно бодрым

...тьфу… на той пресс-конференции”, - сказала Джули из ванной, замечание было дополнено звуками работы зубной нити. “И позже тоже, когда он произнес свою милую маленькую прощальную речь за ужином”. Она ненадолго просунула голову в комнату, держа прядь волос между большими пальцами. “Я имею в виду, для человека, который подозревается в убийстве".

Гидеон сидел на кровати, сняв ботинки, прислонившись к изголовью, сцепив пальцы за головой. Они ужинали с Биллом Бьянко и классом поисково-спасательных работ, это был долгий, дружеский заключительный ужин с кофе, поздравлениями и последующими речами - поздравлениями, которые за счет заведения предоставил мистер Гранле. Было ли это из благодарности за их покровительство или из облегчения, что за время их пребывания не произошло ничего более ужасного, никто не знал. “Он не знает, что его в чем-то подозревают".

Она вернулась в ванную. “Джон не... нгх… поговорить с ним по душам?"

Должно быть, я действительно влюблен, подумал он. Мне даже нравится звук, с которым она чистит зубы зубной нитью. В этом есть что-то совершенно домашнее. Когда вы приводите в порядок свои десны в присутствии друг друга, вы, должно быть, занимаетесь этим надолго, все верно.

"Спешить некуда”, - сказал он. “Артур живет здесь. Он не идет домой со всеми нами. Джулиан хотел привести в порядок свою информацию, прежде чем с ним заговорят."

Она вышла из ванной в короткой фланелевой сорочке, крепкая, соблазнительная и выглядящая вымытой.

"Ты, - сказал он, - такая же милая, как пуговица".

Это было заслуженно проигнорировано. “Ты действительно мог бы сделать то, что он сказал - выяснить, какие кости к каким подходят, взвесив их?"

"Да, если немного повезет. Но я не вижу, чтобы это имело какое-то значение; по крайней мере, с точки зрения криминалистики. В любом случае, я оставил большую часть костей в Джуно. Все, что у меня осталось в хижине, это бедренная кость, которую они нашли вчера, и ключица - черт.” Он спустил ноги с кровати, надел мокасины и снял куртку с вешалки. “Я вернусь через десять минут".

"Куда ты идешь?"

"Я только что понял - когда мы убегали на пресс-конференцию, я так и не закрыл окно на контактной станции. Я лучше пойду закрою это. Эти кости просто лежат там, на прилавке ”. Он рылся в комоде, пока не нашел их фонарик.

"Что с ними может случиться?"

"Кто знает? Еноты, может быть, даже собака…Этим вещам место в сейфе Оуэна."

"Я полагаю, но что ты можешь с этим поделать сейчас? Уже больше десяти часов. Оуэн - один из тех ранних пташек; он, наверное, в постели. Ты действительно хочешь его разбудить?"

"Я могу вернуть их сюда".

"Гидеон, если ты думаешь, что я сплю в одной комнате с чьей-то ключицей ..."

"Джули, ” сказал он, смеясь, “ я не планирую укладывать их с нами в постель. Я положу их в нижний ящик."

"На моих свитерах? Забудь об этом".

"Хорошо, я отдам их ночному портье, чтобы он убрал их в сейф отеля. Как тебе это?"

"Прекрасно”. Она одарила его кривой улыбкой. “Возможно, вам сначала захочется завернуть их в простую коричневую обертку".

****

Ночной воздух был чудесным. Безветренно и влажно. Хрустящий, чистый, пахнущий мхом, со слабым, щекочущим нос привкусом соленой воды. Гидеон медленно шел по лесной тропинке, с удовольствием вдыхая первозданные, незамысловатые ароматы, наслаждаясь мыслью, что он находится на одной из самых новых, свежих земель на земле, всего на два столетия выбравшихся из-под ледяной мантии. Он остановился там, где тропинка выходила из леса на пляж, и стоял, глядя на залитую лунным светом бухту. Плотный, неподвижный туман лежал на поверхности воды, покрывая ее , как хлопчатобумажная ткань. Он посветил на нее фонариком, наблюдая, как луч отражается от деревьев на другой стороне.

Когда он надежно уберет кости, возможно, ему удастся убедить Джули накинуть какую-нибудь одежду и вернуться с ним. Они могли бы дойти до конца пирса и посидеть на краю, свесив ноги; может быть, бросить в воду несколько камешков, посмотреть, как они сверлят отверстия в покрове тумана, послушать глухой шлепок, который они издают, когда ударяются о воду. Они могли бы лечь на прохладные доски и посмотреть на небо. Прозрачный слой облаков переместился несколькими часами ранее, превратив звезды в пушистые точки, похожие на далекие фонари в туманную ночь. Он не думал, что это займет много времени на убеждение.

Контактная станция находилась всего в нескольких шагах дальше по берегу. Он направил луч своего фонарика на лачугу, подтверждая, что он действительно оставил боковое окно открытым, и запрыгнул на деревянное крыльцо перед домом, ища ключ. Пол заскрипел под ним. Внутри раздался слабый, ответный скрип. Он нашел ключ в первом кармане, в который заглянул, и повернул его в замке, затем остановился. Ответный скрип? Внутрь забралось животное? А может, и не животное вовсе? Кожу на задней части его шеи покалывало. Он включил фонарик и посветил им в переднее окно, обводя лучом пол и редкую мебель. Ничего. Он обошел машину сбоку и прицелился в открытое окно. Все было совершенно неподвижно. Луч осветил ключицу и бедренную кость на прилавке, именно там, где он их оставил.

Ну, конечно. Чего он ожидал? Что бы кто-нибудь хотел от них? В них не было ничего, имеющего значение для судебной экспертизы, никакой информации, которой у кого-либо были какие-либо мыслимые причины опасаться. Опасность представляли животные, а не люди, и там не было никаких животных. Он выдохнул и вернулся к передней части, чтобы открыть дверь, чувствуя себя немного нелепо. Но также немного нервный. Он предусмотрительно сунул руку внутрь, чтобы включить свет левой рукой, правой держа фонарик.

Он так и не добрался до выключателя. Полуоткрытая дверь навалилась на него с ударившей по нервам силой, силой человеческого тела, бросившегося на нее. К счастью, он принял основную тяжесть удара на плечо, но все же край двери ударил его предплечьем о косяк, вызвав резкую боль, от которой застучали зубы, от кончиков пальцев до челюсти. Он, спотыкаясь, отступил на крыльцо, фонарик упал на пол в комнате и погас.

Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, из глаз текли слезы, он прижимал руку к груди. Его рука онемела и была тяжелой, как бетон. Не сломлен, рациональное серое вещество его коры головного мозга плавно уверяло его. Всего лишь резкий удар, нанесенный прямо по “забавной кости”, тому чрезвычайно чувствительному месту, где локтевой нерв находится непосредственно на костном медиальном надмыщелке плечевой кости, прямо под кожей. Дискомфорт острый, но непродолжительный. Не стоит беспокоиться.

Просто, черт возьми! примитивные, бушующие структуры ствола мозга его лимбической системы завизжали в ответ. Этот сукин сын по ту сторону двери только что пытался сломать твою гребаную руку! Иди и приведи эту мать!

Я думаю, нам просто лучше все хорошенько обдумать, не так ли? его кора головного мозга предсказуемо усмехнулась. Тот человек по ту сторону двери вполне может быть вооружен. Не было бы разумнее, если бы Гидеон хоть раз воспользовался своим мозговым стволом. Рыча наполовину от боли, наполовину от гнева, прижимая руку к боку, он с размаху ударил ногой в дверь, которая была слегка приоткрыта и все еще содрогалась от силы удара по его руке.

К сожалению, сукина сына по ту сторону двери там не было. За секунду или около того, что потребовалось Гидеону, чтобы среагировать, он или она отошли в сторону. Дверь без сопротивления распахнулась, ударившись о стену, и Гидеон влетел внутрь. Его нога наступила на ствол фонарика, который выскочил из-под его подошвы и заставил его пронестись через всю комнату, пока он не остановился у стойки, край которой больно ударил его ниже грудной клетки с левой стороны.

Тем временем дверь отскочила, чтобы с грохотом захлопнуться снова. В комнате было совершенно темно, совершенно, поразительно тихо после всех этих громких хлопков дверью и топота по деревянному полу. Кто бы ни захлопнул за ним дверь, он все еще был в комнате; ни у кого не было времени выскользнуть. Кто там? почти сорвалось с губ Гидеона. Где ты? Но он сдержался. Кто бы это ни был, он видел не лучше, чем он. Зачем транслировать, где он был? Он тихо отодвинулся от стойки и повернулся лицом к месту возле двери, равномерно перенося свой вес на ноги, готовясь к тому, что будет дальше.

Как обычно, кора его головного мозга была права; жгучая боль в руке была недолгой. Это уже становилось жужжащим, терпимым покалыванием. Он дышал тихо, неглубоко, ртом, стоя совершенно неподвижно, немного согнувшись, руки отведены от тела. Позволь другому человеку сделать первый шаг, первый звук.

Первым звуком был мягкий щелчок, за которым последовала вспышка света; ослепительные, пульсирующие, слепящие концентрические кольца белого. Кто бы это ни был, у него был собственный фонарик, мощный, и он светил ему в лицо с расстояния в пару ярдов, размахивая им, чтобы не дать ему ослепнуть. Пол заскрипел, когда другой человек двинулся вперед. Гидеон прищурился и напрягся, пытаясь разглядеть что-нибудь между растопыренными пальцами, но яркий, стремительный свет, казалось, заполнил его глазные яблоки, его череп. Он мог видеть только свои собственные подсвеченные руки и запястья, поднятые, словно в мольбе, обнаженные и уязвимые. Раздался еще один скрип. Колеблющиеся, пылающие круги придвинулись ближе, полные угрозы. Был ли в другой руке пистолет, нож, дубинка?

У коры головного мозга Гидеона не было подходящего совета для него. Он сделал единственное, что пришло ему в голову, это броситься к свету, или, скорее, прямо под ним, раскинув руки, надеясь обхватить ими чье-нибудь тело. Но человек, державший его, был на шаг впереди него. Фонарик, по-видимому, держали далеко в стороне. Предплечье Гидеона задело то, что казалось бедром, но его руки ничего не обхватили, и он тяжело рухнул на пол, немедленно перекатившись и снова устремившись к свету.

Это внезапно исчезло, оставив его пытаться сморгнуть остаточные изображения, затем появилось снова в футе или двух слева. Было ли это дальше? Ближе? Он набросился на него с колен, чувствуя себя животным, пойманным в сеть иллюминации, неспособным добраться до своих похитителей. Свет погас, когда он надавил на него, и почти сразу же зажегся, немного правее. Снова вырвался. Снова включаем.

Резкий шуршащий звук, внезапное движение.

Снова вышел.

****

Пыхти, пыхти, пыхти, пыхти. Медленно, поезд мирно скользил прочь, в темноту, равномерный стук колес убаюкивал его, погружая в…

Поезд?

Гидеон открыл глаза. Он лежал на спине на полу контактной станции, в нескольких футах от открытой двери, с пульсирующей головой и расстройством желудка. Осторожно подняв глаза вверх, он увидел узкие черные верхушки елей и болиголова, обрамленные дверным проемом на фоне не совсем черного неба. Он сразу понял, что был без сознания всего несколько секунд; пыхтящий звук был звуком бегущих шагов по тропинке обратно к домику. Он все еще мог слышать их, или, скорее, звуки того, как кто-то поднимается по деревянной лестнице, ведущей в главное здание, и дощатым настилам, которые вели к номерам.

Он знал, что лучше не пытаться бросаться в погоню. Должно было пройти несколько минут, прежде чем его ноги смогут нести его куда-либо; прежде чем остальная его часть захочет пойти, куда угодно. Он пошевелил пальцами, пошевелил пальцами ног. Его нервная система, казалось, работала нормально. Когда он почувствовал горячее, влажное покалывание в левом углу подбородка, он коснулся его пальцем. В этом не было ничего ужасного; небольшая, грубая царапина, покрытая тонкой струйкой серозной жидкости и, возможно, небольшим количеством крови. Значит, вот куда его ударили. Наверное, с фонариком. Не по голове, а в челюсть, как у боксера, которого отправили в нокаут.

Это было удачно; так меньше вероятность реального повреждения. Подвижная челюсть автоматически отклонялась в сторону от силы удара, распределяя ее так, как не мог более жесткий череп. В целом, он был уверен, что серьезно не пострадал. Он чувствовал себя не хуже - и не лучше тоже, - чем в те пару раз, когда его нокаутировали несколько жизней назад, когда он прокладывал себе путь в аспирантуре, занимаясь боксом в местных бойцовских клубах. Дезориентации и тошноты следовало ожидать. И тот факт, что он не мог вспомнить удар, который вырубил его, не был причиной для беспокойства. Это было нормально. Временное осевое смещение ствола мозга, вызванное ударом в подбородок, что и есть нокаут, почти всегда приводило к ретроградной амнезии, которая "Ах, заткнись”, - пробормотал он вполголоса. Господи, чего ему сейчас не было нужно, так это еще одной лекции от коры головного мозга. Кряхтя, он приподнялся на локте и с закрытыми глазами подождал, пока тошнота немного утихнет. Через минуту он осторожно поднялся на ноги. Болело все, не только челюсть, но это было неудивительно. Он включил потолочный свет и подошел к стойке. Здесь тоже нет ничего удивительного.

Костей не было.

Глава 23

"Сейчас 9:00 утра”, - сказала Джули ему на ухо. “Ты действительно хочешь встать или предпочитаешь еще немного поспать?"

"Вставай”, - пробормотал Гидеон в подушку. “Если я еще немного посплю, я вообще не смогу двигаться".

Она нежно погладила его по голове тыльной стороной пальцев. “Как твоя челюсть?"

Гидеон немного подумал над вопросом. “Моя челюсть в порядке”, - сказал он наконец. “Остальная часть меня чувствует себя как в аду".

Я знаю, я знаю, сказал он своей коре головного мозга. Общее недомогание и скованность сопровождались реакциями на постконтактную травму. Подумаешь.

"Не о чем беспокоиться”, - сказал он. “У меня просто немного болит”. Он открыл глаза. Джули, уже одетая, сидела в кресле, которое она придвинула к кровати.

"Кофе готов”, - сказала она. “Хочешь немного?"

"Ага. Может быть, еще пару таблеток аспирина."

Пока она доставала их, он принял сидячее положение, прислонившись к изголовью кровати, и проверил себя более тщательно. Его плечо и рука были в порядке. Царапина на его челюсти была не намного хуже ожога от бритвы. По-настоящему болела только область с левой стороны, у основания ребер - там, где он отскочил от стойки, - и это было не так сильно, как могло бы быть, если бы Джули не заставила его приложить к ней немного льда, обернутого полотенцем, когда он вернулся в комнату. Он ощупал его пальцами, вздрагивая, когда нажимал слишком сильно. Не было ощущения, что что-то сломано, но, возможно, он сломал то двенадцатое ребро. Лучше сделать рентген, когда он вернется домой. В любом случае, с треснувшим двенадцатым ребром ничего нельзя было поделать, кроме как обмотать его одним из этих неуклюжих брезентовых ремней на месяц. Он прислонился к изголовью кровати, откинув голову назад, бормоча что-то себе под нос. Боже, он становился немного староват для этого.

Он заставил себя встать с кровати - иначе бы он действительно окоченел, - натянул халат, тихонько постанывая, и осторожно проковылял к столу и стульям у окна. Это был жемчужный северный день, серый, но пронизанный светом. Он ухватился за подлокотники кресла и медленно опустился в него.

Джули налила кофе, наблюдая, как он со скрипом усаживается. “Гидеон, тебе никогда не приходило в голову, что для ученого типа ты ведешь ... ну, довольно физический образ жизни?"

"Да, это так. Я как раз думал об этом сам. Я не знаю, почему это так. Я же не приглашаю этого".

"Мм”, - сказала она уклончиво, наблюдая, как он проглатывает аспирин и принимается за кофе. “Джон заходил около двадцати минут назад. Он разговаривал со всеми ними ".

Он поднял взгляд от чашки. “Он чего-нибудь добился? Знает ли он..."

Она покачала головой. “Не больше, чем он сделал прошлой ночью".

Что было не так уж много. Они втроем сидели в комнате почти два часа, пытаясь разобраться во всем. Джон мельком подумал о ночном обыске в комнатах Тремейнов (на добровольной основе; у них не было ордеров), но они согласились, что в этом нет смысла. Что бы он искал? Вероятность того, что человек, забравший хоны, принес их обратно в свою комнату, была равна нулю. Их, вероятно, забросили в густой лес, или похоронили под каким-нибудь кустарником, или в сгнившем бревне, или бросили в саму бухту.

Итак, Гидеон откинулся на кровать, прижимая лед к ребрам, в то время как Джон, с новым для Гидеона вниманием к деталям, заставил его трижды описать, что произошло в хижине. Затем они безрезультатно перебрасывались идеями о том, что кто-то мог хотеть от костей. В полночь Джули наконец выгнала Джона, уложила Гидеона и выключила свет.

Теперь она налила немного кофе себе и села рядом с ним за стол, поджав губы и хмуро глядя в свою чашку.

"Хорошо, давайте послушаем это”, - сказал он бодро. То, что он добрался до кресла, ничего не повредив, взбодрило его.

Она посмотрела на него. “Слышал что?"

"Твоя новая теория".

"Что заставляет тебя..."

"Выражение твоего лица. Когда ты вот так поджимаешь губы, это означает, что что-то вынашивается :.

Она посмотрела на него, склонив голову набок. “Мы были женаты слишком долго".

"Вряд ли. Ну же, давайте послушаем это ".

"Что ж...” Она колебалась. “Я продолжаю возвращаться к Джослин и к тому, мертва она или нет".

Он улыбнулся ей. “Никто никогда не обвинит вас в преждевременном отказе от гипотезы. Как она может быть не мертва? Мы наконец-то получили женскую бедренную кость - или, по крайней мере, у нас была женская бедренная кость. Кто еще это мог быть?"

"Нет, на этот раз я смотрел на это по-другому; наоборот. Эта бедренная кость - единственное реальное доказательство того, что Джослин мертва, верно? Возможно, кто-то забрал его, чтобы избавиться от улик ".

"Чтобы избавиться от доказательств того, что она была убита? Зачем?"

"Я не знаю, но зачем еще кому-то брать это? В этом не было ничего особенного, не так ли? Только то, что это была женщина."

"Да, но никто не знал этого, кроме нас с тобой. Помните, на пресс-конференции я сказал им, что еще не занимался сексом ".

"Хорошо, тогда, может быть, они пытались не дать тебе узнать. Может быть..."

"Джули, как они узнали, что это была женщина?"

"Ну, тогда...” Она потянулась и засмеялась. “Ты определенно извлекаешь из этого все удовольствие. Ладно, какова твоя теория?"

"О, нет, я даже не пытаюсь выдвигать теорию. Я просто буду придерживаться того, что у меня хорошо получается: указывать на твои недостатки. Знаешь что? Я голоден."

"Хорошо. Джон пошел в столовую, чтобы приготовить нам всем завтрак. Я мог сказать, что ты проснешься через несколько минут, и я знал, что немного еды тебе не повредит ".

"Как ты мог сказать, что я проснусь через несколько минут?"

"О, ты издаешь эти звуки, когда начинаешь просыпаться".

"Например, что?"

"Снорк, дядька, мрмп. Вот так."

Он скорчил гримасу. “Ты прав; мы были женаты слишком долго".

Он как раз закончил надевать свою самую свободную рубашку и брюки, когда вернулся Джон.

"Эй, док, ты выглядишь великолепно; снова наполовину человек. Завтрак уже в пути. Яичница с ветчиной подойдет?"

"Яичница с ветчиной - звучит замечательно”. Гидеон снова опустился в кресло, несколько менее напряженно, чем в первый раз. Аспирин подействовал, и передвижение расслабило его. “Джули говорит, что ты нигде ничего не получаешь".

"Не настолько, чтобы ты заметил. Но у меня начинают появляться кое-какие идеи. Это то, о чем я хотел с тобой поговорить ".

Едва он сел, как раздался двойной стук в дверь. Он встал, чтобы впустить Чери, солнечную худощавую официантку, которая обслуживала их за ужином.

"Вы, ребята, должны оценить”, - сказала она. “Обычно мы не обслуживаем номера”. Она подалась вбок, чтобы убрать большой металлический поднос с плеча, затем наклонилась плавным, отработанным движением, чтобы поставить его на стол так же плавно и бесшумно, как профессиональный боулер кладет мяч.

"Яичница с ветчиной, яичница с ветчиной, яичница с ветчиной”, - сказала она, снимая крышки с тарелок и расставляя их. “О. Дж. повсюду. Тост на закваске. Кофе. Это поможет?"

"Выглядит великолепно”, - сказал Джон. “Спасибо, Дорогая”. Он порылся в своем бумажнике и достал две долларовые купюры. “Подожди секунду. Док, у тебя есть еще пара баксов? Все, что у меня есть, - это двадцатка."

Но Гидеон сидел так, словно внезапно превратился в камень, уставившись в никуда, и именно Джули должна была оплачивать счета. “Он снова ничего не замечает”, - как ни в чем не бывало сказала она Джону. “Разве ты не можешь сказать по его глазам?"

И он был. Когда Чери вошла, неся тот тяжелый поднос, что-то в его голове открылось, как коробка. Теории, гипотезы и догадки - все это появилось одновременно и заняло новые ниши. Он все понял неправильно. Он был за много миль от правильных вопросов, не говоря уже о правильных ответах. Если бы не Чери, он все еще был бы за много миль отсюда.

Он совершил ошибку, серьезную ошибку; он и доктор Уорринер оба. Они не последовали совету, который дали сотням студентов. Не спеши с выводами. Никогда не назначайте пол, возраст или что-либо еще на основе одного показателя. Что ж, они прыгнули. Ворринер показал ему две неполные левые плечевые кости в Джуно, обе идентифицированы как мужские, и Гидеон согласился с идентификацией. Он также согласился с выводом: кости принадлежали Стивену Фиску и Джеймсу Пратту, единственным двум мужчинам, попавшим под оползень.

Неправильно. Неправильно, потому что одна из этих костей руки вообще не мужская. Этот кусок с выдающимися, прочный, Ох-так-явно мужской дельтовидной бугристости...была женщина. Он был готов поспорить на это сейчас, благодаря Чери. Потому что - как он позволил себе забыть?- был один вид привычной деятельности, который мог сотворить такое с плечевой костью женщины. О, было много вещей, которые могли бы развить кость в целом, но только одна, насколько он знал, которая увеличивала бы только дельтовидную бугристость, не развивая также другие точки прикрепления мышц.

Обслуживающий персонал. Поднимать подносы год за годом с помощью проверенной временем техники, которую Чери использовала всю неделю. Мужчина или женщина, любой, кто поднимал эти тридцатифунтовые подносы пять дней в неделю, в конечном итоге выходил из этого с чертовски большой дельтовидной бугристостью на руке, несущей вес. Если бы антрополог не был осторожен, если бы он полагался только на этот критерий, он мог бы легко ошибочно идентифицировать плечевую кость трудолюбивой официантки как мужскую.

Это именно то, что он сделал, и то, что Ворринер делал до него. Но, по крайней мере, у Ворринера было оправдание; антропологи не знали о “бугристости официантки” в 1964 году. Гидеону, однако, не было оправдания, кроме беспечности; беспечности и желания, чтобы старик сделал все правильно. Тот факт, что остальная часть работы Ворринера была выполнена компетентно, что все остальные идентифицируемые кости были мужскими, что фрагмент плечевой кости просто не дал ему ничего другого, на что можно было бы опереться, все это привело его к небрежности и уступчивости.

Боже мой, где были его мозги? Что там сказала Чери пару дней назад за ужином? У меня есть мускулы на моих мускулах. И как он мог забыть, что Ширли Янт кричала на Эллиота Фиска в тот день, когда Гидеон поднялся, чтобы поговорить со всеми ними о костях? Она убивала себя, посещая занятия полный рабочий день и все еще работая в чертовом китайском ресторане, готовя блюда каждый вечер. И разве Эллиот не возразил что-то насчет того, что она была официанткой с пятнадцати лет? Как Гидеон мог не помнить этого? Насколько более очевидными могли быть вещи?

Это была плечевая кость Джослин, он был уверен.

Ну, на девяносто девять процентов положительный.

"Я совершил ошибку”, - сказал он вслух.

"Ошибка?” Лениво сказал Джон. Они с Джули приступили к завтраку.

"На костях".

Джули отложила вилку. “Ты допустил ошибку с костями?"

"Это так удивительно?"

"Просто приятно время от времени быть уверенным в том, что ты человек".

"Да ладно, Джули, это нечестно. Я никогда не говорил, что я непогрешим..."

"Поверьте мне на слово”, - перебила она своим грубоватым, забавно имитирующим его голосом, “я просмотрела десять миллионов костей ..."

"Миллион”, - сказал он, смеясь вместе с ними. “Думаю, недостаточно. Помнишь те две левые плечевые кости у Ворринера в Джуно?"

"Конечно. Оба мужского пола. Так вы узнали, что там были части по крайней мере двух тел: Пратта и Фиска ".

"Верно. Только я был неправ. Мы оба были неправы. Один из них не был мужчиной ".

Он рассказал о дельтовидных бугорках и работе официанткой. Это заняло некоторое время, и когда он закончил, Джон и Джули все еще смотрели на него с чем-то, далеким от полного понимания.

"Хорошо”, - сказал Джон немного подозрительно, “итак, это плечевая кость Джослин; так о чем это нам говорит?” Он развел свои большие руки, в одной нож, в другой вилка. “Что в этом такого? Мы уже знали, что она мертва ".

"Не смотри на меня”, - сказала Джули, жуя. “Кажется, я тоже чего-то не понимаю".

"Большое дело вот в чем”, - сказал Гидеон. “Когда мы вчера нашли ту женскую бедренную кость - ту, которую украли прошлой ночью, - мы пришли к выводу, что у нас наконец-то есть части всех трех скелетов, верно?"

Джон медленно прожевал. “Умм..."

"Конечно, мы это сделали. У нас уже были части двух самцов, по крайней мере, мы так думали, а теперь здесь была женская бедренная кость. Итого трое."

"Думаю, да”, - сказал Джон.

"Но если это плечевая кость Джослин в Джуно, то мы этого не делаем; по крайней мере, не уверены".

"Мы не хотим?” Сказал Джон.

"Мы не хотим?” Сказала Джули.

Гидеон сдержал свое нетерпение. Ему потребовалось достаточно времени, чтобы сложить два и два вместе, и он должен был быть экспертом. “Послушайте, ” сказал он, “ мы знаем, что у нас есть что-то от Стива Фиска, все в порядке; никаких вопросов по этому поводу. Эта челюсть была точно идентифицирована с помощью стоматологического исследования, а затем мы сопоставили с ней ветвь и проколотый фрагмент черепа ".

"Хорошо”, - сказали они оба.

"Ладно. И у нас есть кое-что от Джослин: женская бедренная кость, которую они нашли вчера, а теперь та неправильно идентифицированная плечевая кость, о которой я говорил ".

На этот раз два осторожных кивка.

"Но теперь, когда плечевая кость была передана от Джеймса Пратта Джослин, возможно, что все мужские фрагменты принадлежат Стиву Фиску, поскольку других дубликатов нет. И это означает, или это может означать, или это, по крайней мере, возможно ...

"Гидеон, дорогой”, - пробормотала Джули, “Я не хотела давить на тебя, но у тебя действительно есть способ ..."

Он откинулся на спинку стула и положил руки плашмя на стол. “Думаю, я знаю, кто убил Тремейна и почему. И кто ударил меня ”, - добавил он с удовлетворением. Он перевел дыхание. “Я думаю, это..."

"Джеральд Пратт”, - сказал Джон.

Гидеон посмотрел на него. “Джон, ты должен прекратить это делать. Это действительно раздражает ".

Джон рассмеялся. “Это тот, о ком ты говоришь? Пратт?"

"Да, вот о ком я говорю”, - неохотно сказал Гидеон.

Джон хлопнул ладонью по столу и встал. “Я собираюсь забрать Джулиана и пойти поговорить с Праттом прямо сейчас. Оуэн тоже”, - добавил он. “У него частная юрисдикция. Если будет арест, он должен быть тем, кто это сделает.” Он направился к двери.

"Вы собираетесь арестовать его прямо сейчас?” - Спросил Гидеон. “Сию минуту?"

"Я не уверен”. Он остановился, размышляя, положив руку на дверную ручку. “Док, как, черт возьми, вы выяснили, что это был Пратт? Даже с этой чепухой о костях."

"Как, черт возьми, ты это выяснил?” Гидеон ответил.

Но Джон уже ушел. Джули смотрела ему вслед на закрывающуюся дверь. “Как, черт возьми, кто-нибудь догадался об этом?” - пробормотала она. Она наклонилась к Гидеону, нахмурившись.

"Выяснить что?” - спросила она.

****

Джеральд Пратт сидел в одиночестве за одним из столиков с видом на бухту, перед ним стояла полупустая чашка кофе. Он был одет в свой оранжевый комбинезон; "уже похож на заключенного", - подумал Джон.

"Мистер Пратт?” - спросил он.

Пратт, как и следовало ожидать, застигнутый за набиванием трубки, поднял взгляд из-под бровей, чтобы окинуть взглядом троих мужчин. “Хм?"

"Не могли бы мы поговорить с вами, пожалуйста:"

"Конечно”, - сказал Пратт и указал трубкой. “Присаживайтесь”. Если ему и стало не по себе, когда никто из них не пошевелился, он этого не показал. Трубка отправилась в его рот и была старательно раскурена. “О чем?” сказал он сквозь образовавшийся шум.

"Я думаю, было бы лучше, если бы мы поговорили наедине”. В комнате несколько других одиноких членов группы Тремейна оторвались от своих завтраков, чтобы посмотреть.

Пратт вынул трубку изо рта. Он провел языком по щеке. “Они разогревают для меня один из тех пончиков с желе. Как-то не хочется упускать это из виду. Почему бы мне не заглянуть к тебе минут через десять или около того?"

"Извини, так не пойдет”, - сказал Майнор.

Пратт сел прямо. Его длинная челюсть сжалась. По обе стороны от его горла выделялись веревочные сухожилия. “Что ж, сэр. Боюсь, придется обойтись этим. Я не вижу, что я должен сидеть здесь и быть, ну... ” Он посмотрел прямо в глаза Джону. “Мистер, вы стоите здесь и говорите мне, что я арестован?"

"Вот что я тебе скажу, ” сказал Джон, “ почему бы нам просто не сказать ..."

"Почему бы нам просто не сказать, что у тебя на уме?"

Джон выдохнул, затем кивнул, но не Пратту, а Оуэну. “Хорошо, сделай это”, - тихо сказал он.

Оуэн достал из кармана рубашки ламинированную пластиковую карточку. “Джеймс Пратт”, - сказал он напряженным, незнакомым голосом, - “у вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. У тебя есть право на это ..."

"Неправильно”, - сказал Пратт.

Оуэн запнулся.

"Вы, люди, должны четко излагать свои факты”, - сказал Пратт, переводя взгляд с Оуэна на Майнора, затем на Джона. “Джеймс Пратт мертв уже тридцать лет. Меня зовут Джеральд Пратт. Джеральд Харли Пратт."

Джон ждал, казалось, очень долго, прежде чем ответить.

"Нет, ” сказал он, “ я так не думаю".

****

Они наконец выбрались, чтобы посидеть на краю пирса; вернее, полежать, глядя на тонкую, светящуюся пелену облаков, Джули прямо на досках, Гидеон положил голову ей на живот.

"Я понимаю”, - лениво сказала Джули, запустив пальцы в его волосы, “насчет дельтовидных бугорков и официанток. Я понимаю, что вы с Ворринером ошибочно приняли эту плечевую кость за мужскую, хотя на самом деле она принадлежала Джослин. Чего я не понимаю, так это как вы переходите от этого к тому, что Пратт виновен ".

Гидеон прикрыл расслабленный зевок рукой. Действие аспирина проходило успешно, и, даже несмотря на облачный покров, сквозь него проникало достаточно солнечного света, чтобы придать его лбу приятный румянец. “Ну, я просто начал задаваться вопросом, было ли это просто делом случая, что мы так и не нашли ни одной из костей Джеймса Пратта - или, может быть, он все-таки не был убит".

"Эй...” - сказала Джули.

"Что заставило меня задуматься о Джеральде Пратте. Разве не было мыслимо - едва ли - что Джеральд Пратт не был Джеральдом Праттом?"

"Эй..."

"Что он на самом деле был Джеймсом Праттом? Спустя тридцать лет, с поредевшими волосами, сломанным носом и усами, кто бы узнал его? В конце концов, он утверждал, что является братом Джеймса, так что для них было бы совершенно естественно быть очень похожими ".

"Эй, подожди минутку!” Она села. Его голова, за которой так нежно ухаживали несколько минут назад, скатилась с ее живота на колени. “Это моя теория".

"Твоя теория?” Прищурившись на фоне ярко-серого неба, он невинно посмотрел ей в лицо. “Что вы имеете в виду, ваша теория? Ты подумал, что это была Ширли."

"Я знаю, но ты только что взял мою теорию и... и применил ее к Джеральду. Я был тем, кто подумал, что забавно, что у нас были кости только двух человек. Я был тем, кто..."

Смеясь, он потянулся, чтобы схватить одну из ее жестикулирующих рук. “Конечно, это твоя теория, Джули. Я понял, что ты на что-то напал, как только ты заговорил об этом. Ему просто нужно было..."

"Ты этого не сделал. Ты сказал мне, что это не прокатит, а потом сменил тему. К моим подключичным ямкам."

"Ну, кто может винить меня за это? Но, трезво поразмыслив, я передумал. Ты давно это понял. Ты просто взял не того человека ”. Он улыбнулся. “Одна из тех маленьких деталей".

"Ну, я была уверена, что справлялась лучше, чем кто-либо другой”, - сказала она воодушевленно. “На случай, если вы забыли, я также был тем, кто указал - ко всеобщему посмеянию - что Тремейн на самом деле не видел, как убили Джеймса Пратта, и, насколько мы знали, он все еще был жив. В этот момент мне насмешливо посоветовали оставить это профессионалам. Или я неправильно это помню?"

"Нет,” уныло сказал Гидеон, “ты правильно вспоминаешь. Если бы мы только знали."

На юго-востоке послышалось тонкое, трепещущее жужжание. Они посмотрели вверх и увидели самолет с понтоном, выныривающий из облачного покрова над Ледяным проливом и направляющийся к бухте Бартлетт. Она выглядела как та самая жизнерадостная бело-голубая "Сессна", которая привезла доктора Ву и забрали тело Тремейна. На этот раз дело дошло до Пратта, которого собирались передать штату для судебного преследования.

"В любом случае,” продолжил Гидеон, когда она откинулась на локти, “я понял, что если этот парень действительно был Джеймсом Праттом, это дало ему повод избавиться от бедренной кости. Он не знал, что я уже занимался сексом, и он не хотел, чтобы я узнал, что это было от Джослин ".

"Почему бы и нет? Если... подожди минутку, как он мог узнать, что это была женщина?” Она склонила голову набок, глядя на него. “Насколько я помню, вы выдвигали то же самое возражение, когда я предлагал это, всего два часа назад".

"Да, но я забыл об одной вещи: я почти все сказал ему сам. Когда я встретился с группой Тремейна в прошлый вторник, я сказал им, что правая бедренная кость, которую они привезли из Тирку, была мужской. Пратт знал, что это должен был быть Фиск, потому что это, черт возьми, точно не могло быть его. Теперь мы переходим к другой правой бедренной кости. Он бы сразу понял - и только он бы знал, - что это Джослин, потому что кто еще там был?"

"Ладно, я понимаю это. Теперь вернитесь на минуту назад. Почему его должно волновать, узнал ли ты, что это Джослин? Я имею в виду, что никто, кроме меня, никогда не сомневался в том, что она была мертва в первую очередь. О чем он беспокоился?"

"Я думаю, он беспокоился о том, как мы соберем все это воедино, что мы и сделали. Видите ли, до этого только один человек был точно опознан, и это был Стивен Фиск. Но теперь, имея в руках женскую бедренную кость, мы должны были бы знать, что у нас есть и Джослин Янт. Остается только один человек, который точно не мертв: Джеймс Пратт. И это заставляло его нервничать. Он не хотел, чтобы люди слишком много думали об этом ".

"Значит, он избавляется от бедренной кости до того, как ее определят по полу”, - пробормотала Джули, “или, скорее, до того, как он подумает, что ее определили по полу”. Она медленно легла обратно, ее пальцы переплелись за шеей, Гидеон переместил голову ей на живот.

"Не только занимался сексом”, - сказал он. “На пресс-конференции Артур очень услужливо объявил миру, что он дарит мне шкалу, которая позволила бы мне определить, какие кости кому принадлежали, чему Пратт не мог быть слишком рад, потому что ни одна из них не должна была принадлежать Джеймсу".

"Очевидно".

"Очевидно, для Пратта. Он не хотел, чтобы это было так очевидно для Джона ".

"Теперь, когда я думаю об этом, ” сказала Джули, - Артур также рассказал всем, где были кости - на контактной станции".

"Темная, изолированная, неохраняемая контактная станция, да. Пратт действительно не сильно рисковал, отправляясь туда, вы знаете. Это была просто удача, что я вернулся, когда он был там ".

"Да, в этом тебе всегда везло”, - сухо сказала она. Маленький самолетик уже был на обратном пути. Они оба сидели, обхватив руками колени, и смотрели, как он скользит над водой, набирает скорость и, наконец, взлетает, похожий на пчелу, чтобы быстро исчезнуть на фоне плоского неба. Ближе, всего в нескольких ярдах, цепочка маленьких птичек с короткими крыльями пронеслась над поверхностью воды, словно множество черных пуль, преследуя его.

"Кайры для голубей”, - рассеянно сказала Джули. “Гидеон, почему Пратту пришлось убить Тремейна? Почему он украл рукопись? Какая разница, если...

Гидеон поднял руки. “Эй, леди, все, что я знаю, это кости. Спроси Джона об остальном ".

"И ... Теперь подождите минутку, как он выбрался с ледника?” Она повернулась к нему, глаза сузились. “Когда мы обсуждали мою теорию, ты сказал, что это невозможно. И где он был все эти годы? И..."

"Кости”, - сказал Гидеон. “Это все, что я знаю".

Глава 24

Джон осторожно потыкал желатиновый кубик вилкой. “Что это?"

"Лазанья с тофу”, - терпеливо объяснила его жена.

"Почему он зеленый?"

"В нем есть шпинат".

Он продолжил свое без энтузиазма прощупывание. “Нравится ли мне это?"

"Тебе это нравится. Поверь мне".

"Я не знаю, Марти..."

"Расслабься, детка”, - сказала Марти, которая иногда была склонна к такого рода высказываниям. “Попробуй".

Джон скептически посмотрел на нее, отрезал вилкой почти невидимый кусочек и осторожно отправил его в рот.

"Неплохо”, - признал он.

"Конечно, нет”, - сказала она, довольная. Марти Лау была чикагкой с широкими конечностями (урожденная Марша Голденберг), симпатичной с длинными, широченными суставами; искренней, легкомысленной и вечно счастливой. “Вы знаете, ” сказала она Гидеону и Джули, - он только думает, что помешан на нездоровой пище. На самом деле, ему нравится все, стоит ему это попробовать. Этот парень - человеческий мусоропровод ".

"Я бы не стал с этим спорить”, - сказал Гидеон.

Они были в квартире королевы Анны Хилл в Лос-Анджелесе, впервые после залива Глейшер, когда они собрались вместе десятью днями ранее.

"Еще раз, о чем был вопрос?” Сказал Джон, когда все они послушно принялись за приготовленную Марти лазанью без сыра и мяса.

"Как он выбрался с ледника”, - сказала Джули.

"О, да. Полегче, он нажал на попутку,"

Гидеон поднял взгляд от своей тарелки. “Давай".

"Действительно. Смотрите, в те дни в Глейшер-Бей тоже летом ходили туристические катера; из Густавуса, из Джуно. И если бы вы собирались заняться альпинизмом или сплавом на байдарках, они бы высадили вас по пути. Они все еще это делают. Они также остановились бы, чтобы подобрать тебя, если бы ты вышел там, где они могли тебя видеть, и ты помахал им рукой.” Больше не сомневаясь в лазанье, он взял себе вторую. “Что Пратт и сделал. Просто."

В течение оставшейся части ужина он объяснял причины, которые привели его к Пратту, совершенно другим путем, чем тот, который выбрал Гидеон. Его мучило несколько вопросов. Почему, например, Пратт согласился прийти? Рукопись Тремейна, похоже, ни черта для него не значила, и его посещение стоило ему недельной рыбалки. И почему, на самом деле, там был он, а не его сестра, к которой обратилась компания Javelin Press? И почему, когда дошло до этого, Джавелин обратился к своей сестре, а не к нему в первую очередь?

Сначала был решен последний вопрос: Джавелин не знал о его существовании, пока его сестра не отклонила их приглашение и не предложила своему брату Джеральду присутствовать вместо нее. Телефонный звонок Джона сестре Пратта Юнис в Бойсе дал расплывчатые, резкие, уклончивые ответы. Это, в свою очередь, побудило Майнора провести еще несколько тщательных исследований, из которых стало известно, что Джеральд Хэнли Пратт родился в Ситке 19 марта 1936 года, что у него были каштановые волосы и карие глаза, и что при рождении он весил семь фунтов.

И что он умер от врожденного синюшного порока сердца в Спокане 26 ноября 1936 года в возрасте восьми месяцев.

С этого момента им было просто собрать воедино то, что должно было произойти в 1960 году. Как и Тремейн, Джеймс Пратт пережил сход лавины. В отличие от Тремейна, жизнь, к которой ему пришлось вернуться, была мало привлекательной: у Sea Resources, его программы по снижению уровня холестерина, были серьезные и неразрешимые проблемы с кредиторами, инвесторами и законом. Хуже того, он боялся, что как только Тремейн расскажет, что произошло на Тирку, будет выдан ордер на его арест по обвинению в убийстве или, по крайней мере, непредумышленном.

Выбравшись из Глейшер-Бей, он отсиживался в Джуно, чтобы залечить свои раны. Там он прочитал, что погиб в лавине вместе со Стивеном и Джослин, и решил, что это вполне понятно, что ему лучше оставаться таким.

К счастью для него, была другая личность, ожидающая, когда ее введут. На следующей неделе мужчина, представившийся Джеральдом Хэнли Праттом, подал запрос на копию своего свидетельства о рождении в мэрию Ситки. Требуемая информация была аккуратно заполнена, и запрос был в обычном порядке удовлетворен. Имея на руках свидетельство о рождении, получить водительские права и карточку социального страхования было несложно, и в начале 1961 года “Джеральд Хэнли Пратт” поселился в Кетчикане, купил лодку и присоединился к рыболовецкому флоту. Неразговорчивый, одинокий, необщительный, он отлично вписывался.

Там он оставался до тех пор, пока не получил обеспокоенный телефонный звонок от своей сестры Юнис, его единственного наперсника. Тремейн, молчавший все эти годы, писал книгу об исследовании Тирку, и Бог знал, что он собирался сказать.

Пратт, конечно, тоже должен был знать. Неужели древнее убийство наконец-то выйдет на свет? Прошло тридцать лет, и Тремейн был тяжело ранен, в коме. Вспомнит ли он это вообще? В равной степени к делу, что он помнил, что он видел - что бы он написал - о том, что случилось с Праттом после схода лавины? Будет ли официальной версией то, что он был убит во время катаклизма, что вопрос был закрыт? Или это навело бы читателя на мысль, что он, возможно, все еще жив, все еще находится в пределах досягаемости закона? В конце концов, на Аляске не было срока давности по убийству.

"Итак, мы начали думать”, - сказал Джон. “Что, если история Пратта о том, что он слышал голос Тремейна через стену, была дымовой завесой? Возможно, он слушал, пока не услышал, что душ Тремейна включен, а не выключен, и, возможно, именно тогда он воспользовался этим ключом, чтобы попасть в комнату и поискать рукопись ".

"Так вот как это произошло?” - Спросил Гидеон.

"Похоже на то. По его словам, он испугался, когда услышал, что вы узнали об убийстве Фиска. Он стащил ключ с тележки для белья, подождал, пока не услышал, как включился душ, и прокрался внутрь ".

"Откуда ты все это знаешь?” Спросила Джули. “Он признался?"

"Нет, но, вероятно, готовится какой-то процесс о признании вины, и они посвятили меня в то, откуда он берется”. Он пожал плечами. “Я думаю, он говорит правду".

"Сделка о признании вины!” Марти взорвался. “За двойное убийство? Что это за крысиная возня, о которой ты думаешь?"

"Ну, если вы верите тому, что он говорит, в обоих случаях не было никакой преднамеренности. Что касается убийства Фиска, рукопись подтверждает это. Они могли бы даже пойти туда для самообороны. И убийство-два на Тремейна ".

"Убийство второй степени?” Сказала Джули.

"Верно. По словам Пратта, он рылся повсюду, понимаете, в поисках рукописи, когда Тремейн застал его врасплох. Затем происходит большая конфронтация, когда Пратт пытается отговориться от нее. Но через пару минут на лице Тремейна появляется это странное выражение, и он указывает пальцем и говорит: ‘Почему, я знаю тебя. Ты Джеймс Пратт”.

Джон проглотил остатки лазаньи, отодвинул тарелку и отпил из бокала белого вина. “Ну, Пратт запаниковал. Он начал угрожать Тремейну, а затем слегка толкнул его. Чтобы напугать его, как он говорит. Но Тремейн все больше возбуждался. И тогда..."

"Дай угадаю”, - сказала Марти. “Он теряет сознание. Он не может вспомнить, что произошло дальше ".

"Вот и все”, - добродушно сказал Джон. “Он потерял сознание, пришел в себя, когда Тремейн был мертв, по-настоящему запаниковал и подстроил фальшивое самоубийство".

"По-моему, звучит как убийство первой степени”, - проворчал Марти.

"Марти, все уладится. Неужели у вас нет никакой веры в американскую систему юриспруденции?"

"Хо”, - сказала Марти. “Кто-нибудь хочет еще лазаньи?"

"Что случилось с рукописью?” Спросила Джули.

Он сказал, что выбросил это в озеро. Я думаю, он надеялся, что это действительно была единственная копия, как сказал Тремейн. И кости были выброшены в лесу. Что у нас на десерт, детка?"

"Тофутти”, - объявил Марти, который придерживался тематического подхода к ужинам. “Тебе это нравится".

Джон выглядел огорченным. “Как насчет того, чтобы прогуляться в "Пасифик Десерт Компани" и перекусить чем-нибудь?"

"Шоколадный декаданс?” Жалобно пробормотала Джули.

"Я не против, ” сказала Марти без обиды, “ но утром у нас будут бургеры с чувством вины".

"Я рискну”, - сказал Джон.

"Интересно, что теперь будет с книгой Тремейна”, - сказала Джули, когда они надевали куртки.

У Джона тоже был ответ на этот вопрос. “Это будет опубликовано. Javelin попросили Анну Хенкель закончить это. Напиши предисловие от ее имени, расширь научный материал, отредактируй все это ".

"Anna Henckel?” Сказала Джули. “Но я думал, она его ненавидела. Она уничтожит его".

"Нет”, - медленно сказал Джон, “я думаю, с ней все будет в порядке".

Они сидели за кофе и десертом в большом, светлом ресторане-кондитерской у подножия холма, когда Гидеон поднял еще один вопрос.

"Джон, как ты мог делать все эти предположения о том, что Пратт не мертв, когда я продолжал говорить тебе, что у нас есть кости обоих мужчин?"

"Да, ну...” Сказал Джон с усмешкой. “Без обид, док, но я не всегда верю всему, что вы мне говорите".

Гидеон улыбнулся. “Тоже хорошая вещь”, - сказал он.

Хорошая кровь

Аарон Элкинс

ПРОЛОГ

Деревня Стреза, озеро Маджоре, Италия,

7 сентября 1960

Доменико де Грация был джентльменом старой школы, утонченным и учтивым патрицием, человеком воспитанным, уравновешенным и уверенным в себе. Многие из простого люда, из уважения к его происхождению и безупречной выправке, все еще говорили о нем как il conte, граф, хотя дворянство было отменено более пятнадцати лет назад. И некоторые снимали шляпы, когда он проходил мимо, но это была практика, которой он мягко препятствовал.

Несмотря на свою репутацию, Доменико знал себя как застенчивого человека, испытывающего дискомфорт от близости и легко смущающегося. В этот момент ему было невероятно трудно сделать предложение, которое привело его в скромную квартиру Франко и Эммы Унгаретти. В течение получаса он сидел в их гостиной, ведя неестественную светскую беседу, в то время как они явно недоумевали, обмениваясь многочисленными взглядами, что привело его сюда. Эмма была его племянницей, единственным ребенком его брата Козимо. Франко был ее мужем, которого Доменико нанял, из по общему признанию, неохотной благотворительности, в качестве егеря на неполный рабочий день в поместье де Грация.

Доменико нечасто навещал их, хотя когда-то давно, причем не так давно, он души не чаял в Эмме. Но Франко Унгаретти он едва мог заставить себя терпеть. Эмма тоже была такой хорошенькой, добродушной девушкой; подумать только, мужья, из которых у нее мог быть выбор ... но это было ни к чему.

Со вторым бокалом Амаретто (который он терпеть не мог) пришла решимость, в которой он нуждался. Он поставил стакан и глубоко вздохнул. “Дети мои”, - сказал он - и тут же пожалел о выборе слов, учитывая странное предложение, которое он собирался сделать, - “как вы знаете, у моей жены недавно случился второй выкидыш ...”

Эмма начала что-то бормотать, но Доменико, решивший продолжать теперь, когда он начал, перебил ее. “- и доктор Луццатто сказал нам, что она не может рисковать дальнейшими беременностями”.

Снова сочувственное бормотание, от них обоих.

“Спасибо, пожалуйста, дай мне закончить. Как вы также знаете, семья де Грациа сохраняла свои владения и свое место в жизни нашей любимой Италии более шестисот лет, со времен герцогов Пьемонтских ”.

“Да, дядя”, - сказала Эмма.

“Хорошая”. Он похлопал ее по руке, но быстро отдернул свою, как будто коснулся пламени. Это была еще одна плохая идея. “Я уверен, вы оба согласитесь, что всегда должна быть де Грация, чтобы продолжить наследие нашей семьи, и... и так далее”. Он уже терял их. Эмма выглядела смущенной, а Франко то ухмылялся тому, что он, без сомнения, считал пустыми банальностями, то смотрел велосипедную гонку по приглушенному телевизору в дальнем углу. Этот набор был подарком Доменико им на вторую годовщину годом ранее.

Он решил пропустить средние абзацы своей подготовленной речи. “У меня должен быть наследник”, - выпалил он. “В связи с этим я пришел к тебе ...”

“Но у тебя есть наследник, дядя”, - сказала Эмма. “Твоя дочь. Франческа.”

У Эммы было много прекрасных черт, но проницательный ум не входил в их число. “Франческа - самый дорогой из детей, любимица моего сердца”, - любезно объяснил Доменико, “но у меня должен быть наследник мужского пола; кто-то, кто однажды займет мое место, кто продолжит имя”.

“Ох. Но ты мог бы усыновить кого-нибудь, не так ли?”

“Я мог бы, да, и я много думал над этой идеей”.

При этих словах голова Франко оторвалась от телевизора. Скучающий и ни к чему не обязывающий до сих пор, его лицо внезапно засияло ... предвкушением? Надеешься? Неужели этот паразит думал, что Доменико собирается сделать его своим наследником? Что, усыновить его? Одной мысли было достаточно, чтобы Доменико содрогнулся.

Франко Унгаретти был серебряным призером Олимпийских игр, знаменитым лыжником, обладавшим захватывающей дух скоростью и отвагой, и к тому же красивым, как кинозвезда. Валангоне, Лавина, так они его называли. Но этот Лавина также был необразованным мужланом, сыном рабочего, который и был сыном рабочего: невежественным, эгоцентричным бабником, наделенным врожденной способностью выдумывать гладкую, поверхностную скороговорку, от которой были в восторге средства массовой информации. Эмма, как и многие другие невинные молодые девушки, подпала под чары его поверхностного обаяния, и ее вечным несчастьем было оказаться с ним в ту ночь, когда он напился настолько, что решил сделать из нее честную женщину и жениться.

Менее чем через три месяца его сбил автомобиль. Несколько позвонков на его шее были раздроблены, и его спортивная карьера - и вся слава и одобрение, которые пришли с ней - закончились. Большинство спортсменов, насколько понимал Доменико, прибавляли в весе, когда их спортивная карьера подходила к концу. Но Франко потерял ее. В тридцать три года, с постоянно искривленной шеей, он был сморщенным, ожесточенным стариком, сплошь покрытым сухожилиями, а плавная походка осталась в прошлом. Все, что осталось от прошлого, - это эгоистичный, ограниченный мужлан, который был и всегда был сущностью Франко Унгаретти. И все же Эмма обожала его. Любовь, как гласила старая пословица, подобна еде или музыке; вкус не учитывался.

“Но усыновление меня не интересует”, - продолжил Доменико. “Что хорошего в наследнике без великолепных генов нашей семьи? Дело не только в имени де Грация, которое должно сохраниться, но и в хорошей крови де Грация, которая течет в наших венах и сделала нас теми, кто мы есть ”.

“Хорошая кровь”, - эхом повторил Франко, выглядя заинтересованным. “Это очень важно”. Может быть, он и с твердыми мозгами, но в нем была доля хитрости; даже если он не знал, что происходит, он мог почуять преимущество для себя за пять километров. Что ж, в этом он был достаточно прав.

“Поэтому, ” сказал Доменико, “ у меня есть к вам предложение”. Это была та часть, которую он репетировал снова и снова, но сейчас он неуклюже закончил ее, не обращаясь ни к кому из них конкретно, устремив взгляд на кофейный столик. “Я хотел бы получить согласие Эммы, с одобрения Франко, конечно, быть носителем моего ребенка” - его лицо горело - “посредством процесса - очень безличного, очень правильного, выполняемого квалифицированным врачом - ... искусственного оплодотворения. Это, само собой разумеется, не повлекло бы за собой никаких контактов между нами. Я , конечно, рассчитывал бы щедро отплатить вам - вам обоим - за неудобства, которые это могло бы причинить.”

Эмма, потрясенная, прикрыла рот рукой и уставилась на него. Глаза Франко сузились. Застывшие шестеренки его разума начали двигаться, пусть и медленно.

“Ребенок будет воспитываться как мой собственный, мой собственный и Стефании”, - поспешно сказал Доменико, обращаясь к Эмме. “Никто, кроме Стефании, меня и вас двоих, не узнал бы правды”.

“Дядя! Я, я... ” Она яростно покраснела.

“Как бы это сработало?” - Спросил Франко. “Что никто никогда не узнает правды?”

Как прекрасно Доменико понимал ум Франко, такой верный классу своего владельца. Если в этом была выгода, он был заинтересован, но сначала ему нужна была уверенность в том, что его собственная взлелеянная мужественность - его самое ценное достояние - не пострадает от оскорблений. Доменико был готов к ответам. “Эмма отправилась бы в маленькую деревню высоко в горах.

Гиньезе, приятное место с хорошим климатом. У меня там есть контакты, и доктор Луццатто всегда будет в пределах легкой досягаемости. У нее была бы прекрасная вилла, и о ней заботились бы в роскоши, все, что она пожелает. Горничная, повар. Франко, ты мог бы пойти с ней. Хороший отпуск, почему бы и нет? Только после рождения ребенка она вернется в Стрезу. Людям сказали бы, что она заболела туберкулезом и отправилась в санаторий в Швейцарии. Никто бы не узнал, я обещаю тебе ”.

“Все это очень хорошо”, - сказал Франко. “Но как насчет твоей жены, как насчет Стефании? Внезапно, без беременности, у нее появляется ребенок? Как это можно объяснить?”

“Это не составит проблемы. Никто не знает о последнем поступке моей жены

... ” Он запнулся. Ответы на грубые вопросы этого болвана о самых интимных деталях его жизни потребовали больше силы воли, чем он ожидал, но какой у него был выбор? “... о ее последнем выкидыше”, - продолжил он. “Однако все - семья, наши друзья, слуги - знают о первом. Итак, как и Эмма, Стефания уедет на некоторое время. Будет объяснено, что для того, чтобы застраховаться от повторения ее трудностей, она отправилась в дом отдыха для беременных недалеко от Венеции, где за ней могут профессионально ухаживать в любое время , пока она ожидает появления своего ребенка. Когда она вернется домой, у нее будет с собой ребенок ”.

Франко одобрительно пожал плечами. “А как насчет моей работы? Если бы я поехал с Эммой в Гиньезе.”

“Естественно, вам был бы предоставлен отпуск с полной оплатой”. Это, подумал Доменико, не составило бы труда для него самого. Поскольку Франко не был егерем, он ожидал значительного сокращения браконьерства, не то чтобы это имело какое-то значение. Животные на землях де Грация никогда не были источником дохода. До Франко не было егерей, и не будет после, если, не дай Бог, другая девушка в семье не приведет домой такого же никчемного мужа.

“Кроме того, я хотел бы надеяться, что вы окажете мне честь, приняв подарок, скажем, в десять тысяч долларов - американских долларов - в качестве небольшого знака моей благодарности, моей искренней признательности вам обоим”.

Франко бросил быстрый взгляд на Эмму, которая в ответ неуверенно покачала головой. Но Доменико мог видеть, что она думала об этом.

“Кроме того, ” вкрадчиво добавил он, - я не мог не заметить, что твоя "Ланча" выдает свой возраст, Франко. Я подумал, что было бы приятно увидеть тебя с новой, возможно, увеличенной моделью?” Lancia тоже была его подарком: свадебным подарком.

Ему было стыдно за себя за то, что он так грубо обошелся с Франко Унгаретти, а не с собственной племянницей. Это должно было быть решением Эммы. Потакание ребяческим пристрастиям Франко не должно было иметь к этому никакого отношения. Но он должен был ответить “да”; других вариантов не было. И он знал, что его шансы были лучшими с Франко.

Франко пожал плечами. Его животные инстинкты почувствовали изменение баланса сил. “Ланча"? Я не знаю.” Он изучал свою вытянутую левую ногу. “Я полагаю, это хорошая машина. Но Феррари… теперь для тебя есть автомобиль ”.

Доменико сдерживал свой гнев. Это животное торговалось из-за использования тела его жены. Не как вопрос принципа, “да” или “нет”, а как вопрос цены.

“Феррари”, - сказал он сквозь сжатые губы. “Да, хорошо, это тоже было бы возможно”.

“Что, если у нее выкидыш? Что, если ребенок - девочка?”

Доменико задрожал. Его пальцы сами по себе начертили крестное знамение. Такого не должно, не случилось бы. “Я бы все равно считал, что ты выполнил свою часть сделки. Что ты скажешь?”

“Дядя...” - сказала Эмма, и Доменико затаил дыхание. “Что делает тетя Стефания… как тетя Стефания...” Она прикусила губу и замолчала.

Она задела за больное место, и Доменико был честен, хотя и запинался, по этому поводу. “Твоя тетя не совсем… устраивает договоренность. Вполне естественно, она предпочла бы, чтобы в этом не было необходимости. Но она понимает необходимость. Она будет любить ребенка как своего собственного, тебе не следует бояться на этот счет. И..., ” он заколебался, надеясь, что все еще говорит правду, “ ... и она все равно будет любить тебя за это меньше.

“Я понимаю”. Эмма не выглядела особо утешенной.

Франко похлопал ее по плечу. “Дай нам время все обдумать”, - сказал он. “Мы поговорим об этом и сообщим вам о нашем решении завтра”. Он одарил Эмму остатками старой маслянистой улыбки. “Все в порядке, милая?”

Эмма кивнула, не глядя ни на кого из них.

Доменико потянулся за своей тростью и встал. Франко принял решение. Он бы вынудил ее к этому обольщением или запугиванием. Это было почти сделано.

“Я сам найду выход”, - сказал он, не в силах встретиться взглядом с Эммой.

Каждый четверг днем без исключения, в течение долгой зимы, Доменико просил Клементе отвезти его в горы в Гиньезе на двухчасовой визит к Унгаретти, чтобы убедиться, что все хорошо. Сначала эти визиты были неловкими. Они чопорно сидели втроем в прекрасно обставленной гостиной за фарфоровыми чашками чая или кофе и комментировали необычайно хорошую погоду, или целебный горный воздух, или прекрасный вид из окон. Что касается темы, которая у всех на уме, темы беременности Эммы, Доменико старательно избегал бы ее. (Стефания была не единственной, кого ситуация “не совсем устраивала”.) И так это повисло бы между ними подобно неподвижному, непроницаемому занавесу, за которым они были вынуждены разговаривать.

Доменико спрашивал, не нужно ли им чего-нибудь. Ответ всегда был отрицательным, хотя у Франко иногда возникали какие-то дополнительные требования относительно обещанного Ferrari. Ровно в три часа Доменико вставал, Эмма подставляла щеку для поцелуя, он кивал Франко - с некоторых пор он предпочитал не здороваться с ним за руку - и уходил, чувствуя себя виноватым и невыполненным, как будто было что-то, ради чего он пришел, и он этого не сделал. Эмма была такой тихой сейчас, такой бледной и смирившейся. Со временем его старая привязанность к ней снова расцвела, и его сердце болело, когда он видел ее такой, какая она есть.

Но через месяц интерес Франко к этим еженедельным звонкам угас, и он начал находить другие занятия: кофе и газеты со своими друзьями в кафе; бочче на корте рядом с деревенской площадью. Он проводил дни в Стрезе, занимаясь Бог знает чем - развлекаясь со своими любовницами, предположил Доменико. Но все это было к лучшему. Эмма начала расцветать. Она снова стала разговорчивой и часто смеялась, с той веселой легкой икотой в конце, сладкого звука, которого Доменико не слышал годами. С увеличением живота она, казалось, стала довольной и счастливой, и Доменико вместе с ней. Его еженедельные визиты перестали быть рутиной, они превратились в то, чего он с нетерпением ждал.

Самое главное, доктор Луццатто заявил, что ее здоровье и здоровье развивающегося ребенка превосходны. И, по его мнению, судя по тому, как она носила ребенка, это действительно был мальчик.

Были только две вещи, которые омрачали его счастье. Во-первых - и это было то, о чем доктор Луццатто предупреждал его не раз - он беспокоился, что позже, когда придет время ей передать ребенка Стефании и ему, возникнут проблемы. Гормоны, которые текут по телу молодой матери, сказал Луццатто, часто проявляют силу, которую не может понять ни один мужчина. Эмма, вероятно, испытывала депрессию, даже отчаяние, когда у нее забрали ребенка. Доменико должен подготовиться к этому. Это было естественно и ожидаемо, и с этим ничего нельзя было поделать. Со временем это пройдет. И все же ему было больно думать о том, что она будет несчастлива в будущем.

О другом червячке в яблоке он узнал от Катерины, домработницы, которую он нанял, чтобы присматривать за Эммой. Эмма подружилась с молодой прачкой, которая приходила раз в неделю, чтобы принести выстиранное и выглаженное белье и забрать грязное. Эта Джиа, по словам Катерины, была неряшливым, независимым созданием с распущенной моралью и грубыми манерами. Поначалу дружба между двумя женщинами из таких разных слоев общества была необъяснима, но однажды Катерина услышала, как они шепчутся и хихикают о беременности и родах. Джиа тоже была беременна, и в этом крылся источник их близости. Но - и тут экономка понизила голос до шепота - Джиа даже не могла с уверенностью сказать, кто был отцом. Ужасная девчонка говорила со смехом - со смехом!- отдать ребенка на усыновление, если бы на этом можно было заработать деньги. Даже в шутку, это было неправильно, это было неестественно. Катерина заломила руки под передником. Эта Джиа не была подходящей компаньонкой для женщины класса Эммы.

В своих мыслях Доменико согласился с ней и мог бы легко позаботиться о том, чтобы между ними больше не было контактов. Но он не решался вмешиваться. С кем еще Эмме приходилось хихикать и доверять свои девичьи секреты? Франко? Кроме того, как только она вернется в Стрезу и будет с себе подобными, время и расстояние обязательно положат конец их близости. Проблема решилась бы сама собой.

Но другая проблема, проблема материнских гормонов Эммы, не решилась сама собой.

Эмма родила на вилле в Гиньезе. Ее роды, на которых присутствовали только акушерка и ее ассистент (доктор Луццатто был с пациенткой в Бельджирате и не вернулся вовремя), были трудными и чрезвычайно тяжелыми для нее. Ребенок, рослый, визжащий мальчик, был здоров - все, чего Доменико мог пожелать, - но состояние Эммы беспокоило его. Когда он приехал несколько дней спустя (она попросила, чтобы он дал ей время прийти в себя, и именно это дало ему первое реальное представление о том, что все не так хорошо, как могло бы быть), она оставалась одна в своей спальне, и именно медсестра принесла ему прекрасного младенца. Доктор Луццатто запретил Доменико видеться с ней до следующего дня. Поводом для беспокойства было не ее физическое состояние, серьезно предупредил Луццатто, а ее психическое состояние. Это было более опасно, чем он ожидал. Прошло четыре дня, а ее настроение все еще было опасно подавленным.

На следующий день, когда Доменико разрешили навестить ее - Стефании с ним не было, она предпочла остаться дома, - Эмма принимала транквилизаторы, которые прописал Луццатто. Это было похоже на разговор с каким-то искусно сделанным манекеном, автоматом, управляемым шестеренками и шкивами, но в конечном счете безжизненным. Ее волосы были причесаны, а лицо накрашено, чтобы скрыть бледность. Она улыбалась, она кивала, она отвечала на вопросы, но не было никаких эмоций, никакой человеческой связи. Одного ее взгляда было достаточно, чтобы заставить заплакать. Для Доменико вся радость была выжата из этого события. Это транквилизаторы сделали ее такой бездушной, сказал Луццатто, но оба мужчины знали, что за этим было нечто большее.

Даже Франко, впервые в жизни, был искренне обеспокоен душевным состоянием своей жены в течение последнего месяца. Реагируя на стресс в истинно франкистской манере, он сбежал к своей семье на Капреру на последние две недели беременности Эммы, утверждая, что его присутствие только усилило ее нервное напряжение.

Доменико, который считал свое отсутствие посланным Богом, ничего не сказал об этом дезертирстве, но он был резок с Франко за ужином тем вечером, в то время как Эмма оставалась в своей постели. До сих пор она отказывалась даже взглянуть на младенца, за которым ухаживала кормилица.

“Что ей нужно, так это собственный ребенок”, - сказал ему Доменико.

Франко покачал головой. “Конечно, это то, что я ей сказал. Но она не хочет проходить через это снова. Я скажу тебе правду, я тоже. ” Он надул щеки и выпустил воздух изо рта. Прошло несколько дней с тех пор, как он брился. “Так что же делать?”

Доменико отодвинул тарелку с нетронутой пастой и опустил подбородок на грудь. “Я не знаю”.

Но позже той ночью, когда он сидел в своей затемненной комнате, не в силах уснуть, ему пришла в голову идея, и на следующее утро именно Доменико де Грация принес Эмме завтрак из кофе латте, фокаччи и джема. Он поставил поднос на кровать для нее, придвинул стул рядом с ней и быстро перешел к делу.

“Эмма, моя дорогая, твоя подруга Джиа - она родила своего ребенка?”

“Я не знаю, дядя. Теперь в любой день”.

“И что с ней будет? Это правда, что она планирует отдать его на усыновление?”

“Я не знаю, дядя. Я думаю, возможно, это был просто разговор.” Она одарила его вялой улыбкой, которая сжала его сердце. “И ты чувствуешь себя по-другому, когда выпьешь ее”.

“Но может ли она позволить себе сохранить его? Одинокая женщина? Прачка?”

Эмма взяла было ломтик фокаччи, но снова отложила его. “Это будет тяжело. У нее нет отца. Ее мать больше не разговаривает с ней. У нее нет денег… Это будет нелегко ”.

Но ее лицо говорило само за себя: она бы с радостью поменялась местами.

Доменико положил свою руку на ее и попытался скрыть нарастающее возбуждение в своем голосе. “Эмма, у меня есть идея. Теперь не говори ”нет", пока не выслушаешь меня ... "

Итак, приготовления были сделаны. С помощью щедрого финансового соглашения от Доменико Джиа согласилась расстаться со своим ребенком (на вкус Доменико, слишком охотно), и когда Эмма и Франко вернулись в Стрезу несколько дней спустя, после шестимесячного отсутствия, у них тоже был новорожденный мальчик, которым они могли похвастаться перед миром. И сияющая Эмма снова была самой собой, счастливой и добродушной.

Двое младенцев были крещены с разницей в несколько недель в приходской церкви в Стрезе, где в 1786 году, в год основания церкви, был крещен пра-пра-пра-дедушка Доменико. Нового наследника Доменико назвали Винченцо Паоли де Грация, в честь святого Винченцо ди Паоли, великого благодетеля бедных. Унгаретти назвали своего малыша Филиберто в честь дедушки Франко по материнской линии, точильщика ножей. Вряд ли это было то имя, которое выбрал бы Доменико, но в его сердце не было места, чтобы завидовать кому-либо в чем-либо. Это был бы Филиберто Унгаретти.

Все было хорошо.

ОДИН

Деревня Стреза, озеро Маджоре, Италия, настоящее

Это была синяя "Хонда", из-за которой все началось, впоследствии согласились оба сотрудника дорожной полиции.

Два ветерана дорожного движения, спрюс и нэтти в своих накрахмаленных синих мундирах, фуражках, ремнях и накрахмаленных белых рубашках, как раз выбрасывали сигареты и проходили через стеклянные двери здания муниципальной полиции, чтобы явиться на утреннюю смену, когда взрыв шума - визг шин, рев клаксонов, предупреждающие крики - заставил их повернуть обратно на улицу.

Маленькая Honda пыталась сделать невозможное или, по меньшей мере, идиотично - обогнать другую машину на Корсо Италия в разгар утренней суеты. Действительно, Корсо был просторным по местным меркам, это был самый широкий проспект в Стрезе, красивый вестибюль, который живописно тянулся вдоль берега озера, с двумя полосами движения в каждом направлении. И в часы пик Стрезе было нечем похвастаться, но это не означало, что вы могли ожидать смены полосы движения, как если бы вы были на автостраде вокруг Рима. И, конечно, не с большим грузовиком с полуприцепом - такси Mercedes-Benz, везущим пустую платформу, - несущимся на вас по встречной полосе и более чем заполняющим ее.

Они ничего не могли сделать, кроме как стоять там и смотреть, как это происходит. Водитель грузовика ударил по тормозам - они могли видеть, как он так сильно дергал за руль (как будто это имело какое-то значение), что он встал, как водитель фургона, натягивающий поводья. Грузовик вильнул влево, выехал на полосу встречного движения, тяжело налетел на бордюр, разбрасывая пешеходов, и проехал, скрежеща, через въезд на полицейскую стоянку, пока его огромное левое переднее колесо не погрузилось прямо в одну из клумб, окаймлявших въезд.

Единственным повреждением городской собственности, которое они могли видеть, была пара кустов, которые были задавлены, но грузовик был в плачевном состоянии. Платформа сзади, подхваченная инерцией движения, развернулась вправо, что-то щелкнуло или перекрутилось в соединении прицепа, так что в итоге она оказалась наклоненной и изогнутой, а ее задняя часть оказалась на другой стороне улицы, почти у тротуара, и полностью исключила любую возможность сквозного движения на несколько часов вперед. И как будто этого было недостаточно, надвигающийся Французский туристический автобус также резко развернулся, чтобы предотвратить катастрофу, и в итоге оказался прямо напротив полицейского участка, пьяно развалившись на пьяцца Маттеоти, которую мэрия делила с высококлассным кафе Bolongaro. Столики и стулья в кафе, неиспользуемые в это время утра (так что, по крайней мере, хоть немного повезло), были перевернуты и теперь усеивали маленькую площадь. Пассажиры автобуса сидели на своих местах, как статуи, молчаливые и белые. Под шеренгой ошеломленных лиц, напечатанных ярко-красными буквами на боку автобуса, был слоган туристической компании: "УДОВОЛЬСТВИЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКА".

Что касается синей "Хонды", которая все это устроила, то она сумела свернуть с дороги обратно на свою полосу и давно скрылась.

Двое констеблей подбежали к водителю еще до того, как шина грузовика закончила погружаться в мягкую землю. “Привет, с тобой все в порядке? Ты ранен?” Офицер Джузеппе ди Паоло окликнул его.

Плохо выбритый мужчина с седыми усами поднял голову от руля, выглядя контуженным. “Все в порядке? Да ... это была не моя вина… там была машина...”

“Мы видели, мы видели”, - сказал офицер. “Ты запомнил номер машины?”

“Нет, я не мог... Это было... нет”.

В этот момент офицер Гуальтьеро Фаваретто проявил свой природный авторитет (он был старше на четыре месяца) и взял командование на себя. “Ты”, - приказал он водителю, - “посиди там минутку, убедись, что ты не ранен. Тогда немедленно иди внутрь и расскажи им, что произошло ”. Его тон стал более мрачным. “Вам лучше спросить команданте Болдини”.

Водитель слабо кивнул. “Да, сэр”.

Фаваретто повернулся к своему партнеру. “Джузеппе, это создаст мать всех рычаний. Никто не сможет проехать через город. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы начать уборку здесь. Тебе лучше пойти и сказать им, что нам нужно высадить кого-нибудь на Корсо у дворца Реджина, а кого-нибудь еще на повороте к Вилле Палавичино, чтобы перенаправить движение.”

Ди Паоло послушно вошел, затем остановился и неопределенным жестом указал в направлении лабиринта узких, извилистых переулков и пешеходных улочек, которые составляли Стрезу. А в другой стороне было озеро. Единственной сколько-нибудь значимой улицей в городе была сама Корсо. “Перенаправить куда?”

“Это, ” наставительно ответил Фаваретто, “ их проблема. И Джузеппе, ” добавил он, махнув рукой в сторону загороженной полицейской стоянки, “ скажи ему, что им придется добираться туда пешком. Какое-то время отсюда не будет выезжать никаких транспортных средств ”.

Энрико Деллочио тоже видел все это; к несчастью для него, с лучшего места в зале - за рулем голубовато-серого, в идеальном состоянии лимузина Daimler 1978 года выпуска, который тащился за грузовиком с бортовой платформой. Он застрял в кильватере на протяжении трех кварталов, с тех пор как неуклюжая платформа неожиданно свернула с Виа Прини и проехала прямо перед ними, вынудив его нажать на тормоза и вызвав раздраженную жалобу Ахилла де Грация на заднем сиденье. Обычно у Энрико были бы подозрения насчет грузовика, подрезающего их подобным образом, но пустая платформа, в которой не видно никого, кроме водителя? Особой угрозы в этом нет. Тем не менее, он проверил зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что никто не подошел сзади, чтобы окружить их. Нет, ничего, просто какой-то турист на взятом напрокат мопеде, ведет машину с ледяной сосредоточенностью человека, который хотел бы быть где угодно, только не на нем.

Энрико заметил синюю "Хонду", приближавшуюся к ним, нырявшую в поток машин, как жук, очевидно, задолго до того, как это сделал водитель грузовика. К тому времени, как загорелись стоп-сигналы большой машины, Энрико уже мягко остановил лимузин в ожидании. Он наблюдал со смесью удовлетворения и отвращения - он ненавидел водителей-идиотов - за тем, как грузовик предпринял катастрофическую попытку затормозить с блокировкой, после чего его распластало, как выброшенного на берег кита, по всей ширине Корсо Италия. Тем временем, здесь появилась Honda, набирая скорость, когда она проскользнула мимо кренящейся платформы и вернулась на свою полосу едва вовремя, чтобы избежать столкновения с остановившимся Daimler. Он пронесся мимо, заводя двигатель, покачивая задней частью, и, возможно, с десятью дюймами в запасе. Если бы они оба стояли спокойно, он мог бы протянуть руку и схватить водителя "Хонды" за шею, что он был бы не прочь сделать.

“Сумасшедший ублюдок!” - Крикнул Энрико ему вслед, применяя соответствующее расположение пальцев.

“Давай обойдемся без всего этого”, - последовал аденоидный запрет с заднего сиденья.

Энрико пробормотал себе под нос. Он все еще пытался думать об Ахилле как о вежливом, тихом парне, который уважал старших, но это было много лет назад, когда Энрико впервые начал работать на отца мальчика, Винченцо де Грация, и в то время это было неправильное представление. С тех пор он слишком хорошо узнал Ахилла как сопливого, властного маленького говнюка, которым он и был. Вот и все, что может сделать для ребенка рождение в привилегированной жизни.

“Извините, сэр”, - вежливо сказал Энрико. “Я ничего не мог с собой поделать”.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Ахилл предложил Энрико обращаться к нему “сэр”, даже наедине, и это все еще раздражало. Энрико был пятьдесят один год, ради всего святого. Каким был Ахилл, шестнадцатилетний? Не говоря уже о разнице в возрасте, Энрико не любил называть кого-то, одетого в бутсы и футболку с изображением иглобрюха, “сэром”.

К этому времени мальчик разобрался в беспорядке перед ними. “О, нет, я в это не верю. Можем ли мы обойти это?”

“Ни за что”, - сказал Энрико. “Сэр”.

“Ну, и что ты собираешься делать? Мой урок французского начинается через двадцать минут. Мой отец убьет меня, если я пропущу еще одного. Тебе лучше подумать о чем-нибудь, или у тебя будут большие неприятности, Энрико, говорю тебе.”

Это была еще одна вещь, которая вывела его из себя - это пустое, бессмысленное разбрасывание своего ничтожного веса, - но у Энрико было много практики подавления желания врезать парню по отбивным. “Это не будет проблемой, сэр. Этот переулок справа от нас, это Виа Принсипе Томазо. Мы можем...”

“Это пешеходная улица, не так ли?”

“Ну, технически, да, но еще рано, толпы еще не вышли, нам это сойдет с рук. Есть только пара крутых поворотов. Принсипе Томазо проводит нас через квартал до Виа Оттолини, где мы можем свернуть налево на Виа Мадзини, которая ...

“Хорошо, хорошо, сделай это. Иисус Христос”.

“Сначала я должен немного отступить”.

Энрико высунул голову и руки из окна и делал руками отталкивающие движения. Водитель мопеда медленно соображал, но в конце концов откатился на несколько футов. Энрико помахал рукой в знак благодарности, проехал несколько футов задним ходом и свернул на Виа Принсипе Томазо, мощеный булыжником переулок, который проходил между боковыми и задними фасадами зданий, выходящих на Корсо, и был достаточно широк, чтобы в нем мог проехать "Даймлер". Инстинктивно он взглянул в зеркало, чтобы увидеть, следит ли кто-нибудь за ним, но там никого не было. Вряд ли найдется много людей, которые будут знать, что можно вернуться на Корсо, обогнув этот путь. Пройдя пятьдесят ярдов вверх по улице, он свернул на такую же узкую, такую же пустую Виа Оттолини, осторожно обогнул ящики с плантаторами, выставленные перед отелем "Да Чезаре", пробежал трусцой за глухой угол на пересечении с Виа Мадзини (где удивленный бакалейщик, раскладывающий свои товары на тротуаре, ворчливо уступил ему место), осторожно выехал на Виа Гарибальди-

“Энрико, ты уверен, что знаешь, что делаешь?”

“Да, я знаю, что я делаю”. Этим утром Ахилл с самого начала был в более отвратительном настроении, чем обычно, и Энрико, у которого сегодня должен был быть выходной, сам начинал чувствовать себя немного раздраженным. “Не волнуйся, мы вернемся на дорогу через две минуты. Все, что нам нужно сделать, это повернуть налево на Виа Росмини там.”

“Тогда почему мы просто сидим здесь?”

Тогда почему бы тебе не выглянуть в это чертово окно и не посмотреть? “На нашем пути стоит машина, сэр. Эта Ауди впереди, она блокирует Rosmini. Он только что выехал задним ходом с церковной парковки, и требуется некоторое время, чтобы выправиться в этих маленьких переулках ”.

Ахилл что-то сказал, но Энрико не расслышал. Он произвел еще одну автоматическую проверку зеркала заднего вида, и на этот раз там что-то было: серый хэтчбек "Опель" с одним человеком в нем остановился позади них, не более чем в десяти ярдах.

Теперь они были заблокированы спереди и сзади. Острый маленький укол скользнул вверх по его затылку. Не то чтобы в этой ситуации было что-то действительно необычное - такого рода вещи неизбежно происходили постоянно на узких старых улицах Стрезы, и часто так и происходило, - но это было именно то затруднительное положение, в которое он не должен был попадать, то затруднительное положение, за избегание которого ему платили: узкий, практически без окон переулок, окруженный стенами из камня и штукатурки, машина спереди и еще одна машина сзади, и нет места ни для одной из них.

Он нажал на клаксон. “Давай, давай, поехали!” он крикнул тому, что был впереди, все еще покачиваясь, чтобы занять позицию, из которой он мог двигаться вперед. У этого, как он теперь увидел, на переднем сиденье было двое мужчин. Он стал немного нервнее. Это было действительно глупо с его стороны. К черту уроки французского у ребенка. Он знал лучше, ему следовало подумать головой. Они должны были переждать это со всеми остальными на Корсо.

“Энрико, ради Бога”, - сердито сказал Ахилл, прижимая руки к ушам, “ты мог бы по крайней мере предупредить меня, прежде чем взорвать эту штуку. С этими каменными стенами ...”

“Заткнись”, - сказал Энрико. “Ложись на пол”.

Ахилл был потрясен до заикания. “Ч-ч-что это? Эти люди...”

“Слезай, черт возьми, вниз! Сейчас!” Энрико рявкнул, когда мальчик не пошевелился, и Ахилл поспешно исчез из виду позади него.

Взгляд Энрико был устремлен прямо перед собой. Двери Ауди открылись. Мужчины выбирались наружу, размахивая пистолетами, их головы были прикрыты масками-чулками, руки в перчатках. Его нервозность превратилась в своего рода мгновенное, каменное спокойствие. Его разум внезапно успокоился, сфокусировался, освободившись от посторонних мыслей. Это была инстинктивная реакция, которая когда-то сделала его хорошим полицейским, а позже - более чем хорошим наемным солдатом. И это сделало его хорошим в том, чем он сейчас зарабатывал на жизнь.

Действуя дисциплинированно и быстро, он убедился, что двери заперты, нажал кнопку, чтобы поднять все окна, щелкнул застежками на кобурах, передернул рукоятки пистолетов, чтобы убедиться, что они наготове, и нажал кнопку памяти на мобильном телефоне, чтобы набрать карабинеров. Двое мужчин подбежали к лимузину, по одному с каждой стороны, выглядя как пара близнецов-монстров, их черты лица были раздавлены и деформированы масками-чулками.

“Положи трубку!” Уго Фогаццаро прокричал сквозь прозрачную кожу маски, колотя по стеклу тыльной стороной ладони. “Положи чертов телефон на место!”

Они только начали, но уже все шло наперекосяк. Если босс был таким отличным планировщиком, почему никто не упомянул телефон? С первого дня у него было плохое предчувствие по поводу этой работы.

Оконное стекло было тонированным, но Уго мог видеть, что водитель прижимал телефон к уху, но еще не говорил в него. Тот, кому он звонил, еще не ответил. Водитель смотрел вперед с застывшим лицом, не двигаясь, игнорируя пистолеты, направленные на него с обеих сторон. Уго ударил по окну рукояткой своего пистолета, тяжелого, с курносым носиком "Ругера". 357 магнум. Безопасное стекло выдержало. Он ударил по ней снова, сильнее, и на этот раз она прогнулась, открыв дыру посередине. Теперь он мог слышать голос водителя.

“Я в машине на ...”

Используя дуло пистолета, Уго протянул руку и отбил телефон прочь. На виске водителя, где его оцарапало дуло, появился рубец, который быстро наполнился кровью. Водитель не двигался. Уго приставил Ругер к углу его челюсти. “Заглуши двигатель”.

Водитель сделал, как ему сказали.

“Теперь отопри двери, все до единой”.

“Зажигание должно быть включено”. Он все еще невозмутимо смотрел вперед, мышцы его челюсти двигались. Крутой парень.

“Нет, это не так. Не связывайся со мной!” Он сильно прижал дуло к челюсти мужчины и большим пальцем передернул курок. “Поторопись!”

Раздался тихий щелчок, когда замки открылись. Уго распахнул входную дверь. Со стороны пассажира Марчелло сделал то же самое.

“Ключи”, - сказал Уго.

Водитель вынул их из замка зажигания и передал ему. Уго перебросил их через каменную стену сада рядом с церковью.

“Теперь, ” сказал он, “ обе руки на руле, вверху. Хорошо, теперь левой рукой достань пистолет из кобуры. Только двумя пальцами.”

“У меня нет...”

“Не вешай мне лапшу на уши! Я говорил тебе однажды.” Он уперся дулом пистолета с выступающей мушкой в чувствительное место, где пересекались шея и челюсть, и повернул. Он чувствовал, как там натираются связки, а водитель крякнул и попытался оторвать голову. Что ты знаешь, не такой уж и крутой, в конце концов.

Пистолет водителя - один из этих симпатичных маленьких немецких 9-миллиметровых полуавтоматических пистолетов - был изъят между большим и указательным пальцами. Уго выхватил ее у него из рук, приятное дополнительное преимущество; эта чертова штуковина стоила в три раза больше, чем у него.

Он снял полуавтоматический пистолет с предохранителя и направил оба пистолета на водителя. “Хорошо, теперь поднимите руки. Поднимись повыше, прижми их к крыше. Марчелло, если он пошевелится, ты убьешь его ”. Он открыл заднюю дверь и направил два пистолета - ему нравились эти двустволки - на пол. “Ладно, парень, выходи оттуда. Поторопись”.

Ахилл не двигался. Он стоял на коленях, напуганный до смерти, с молочным лицом и дрожа. “Просто скажи мне, чего ты хочешь, я знаю, что могу ...”

“Все, чего я хочу, это ты. Теперь не заставляй меня...”

“Мой отец убьет тебя за это. Ты знаешь, кто мой отец?”

“Да, я знаю, кто твой отец...”

Движение одной из рук водителя привлекло его внимание. “Эй!” - сказал он. “Что я тебе говорил? Марчелло, ты-Ай!”

Его первой мыслью было, что пчела ужалила его в запястье, но затем он услышал звон, и когда он посмотрел вниз, его собственный "магнум" 357 калибра, который, как он думал, все еще был у него в правой руке, валялся на тротуаре, а из его запястья хлестала кровь, и он понял, что в него стреляли. Прежде чем он смог оторвать взгляд от своего раздробленного запястья, последовал второй жгучий укол - на этот раз он услышал выстрел - в живот, прямо посередине, немного ниже грудины. Больше похоже на удар, чем на джеб, и этот удар действительно причинил боль. У этого ублюдочного водителя было второе оружие, какой-то дурацкий маленький старушечий револьвер, засунутый за спину позади шеи. И теперь он пригнулся и катался по переднему сиденью, делая уколы, извиваясь как змея, слишком быстро, чтобы его можно было разглядеть. Где, черт возьми, был Марчелло?

Теперь, едва осознавая, что он делает, Уго тоже стрелял, поливая пулями из полуавтоматического пистолета водителя в левой руке - краккраккраккрак - по извивающемуся, кружащемуся телу. “Ублюдок, ты подстрелил меня!” Крак-Крак-Крак. Маленький пистолет вылетел из руки водителя. На мгновение Уго подумал, что он бросает это в него, но затем мужчина выгнулся, судорожно вздохнул и неподвижно лег на спину, одна нога торчала из двери со стороны Уго. У него все лицо и рубашка были в крови. Кожаное сиденье рядом с его головой было мокрым.

Уго трясло. В него никогда раньше не стреляли. Он никогда никого раньше не убивал. Теперь он видел, что он терял много крови, ритмичные отеки запястья, густой, пульсирующий поток из живота. Он прижал правую руку к отверстию под грудиной и просунул раненую левую руку под правую руку, но он все еще чувствовал, как вытекает кровь. Он изо всех сил пытался заставить себя двигаться, заставить себя думать, но он запутался. Он чувствовал себя замороженным, окаменевшим, как будто время текло где-то вне его, слишком ослепительно быстро, чтобы он мог вернуться в него. Он потерял след полуавтомата. Он начал беспокоиться, что не сможет вернуться к машине.

“Уго!” - сказал Марчелло, дрожа, возвращаясь в поле зрения с того места, где он прятался за капотом машины. Он выглядел испуганным.

“Ты паршивый... ты паршивый...” - завопил Уго. “Ты просто позволишь ему ... Ты просто позволишь мне...”

Марчелло смотрел в машину. “Уго, Уго, ты застрелил его!”

“Да, я застрелил его! Где, черт возьми, ты был?”

Ему было трудно сосредоточиться. Его штанина была пропитана кровью, прилипшей к нему; она пропитала его ботинок. “Марчелло, я не... э-э...”

Он сидел на тротуаре, прислонившись спиной к косяку между передней и задней дверьми лимузина. Он не помнил, как упал. “Марчелло, тебе лучше отвести меня обратно к машине”, - сказал он, только его голова моталась на шее, а рот не работал должным образом, и все, что получилось, было это ужасное мяуканье, как у кошки, которую переехали. Он больше не мог двигать головой, но краем глаза увидел Большого Паоло, тяжело бегущего к ним от задней машины. Паоло - большой, тупой, бестолковый Паоло - в своем волнении забыл надеть маску.

“Паоло”, - услышал он настойчивый голос Марчелло из-за дальнего конца лимузина, - “этот ублюдочный ребенок доставляет мне неприятности. Помоги мне выбраться ”.

“Нет, пожалуйста ...” - Это был голос ребенка, прерванный легким вздохом, когда Паоло шлепнул его.

Не забывай обо мне, пытался сказать Уго, не оставляй меня здесь, но на этот раз не получилось даже мяукающего звука. Его подбородок был на груди. Он не мог поднять голову; как будто кто-то давил ему сзади на шею. Все, что он мог видеть, были его штаны, черные и блестящие от крови, и даже это небольшое поле зрения было окружено темнеющей розовой дымкой, как будто он смотрел из туннеля. Маска-чулок сдавливала его, перекрывая доступ воздуха. Он не мог дышать.

“А как насчет Уго?” Спросил Большой Паоло. “Мы же не собираемся оставить его здесь?”

“Забудь об Уго”, - сказал Марчелло. “Посмотри на него, он мертв”.

Я правда? Уго задумался, когда розовая дымка потемнела и стены туннеля медленно сжались.

Офицер Фаваретто ждал в открытом дверном проеме офиса команданте Болдини, пока его шеф заканчивал свою не слишком вежливую беседу с мэром Стрезы, который, как было видно из окна, жестикулировал в своем собственном кабинете на другой стороне Корсо.

“Я ничего не могу с этим поделать, господин мэр”, - кричал Болдини в телефонную трубку. “Я знаю, что у твоего крыльца стоит французский туристический автобус, все, что мне нужно сделать, это выглянуть в окно, чтобы увидеть его. Ты смотрел на мою парковку? Ты, кажется, не понимаешь, ради Бога, нам придется установить там кран, и полицейские дела должны быть на первом месте. Мы... ” Он сделал паузу, кипя от злости, держа трубку подальше от уха и закатывая глаза. “Что ж, это очень плохо, но тебе просто придется подождать”, - резко сказал он и швырнул трубку. Он вытер скомканным носовым платком внутреннюю сторону своего жесткого, плетеного воротника и мрачно уставился на телефон. “Некоторые люди”, - пробормотал он. “Он думает, что я Супермен?”

Фаваретто осторожно постучал по щербатому стеклу двери. “Comandante?”

Болдини подтянулся и обеими руками натянул штаны на свои раздвинутые бедра. Плохой знак. Вот оно, кисло подумал Фаваретто. Из-за того, что я пытался что-то сделать, во всем этом обвинят меня. В следующий раз я просто притворюсь, что ничего не видел, и останусь, черт возьми, в стороне от этого. К сожалению, это был не первый раз, когда он был вынужден дать такое обещание самому себе.

“Фаваретто, я думал, ты сказал тому водителю грузовика приехать и повидаться со мной”.

“Я так и сделал, сэр. Я сказал ему ...”

“Ну, он никогда этого не делал, как ты это объяснишь? Он просто оставил грузовик стоять там и ушел, что вы об этом думаете? Самая ужасная пробка в истории Италии, а ты, ты даже не удосужился - Что, черт возьми? ” заорал он в телефон, который только что дважды прозвенел, сигнализируя, что на другом конце провода его адъютант.

“Ты, не уходи”, - приказал Болдини, указывая пальцем на Фаваретто, который действительно подумывал о том, чтобы уйти. “Я хочу с тобой поговорить”. Он повернулся спиной, взял телефонную трубку и поднес ее к уху. “Что?” - грубо спросил он. “Что?”

Он упал в свое кожаное кресло, как будто ковер вырвали из-под него. “Что?” - повторил он, но гораздо более мягко. Несколько мгновений спустя раздалось еще более мягкое, более дрожащее “Кто?”, за которым почти сразу последовало “О, мой бог”.

Телефон был неуверенно установлен на свое место, как мог бы сделать старый-престарый человек - и к тому же слепой, - а затем Болдини развернул свое кресло, чтобы посмотреть на Фаваретто. Его лицо, которое минуту назад было опасным, теперь было ошеломленным, болезненно-белым.

“Фаваретто, ” сказал он слабым голосом, - скажи Марии, чтобы она связала меня по телефону с карабинерами. Полковник Каравале. Лично для меня.”

ДВОЕ

В Стрезе штаб-квартиру муниципальной полиции и отделения региональных карабинеров разделяют всего пять коротких приятных кварталов, но с таким же успехом они могли бы находиться в разных вселенных. Офис Полиции находится в оживленном, фешенебельном центре Стрезы, на берегу озера, недалеко от оживленной современной улицы Корсо Италия, где он делит красивое здание с паромной компанией и городской торговой палатой. Штаб-квартира карабинеров, с другой стороны, спрятана на малолюдной улочке, по соседству с заросшим садом пустой, заплесневелой виллы девятнадцатого века, в непривлекательном бетонном блочном здании, совершенно - почти целенаправленно - лишенном очарования.

Но в данном случае внешность обманчива, поскольку карабинеры - это опытные национальные полицейские силы, чья простая черная форма вызывает всеобщее уважение, в то время как муниципальная полиция, несмотря на их более броскую одежду и внушительное оружие, обычно (и мудро) ограничивается вопросами местного контроля за дорожным движением и мелкими преступлениями. Они быстро передают любую горячую картошку своим коллегам-карабинерам, которые, к счастью, находятся всего в одном телефонном звонке.

И когда был сделан телефонный звонок лично, по защищенной линии, от команданте Болдини из Полиции своему коллеге-карабинеру Колонелло Туллио Каравале - событие, которое произошло всего пять раз за шесть лет, - Каравале знал, даже снимая трубку, что это не просто очередная горячая картошка, но команданте Болдини больше, чем обычно, хотелось вымыть руки и сделать это в спешке.

Он был прав. Чем дольше он слушал, тем хуже становилось. Теперь стало ясно, что чрезвычайная авария, которая полностью остановила движение в центре города на последний час, была тщательно спланированной уловкой, хитроумным планом похищения, который оставил полицейские машины беспомощными на их стоянке, в то же время вынуждая их жертву сворачивать на узкие, пустынные боковые улицы. Там объект всего этого - винтажный лимузин Daimler, не меньше - был зажат на Виа Гарибальди двумя машинами с вооруженными хулиганами в них. Похищение прошло успешно, но произошла перестрелка, в результате которой погибли двое мужчин: водитель лимузина в форме, который лежал на спине на залитом кровью переднем сиденье, и один из нападавших, которого, по-видимому, оставили истекать кровью его сообщники. Все еще одетый в маску-чулок, он был найден бормочущим возле машины, но умер до того, как медики смогли добраться до него.

“Что-нибудь было перемещено?” - Спросил Каравале.

“Нет, нет, Каравале, ничего не тронуто. Я подумал, ты захочешь, чтобы твои люди осмотрели место происшествия.”

“Очень хорошо, Болдини, это именно то, чего я хочу”.

Мысленным взором он мог представить неодобрительную гримасу Болдини. Несколько лет назад на бессмысленной церемонии городской совет присвоил команданте звание почетного марешьялло Стрезы в знак признания его “неоценимых заслуг в организации масштабной реорганизации дорожного движения, вызванной восстановлением Государственной улицы Семпионе”. И в глазах Болдини, поскольку маршалы по званию превосходили полковников, он имел право называть Каравале не более чем по фамилии - но не наоборот - и он был явно обижен, когда Каравале так не считал. И, конечно же, Каравале называл его “Болдини” при каждом удобном случае.

“Хорошо, Болдини, тогда я в пути”, - сказал он. Он начал вешать трубку, затем заговорил снова. “Что касается того, кто был похищен - я так понимаю, вы еще не знаете?”

Болдини колебался. “На самом деле, у нас есть. Это был, ах, Ахилл де Грация.” Его голос был таким же мрачным и благоговейным, как приглушенный церковный колокол.

“Я понимаю”.

“Шестнадцати лет, сын Винченцо де Грация”.

“Да, все в порядке”.

“Ты действительно знаешь Винченцо де Грация ...?”

“Да, Болдини, я знаю Винченцо де Грация. Сын, он был ранен?”

“Этого мы не знаем наверняка. Есть свидетель, Карло Мучча, бакалейщик - мои люди держат его для вас - он говорит, что мальчик определенно был жив, но им пришлось тащить его к своей машине - потребовалось двое из них - так что, да, похоже, он мог быть ранен ”.

Или, возможно, он просто предпочел не идти. “Спасибо, Болдини, с этого момента мы возьмем управление на себя. Ты проинформировал де Грациа?”

“Ах, нет, на самом деле. Как вы, возможно, знаете, синьор де Грация оказал мне честь, ясно дав понять, что он предпочитает вести любые дела местной полиции через мой офис. Однако, в этом случае, я думаю, природа обстоятельств, прискорбная природа обстоятельств, ах, предполагает, что именно ты должен сообщить ему, ты не согласен?”

Итак. Это объяснило личный звонок. Теперь мы приступили к делу. Дело было не в стрельбе, не в двух убитых мужчинах, даже не в похищении как таковом. Болдини просто не хотел быть тем, кто скажет Винченцо де Грация, что его сына похитили. Что ж, его отношение, каким бы слабовольным оно ни было, было понятно. В конце концов, команданте служил по указке городского совета Стрезы, а Винченцо, как все знали, был одним из тех, кто стоял за этой августейшей группой.

Однако, будучи полковником федеральной полиции, Каравале не приходилось беспокоиться о местных “полномочиях”. Да, у Винченцо был большой авторитет; без сомнения, он мог замолвить за него хорошее - или плохое - словечко в Риме и значительно повлиять на его шансы на продвижение в полиции. Но это тоже не имело никакого значения. Каравале был тем редким типом - человеком, не заинтересованным в продвижении. Никакие амбиции не пылали в его животе, никакое негодование по поводу продвижения друзей и врагов по служебной лестнице не застряло у него в горле. Он был именно там, где хотел быть. Когда он был десятилетним мальчиком, он иногда сопровождал своего святого дедушку на его ледовых пробежках в Стрезе, сидя с ним на козлах кучера и управляя вожжами, если движение было не слишком плохим. И в один дождливый день Нонно Фортунато, слова которого со свистом проникали сквозь щели там, где у других людей были передние зубы, сказал ни с того ни с сего: “Скажи мне, Туллио, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?”

Ни с того ни с сего Каравале ответил: “Полицейский, дедушка”.

“Полицейский!” - сказал старик, сияя. Он поднял руку, встал на месте водителя и притворился, что делает объявление всему миру. “Уважаемые дамы и джентльмены, вы видите этого маленького парня, сидящего рядом со мной? Это мой внук, Туллио Каравале. Запомни его имя, потому что однажды он станет команданте ”, - он указал на здание, мимо которого они проходили, - “прямо там”.

Здание было штаб-квартирой карабинеров, и для Каравале так оно и было. Мечты о том, чтобы стать актером, пилотом, звездой международного футбола, вылетели у него из головы. Несмотря на часто высказываемые отцом оговорки в отношении полиции, с того времени он точно знал, что он хотел делать, и где он хотел это делать.

И вот он был здесь.

“Хорошо, ” сказал он, “ я позабочусь о том, чтобы рассказать де Грации. Я пойду к нему ”.

“Сейчас?”

“Сначала дай мне возможность взглянуть на сцену и понять, что к чему. Тогда я поговорю с ним. Его компания в Гиффе, не так ли?”

“Да, "Аврора Констракшн", но в эти дни он будет в своем полевом офисе во Интре. Это на Корсо Мамели, в квартале к северу от старого порта, прямо напротив ...

“Я знаю, где это. Ты не выдашь никакой информации, пока я его не увижу?”

“Нет, нет, не буду, пока ты мне не скажешь. Ты… ты хотел, чтобы я сопровождал тебя?”

“В этом нет необходимости. Будет проще, если я сделаю это сам ”.

“Ну… хорошо, тогда, если ты уверен, что так будет лучше...?”

Даже по телефону его облегчение было ощутимым.

“Определенно”, - сказал Каравале.

Интра, в десяти километрах к северу от Стрезы, была торговым центром западного побережья и мелкой промышленности. В любом другом месте это было бы обычным явлением, но на этом участке озера Маджоре это выделялось: уютные будничные несколько кварталов посреди сказочных променадов, элегантных вилл и великолепных отелей, которые в остальном выстроились вдоль берега озера. Каравале чувствовал себя здесь как дома. До четырнадцати лет он жил в соседнем Капреццо, одной из отсталых маленьких деревушек, разбросанных по склонам горы Зеда, и с двенадцати лет работал в "Интра" три раза в неделю после обеда.

В те дни жил иссохший старик с зелеными зубами по имени Верруччио, который владел химчисткой (ныне скобяной лавкой) всего в квартале от того, что сейчас было полевым офисом де Грации (тогда аптекой). В детстве Каравале проводил много времени после уроков за прилавком, обслуживая покупателей и приводя в порядок счета, в то время как старый Верруччио, который не умел ни читать, ни писать, потел ведрами в подсобке и вдыхал едкие пары, которые доконают его несколько лет спустя.

На следующий день после четырнадцатилетия Каравале его отец, который прожил в Америке пять лет после того, как демобилизовался из итальянской армии, получил работу преподавателя английского языка в Кремоне и забрал семью с собой. Это было в Кремоне несколько месяцев спустя, когда юный Туллио услышал о смерти Верруччио. Он был потрясен, узнав, что сморщенному старику было всего сорок семь.

Строительная компания "Аврора" в то время была гораздо меньшим предприятием. Старик, Доменико де Грация, все еще был жив, и при его патриархате де Грации неохотно опускались до коммерции. Тогда им все еще принадлежали бесчисленные гектары земли на восточном побережье, и они жили как титулованные аристократы, какими были с пятнадцатого века. Значительная часть их доходов поступала от аренды леса и горных работ, но когда около двадцати лет назад они начали сокращаться, Доменико, глядя в будущее, продал большую часть земель де Грация и вложил деньги в нескольких местных предприятиях, с (как слышал Каравале) в целом плачевными результатами. Но среди них была Аврора Коструциони, небольшой строительный подрядчик в Гиффе, который специализировался на бетонных работах. С помощью своего сына, молодого Винченцо, которого отправили в Пизанский университет и Лондонскую школу экономики для получения степеней в области архитектурного дизайна и управления бизнесом, он превратил Aurora в прибыльное предприятие с проектами по всему региону.

Но именно сын, Винченцо, превратил ее в то, чем она была сегодня. Постепенно вступая во владение по мере того, как старик старел, и пополняя компанию деньгами от продолжающейся распродажи земель, а также своим собственным умом и энергией, молодой Винченцо превратил ее в одну из крупнейших генеральных подрядных компаний северной Италии. После смерти Доменико Винченцо сделал компанию публичной и сам занял пост генерального директора и председателя совета директоров. С этого момента дела действительно пошли в гору. У Авроры теперь была проекты по всему Пьемонту и Ломбардии, и даже, если истории правдивы, консультационные контракты в Ирландии и Гибралтаре, строительство всего, от заводов по переработке пластика до высотных кондоминиумов. Со своим парком тяжелого оборудования, девяноста постоянными сотрудниками и более чем двумя сотнями сезонных и временных работников, Aurora Costruzioni теперь была крупнейшим работодателем Гиффы в десятикратном размере, что делало Винченцо одним из самых влиятельных бизнесменов региона, что ему нравилось. В отличие от своего отчужденного и учтивого отца, Винченцо любил быть в центре внимания. Он был движущей силой, прирожденным предпринимателем, которому нравились силовые игры и менталитет махинатора при приобретении земли и ее освоении.

“Граф де Грация”, - все называли старого Доменико, когда он хромал по Стрезе или Гиффе. Это привело отца Каравале, социалиста и ярого антимонархиста, в ярость, но для юного Туллио благородный Доменико де Грация был воплощением того, каким должен быть граф из сборника сказок: седовласый и красивый, по-настоящему отчужденный, да, но безупречно вежливый со всеми, вплоть до уличных мальчишек.

С того времени Каравале во многом согласился со своим отцом по поводу самообманных заблуждений послевоенной итальянской “аристократии", но никогда в отношении Доменико де Грация. Этот человек был настоящим, воспитанным до мозга костей патрицием, последним в своем роде. Или так казалось в памяти.

В наши дни никто не называет Винченцо “графом”, но его благородное происхождение все еще заставляет некоторых людей дрожать в коленях, а его закулисное участие в региональной политике (полезное при получении разрешений на строительство и отклонениях) сделало его более влиятельным, чем когда-либо был его отец. Ничто из этого не оказало никакого влияния на Каравале. Меньше, чем ничего. Для него Винченцо де Грация был просто другим человеком, таким же, как он, только более богатым, и при этом не тем, кого он особенно любил. Его неустанное террасирование предгорий любимой горы Зеда в Каравале в “Резиденцию эту" и “Виллу ту” годами грызло его. Кому понадобились все эти разработки? Кто мог себе это позволить? Не те люди, которые жили и работали здесь, это уж точно.

Помимо этого, эти новые обнесенные стеной закрытые сообщества де Грации представляли собой нечто другое, что-то существенно неитальянское для его образа мыслей. Когда Каравале рос, богатые и бедные жили вместе. Люди больше не верили в это сейчас, но это было правдой. О, там были великолепные виллы и скромные коттеджи, но они существовали бок о бок на одних и тех же улицах и переулках, как и на протяжении веков, разделяя одни и те же соседские заботы. В Капреццо лучшая питьевая вода поступала из каменного фонтана многовековой давности во дворе самого богатого поселка землевладелец, и каждый день после полудня, как это было с тех пор, как бабушка Каравале была девочкой, и, вероятно, задолго до этого, приходили домохозяйки и крестьянки, чтобы наполнить свои кувшины и бутылки и посплетничать, по сути, на равных, с семьей падроне. Или если не на равных, то, по крайней мере, можно сказать, что они понимали и ценили друг друга. Как это могло произойти, когда все богатые отгородились за запертыми воротами этих новых сообществ в “калифорнийском стиле”? Этого не было, и что-то, что делало Италию тем, чем она была, было потеряно.

Тем не менее, де Грация был отцом, и новости, которые должны были обрушиться на него, были почти такими же ужасными, как все, что мог услышать отец. Сердце Каравале тянулось к нему. Выходя из своей машины, он поймал себя на мысли, что было бы неплохо, если бы был кто-то еще, кому он мог бы поручить это задание, как Болдини поручил его ему. Но команданте был прав; именно Каравале собирался вести расследование, и задача должным образом легла на него.

Де Грация был не в офисе, как сказала ему хорошенькая секретарша, смуглая, как цыганка, а на месте нового поля для гольфа и жилого массива, который компания только начала раскапывать. Знал ли полковник, где это было?

Он этого не сделал.

“Ты не можешь это пропустить”, - сказали ему. “Езжайте по дороге на гору Зеда, и сразу после поворота на Капреццо - вы знаете Капреццо?”

“Там я родился”, - сказал он с улыбкой.

“Правда?” Она выглядела так, как будто не знала, шутит он или нет. “Ну, сразу после поворота, прежде чем вы доберетесь до деревни, вы увидите местность, где они убирают деревья - много бульдозеров на работе. Ты найдешь его там ”.

“Сразу после поворота? Ты имеешь в виду большое пастбище под деревней? Он проводит там разработку? Другое развитие событий?”

Она рассмеялась. “Ну, я не знаю, что это было раньше, но это больше не пастбище”.

Сердце Каравале, возможно, было чуть менее смягченным, когда он возвращался к своей машине.

ТРИ

Место было именно там, где он и опасался, на том, что когда-то было широкой лентой холмистого луга, усеянного старыми цветущими сливовыми деревьями, которые огибали склон горы. Когда он был мальчиком, это была его игровая площадка. Он и его друзья играли здесь в футбол и травили местных коз, притворяясь матадорами, но теперь экскаваторы и бульдозеры перекладывали груды камней и голой земли с одного места на другое. Уже было трудно вспомнить луг таким, каким он был.

ГОЛЬФ- И ЗАГОРОДНЫЙ КЛУБ LAKE MAGGIORE, большая вывеска с лазерным тиснением, гласила почти по-английски (что, по-видимому, придало ей модный американский оттенок, который привлек бы богатых швейцарских и миланских покупателей), а под ней меньший, прикрепленный для местных жителей плакат: Circolo Golf del Lago Maggiore. Una Realizzazione di Aurora Costruzioni.

Винченцо де Грация совещался с другим мужчиной, оба в касках, рабочей одежде и рабочих ботинках, и склонился над чертежом, разложенным на капоте заляпанного грязью цементовоза. Грузовик, люди и все остальное в поле зрения было покрыто пылью. Это была одна вещь, которую вы должны были сказать о де Грации: он сбежал не из-за того, что у него под ногтями оказалась грязь.

Каравале приблизился и подождал, пока они поднимут глаза, но они оставались погруженными. “Синьор де Грация?” - спросил он через минуту.

Де Грация поднял взгляд, расчетливо положив указательный палец на диаграмму. “Да, полковник, могу я кое-что для вас сделать?”

Каравале был впечатлен. Было вполне естественно, что он сам узнал де Грациа. Он видел его достаточно часто, и его фотография часто появлялась в газетах; однажды о нем даже был двухстраничный разворот в Oggi (“Аристократ очистных сооружений”). Кроме того, де Грация был довольно эффектной внешностью: подтянутый мужчина с отчетливо ястребиным лицом, густыми, жесткими, спутанными седыми волосами, зачесанными назад от линии роста волос, и носом, рассекающим воздух, как нос корабля. Добавьте к этому атмосферу сдерживаемой, неугомонной энергии и редко скрываемого нетерпения заняться делами, двигаться вперед, и он был не из тех, кого было бы легко забыть. Помимо этого, понаблюдав за ним некоторое время, вы не могли не заметить укоренившегося чувства естественной власти и права, которое было трудно игнорировать, хотя оно также имело тенденцию действовать на нервы. По крайней мере, действует Каравале на нервы.

Фотография полковника Каравале иногда появлялась в газетах или на местном телевидении, но это всегда было связано с каким-нибудь церемониальным мероприятием, на котором он был одним из толпы, и в парадной форме, дополненной роскошной золотой тесьмой и треуголкой с пером. Сегодня он был одет в свою повседневную форму, простую, делового черного цвета с белой рубашкой и темным галстуком. И никто, насколько ему известно, никогда не называл его “поразительным”. Он был смуглым, невысоким, с пятнадцатью фунтами лишнего веса и крупными чертами лица, с мясистыми щеками, выступающими над воротничком. Подростковые прыщи оставили на его щеках глубокие язвы. Его редеющие волосы и залысины были более чем компенсированы густыми бровями, которые сходились посередине лба и даже немного опускались, так что ему приходилось брить кончик носа каждое воскресенье.

Однажды, одеваясь перед общественным мероприятием, оставшись в майке и шортах, он долго рассматривал в зеркале свою фигуру с покатыми плечами, бочкообразной грудью и короткими ногами и покачал головой.

Его жена, которая разворачивала папиросную бумагу от нелепой шляпы, посмотрела на него. “В чем дело?”

“Ах, это безнадежно”, - сказал он. “Посмотри на меня. Без формы я выгляжу так, как будто мне следует нарезать салями в траттории на углу ”.

Она пожала плечами и вернулась к распаковке шляпы. “В твоей униформе ты выглядишь так, как будто тебе следует нарезать салями в траттории на углу”. Затем, вполголоса, с едва заметной улыбкой: “Или держа это в руках”.

Это было настолько близко, насколько кто-либо когда-либо подходил к тому, чтобы назвать его “поразительным”. Было удивительно, что де Грация, которого он никогда не встречал, узнал его.

“Если ты не возражаешь”, - сказал ему Каравале сейчас. “Мне нужно поговорить с тобой несколько минут. Наедине.”

“Я позабочусь об этом для тебя, Винченцо”, - быстро сказал другой мужчина, сворачивая чертеж и защелкивая его резинкой. “Мы поняли это достаточно рано. Это не должно быть проблемой ”.

Де Грация хмыкнул и повернулся к Каравале. “Да, полковник, что-то не так?”

“Есть где-нибудь, где мы могли бы присесть?”

Де Грация махнула рукой в сторону хаоса вокруг них и рассмеялась. “Я надеюсь, что через три месяца. Если только ты не хочешь посидеть в грузовике?”

“Это было бы хорошей идеей”.

Де Грация кивнул, жестом пригласил Каравале садиться и ловко вскарабкался на водительское сиденье. Он был подтянутым мужчиной с тонкой талией, который двигался так же, как и говорил, лаконично и эффективно. Каравале, не совсем так ловко, устроился напротив него. Они оставили двери открытыми.

Выражение лица Де Грации изменилось. Теперь он понимает, что это что-то серьезное, подумал полковник. Вероятно, он обеспокоен тем, что мы узнали о каком-то сомнительном соглашении о предоставлении услуг, чтобы получить одобрение отклонения. Жаль, что это было не все, что было.

Лучше сразу перейти к делу. “Синьор де Грация, мне жаль, что приходится говорить вам это, но вашего сына похитили”.

Де Грация, в голове которого не совсем прояснилось, в чем заключалась проблема с планом, кивал вместе с ним, когда он говорил, а затем продолжал кивать, как будто ждал кульминации. Каравале сделал паузу, давая словам осесть.

Через пару секунд голова де Грации резко повернулась. “Что ты сказал? Мой сын? Похищен? Achille de Grazia?”

“В Стрезе, два часа назад. Из одной из машин вашей компании ”.

Де Грация нахмурился, моргнул и нахмурился снова. Его длинные пальцы - с маникюром?-играл за рулем. “Нет, это неправильно, кто-то совершил ошибку. Ахилл в школе, он ходит в частную школу, недалеко от Ла Сакка.”

“Ошибки нет, синьор. Я сожалею об этом. Не могли бы вы рассказать мне, что он делал в Стрезе?”

“Кем он был...” Он хлопнул ладонью по рулевому колесу. “Кто это сделал? Чего они хотят? С ним все в порядке?”

“У нас пока не так много информации. Не могли бы вы рассказать мне, что он делал в Стрезе?”

Де Грация сделал небольшой, нетерпеливый жест, словно отгоняя муху. “Я только что сказал тебе. Он ходит в школу недалеко от Ла Сакка. По утрам он ходит со мной на работу -”

“Здесь для Интра?”

“Нет, в главный офис в Гиффе. Вот куда я иду в первую очередь. Мы берем старт. Оттуда я отвезу его в школу. Как ты...”

“Итак, чтобы добраться до своей школы, водитель ...”

“Водитель едет через Стрезу, да, да. Какая разница, почему он был там?”

“Кто еще знал об этом?”

“Кто еще знал?” Он раздраженно покачал головой: “Скажи мне, как, черт возьми, ты предлагаешь добраться из Гиффы в Ла Сакку? Через горы и вниз к Риму, затем через черный ход и через Милан?”

Каравале не оценил сарказм, но, учитывая обстоятельства, он был готов предоставить де Грации некоторую свободу действий. “Я имею в виду, синьор, - сказал он мягко, но с оттенком предупреждения, - знали ли другие люди, что его каждый день в это время возят по этому маршруту?”

“Ах. Я понимаю, к чему ты клонишь. Мне жаль. Боюсь, я немного...”

“Я прекрасно понимаю”.

“Многие люди знали бы, полковник. Это не секрет. Пожалуйста, расскажи мне, что случилось. С ним все в порядке?” Он смотрел прямо перед собой, через лобовое стекло, его руки снова лежали на руле.

“Это было тщательно спланировано. На Корсо было создано дорожное движение, в результате чего лимузин вашего сына выехал на боковую улицу. Там его зажали две машины, одна спереди, другая сзади. Там была стрельба -”

Голова Де Грации дернулась. “Стреляю!”

“Ваш водитель был убит”.

“Убит - он был убит?”

“Таким был один из похитителей. Этот...”

“Что насчет Ахилла? Был ли он ... они...

“Нет, нет, нет причин думать, что он был ранен”.

Не совсем правда, но какой смысл передавать непроверенный отчет о том, что мальчика вытащили из лимузина? Если он был ранен, то он был ранен; если нет, то он не был ранен, и ничему не помогло то, что де Грация получил еще один повод для беспокойства. “Насколько нам известно, с ним все в порядке”.

Де Грация откинулся на спинку сиденья.

“Ваш шофер всегда носит с собой пистолет, синьор де Грация?”

“Что? О. Нет, не всегда. В обычных поездках, да. На работу, с работы...” Он снова ударил по рулю, на этот раз кулаком, и со значительной силой. “Ублюдки”, - слово вырвалось сдавленным, как будто застряло на чем-то в горле. Он дышал неглубоко; Каравале видел, как его ноздри расширяются и сжимаются.

Почему, он зол, с интересом поняла Каравале. Не ошеломленный или потрясенный, как он сначала предположил (это были обычные реакции), или обеспокоенный, или встревоженный, или испуганный, но злой. Для Каравале, который за свою карьеру справился с дюжиной похищений, это было что-то новенькое. Гнев обычно приходил позже, после того, как реальность ситуации была усвоена.

“Чего они хотят, денег?” - спросила де Грация.

“Это то, чего они обычно хотят, да. Это может быть что-то другое - возможно, какой-то политический момент, но я предполагаю, что вам позвонят в ближайшие несколько дней; возможно, пришлют факс ”.

“Дни!” - воскликнул де Грация. “Я не собираюсь ждать несколько дней!”

“Возможно, дольше. Я полагаю, что мы имеем дело с профессионалами, и они, скорее всего, дадут вам немного повариться, прежде чем вступать в контакт. Это делает людей более сговорчивыми ”.

“Животные”, - сказал де Грация себе под нос. Он повернул голову, чтобы посмотреть на Каравале, и заколебался, как будто искал правильный способ что-то сказать. “Как мне ... что я должен делать?” Слова давались с трудом. Просить о помощи было не тем, с чем ему было комфортно.

“Во-первых, вам нужно решить, собираетесь ли вы сотрудничать с карабинерами в этом. Они почти наверняка предупредят вас не делать этого. Если судить по моему опыту, в адрес вашего сына могут быть угрозы, пугающие угрозы. Тем не менее, на мой взгляд, это в ваших интересах, в интересах вашего сына, чтобы вы работали с нами ”.

“Почему?” - прямо спросила де Грация. “Что карабинеры могут для меня сделать? Могут ли они помочь мне вернуть моего сына раньше?”

“Возможно, нет, но все равно было бы полезно, если бы вы работали с нами. В противном случае левая рука не знает, что делает правая, никогда не бывает хорошей договоренности. Ты захочешь, чтобы их поймали, не так ли?”

Де Грация обдумал это, но остался настроен скептически. “Стал бы я иметь дело с тобой лично?”

“Да, я был бы главным”.

“Я не привык иметь дело с капралами, с сержантами”.

Каравале перевел дыхание, прежде чем ответить. “Ты бы имела дело со мной”, - тихо сказал он. Он был полон решимости не позволить де Грации подставить его не в ту сторону.

“Что могло бы быть задействовано? Я не соглашусь ни на что, что может подвергнуть моего сына опасности. Ни один из ваших знаменитых ночных рейдов со всем вооружением наперевес и скрежещущими камерами новостей, ничего подобного ”.

Еще один глубокий, успокаивающий медленный вдох. “Согласен. Безопасность Ахилла превыше всего. Я говорю только о сотрудничестве, об обмене информацией для последующего использования - после того, как ваш сын будет в безопасности. Я уверен, что вы хотите поймать этих людей так же сильно, как и я ”.

Де Грация провел рукой по волосам. Она вышла покрытой маслянистой пылью, которую он вытер о штаны. “Хорошо, тогда мы поделимся информацией”.

“Хорошо. Я предлагаю, чтобы мы начали с прослушивания телефонных линий в ваших офисах и у вас дома ”.

“Нет”.

Брови Каравале поползли вверх. “Что?”

“Нет. Я поделюсь с тобой информацией - и я ожидаю, что ты поделишься ею со мной, - но я не приму никакого участия в попытке заманить их в ловушку, и я не позволю тебе использовать меня для этой цели - по крайней мере, пока мальчик не окажется в безопасности дома. До тех пор не следует предпринимать ничего, что могло бы напугать или разозлить их.” Он посмотрел прямо на Каравале, его морозно-голубые глаза сверлили. “Я ясно выразился?”

Это сделало это. Дышит глубоко или нет, но де Грация наконец-то проникла ему под кожу. Каравале был полковником карабинеров, а полковники карабинеров не привыкли, чтобы ими командовали. “Синьор де Грация,” сказал он в своей самой официальной манере, “вы, кажется, пребываете в иллюзии, что это личное дело между вами и похитителями вашего сына. Но позвольте мне напомнить вам, что похищение также является преступлением против государства. Более того, двое мужчин были застрелены. Если ты думаешь, что я собираюсь сидеть и ничего не делать в течение нескольких дней или недель, потому что это может вызвать твое неудовольствие, тебе лучше подумать еще раз ”.

Лицо Де Грации вспыхнуло. Он опасно напрягся, когда Каравале заговорил. “Теперь, всего минуту. Я не привык...”

“И будь достаточно добр, чтобы помнить, что я не подчиняюсь твоим инструкциям”. Он отвечал хмурым взглядом на хмурый взгляд де Грации.

“Ты...”

“Я ясно выразился?” Он откинулся на спинку стула, ожидая возмущенного фырканья, но довольный тем, что ему удалось донести свою точку зрения. Он надеялся, что ему не придется делать это снова.

К его удивлению, де Грация не ответил тем же. На мгновение он сдержался, но затем напряжение покинуло его позу, и, покачав головой, он поднял руки, чтобы помассировать виски медленными круговыми движениями. “Я прошу прощения, полковник. Это все ново для меня… Я не знаю, как себя вести. Пожалуйста, делай то, что считаешь лучшим ”.

“Благодарю вас, синьор. Я обещаю вам, что не будет сделано ничего, что могло бы подвергнуть опасности вашего сына ”.

Де Грация кивнул и некоторое время смотрел на пыхтящие землеройные машины. “Как странно”, - мечтательно произнес он. “Полчаса назад у меня не было поводов для беспокойства хуже, чем схемы дренажа. Теперь...” Он позволил фразе затихнуть. “А что еще?”

“Прошу прощения?”

“Ты сказал, что сначала я должен решить, сотрудничать с тобой или нет. Хорошо, я согласился сотрудничать. Что дальше?”

“Далее, я бы настоятельно посоветовал вам нанять профессионального переговорщика, чтобы иметь с ними дело. Я могу свести тебя с несколькими хорошими ”.

Де Грация казался удивленным. “О чем тут договариваться? Полковник, я не собираюсь торговаться за жизнь моего сына. ‘Да, я дам вам миллион евро, чтобы вы пощадили его". "Нет, я не дам вам двух миллионов, идите вперед и застрелите его". Это то, чего вы хотите? Абсурд. Я не допущу, чтобы говорили, что мальчик был убит из-за того, что Винченцо де Грация не хотел расставаться со своими деньгами ”.

Вот оно снова, подумал Каравале - присутствие гнева, гордости; отсутствие чего-либо, что могло показаться глубоким человеческим чувством. Другой мужчина мог бы сказать: “Я не позволю убить мальчика, потому что я не хотел расставаться со своими деньгами”. Но Винченцо сказал: “Я не позволю, чтобы об этом говорили ...” Винченцо де Грация, большая проблема заключалась в том, что люди могли сказать о нем, о де Грациас.

“Позволь мне понять, ” сказал Каравале, “ что бы они ни попросили, ты готов заплатить?”

“Ну, не в том случае, если они назовут невозможную сумму, естественно. Но все, что необходимо, да, конечно. И чем скорее с этим покончим, тем лучше ”.

“Они могут потребовать многого. Ты богатый человек, у тебя большая компания ”.

Де Грация криво улыбнулся ему. “Я не так богат, как вы могли подумать, полковник. Но это Италия, и я такой же, как любой другой здравомыслящий бизнесмен. У меня есть страховка на похищение. Полис рассчитан на десять миллионов долларов - двенадцать миллионов евро. Я годами регулярно выплачивал страховые взносы, чертовски большие. Бермудская компания, Argos Risk Management. Теперь их очередь выполнять свои обязательства ”.

Каравале покачал головой. “Хорошо, я не могу заставить вас нанять переговорщика, но одну вещь вам лучше понять прямо сейчас - это то, что это не закончится за день или два. Эти люди так не работают, это не в их интересах. Три недели, месяц - это больше похоже на дело. И произойдут всевозможные неожиданные вещи, потому что они просто происходят. Поверь мне, тебе очень выгодно, чтобы тебя представлял кто-то, кто не эмоционально вовлечен, кто-то опытный ...

“Я не собираюсь втягивать в это какого-то незнакомца, полковник, кого-то, кого я не знаю и кому не доверяю жизнь моего сына. Я разберусь с ними сам ”. Кожа под его глазами натянулась. “Мы, де Грациас, не известны чрезмерной эмоциональностью”.

Каравале пожал плечами. Насколько бесстрастными были бы “мы де Грациас”, если бы они пригрозили прислать ему одно из ушей мальчика, чтобы убедить его быть более откровенным? Мужчина был жестким, но был ли он настолько жестким? Ну, он просто может быть. В любом случае, это зависело от де Грации, не от него. Кроме того, у него, вероятно, было достаточно денег, чтобы удовлетворить их требования, так что были шансы, что до этого не дойдет.

“Отлично”, - сказал он. “Если ты передумаешь, дай мне знать. В то же время...”

“А как насчет тебя?” - спросила де Грация.

“А как насчет меня?”

“Разве ты не говорил, что у тебя есть некоторый опыт в таких вещах?”

“Да, меня назначили на год в подразделение кризисного управления в Козенце. Я вел несколько дел ”.

“Хорошо, ты будешь вести переговоры от моего имени? Тебе я бы доверял ”.

Автоматически Каравале начал дергать головой "нет". О таком не могло быть и речи. У полицейских и переговорщиков были разные цели, противоречащие приоритеты. Переговорщик был посредником, фасилитатором, нейтралом. Он был противником похитителей не больше, чем союзником полиции. Его главной целью было положить конец ситуации, не причинив вреда похищенному или кому-либо еще. Если заключенный был освобожден без того, чтобы кто-либо пострадал, он успешно выполнил свою работу, и получили ли похитители деньги или скрылись, были отдаленными, второстепенными проблемами. Но как офицер карабинеров, приоритеты неизбежно поменялись местами. Эти люди были не только похитителями, но и убийцами, и его главной целью должно было быть их задержание.

Было невозможно сделать и то, и другое. В Козенце он был частью экспериментального подразделения, которое держалось строго независимо от правоохранительных органов карабинеров. Но в Стрезе не было экспериментального подразделения. Там были только правоохранительные органы.

“Прости, это невозможно” уже сформировалось в его горле и было на пути к губам, когда он удивил себя внезапным переключением передач.

“Хорошо, если ты хочешь”, - он был поражен, услышав собственные слова.

Но, если подумать, может быть, не так уж и поражен. В конце концов, не было никакого правила, или, по крайней мере, ничего в письменной форме, что запрещало бы карабинеру вести переговоры о похищении. И Сильвестри, его региональный командир в далеком Турине, с радостью доверил Каравале свою голову практически во всех вопросах давным-давно, так что здесь не возникнет никаких трудностей. (В конце концов, Сильвестри был племянником мужа своей старшей сестры.)

Тогда почему бы ему не попробовать, учитывая, что Винченцо недвусмысленно попросил его об этом? Служба в качестве контактного лица с ними, вероятно, предоставила бы ценную информацию для последующего использования, которую в противном случае ему пришлось бы попытаться получить из вторых рук. Так в чем была проблема? Если он не возьмет это на себя, Винченцо ясно дал понять, что сделает это сам, и, несомненно, это был самый опасный путь из всех.

В одном я был уверен. Это не должно было помешать ему поймать ублюдков.

ЧЕТЫРЕ

Через эркерное окно гостиной они наблюдали, как серо-красно-белый паром "Кижуч" вдалеке отошел кормой вперед от причала Порт-Анджелеса, медленно развернулся, неуклюже вырулил на солнечный свет и в 17.15 начал свой величественный пробег вокруг Эдис-Хук и через пролив Сан-Хуан-де-Фука к острову Ванкувер, видному сквозь морскую дымку примерно в семнадцати милях от них.

“Il battello… um… раздели Викторию”, - сказала Джули. “Нет, за Викторию”.

“Очень хорошая”, - сказал Фил Бояджян. “А как насчет тебя, Гидеон, дружище, как продвигается итальянский?”

“Muy bien, gracias,” Gideon said.

Фил покачал головой. “Неправильный язык”.

“Ох. Sehr gut? ”

“Эм, вы еще не совсем там, доктор Оливер”.

“Не позволяй ему обманывать тебя, Фил”, - сказала Джули. “Он говорит на нем почти так же хорошо, как и ты. У него талант к языкам. Это очень раздражает ”.

“Что я могу сказать, это правда”, - нескромно сказал Гидеон. “Я провел пару лет на этрусских раскопках недалеко от Тарквинии. Я думаю, итальянский просто остался со мной ”.

На самом деле, это далось ему не так легко - незадолго до этого он изучал испанский, и эти два языка были достаточно близки, чтобы сбить его с толку, - но ему нравился напев этих долгих, высоких, певучих итальянских гласных, и он работал над этим, продолжая даже после того, как вернулся в Штаты. Он поддерживал остроту восприятия, время от времени читая итальянские статьи в Интернете, но теперь, впервые за многие годы, у него был шанс применить его по-настоящему. Они втроем улетали в Италию через пару дней; Фил в последний раз обговаривал детали.

“Мы прибываем в Милан в шесть пятьдесят утра, берем напрокат машину и едем вверх по озеру. День и ночь мы одни в Стрезе, чтобы преодолеть смену часовых поясов, а на следующее утро мы возвращаемся в Милан, чтобы встретить нашу паству в аэропорту. И так начинается веселое приключение”.

“Паствой” были восемнадцать отважных путешественников из pennywise, подписавшихся на “Путешествие на педалях и веслах по стране итальянских озер”, недельный тур на байдарках и велосипедах по озерам Маджоре и Орта, организованный процветающей туристической компанией Travel on the Cheap со штаб-квартирой в Сиэтле. Фил, частый лидер тура для On the Cheap, возглавил бы его. Один из старейших друзей Гидеона (он был таким же аспирантом в Университете Висконсина), он сладко уговорил их помочь в поездке почти год назад. Или, скорее, он уговорил Джули на это; что касается расходов, она будет выступать в качестве натуралиста тура и помощника “ведущего”. Для этого не потребовалось много сладких разговоров. Старший смотритель парка в штаб-квартире Олимпийского национального парка в Порт-Анджелесе, это было то, чем она любила заниматься в любом случае, и это дало ей шанс изучить естественную историю нового района.

Гидеон, с другой стороны, платил за себя сам, в основном сопровождая в поездке, хотя и обещал помочь в случае необходимости. Поездка показалась ему хорошей идеей. Он был между весенними и летними четвертями в университете, он никогда не видел озерную страну Италии, и каякинг казался забавным. И, конечно, неделя с Джули в северной Италии, даже с “паствой” на буксире, звучала намного лучше, чем неделя дома без нее, особенно без занятий, активных судебных дел или подготовительных работ, чтобы занять его. Часть езды на велосипеде и ночевки в “чистых, удобных кемпингах” были менее заманчивыми, и он оставил за собой право проводить ночи в более роскошных номерах. Он ясно дал понять, что намерен каждую ночь спать в чистой постели в приятной комнате, получать по крайней мере один вкусный горячий обед в день и каждое утро принимать душ - в собственной ванной комнате.

Фил добродушно обиделся. “Эй, подожди, ты увидишь кемпинги, которые я выстроил. Для нас уже установлены палатки на платформе, стиральные машины, вкусная горячая еда каждый вечер, роскошные условия для сна - ”

“Ах да, ” сказал Гидеон, - “По дешевке" хорошо известен своим вниманием к изысканным удобствам”.

“Ладно, может быть, не совсем роскошная, но ...”

И более того, сказал Гидеон, он намеревался взять напрокат машину для себя, чтобы он мог передвигаться самостоятельно и ездить куда ему заблагорассудится в роскоши, в то время как другие потели над своими велосипедами во время велосипедной фазы.

Эти условия были восприняты с презрением, которого они заслуживали. “И он называет себя антропологом”, - сказала Джули с испепеляющим презрением.

“Я антрополог. Это не значит, что я должен быть мазохистом ”.

“Мягкая”, - усмехнулся Фил. “Жалкий. Не тот человек, которого я когда-то знал.”

Но Гидеон стоял на своем, и на этом вопрос остановился. Никаких походов, никаких потных поездок на велосипеде вверх и вниз по холмам. “Я плачу сам, я не на раскопках, и я не вижу смысла испытывать дискомфорт”, - была его единственная и часто повторяемая защита.

На их первую ночь Фил забронировал для них номера в трехзвездочном семейном отеле в Стрезе, хотя он утверждал, что это нарушает его популистские принципы на одну звезду.

“Кроме того, ” сказал он, “ Стреза на самом деле не такое уж замечательное место. Это как одна большая английская чайная, вся милая, суперчистая, полная цветов, салфеток и прочего. Это курортный город”.

“По-моему, звучит замечательно, ” сказала Джули, “ но если тебе это не нравится, почему мы там остаемся?”

“В основном потому, что так мне легче захватить лодку днем, чтобы быстро навестить свою семью”. Он колебался. “Эй, я не думаю, что вы, ребята, хотели бы присоединиться? Мне не нравится оставаться наедине с этими людьми ”.

Гидеон уставился на него. “У тебя есть семья в Италии?”

“Уверен, ты не знал? Разве ты не знал, что я итальянец? Как ты думаешь, почему я езжу туда каждые пару лет?”

“Фил, ты все время в разъездах. Я не слежу за тем, куда ты ходишь ”.

“Черт возьми, я родился в Италии. Я жил там, пока мне не исполнилось семь. Ты хочешь сказать, что не знал этого?”

“Нет, я этого не знал. Ты думаешь, это может быть потому, что ты никогда не упоминал об этом?”

“Я не сделал? Ну, может быть, я этого и не делал”, - допустил Фил.

“Потрясающе”, - сказала Джули, - “Действительно потрясающе. Мужчины и женщины действительно разные виды, ты знаешь это? Две женщины узнали бы такие вещи друг о друге за двадцать минут. А вы двое, вы были друзьями двадцать лет.”

“Ну, как я мог знать, если он никогда не говорил мне?” Сказал Гидеон, защищаясь. “Но теперь, когда ты упомянул об этом, я должен был разобраться сам. Кем еще может быть человек по имени Фил Бояджян, как не итальянцем?”

“Да, ну, видишь ли, - сказал Фил, - это потому, что второй муж моей матери был армянином - он был инженером-нефтяником, вот почему я подростком жил в Каире и Эр-Рияде ...”

“Вы жили в Каире и Эр-Рияде?” - Воскликнула Джули. “Фил, я сам знаю тебя пять лет. Как ты мог никогда не говорить мне этого?”

Фил пожал плечами.

“Видишь?” - сказал Гидеон.

“В любом случае, ” продолжал Фил, “ он удочерил меня, и я взял его фамилию. Я подумал, что Бояджян звучит более по-американски, понимаешь? Но нет, у меня было хорошее итальянское имя для начала ”.

Он поклонился. “Филиберто Унгаретти, прости меня”.

Гидеон только покачал головой. Даже спустя два десятилетия Фил всегда придумывал что-нибудь, чтобы удивить его. В его карьере был один неожиданный (и интересный) поворот за другим, своего рода карьера наоборот. Когда он получил докторскую степень по культурной антропологии, он занял желанную должность в крупном государственном университете, но обнаружил, что университетская политика - это нечто большее, с чем он был готов справиться. Затем он пытался преподавать в местном колледже Сиэтла, но не смог выполнять задания комитета. Затем наступил период работы учителем средней школы (но обязанности, не связанные с преподаванием, в основном с опекой, были ему не по душе), за которым последовал трехлетний период преподавания в начальной школе. Пока он обдумывал свой следующий шаг - детскийсад? дошкольное учреждение? детский сад?-ему предложили летнюю работу в Египте, чтобы он исследовал и написал "Египет по дешевке", самый первый в дешевом путеводителе.

Это перевернуло его жизнь. С его неряшливыми, энергичными, дружелюбными манерами и природным желанием видеть лучшее в простых людях и в их обычаях, он наконец нашел занятие, для которого был создан. Книга вышла лучше, чем кто-либо ожидал, и Фила назначили редактором-вкладчиком новой серии, должность, которую он занимал до сих пор. Кроме того, он также проводил восемь или десять туров без излишеств в год для компании, из которых поездка на итальянские озера была последней.

Гидеон, напротив, выбрал более традиционный путь, начав с должности доцента физической антропологии в Университете штата Северная Калифорния, где через несколько лет его повысили до адъюнкт-профессора, и он с удовольствием устроился на долгую, плодотворную карьеру преподавателя и стипендиата в Сан-Матео, Калифорния.

Но судьба приготовила для него собственную пробежку. Почти случайно он начал консультировать ФБР на стороне по делам, связанным с судебной антропологией, и восемь лет назад одно из этих дел привело его в Олимпийский тропический лес штата Вашингтон, где произошли две вещи, которые навсегда изменили его жизнь: одна - к его легкому, но частому смущению, другая - к его великой и неиссякаемой радости. Во-первых, местный репортер, следивший за делом, назвал его детективом-скелетом, и это прозвище прилипло к нему, как клей, с тех пор предоставляя богатый источник не очень тонких подколок его коллегам на собраниях и конвенциях.

Вторая вещь, огромная, изменившая жизнь, заключалась в том, что он встретил красивую молодую смотрительницу парка по имени Джули Тендлер, которая случайно участвовала в поиске человеческих останков, которые привели его в Вашингтон. Его горячо любимая первая жена Нора погибла в автокатастрофе двумя годами ранее, и Гидеон так и не смог преодолеть свое горе. В его случае это постепенно переросло в ужасную бесстрастность, чувство глубокой изоляции от всех вокруг. В течение двух лет он чувствовал себя холодным, мертвым и невосприимчивым к эмоциям - к положительным эмоциям - как камень. Это была Джули, которая пробудила его, оттаяв чувства, которые он действительно считал замороженными навсегда.

Через год после этого они поженились, и ему повезло получить должность адъюнкт-профессора в кампусе Вашингтонского университета в Порт-Анджелесе (с тех пор он дослужился до полного профессора). Они купили этот дом на склоне холма, который находился в десяти минутах ходьбы в одну сторону от офиса Джули в здании штаб-квартиры и в десяти минутах ходьбы в другую сторону от кампуса. Идеальное место. Идеальная жизнь. Не проходило и дня, чтобы он не был благодарен ей за то, что она снова вернула его к жизни.

“Филиберто Унгаретти”, - сказала она теперь, также качая головой. “Это потрясающе. Конечно, было бы интересно навестить твою семью, Фил. Если ты действительно уверен, что они не будут возражать.”

“Интересно, я не могу обещать. Странный, я могу гарантировать ”.

“Странный в чем?” - Спросил Гидеон. “Странный, как ты?”

“Нет, другая. Они вроде как владеют этим островом и живут практически в этом дворце - ну, ты увидишь.”

“День у Унгаретти”, - задумчиво произнесла Джули. “Звучит заманчиво”.

“Нет, Унгаретти - так звали моего отца, мерзавец. Я не видел его с тех пор, как мне было три. Это семья моей матери, которую мы бы навестили ”.

“И как их зовут?”

“Их зовут, - сказал Фил, - де Грация”.

Хорошая кровь

Аарон Элкинс – Гидеон Оливер 11 – Хорошая кровь

ПЯТЬ

Стреза была во многом такой, какой ее описал Фил: яркий, чистый, незаметно увядающий курортный городок девятнадцатого века на озере Маджоре, полный цветов, садов и романтических вилл, и мог похвастаться обширной, похожей на парк набережной Лунголаго, которая тянулась вдоль берега озера от одной оконечности города до другой, гранича с одной стороны главной улицы, Корсо Италия. По другую сторону Корсо тянулся непрерывный ряд высококлассных бутиков и отелей. Вдали от берега озера Стреза была не менее привлекательна, но по-другому: лабиринт романтических площадей и узких, мощеных булыжником улочек, вдоль которых живописные рестораны и неприметные кафе. Их отель "Примавера" находился на одной из этих улиц, в скромном, приятном местечке в квартале от берега (все четырех-и пятизвездочные отели находились на берегу озера). Фил, который спал большую часть времени во время пятнадцатичасового перелета из Сиэтла, как ни удивительно, отправился спать в свою комнату, как только они прилетели, но Джули и Гидеон, которые совсем не спали, и чьи глаза к этому времени были прикованы к векам, горели желанием выбраться на свежий воздух.

Они полчаса лениво прогуливались по городу, а теперь сидели, ошалевшие от смены часовых поясов, среди семей швейцарских и итальянских туристов, в залитом солнцем уличном кафе на набережной, где Фил обещал присоединиться к ним в половине десятого, чтобы посетить де Грациас. От лодочного терминала в квартале отсюда паромы перевозили туристов к главным достопримечательностям Стрезы, сказочным островам Борромео в нескольких сотнях метров от берега с их великолепными садами и дворцами семнадцатого века и обратно, а также вокруг них. Гидеон читал вслух из путеводителя описание Изола Белла, ближайшего и самого фантастического из трех островов.

“Но это заслуга самого амбициозного и дальновидного из Борромео, Виталио Шестого, которому мы обязаны благодарностью за Изола Белла, которую мы видим сегодня. Именно Виталио начал грандиозный землеройный проект, который преобразовал морфологию земли в десять наложенных друг на друга садовых террас в форме гигантской усеченной пирамиды по примеру Висячих садов Вавилона. Многочисленные бассейны и фонтаны питались по трубам из огромной цистерны, установленной под ... ”

Он взглянул на Джули, которая долгое время подозрительно молчала. Она сидела с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу. “Алло?” - сказал он. “Ты все еще с нами?”

“Мм-хм”, - сказала она, не открывая глаз. “Это был Виталио, который что-то-нечто запустил проект, который превратил что-то в десять наложенных что-то-нечто на примере Висячих садов Вавилона’. Продолжай”.

С улыбкой он закрыл книгу. “Я думаю, может быть, с меня тоже было достаточно. Почему бы нам просто не посидеть здесь и не понежиться на солнышке и этом приятном, теплом воздухе? Разве это не здорово после весны, которая у нас была, или, скорее, не была?”

“Ммм”, - сказала она, больше мурлыкая, чем бормоча. За исключением того, что она скрестила лодыжки, она не пошевелилась.

Представился случай, и он некоторое время наблюдал за ее лицом: слегка вздернутый нос; дерзкий подбородок - сейчас смягчающийся, но от этого еще более привлекательный - живой рот, всегда на грани улыбки; блестящие, вьющиеся черные волосы, теперь коротко подстриженные, которые обрамляли всю прелестную картину. Он покачал головой. Что я сделал, чтобы мне так повезло? удовлетворенно подумал он, как и много раз до этого.

“Я люблю тебя”, - сказал он.

Он увидел ее улыбку, хотя ее глаза все еще были закрыты. “Взаимно”, - пробормотала она.

“Хорошо, я рад, что мы покончили с этим”. Он снова посмотрел в меню. “У меня проблема с тем, чтобы понять, что заказать”.

“Хм?”

“Это из-за разницы во временных поясах”.

“Мм”.

Он отложил меню и снова посмотрел на нее. “Я тебе не наскучил? Не мешает тебе спать?”

“Нет, вовсе нет. Я прикован к каждому слову. ‘Это из-за разницы в часовых поясах”.

“Что такое?”

Она на мгновение задумалась. “То, о чем ты говорил”.

Он рассмеялся. “Дело в том, что я думаю, что я голоден, но я не знаю, что взять. Здесь половина девятого утра, но наши внутренние часы все еще считают, что сейчас половина двенадцатого ночи. Я не знаю, позавтракать мне или перекусить в полночь.”

“Что бы ты получил, если бы заказал завтрак?”

“Наверное, яичница с беконом. Это есть в меню, вероятно, для английских туристов. И кофе.”

“А что бы ты взял на полуночный перекус?”

Он обдумал это. “Кофе. И яичницу с беконом.”

“Это довольно сложная проблема, с которой вы столкнулись, мистер. Я не вижу, как я могу помочь тебе с этим.”

Они доели яичницу с беконом и допивали третьи чашки кофе, когда появился Фил, выглядевший очень посвежевшим и с крайне сомнительной репутацией. Казалось, что для него было делом чести, когда он путешествовал, выглядеть так, как будто он шесть месяцев путешествовал по аравийской пустыне, поэтому он снова отпустил свою бороду цвета соли с перцем. Он также пропустил несколько последних стрижек, так что его редеющие волосы теперь свисали завитками на затылок. С его запинающейся походкой - Фил обычно ходил, держа одну сторону немного выше другой, - он был похож на матроса-неудачника, который сошел с корабля несколько лет назад и так и не смог найти себе другую койку.

Чтобы дополнить потрепанный путешествиями образ, он был одет в профессиональные регалии туроператора: мятые, выцветшие шорты цвета хаки с множеством карманов, потертую футболку с обвисшим вырезом, кроссовки без носков и старую бейсболку с длинным козырьком “По дешевке”. Первым правилом Фила в путешествиях для его экскурсионных групп было “Никогда не бери больше, чем может поместиться в рюкзаке”, и он сам стал живым примером этого. В его рюкзаке, как знал Гидеон, было по два экземпляра каждой вещи, которая была на нем надета (за исключением кроссовок, из которых у него была только одна лишняя пара), плюс водонепроницаемая ветровка и несколько туалетных принадлежностей, включая рулон туалетной бумаги, без которой он никогда не путешествовал (правило второе). Вот и все. В результате Фил, казалось, потратил много времени на поиски удобного места и времени для стирки и сушки своего нижнего белья, но он считал это небольшой платой.

“Заканчивай”, - сказал он, опускаясь на свободный стул за их столом, - “Лодка ждет. Мы отправляемся на Изола-де-Грация ”.

“Isola de Grazia?” Повторила Джули. “Ты хочешь сказать, что у твоей семьи действительно есть свой собственный остров?” - Спросила Джули.

“Конечно, что за большой сюрприз? Я тебе это говорил.”

“Ты сказал, что они "вроде как владеют этим островом’, ” указал Гидеон.

“Простите меня за использование фигуры речи. Что, есть разница?”

“Это большая разница”, - сказал Гидеон. ‘Вроде как’ означает ‘не совсем’ или ‘не совсем’, не так ли? И что это меняет, ‘остров’ или ‘принадлежащий’? ‘Они вроде как владеют островом’. ‘У них что-то вроде острова’. Это два совершенно разных понятия, и в любом случае ...

“Тебе приходится жить с этим все время?” Фил спросил Джули.

“Это испытание”, - сказала она. “Но у него есть и хорошие стороны”.

“Я всего лишь пытаюсь внести немного ясности в твое мышление, мой дорогой Филиберто”.

“И не думай, что я этого не ценю”, - сказал Фил, вставая и зевая. “Что ты скажешь, если мы пойдем?”

Лодка представляла собой баркас под навесом с тремя рядами сидений для дюжины человек, но они были предоставлены сами себе. Как только они поднялись на борт, капитан, костлявая седовласая женщина в греческой рыбацкой шапочке и полукомбинезоне, отчалила, отошла от причала и повернула нос судна на север. Через десять минут они оставили Стрезу и оживленную паромную переправу позади и скользили по гладкой, ярко-голубой воде, с зелеными горами, поднимающимися с обоих берегов, и далеко впереди, за швейцарской границей, мрачные, гранитные, покрытые ледниками горы Симплонских Альп. Теплый, свежий ветерок ощущался как атлас на их коже, и они втроем некоторое время сидели тихо, закрыв глаза и подставив лица ветру.

“Не говори мне”, - сказал Гидеон, когда открыл глаза.

Они посмотрели на него. “Сказать тебе что?” - Спросила Джули.

“Только не говори мне, что это Изола де Грация”.

Он указывал на уединенный остров в полумиле впереди. Ближайшая к ним точка, примерно овальной формы и около четверти мили в длину, была занята оштукатуренной розовой виллой, относительно скромных размеров, но с изящными пропорциями в изысканном, строго симметричном стиле палладио семнадцатого века. Несколько каменных ступеней в передней части дома вели к широкому центральному входному портику с четырьмя высокими стройными колоннами, поддерживающими фронтон в греческом стиле на уровне крыши. Двухэтажное элегантное здание с дымовыми трубами в форме греческих урн , поднимающимися над красной черепичной крышей, выходило фасадом на широкий каменный двор, который простирался до причала, у которого были пришвартованы два блестящих деревянных катера. Позади красивого дома и покрывая остальную часть острова были формальные сады, которые были меньше, но почти такие же тщательно продуманные, как те, которые они видели на Изола Белла. Там были фонтаны, террасы, колоннады, статуи, лабиринты, ряды апельсиновых деревьев, мимоз и тамариндов, а также остро пахнущие кустарники, запах которых они чувствовали с лодки.

“Ага, вот и все”, - сказал Фил. “Дом, милый дом”.

Джули была ошеломлена. “Но это… это действительно дворец ... и эти земли!”

“Я же говорил тебе”.

“Ты сказал, что это был практически дворец. В твоих устах это звучало ...”

Фил закатил глаза. “О, Боже, теперь она начинает. Что это с вами, люди, вы имеете что-то против наречных конструкций? Это какая-то жизненная миссия?”

“Конечно, нет”, - сказала Джули, смеясь. “Просто немного сложно представить того Фила Бояджяна, которого мы знаем ...”

“И любовь”, - заверил его Гидеон.

“- вырос в таком месте, как это. О, смотри, разве это не павлин?”

“О, да. У них тоже есть обезьяны, ради Бога. По садам бродит целый чертов зверинец. И да, я там вырос, или, по крайней мере, я жил там несколько лет. Но я родился в Стрезе.” Он ткнул большим пальцем через плечо. “Дома там больше нет. Теперь это автостоянка для железнодорожной станции. Моя мать устроила моего никчемного отца на работу кем-то вроде сторожа или, может быть, егеря во владениях де Грация на севере, и я жил в городе, пока мне не исполнилось три. Именно тогда мой отец решил, что он все-таки не семейный человек , и уехал навсегда, чтобы его больше никогда не видели, а моя мать увезла меня жить на остров, на виллу, пока мне не исполнилось шесть или семь, и тогда мы приехали в Штаты, и она снова вышла замуж. Позволь мне сказать тебе, это место всегда пугало меня ”, - сказал он, глядя на дом. “Я все еще прихожу сюда каждые несколько лет, вроде как в память о моей матери, я думаю. И от этого у меня все еще мурашки по коже ”.

“Это великолепно, фантастика”, - сказала Джули. “Должно быть, уход за этим стоит целое состояние”.

“О, я думаю, Винченцо может себе это позволить”, - сказал Фил со смехом.

“Винченцо - владелец?”

“Ну, на самом деле нет никакого ‘владельца’. Семья де Грация владеет поместьем бессрочно. Они получили это в четырнадцатом веке - вместе с титулами "граф" и "графиня", если вы можете в это поверить, - когда чей-то двоюродный дед был императором Священной Римской Империи в течение примерно пяти минут. Но Винченцо де Грация - нынешний падроне. Он мой двоюродный брат. Ну, он двоюродный брат моей матери, кем это его делает? Наверное, мой дядя, но мы одного возраста.”

“Он твой двоюродный брат, когда-то бывший”, - сказал Гидеон, качая головой. “Что ты за культурный антрополог, в любом случае? Разве они не рассказывали тебе о системах родства?”

Фил пожал плечами. “Конечно. Вы хотите знать об экзопатрилокальной структуре родства арунта? Это я прекрасно понимаю. В нашей я так и не разобрался; слишком сложно. В любом случае, отец Винченцо - мой дядя Доменико - был предыдущим падроне, а сын Винченцо Ахилл будет следующим, и так далее, да, в далеком-далеком будущем. Итак, он получает это огромное наследство и он получает возможность жить там - он должен жить там, на самом деле; это в завете, если я правильно понимаю. Если он этого не сделает, он лишается наследства ”.

“Не такая уж плохая сделка”. сказал Гидеон, все больше и больше восхищаясь красотой острова по мере того, как они приближались. “Думаю, я мог бы с этим жить”.

Теперь лодка замедлила ход и направлялась к каменной набережной, которая вела во внутренний двор по широким каменным ступеням с двумя пальмами в натуральную величину в огромных горшках во главе. Структура здания, окна, сами истертые ступени, множество статуй и растений, которые они могли видеть, - все выглядело тщательно ухоженным, как будто бригады уборщиков и обрезчиков выезжали этим утром.

“Да, но это не только подливка”, - сказал Фил. “Видишь ли, сделка в том, что любой другой член семьи, который хочет там жить, также имеет право делать это бесплатно столько, сколько захочет, и Винченцо должен мириться с ним и оплачивать счета, если только он не сможет придумать какое-нибудь оправдание тому, чтобы не делать этого - моральная распущенность, убийство, что-то в этом роде. Итак, помимо чудаковатых, так называемых родственников, которые приходят и уходят, у Винченцо были… дай мне посмотреть… четыре человека - нет, пятеро, - которые были здесь почти всегда и никогда не собираются уходить; не в этой жизни. И для них существуют всевозможные правила: они должны обедать с падроне, если хотят, с ними нужно советоваться по семейным вопросам и так далее. Все это очень средневеково и сложно. Винченцо однажды пытался ее отменить, но безуспешно. Это надежно, высечено на камне”.

“Если подумать, может быть, не такая уж и хорошая сделка”, - сказал Гидеон.

Когда лодка вошла в тихую заводь между двумя изогнутыми рукавами причала и обогнула привязанные катера, смуглый худощавый мужчина в зеркальных солнцезащитных очках, черном костюме, черной футболке и начищенных до зеркального блеска черных ботинках вышел из тени садового зонтика, где он сидел на складном стуле, очевидно, решая головоломку в журнале. Не отворачивая от них головы, он каблуком раздавил сигарету об асфальт, пожал плечами, чтобы поправить пиджак, подергал манжеты рукавов и неторопливо направился к ним.

“Кто это?” - Прошептал Гидеон. “Он выглядит как статист из ”Крестного отца". "

“Ты ближе, чем ты думаешь”, - сказал ему Фил.

Смуглый мужчина достиг верхней ступеньки трапа, когда капитан перегнулся через нос лодки с багром, готовясь привязать. “Частная собственность”, - сказал он без выражения. “Non entrate.”

“Чезаре, как у тебя дела?” Спросил Фил по-итальянски.

Мужчина сдвинул солнцезащитные очки на дюйм на переносицу и недоверчиво посмотрел поверх них. Затем, внезапно, он улыбнулся, как крышка пианино, открывающаяся, чтобы показать клавиатуру. “Fili? Эй, никто не говорил мне, что ты придешь.”

“Никто не знал. Я подумал, что устрою всем приятный сюрприз. Так ничего, если мы свяжемся?”

Мужчина сбежал по ступенькам, осматривая Джули и Гидеона. “Кто твои друзья?”

“Старые приятели. Американцы. Знал их много-много лет.”

Чезаре кивнул. “Хорошо, давай, привязывайся”, - сказал он капитану, который ждал с веревкой в руках. И Филу: “Мне придется обыскать этого парня. Лучше скажи ему.”

“Я понимаю по-итальянски”, - сказал Гидеон.

“Это мило. Вылезай и обопри руки вот здесь, на стене. Надеюсь, без обид.”

“Угощайся”, - сказал Гидеон, следуя инструкциям, в то время как Джули смотрела на это широко раскрытыми глазами.

“Я должен был упомянуть об этом”, - сказал ей Фил по-английски. “Они должны делать это с незнакомцами”.

“Надеюсь, не для меня”.

“Я так не думаю”.

Обыск был быстрым и профессиональным. Чезаре прикуривал очередную сигарету, а Гидеон застегивал ветровку, когда Чезаре тихо выругался. “Я знал это, черт возьми, вот идет старик. Он видит все ”.

Гидеон поднял глаза и увидел высокого пожилого мужчину с козлиной бородкой в старомодном костюме, накрахмаленной белой рубашке и галстуке, который стоял на верхней площадке лестницы и с явным неудовольствием разглядывал происходящее внизу. Тощий и хрупкий на вид, он опирался на трость с серебряным набалдашником и металлическим набалдашником, но стоял необычайно прямо. Гидеон подумал, что он, возможно, носит корсет, чтобы держаться так прямо. Его сопровождал древний пес, такой же старый по собачьим меркам, каким был человек по человеческим меркам; толстый, тяжело дышащий, ковыляющий корги на кожаном поводке.

“Во времена моего брата Доменико", ” сказал старик тонким, но твердым голосом, “все, кто хотел приехать, были желанными гостями на Изола де Грация. Незнакомцу доверяли не меньше, чем родственнику.” Он говорил скорее с грустью, чем с обвинением, на цветистом итальянском из учебника, который Гидеон видел в книгах, но никогда раньше не слышал, чтобы его произносили. Это звучало красиво.

Чезаре почтительно склонил голову. “Извините, синьор, я всего лишь выполняю приказ”.

Старик фыркнул. “Приказ Винченцо”.

“Настали опасные времена, синьор”.

“Ужасные времена”, - сказал старик, качая головой.

“Привет, дедушка, ” сказал Фил, “ замечательно видеть, что ты хорошо выглядишь”.

Старик вздрогнул. “Нет...” Он пристально посмотрел на Фила. “Фили, это ты?”

Смеясь, Фил взбежал по ступенькам. Старик развел руки, позволив трости и поводку упасть. Он дрожал, когда Фил нежно обнял его, и они обменялись радостными приветствиями.

Поднимаясь по ступенькам с Джули, Гидеон взял трость, заметив, что серебряный набалдашник на ее верхушке представляет собой прекрасно обработанную кошачью лапу, “держащую” что-то похожее на бутон цветка на ножке, некоторые элементы которой затупились за годы использования. Когда старик отпустил Фила, Гидеон передал это ему.

“Я благодарю вас, синьор”, - сказал де Грация, затем красноречиво посмотрел на Фила.

Фил оглянулся на него на пару секунд, прежде чем до него дошло сообщение. “Ох. Верно. Э-э ... дедушка, позвольте мне представить моих хороших друзей доктора профессора Оливера и миссис доктор профессор Оливер. Гидеон и Джули, мой уважаемый дедушка, синьор Козимо Джустиниано де Грация ”.

Де Грация наклонил голову, чтобы поцеловать руку Джулии, затем пожал руку Гидеона. “Я очень рад познакомиться с вами”.

“Они американцы, дедушка”, - сказал Фил.

“Американцы!” - воскликнул старик. Он взял себя в руки и на запинающемся английском с сильным акцентом сказал: “Добро пожаловать, вы здесь”.

“Молте грацие, синьор де Грациа”, - сказала Джулия на столь же неторопливом итальянском, и старик изобразил добродушные аплодисменты, и все приятно рассмеялись.

“А”, - сказал Козимо. “Ну. Так.” Внезапно протрезвев, он схватил внука за запястье. “Спасибо, что пришли в это кризисное время”.

“Я чувствовал, что прийти - мой долг, дедушка”, - сказал Фил. Старик одобрительно кивнул, затем обратил свое внимание на собаку, которая теперь держала поводок во рту и издавала жалобное поскуливание.

“Да, Бакко, мы сейчас пойдем”, - сказал он, беря поводок и снова улыбаясь. “Мой пес, ” сказал он Гидеону, “ настоящий де Грациа, последователь традиций. В десять часов я должен сопровождать его на утренней прогулке - дважды вокруг виллы, к фонтану с лебедями и обратно. Это я должен сделать в любую погоду, кризис или не кризис, с посетителями или без посетителей. Никакие вариации не допускаются ”.

Еще один раунд рукопожатий, еще один изящный поцелуй Джулии и еще несколько слов на восхитительно акцентированном английском для Джулии - “Простите, синьора, я сожалею, что не так хорошо говорю по-английски”. - и мужчина и собака медленно зашаркали прочь.

“Какой старый обольститель!” Сказала Джули.

Фил рассмеялся. “Он такой, и я горячо люблю этого парня. Он довольно хорошо воспитал меня после того, как моя мама привезла меня сюда. Это единственное, за что я благодарен своему паршивому отцу - если бы он не бросил нас, я бы никогда по-настоящему не узнал этого замечательного старика. Давай, пойдем знакомиться с остальными членами клана ”. Он закатил глаза. “С таким же успехом можно было бы покончить с этим”.

Они направились к дому. Гидеон увидел, что весь двор был вымощен гладкой черной, белой и розовой галькой, выложенной в бетон цветочными узорами. В центре была круглая мозаика из тех же материалов, выцветшая на солнце и очень старая, собранная в увеличенную версию той же кошачьей лапы и бутона, что были на трости Козимо, плюс шестиконечная звезда с обеих сторон.

“Фамильный герб?” - Спросил Гидеон.

Фил кивнул. “Львиная лапа, держащая чайный бутон. Считается, что де Грациас привезли чай в Италию. Я забыл, какое отношение к этому имеет лев. Никто больше не воспринимает это геральдическое дерьмо слишком серьезно. Ну, кроме моего дедушки, конечно, да благословит его Бог”.

“Что он там сказал о кризисе? Мы пришли в неподходящее время?”

Фил пожал плечами. “Я сомневаюсь в этом. Нонно Козимо не всегда… ну, он вроде как живет в своем собственном мире, а именно в мире до 1946 года, до распада аристократии. В любом случае, ему далеко за восемьдесят, и иногда, знаете, окно в крыше немного протекает? В очаровательном смысле, конечно. ‘Время кризиса’, вероятно, означает, что Бакко не справил утреннюю нужду ”.

“Фили, добро пожаловать на остров, почему ты не сказал мне, что едешь?”

Это было произнесено по-итальянски, с нетерпением, если не раздражением, и это не звучало как приветствие. Они обернулись и увидели подтянутого, жилистого, седовласого мужчину, одетого в идеально сшитый кашемировый спортивный пиджак; галстук; светлые, безупречно отглаженные брюки; и мокасины с кисточками, который уверенно шагал к ним. Ах, человек-босс, подумал Гидеон. Vincenzo de Grazia, il padrone.

Уголки рта Фила чуть опустились. “Привет, Винченцо. Когда я когда-нибудь говорил тебе, что приду?”

Винченцо издал ровный, однотонный смешок. “Это достаточно верно. Но в такое время, как это? Ты мог бы дать мне знать.” Гидеон заметил, что обычных средиземноморских объятий не было видно.

“В такое время, как что? Что-то не так?”

“Ты серьезно? Ты не знал? Ахилл... ” Он остановился и уставился на Гидеона. “Кто это?” - спросил он Фила.

“Это мои друзья профессор и миссис Оливер”, - сказал Фил.

“Американцы?” Спросил Винченцо и, получив утвердительные кивки, без комментариев перешел на беглый английский. “Тебе здесь рады, но у нас возникла проблема. Моего сына похитили”.

Фил уставился на него, разинув рот. “Ахилл?”

“У меня есть еще один сын?” Язвительно сказал Винченцо.

“Прости, я только...”

“Я знаю, я знаю. Прошу прощения, я немного напряжен. Хорошо, что ты здесь, Фили. Мы собираемся провести ... ну, вы знаете, консилиум... ” Он нащупал английское слово.

“Совет”, - подсказал Гидеон. Он не хотел, чтобы казалось, будто он скрывает от Винченцо тот факт, что он немного владеет итальянским.

“Семейный совет, это верно”. сказал Винченцо, не впечатленный. “Они все ждут в галерее. Когда Чезаре сказал мне, что ты придешь, я предположил, что именно поэтому.”

“Я ничего об этом не знал. Но я бы хотел присутствовать, если ты не против. Может быть, я могу что-то сделать ”.

“Конечно, все в порядке. Ты один из семьи, не так ли?” Затем, после очередного безрадостного смешка: “Во всяком случае, больше, чем у большинства из них”. Он повернулся к Гидеону. “Тем временем, возможно, вы и ваша жена хотели бы ...”

“Боюсь, мы выбрали неподходящее время для визита”, - сказал Гидеон. “Мы сожалеем о ваших неприятностях, синьор. Я думаю, было бы лучше, если бы мы с женой просто вернулись в Стрезу ”.

Но Винченцо не позволил бы этого. “Конечно, нет. Это не займет у нас много времени. Располагайтесь поудобнее в саду для завтрака. Мой человек позаботится об угощении. И остров твой, чтобы исследовать его. Животные ручные”.

“Grazie, синьор”, - сказала Джули.

“Господи, Винченцо, я действительно очень сожалею об этом”, - услышали они слова Фила, когда его вели обратно на виллу. “С ним все в порядке? Когда это случилось? Иисус.”

ШЕСТЬ

Галерея, в которой должен был состояться совет, представляла собой небольшую комнату без окон на первом этаже, выцветшие стены с красными вставками от пола до потолка которой были увешаны портретами покойного де Грациаса, некоторые в средневековых доспехах; некоторые в вычурных нарядах придворных семнадцатого века, некоторые в военной форме или костюмах бизнесменов 1930-х годов, а в одном случае, причина которого больше не известна, в наряде турецкого паши с шароварами, дополненном тюрбаном и украшенным драгоценными камнями кинжалом. Обставлена самой старой, уродливой и наименее удобной мебелью в доме - темной, деревянные стулья с массивными спинками и жесткими сиденьями в стиле итальянской готики (очевидно, того времени, когда человеческая анатомия была недостаточно изучена) и парой массивных, мрачных комодов в тон, галерея была выбором Винченцо для семейного совета с того дня, как он принял бразды правления от своего отца. Он часто говорил, что это потому, что это придавало их советам подобающую атмосферу семейной традиции. Но преобладающее мнение, которого придерживался Фил, заключалось в том, что он выбрал это место, потому что неудобные места гарантировали, что встречи будут короткими. Ходили даже слухи, что он на дюйм отрезал передние ножки у всех стульев, чтобы ускорить людей в пути.

По дороге туда Винченцо отвел Фила в сторону, в музыкальную комнату с двумя клавесинами и virginal, которые настраивали каждые три месяца без исключения и чистили еженедельно, но никогда, насколько знал Фил, не играли - чтобы ввести его в курс текущего положения вещей. Ахилла забрали из лимузина компании в предыдущий четверг, четырьмя днями ранее. Была стрельба, и два человека были убиты, но считалось, что с Ахиллом все в порядке. Вообще ничего не было слышно до тех пор, пока несколько часов назад не позвонил карабинер, ответственный за это дело, полковник Каравале. Похоже, что факс от похитителей с их требованиями был отправлен в офис Винченцо в Гиффе и автоматически перенаправлен, как и все факсы и телефонные звонки на данный момент, в штаб-квартиру карабинеров.

“Чего они хотят?” - Спросил Фил.

“Я пока не знаю. Я не говорил с ним лично. Он будет здесь с этим в одиннадцать часов.” Как того требовал обычай, Винченцо созвал консилиум, и де Грациас и их родственники теперь собрались и ожидали прибытия полковника.

“Обычная команда?” - Спросил Фил.

Со вздохом и едва заметным поднятием глаз Винченцо кивнул. “Все до единого. Твой ‘святой" дедушка, конечно, который в своей обычной манере...

“Да, я встретил его снаружи”, - сказал Фил, обрывая его. Он не хотел слышать насмешливую оценку Винченцо престарелого Козимо. “Давайте войдем”.

“Я хочу подождать полковника у входа, но ты иди вперед и присоединяйся к остальным”, - сказал Винченцо. “Я знаю, тебе не терпится увидеть их всех снова”.

“Мм”, - уклончиво сказал Фил.

Факт был в том, что он всегда с нетерпением ждал встречи с ними. В конце концов, его итальянские родственники были единственной семьей, которая у него была. В промежутках между визитами он неизменно забывал, как сильно они действовали ему на нервы. То есть, он знал, что они это сделали, но не мог точно вспомнить почему. Обычно ему требовалось около десяти минут, чтобы это вернулось к нему, и сегодняшний день не был исключением. Как только волнение и удивление от его появления улеглись, это началось.

И, как обычно, первым до него добрался Данте Галассо.

Технически говоря, Данте не был родственником - то есть кровным родственником - ни Фила, ни де Грациас. Но он был женат на старшей сестре Винченцо Франческе, что давало ему привилегию проживать с ней на вилле, а также право участвовать в консилиуме, если он того пожелает, что он неизменно и делал.

Жилистый мужчина с глубокими морщинами на лице, костлявой головой на змеиной шее и тонким презрительным изгибом губ, как будто он знал все то, чего не знали вы, он был профессором-марксистом итальянского языка и культуры в Болонском университете в 1984 году, когда Франческа была там студенткой. Она попала под его чары и на следующий год, несмотря на энергичные возражения своего отца Доменико, вышла за него замуж. Это причинило Доменико огромное горе, поскольку Франческа, даже больше, чем его брат Козимо или сын Винченцо, была его самым дорогим наперсником и служила хозяйкой Изола де Грация после смерти ее матери.

Через неделю после свадьбы супружеская пара приехала на виллу, чтобы засвидетельствовать свое почтение. В редкой эмоциональной сцене разъяренный Доменико насильно изгнал Данте, и в течение многих месяцев отец и дочь были отчуждены. Но когда Франческа начала посещать нас без Данте на буксире, сдержанность Доменико лопнула, и вскоре они стали близки, как никогда. Насколько понимал Фил, единственным условием, на котором настаивал старик, было то, что имя Данте или факт брака Франчески с ним никогда не упоминались, даже косвенно. Франческа, по-видимому, не имела возражений и стала проводить один или два выходных без мужа в месяц в своем старом доме.

Тем временем Данте продолжал преподавать в Болонье, живя с Франческой в соседней Модене, пока Доменико не умер в 1993 году. Затем, когда враждебность старика больше не была проблемой, а овдовевший Винченцо был более чем счастлив иметь под рукой свою сестру, которая могла вновь взять на себя прежнюю роль хозяйки Изола де Грация, он вернулся с Франческой, чтобы поселиться на вилле “на год размышлений и обновления”.

Это было десять лет назад, но вот он здесь, все еще размышляет и обновляется, без малейших признаков того, что сдается.

“Итак, вот мы и на месте”, - сказал он, когда они вернулись на свои неудобные места после приветствия Фила. Он отхлебнул из чайной чашки с золотым ободком и указал на темные, сдержанные портреты, которые окружали их: “Мы снова оказываемся в фамильном зале де Грациа, где живут ничем не примечательные провинциальные судьи, безвестные папские подхалимы и второсортные адмиралы-бездельники”.

Это было сказано как раз в тот момент, когда Козимо вернулся с прогулки с Бакко. Фил прекрасно знал, что это было сделано для того, чтобы подразнить старика, и, как и следовало ожидать, это произошло.

“В активе де Грациас столетия общественной службы”, - строго сказал он, беря один из оставшихся стульев, демонстративно поворачивая его так, чтобы ему не приходилось смотреть прямо на Данте, и усаживая старого пса у своих ног, “чего нельзя сказать о Галассо. И я напоминаю вам, что мой святой брат Альфредо не был ‘ничегонеделающим адмиралом’. Он сражался и погиб как заслуженный морской офицер во Второй мировой войне”.

Данте откинул голову назад и рассмеялся. “Конечно, с фашистами. Теперь есть, чем гордиться, все верно ”.

“Он презирал фашистов, как вы хорошо знаете. Он ненавидел Муссолини”.

“Но он все равно сражался на их стороне. Простите меня, но я никогда не понимал, какой в этом смысл ”.

Бакко, чувствуя, что его хозяин нуждается в поддержке, издал неуверенное рычание в направлении Данте. Козимо сидел очень прямо, поглаживая пушистую, нервную голову. “Бесконечная заслуга Альфредо в том, что он отдал свою жизнь на войне, которую ненавидел, повинуясь лидеру, которого ненавидел, за дело, которому не доверял. Уверяю вас, если бы он не носил то имя, которое он носил, он бы этого не сделал, чего я не ожидаю, что вы поймете ”.

Он сел еще прямее. “Ты знаешь, что он сказал Доменико и мне в то утро, когда он ушел?” Теперь он обращался ко всей группе. “Эта война будет проиграна, братья, я в этом не сомневаюсь. Но мы должны потерять ее так быстро, как только сможем ’. Он переводил взгляд с одного лица на другое. “Он был де Грация”.

Данте покачал головой, как будто не веря, хотя он, как и все они, слышал эту историю раньше. “Все, что я могу сказать, давайте все будем благодарны, что такие традиции сейчас устарели, вместе с декадентской, умирающей аристократией, которая их породила”.

“Декадент… Я... ты...” Козимо, выбившись из сил, покачал головой с трепещущим отчаянием старика. Собака, глядя на него обеспокоенными глазами, ткнулась носом в его руку.

Это был старый спор, и хотя на интеллектуальном уровне Филу пришлось согласиться с Данте, он инстинктивно принял сторону своего деда. Единственное, что пока удерживало его от публичного противостояния Козимо, было его нежелание начинать свой визит с того, что ввязываться в спор, в котором невозможно победить. Кроме того, это продолжалось годами и продолжится после того, как он уйдет, так что какая разница? Но теперь он был полон решимости вмешаться, если Данте попытает счастья перед лицом капитуляции Козимо, что он, вероятно, и сделал бы.

Франческа избавила его от хлопот. Прежде чем Данте произнес еще одно полное предложение (“Как только станет понятно, что все старые идеи реакционизма и империализма устарели за пятьдесят лет, и Италия смирится со своей безвкусной историей маргинализации ...”), ее пренебрежительный, болезненно резкий голос прервал его.

“Усталые старые идеи - это совершенно правильно. Продолжай в том же духе, Данте, и когда грянет революция, тебе не придется убивать всех капиталистов, ты задолго до этого наскучишь им до смерти.”

Данте сердито посмотрел на нее. “Как очень забавно”.

“Я подумал, что пришло время кому-нибудь быть забавным”.

Франческа де Грация Галассо была - и остается - одной из классических итальянских красавиц, длинноносой, черноволосой, с горящими глазами и, с точки зрения Фила, подавляющей, почти пугающе жесткой. Хотя они никогда не нравились друг другу - будучи ребенком, Франческа предпочитала держаться подальше от своей родни Унгаретти, - он всегда был благодарен за ее присутствие в семейных делах, которые в ее отсутствие были скучными. Когда Франческа была рядом, звон стальных клинков, волнующий блеск доспехов никогда не были слишком далеко.

Сейчас ей было далеко за сорок, и более грозная, чем когда-либо, она была хрестоматийным примером обожающей студентки, которая осуществила свои мечты, выйдя замуж за профессора, которого она боготворила, только для того, чтобы обнаружить, что его блестящие и глубокие замечания, как правило, менее ослепительны после того, как она услышала их несколько десятков раз. Ей также не потребовалось много времени, чтобы понять - правильно, по мнению Фила, - что она умнее его. Вот уже много лет она обращала мало внимания на все, что он говорил, а в тех немногих случаях, когда она это делала, ей в равной степени было скучно или раздраженно.

За эти годы она превратилась из бунтарки против собственного класса, в которую ненадолго превратил ее Данте, в такого же защитника древнего дворянства, каким был Козимо, но совсем другого сорта. Язвительная и требовательная, она наводила ужас на домашний персонал, не раз доводя до слез новую горничную или молодого помощника садовника. Незадолго до этого Клементе и Дженовеффа Канделоро, супружеская пара, которая служила мажордомом и экономкой со времен Доменико, устроили беспрецедентную совместную истерику и ушли. Казалось, что Франческа во время одного из своих инспекционных туров в белых перчатках закрыла слишком много французских окон и сказала слишком много раз: “Если грязь не проникает внутрь, грязь не нужно убирать”. Потребовалось вмешательство Винченцо, чтобы заставить их вернуться, и отношения все еще были на грани срыва.

Давным-давно, когда Франческа впервые заговорила с Данте, он отреагировал удивлением и негодованием, ни то, ни другое не оказало на нее длительного воздействия. Теперь она больше не спорила, но и не слушала, и когда она небрежно прерывала его или публично игнорировала, он все еще время от времени вспыхивал, но обычно не делал ничего хуже, чем бормотал что-то в ответ и в конце концов затыкался. Какой могла бы быть их жизнь наедине, никто не знал, и никто не хотел догадываться.

Как бы то ни было, и, вероятно, это было к лучшему, они проводили мало времени вместе. Высокоинтеллектуальная Франческа, которая получила степень бухгалтера в Болонье, несмотря на то, что ее отвлекал Данте, была финансовым директором "Авроры" и доверенным заместителем Винченцо. По сути, именно Франческа управляла компанией изо дня в день, в то время как Винченцо мотался по городу, заключая сделки или пачкая одежду на строительных площадках - им обоим это нравилось. Эти обязанности удерживали ее вдали от виллы на добрых сорок, а иногда и пятьдесят часов в неделю (к большому облегчению домашнего персонала). Данте, с другой стороны, держался поближе к дому, сочиняя пламенные манифесты для различных левых или постмодернистских периодических изданий, выступающих против установления, не беспокоясь о парадоксе жизни на широкую ногу в лоне патрицианской семьи, делая это.

За углом комнаты от них, сидя бок о бок, соприкасаясь плечами, как пара огромных поползней, на тяжелом деревянном сундуке для приданого пятнадцатого века, сидели два человека, которые по внешнему виду были почти полной противоположностью Галассо: пухленькая, розовощекая пара, неизменно защищавшая друг друга. Это были Барберо, Белла и Базилио. Белла была дочерью от предыдущего брака жены Доменико, что делало ее сводной сестрой Винченцо, что, как предположил Фил, делало ее его собственной ... Что, Степан? Троюродный брат, когда-то удаленный? Ему придется спросить Гидеона.

А может и нет. В конце концов, до сих пор он ладил, сам того не зная.

Будучи падчерицей Доменико, Белла выросла на острове, среди де Грациас, и вышла замуж за Базилио, когда им обоим было по двадцать четыре. Это было тридцать пять лет назад, и если они когда-нибудь говорили друг другу грубое слово с тех пор, никто не мог вспомнить, чтобы слышал его. Не то чтобы у Беллы был недостаток в грубых словах, когда дело касалось других людей. Сверхчувствительная и вспыльчивая, она большую часть своей жизни страдала от унижения зависимости от щедрости своей приемной семьи. Брак с Базилио стал для нее потрясающим освобождением, и она, не теряя времени, сбежала с ним в Милан. Однако ее муж, никчемный, жизнерадостный мужчина с дипломом специалиста по кадрам, оказался не в состоянии поддерживать ее в том стиле, к которому она привыкла. После нескольких лет относительных лишений в Милане она обратилась за помощью к своему отчиму.

Не удивительно, что Доменико прошел через это. Следуя указаниям своего отца, Винченцо создал для себя в Aurora временную работу с приятным названием: администратор по заработной плате и льготам для сотрудников. С назначением на эту должность Барберо вернулись на виллу, чтобы жить. Это было задумано как временная мера, пока они не найдут какое-нибудь место поблизости, но каким-то образом это стало постоянным.

Позже, когда Винченцо возглавил компанию в качестве генерального директора и председателя совета директоров, он возложил на несколько неполный рабочий день Базилио еще одну, по сути, бессмысленную обязанность в качестве председателя недавно созданного консультативного комитета по политике. За десятилетие, прошедшее с тех пор, Базилио, будучи Базилио, голосовал вместе с Винченцо 434 раза из 435, единственным исключением был 1996 год, когда Базилио отстаивал свои принципы и проголосовал, вопреки открыто выраженным пожеланиям Винченцо, за установку на заводе машины для производства конфет. С тех пор подобного восстания не было.

Пока Доменико был жив, Белле на вилле было не так уж плохо. Хотя она и не де Грация, в конце концов, она была дочерью собственной жены падроне, и он относился к ней с уважением, если не с большой привязанностью. Но после смерти старика, когда Винченцо стал падроне, атмосфера изменилась. Он никогда не говорил так много слов, но он давал понять, каждый день, сотней способов, что теперь она была не более чем еще одной нежеланной подопечной, непрошеным, едва заметным обязательством, которое он был обязан выполнить с честью. Его презренная сестра Франческа и даже сопливый юный Ахилл поняли намеки Винченцо и начали относиться к ней соответственно. Но, несмотря на множество провокаций, после двадцати двух лет больше не казалось возможным жить в другом месте. Кроме того, проклятый де Грациас был в долгу перед ней.

Базилио Барберо сильно отличался от своей жены, нервный, всегда веселый, покладистый мужчина с редеющими рыжеватыми волосами и носом и щеками с прожилками, как у пьяницы. Предоставленный самому себе, он безропотно примет любую руку, которую протянет ему Судьба. В отличие от Беллы, он по природе своей был не склонен к конфликтам, так что, пока Белла получала злобное удовольствие от перепалки между Данте и Франческой, ее мужу становилось все более неуютно.

“Я не могу перестать задаваться вопросом”, - пропищал он, когда Данте сложил свой почти безгубый рот в наиболее подходящее положение для резкой реплики своей жене, “что эти люди” - он имел в виду похитителей - “должны сказать. И я, конечно, надеюсь, что с юным Ахиллом все в порядке. Я знаю, что мы все ужасно беспокоимся о нем ”.

“О, неужели мы на самом деле?” Насмешливо сказал Данте. “Скажи мне, было бы нарушением какого-нибудь изначального закона канона де Грация, если бы ты хоть раз был честен? Есть ли здесь кто-нибудь, кого действительно волнует, так или иначе, что происходит с этим всезнающим сопляком?”

“Я...” - возмущенно начал Козимо.

“За исключением, конечно, нашего достопочтенного патриарха вон там”, - разрешил Данте с полупоклоном в его сторону.

“Ну же, Данте, я знаю, ты не имеешь в виду то, что сказал”, - ответил Базилио со смешком. “В конце концов, кто из нас не стал всезнайкой в шестнадцать?”

“Я этого не делал”.

“Это достаточно верно”, - пробормотала Франческа в свою чашку эспрессо. “Данте знал все, что можно было знать, со дня своего рождения”.

Ее муж скрестил руки на груди и отвернулся в своем кресле, чтобы дать понять, что прямой ответ ниже его достоинства. “Очаровательно”, - сказал он.

“Я забочусь об Ахилле”, - выпалила Белла Барберо, как будто она с трудом сдерживала себя. “Я очень глубоко ему сочувствую”.

Остальные смотрели на нее со скептицизмом, включая Фила, который знал, что антипатия семьи к Ахиллу, за единственным исключением старого Козимо, была всеобщей и вполне заслуженной. Похищенный или нет, нельзя было отрицать, что Ахилл был и всегда был пилюлей: требовательным и неуважительным ребенком; высокомерным, презрительным и эгоцентричным подростком. К его чести, Винченцо, гордящийся своим новорожденным сыном, поначалу действительно пытался с мальчиком, но отцовство не было для него естественным, и в любом случае, ничто, ни терпимость, ни строгость, казалось, не могло изменить ситуацию надолго. Ахилл был просто Ахиллом. И когда жена Винченцо, мать Ахилла, умерла, когда мальчику было одиннадцать, Винченцо вообще опустил руки. Он передал воспитание Ахилла занятой Франческе, которая в конце концов, в свою очередь, опустила руки и более или менее передала его на попечение Дженовеффы.

Винченцо все еще пытался иногда общаться с ним ради продолжения рода, но всем было очевидно, что их отношения стали напряженными и отдаленными, и он, как и другие, испытывал откровенное облегчение, когда Ахилл становился старше и начал проводить все больше и больше времени за пределами острова. Только Козимо все еще видел возможность (все более отдаленную, хотя он и не признавал этого) того, что благородные, по-настоящему патрицианские гены дедушки мальчика когда-нибудь проявят себя в нем.

“Очень глубоко”, - повторила Белла сквозь зубы, в то время как ее внушительная грудь набухла. У нее изначально была несколько пневматическая внешность, и когда она злилась, она производила замечательное впечатление физически расширяющейся. “У него есть веские причины вести себя так, как он ведет. Я тоже была нелюбимым ребенком в этом доме, ” мрачно сказала она. “Я понимаю, через что ему пришлось пройти”.

“О?” - сказала Франческа. “И как с тобой плохо обращались? Скажи нам, ты был прикован цепью в подвале? Тебе отказывали в еде?”

“Не все плохое обращение обязательно должно быть физическим”, - сказала Белла, теребя пальцами нитку жемчуга на шее.

“Это так”, - сказал ее муж. “Действительно, это так. Много, очень много случаев ...”

“Ты де Грация, Франческа”, - продолжила Белла без паузы. “Я не ожидаю, что ты поймешь. Ты думаешь, что из-за того, что у меня случайно нет твоего благородного и чудесного имени, я должен сидеть без жалоб, держать рот на замке и быть благодарным за каждую крошку, за каждое доброе слово, брошенное в мой адрес.”

Фил понял ее точку зрения. Для Франчески, как это было для Доменико и как это все еще было для Козимо и Винченцо, кровь была превыше всего, и кровь, которая считалась превыше всей другой крови, какой бы древней или благородной она ни была, была той, что текла в жилах де Грациас. Таким образом, единственными членами совета, чье мнение действительно имело значение, кто находился там в силу неоспоримого наследственного права, были сам Винченцо, Козимо и Франческа. И Фил тоже, хотя и в меньшей степени. Хотя он родился в семье Унгаретти, тем не менее он был внуком Козимо и внучатым племянником Доменико. В его жилах текла кровь де Грациас. Но остальные - Данте, Белла, Базилио - были членами семьи де Грация только благодаря браку, самой технической из лазеек.

“О, я понимаю, все в порядке”, - парировала Франческа. “Я понимаю, ты так сильно ненавидел это место, что не уезжал, пока тебе не исполнилось двадцать. И ты довольно скоро убежала обратно, поджав хвост; ты и твой муж, оба.”

Глаза Беллы выпучились. Хотя это казалось невозможным, огромная грудь раздулась еще больше. “Если ты подумаешь хоть минуту ...”

“Знаешь что? Думаю, я немного постою”, - ни с того ни с сего объявил Базилио.

Остальные смотрели, как он встает.

“Ну вот, так-то лучше”, - сказал он, размахивая руками. “Это улучшает кровообращение. Доктор Луццатто говорит, что мы все должны вставать и двигать конечностями по крайней мере раз в час. На работе я слежу за тем, чтобы моя секретарша сообщала мне, когда я сижу за своим столом больше часа. Очень легко потерять счет времени, когда постоянно занят. Конечно, если я на конференции, которую нельзя прервать, что ж, тогда ей просто придется подождать. Работа превыше всего. Но в остальном, раз в час, Базилио Барберо встает и собирается. Своим примером я пытаюсь вдохновить наших сотрудников делать то же самое, но у меня не всегда получается. На днях я собираюсь установить кондиционер, чтобы сотрудники нашего офиса могли использовать свои перерывы для полезных и приятных упражнений. Лично я был бы за то, чтобы дать каждому двадцать минут на упражнения, сверх любых других перерывов. Ну, не строители, конечно; они получают все необходимые упражнения, это само собой разумеется. Люди думают, что такая политика приведет к снижению производительности труда, но на самом деле верно обратное ”.

Фил начал вспоминать, что именно в безобидном Базилио действовало ему на нервы. Дело было не только в том, что он слишком стремился понравиться, слишком быстро смеялся твоим шуткам, слишком неутомимо жизнерадостный, слишком легкомысленный. Это были легкие неприятности по сравнению с тем, как он болтал, как шимпанзе на амфетаминах. Всякий раз, когда он нервничал, или возбуждался, или беспокоился (все это случалось часто), его язык начинал трепыхаться, и как только он начинал, заткнуть его было невозможно.

Базилио сделал вдох - быстрый, недостаточно долгий, чтобы дать Белле и Франческе шанс снова начать наносить друг другу удары. “Посмотри на часы, уже пятнадцать минут двенадцатого”, - продолжал он. “Разве он не должен был быть здесь в одиннадцать? Я понимаю, что этот человек - полковник карабинеров с большим количеством обязанностей, и вы не можете ожидать, что он будет действовать оперативно с точностью до минуты, но разве наши обязанности тоже не должны приниматься во внимание? А, что ж, полагаю, я могу с таким же успехом снова сесть. Стояние не заставит полковника Каравале прибыть сюда раньше, не так ли? И все же, можно подумать, что если бы он знал, что задержится так поздно, у него хватило бы обычной вежливости позвонить нам. Но обычная вежливость уже не так распространена, как раньше, не так ли? В наши дни все толкутся, идут и убегают. Люди забыли...”

Фил вскочил со стула и побежал в кладовку через коридор, где на столе на козлах были расставлены чай и кофе. “Боже”, - сказал он, открывая кран кофеварки, чтобы наполнить чашку эспрессо, но он смеялся, когда говорил это. “Что за... черт!”

“О, извините меня, синьор!”

Отвернувшись от буфета, он столкнулся с худой, желтоватой, изможденного вида женщиной с вялыми, мышино-коричневыми волосами и нечеткими чертами лица, не подчеркнутыми косметикой. Он жонглировал и поймал чашку для эспрессо до того, как она упала на выложенный каменной плиткой пол, но не раньше, чем часть ее содержимого забрызгала его футболку.

“Мне так жаль, синьор. Я не смотрел, куда иду...” Ее почти бесцветные брови поползли вверх. “О, Боже мой, это Фили, не так ли? Что ты здесь делаешь?”

Он уставился на нее, открыв рот. “Леа?”

Она улыбнулась. “Неужели я так сильно изменился тогда?” На ней был тонкий старомодный свитер на пуговицах поверх невзрачной блузки с воротником и коричневых брюк, а также пара громоздких разноцветных кроссовок для бега.

“Ты совсем не изменился. Я просто не ожидал тебя увидеть, вот и все. Ты выглядишь потрясающе ”.

Она выглядела, подумал он, как сущий ад. Леа Пескалло, дочь Беллы и Базилио Барберо, была ранней любовью. Он впервые узнал ее - а потом забыл, - когда они оба были детьми на вилле. Но позже, во время семейного визита, когда ему было восемнадцать, он страстно, безнадежно влюбился в нее. В том возрасте он был в значительной степени более молодой версией того, кем он был сейчас в свои сорок: узловатый, долговязый, слегка дурно сложенный. (Он тоже был отчаянно застенчив, но это, по крайней мере, он смог преодолеть с годами.) Но Леа… Леа была душераздирающе красива; соблазнительная и неземная одновременно, как что-то из Боттичелли.

“Этот умрет молодым. Это видно по ее лицу”, - заметила его мать много лет назад, но Фил нашел хрупкую красоту Леа, ее нежные, удивительно изящные руки, ее мягкий голос, ее тихие, скромные манеры душераздирающе привлекательными ... и намного превосходящими все, на что мог надеяться такой неудачник, как он. Рядом с ней он превращался в кретина, краснел и потел после каждой сказанной им глупости.

Несмотря на это, они каким-то образом подружились и годами вели целомудренную, бессмысленную, все более прерывистую переписку, пока она не влюбилась в невероятно лихого Раффаэле Пескалло, обладателя сверкающих белых зубов, восходящей звезды европейского мотокросса, и не вышла за него замуж. В качестве своего рода самонаказания - за то, в чем он не был уверен - Фил пришел на свадьбу, предсказуемо яркое мероприятие в Ароне. Это был последний раз, когда он видел ее, и было ясно, что прошедшие семнадцать лет были для нее жестокими. Тому, кто увидит ее сейчас впервые - опущенные плечи, бледно-розовое пятно у рта, опухшие, водянистые глаза, подчеркнутые синяками усталости, - было бы трудно поверить, что эта унылая, измученная женщина когда-то была красивой, причем не так уж и давно.

“Ты здесь из-за совета?” Спросил Фил, подыскивая, что бы сказать. Его опустошила не только ее внешность, но и ее вопрос: “Неужели я так сильно изменилась тогда?” Без иронии, просто меланхоличный, печальный вопрос - скорее утверждение, на самом деле - на который она уже знала ответ.

“Консильо? О ... нет, я бы не чувствовал себя комфортно при этом. Я действительно не принадлежу. Нет, я просто... в гостях.”

“Ах. Что ж. Ты все еще работаешь на ту гостиничную группу?” Последнее, что он слышал, она была кем-то вроде консультанта в консорциуме отелей, которые работали по всей Европе.

“О, да. А ты, ты все еще… экскурсии, книги о путешествиях?”

“Да”. Он был дико доволен, что она помнит. “На самом деле именно поэтому я сейчас в Италии, провожу турне”.

“Ах. Что ж...” Она готовилась уйти.

“Раф здесь, с тобой?” - спросил он.

“Раф? Нет. Я ушла от него, разве ты не знал? Нет, зачем тебе знать? Это было три месяца назад. Я жил здесь, со своими родителями, до… ну, пока я не смогу понять, куда мне идти дальше ”.

“Мне жаль”. Он подождал, скажет ли она ему что-нибудь еще, и через несколько секунд она сказала.

“Я была неправа, а все остальные были правы насчет Рафа”, - смиренно сказала она. Когда ее губы сжались, он впервые заметил сухие морщинки среднего возраста, расходящиеся от их уголков. Его сердце словно сдавили клещами. “Он никогда не был создан для того, чтобы быть мужем. Я думал, он изменится. Я должен был знать лучше ”.

К его стыду, волна чего-то похожего на оправдание захлестнула его. Если бы ты вышла замуж за меня, а не за Рафа, ты все еще была бы красивой. Я бы сделал тебя счастливой. Тебе следовало жениться на мне. Тот факт, что он никогда не просил ее об этом и даже не намекал на это, был забыт на мгновение.

“Тебе следовало выйти за меня замуж”, - сказал он к собственному удивлению. И, к его удивлению, он снова покраснел, что, как он думал, случилось с ним более двадцати лет назад.

Она посмотрела вниз, но он мог видеть, что она улыбается. “Возможно, мне следовало это сделать”.

Он почувствовал облегчение, услышав грубый, пренебрежительный голос Винченцо с другого конца коридора, у входа в галерею:

“Вы все знаете полковника Каравале. Может, начнем? Где Фили?”

СЕМЬ

“У нас твой сын”, - прочитал Каравале вслух.

“‘ Он в добром здравии. Если вы хотите его вернуть, вам нужно будет заплатить пять миллионов евро. Оплата будет произведена посредством банковского перевода на наш счет. Вы получите подробные инструкции позже.

“Не пытайтесь связаться с нами в данный момент. Как только будут доступны деньги, вы должны разместить объявление в La Stampa. Объявление должно быть размещено в разделе “Недвижимость на продажу" и должно гласить "Престижная вилла, недалеко от Огеббио, с видом на горы, 5 000 000 евро. Только наличными”, за которым следуют имя, номер телефона и номер факса человека, с которым мы должны связаться. У тебя есть ровно одна неделя. Не тратьте наше время на встречные предложения, задержки или объяснения, мы не заинтересованы и не будем отвечать. Если это объявление не появится к понедельнику, 23 июня, вы больше не увидите своего сына. Его судьба будет на твоей совести”.

Он отложил факс, поправил блестящий белый ремень Сэма Брауна, который шел по диагонали спереди по его тунике, сложил руки на маленьком, простом столике, который был предоставлен для него, и оглядел комнату, ожидая, пока утихнет шумиха.

Он был в плохом настроении, и ему было трудно не показывать этого. Эта “галерея” была, подумал он, вероятно, наименее любимой комнатой, в которой он когда-либо был; по крайней мере, среди тех, в которых не было мертвого тела. Все эти покойные, самодовольные, лучше тебя де Грациас смотрят на него свысока. Все эти живые, самодовольные, лучше тебя де Грациас смотрят на него свысока. Эта архаичная история с “консильо” тоже раздражала его, больше, чем он хотел признаться, даже самому себе. Было раздражающе позволять всей этой чепухе о голубой крови доставать его, но он не мог не быть выведенным из себя этим. Каков отец, таков и сын, предположил он. Старая история.

Винченцо, которому он показал факс несколько минут назад, сидел нахмурившись, подперев подбородок рукой. Большинство остальных разговаривали, некоторые сами с собой. Встретившись с ними на предыдущем совещании на следующий день после похищения, а затем поговорив с ними по отдельности, он начал понимать, чего ожидать от каждого из них. Старый Козимо сидел в дальнем углу, серьезно совещаясь со своей собакой, которая слушала с пристальным вниманием. Базилио Барберо взволнованно болтал со своей женой Беллой, которая пожала плечами, как бы говоря: “Чего ты могла ожидать от такой семьи?” Рядом с ними Данте Галассо пробормотал своей жене с той своей ухмылкой, которая подразумевала, что он знал намного больше, чем показывал. На предыдущей встрече Каравале, на мгновение заподозрив неладное, задался вопросом, действительно ли так обстояло дело с Данте, но вскоре он убедился, что это было просто повседневное выражение Галассо, всезнайки. В конце концов, он был когда-то профессором, и к тому же Красным, так что это было неудивительно. Черноволосая жена Галассо - Франческа, кажется? - уставилась в потолок, явно не слушая своего мужа.

Единственным человеком, которого он раньше не встречал, был бородатый американец, Филиберто-Фил-Бояджян, какой-то двоюродный брат. Как ни невероятно, Каравале проникся к нему симпатией почти с первого взгляда, вероятно, потому, что он казался таким же неуместным среди клана де Грация, как и сам Каравале. Фил, одетый в шорты для прогулок, сидел, засунув руки в карманы, ничего не говоря во время чтения, но он был первым, кто заговорил после.

“Что нам теперь делать, полковник?”

“Это зависит от синьора де Грация”, - сказал Каравале, глядя на Винченцо, и шесть других пар глаз повернулись к падроне.

Винченцо сердито дернул головой. “Это больше, чем я думал, что они попросят, черт бы их побрал. Пять миллионов.”

“Ваша страховая компания покроет это и еще кое-что, так в чем проблема?” - Спросил Данте Галассо. “Они могут себе это позволить. Они зарабатывают миллионы каждый год, обманывая невежественных и жадных ”.

Бросив короткий, пронзительный взгляд на Данте (“Кто спрашивал твое мнение?” с таким же успехом он мог бы сказать), Винченцо направил свой ответ Каравале. Аргос, как и большинство страховщиков похищений, на самом деле не выплачивал требования выкупа напрямую, объяснил он; они возместили вам то, что вы заплатили (за вычетом франшизы в размере 250 000 млн в случае Аргоса) из ваших собственных ресурсов, и только при наличии доказательств того, что выкуп действительно был выплачен.

“Но если страховая компания гарантирует выплату, ” сказал Фил, “ разве вы не можете просто взять взаймы под их гарантию? ”Аргос" - крупная фирма, у них хорошая репутация ".

К сожалению, нет, - объяснил Винченцо. Как и в случае с другими страховщиками похищений, использование самого полиса в качестве залога было строго против правил и, возможно, против закона. Это аннулировало бы его, поэтому ему пришлось добывать деньги самостоятельно. Не бойтесь, только его акции Aurora более чем обеспечат необходимое обеспечение. Он был удивлен - зол - что они потребовали так много, вот и все.

Он снова повернулся к Каравале. “Что вы предлагаете, полковник?”

“Ну...” Каравейл начался.

Он уже знал, что Винченцо только что рассказал им об Аргосе, потому что он проверил это самостоятельно на следующий день после похищения. Он также знал, что политика недвусмысленно требовала сотрудничества с полицией, а это означало, что недавнее заявление Винченцо о том, как сильно он ему доверяет, было слишком льстивым. Он думал, что тоже понял смысл этого. Для Винченцо он был просто еще одной версией команданте Болдини, мелким функционером, который, как предполагалось, должен был раздуваться от гордости и преданности, будучи вхож в доверие к благородному де Грациасу. Ну, чертовски маловероятно.

В выжидательной тишине, последовавшей за его “ну”, он нацарапал две строчки внизу листа. “Вот ответ, который я предлагаю. ‘Престижная вилла, недалеко от Огеббио, вид на горы, 1 000 000 м;. Свяжитесь с синьором Пинцоло’ - это я, конечно, как поживаете?- ‘телефон 032358285, факс 032358266”.

Последовали всплески замешательства и удивления.

“Один миллион...!”

“Но они сказали...!”

“Как ты можешь...!”

Каравале поднял руку, выставив запястье, как дорожный полицейский, которым он когда-то был. “Не стоит слишком быстро уступать их первоначальным требованиям. Если мы это сделаем, они, скорее всего, решат, что запросили слишком мало, и вернутся с более высоким требованием выкупа. Лучше предложить меньше, но в то же время показать, что мы готовы к переговорам ”.

Винченцо с сомнением покачал головой. “Они были предельно ясны, полковник - никакие встречные предложения не будут приняты. Насколько яснее они могли бы быть? Я понимаю, к чему ты клонишь, но мы говорим о жизни моего сына, а не о какой-то игре. Мы, де Грации...”

“Синьор", - прервал Каравале, прежде чем Винченцо смог сказать ему, что “мы, де Грациас”, сделали бы или не сделали бы, - “Я должен сказать вам, что в подобном случае вы никогда не можете знать наверняка, что они сделают, но я думаю, можно с уверенностью предположить, что их угрозы пусты. Какой смысл причинять вред или убивать их пленника? Что бы они получили? Они ушли бы вообще ни с чем, кроме карабинеров, идущих по их горячим следам. И я уверяю вас, они не рассчитывают получить пять миллионов евро ”.

“В этом есть смысл”, - сказал Фил. “Иначе зачем бы они включили сумму в рекламу, которую они хотят, чтобы мы разместили? Там было бы сказано что-нибудь другое - это могло быть что угодно - и вообще не упоминались деньги. Внесение определенной суммы, должно быть, было способом дать нам шанс ответить другой суммой ”.

“Да, я полагаю, это так”, - сказал Винченцо, явно впечатленный.

Каравале тоже был впечатлен. Этот довольно тонкий момент ему тоже не приходил в голову. Он задавался вопросом, осознали ли это сами похитители.

“Если мы придем к соглашению, тогда, - сказал он, - я ожидаю, что дела будут развиваться примерно так: мы пойдем дальше и предложим один миллион. Они выразят возмущение, но сделают встречное предложение в размере, о, четырех миллионов. Мы предложим две, они составят что-то около трехсот пятидесяти, и мы, вероятно, согласимся на три миллиона или около того. Это не должно занять слишком много времени, как только начнется процесс.”

Данте рассмеялся. “Если все так однозначно, почему бы не предложить им три миллиона сейчас и не отказаться от всей этой напряженной работы?”

“Мне жаль, что ты не находишь обсуждение более стоящим, Данте”, - сказал Винченцо. Между этими двумя не было утраченной любви.

“Напротив, я очарован. Я не могу дождаться, чтобы увидеть, как это произойдет. Это как урок капиталистической этики. У одной стороны есть товар для продажи, другая сторона желает его купить. Они свободно договариваются о цене между собой, без вмешательства нормативных актов или правительства. Разве перед нами не система свободного рынка в ее самом элементарном виде?”

“О, ради бога”, - сказала Франческа, снова поднимая глаза к низкому потолку с коваными балками, что она, казалось, делала довольно часто, когда Данте был рядом. Должно быть, когда-то она была довольно красивой, понял Каравале. Она все еще была такой, предположил он, но теперь она превратилась в набор жестких углов и заостренных граней.

Строгий, тонкий, размеренный голос Козимо де Грация был слышен из его угла. “Мой племянник - не товар”.

“Конечно, нет, дядя”, - согласился Винченцо. “Полковник Каравале, когда вы предлагаете разместить это объявление?”

“Нет, пока у тебя не появятся деньги. Было бы ошибкой вводить их в заблуждение на этот счет ”.

“Ты имеешь в виду миллион? Это не проблема. Завтра утром я поеду в Милан и повидаюсь со своим банкиром. Для полной безопасности реклама может появиться на следующее утро. Среда.”

Каравале невольно показал свое удивление. “Вы можете собрать - занять - миллион евро наличными за один день?”

Де Грация улыбнулся. “Но это не наличные, полковник, это банковский перевод. Деньги на самом деле не переходят из рук в руки. Очень актуальный. Уверяю вас, это требует гораздо меньших затрат на логистику, чем попытка собрать миллион евро банкнотами в десять и двадцать евро, или к чему вы там привыкли.”

“Конечно”, - сказал Каравале, но правда заключалась в том, что он не особо задумывался об этом аспекте требования. Все случаи похищения с требованием выкупа, с которыми он имел дело, касались выкупов наличными. И де Грация была права насчет связанных с этим логистических трудностей. Так получилось, что Каравале по личному опыту точно знал, чего стоит миллион евро десятиевровыми купюрами. Для этого потребовалось сто тысяч банкнот по десять евро - собрать их нелегко, - а когда вы собрали их все вместе, они весили двести фунтов и были до отказа заполнены четырьмя мешками для мусора. Даже мошенники в том случае были ошеломлены, когда увидели, с чем им пришлось иметь дело.

Он собирался ввести себя в курс электронных денежных переводов, прежде чем это зайдет намного дальше. Ему не нравилось отставать от времени. И ему не нравилось, когда ему покровительствовал Винченцо де Грация.

“Тогда я прослежу, чтобы реклама вышла в среду”, - сказал он. “Кто знает, может быть, они даже согласятся, хотя это сомнительно. Но если нет, это даст тебе шанс поднять больше, пока мы ведем переговоры ”.

“Минутку, пожалуйста”, - сказала Белла Барберо, ее пальцы с обгрызенными ногтями перебирали жемчуг. “Я понимаю, что не очень разбираюсь в таких вещах, но мне кажется, ты очень доверяешь этим гангстерам, которые знают эти ‘правила’ так же хорошо, как и ты”.

“Да, это так”, - воскликнул ее муж Базилио. “Насколько нам известно, мы могли иметь дело с сумасшедшими людьми или любителями, которые не знают, как должны работать такие вещи”.

“О, я думаю, мы можем предположить, что эти гангстеры, как вы правильно их называете, синьора, принадлежат к классу опытных, профессиональных похитителей, в которых в Италии, к сожалению, нет недостатка. Похищение Ахилла было” - он чуть не сказал “произведением искусства" - тщательно спланировано. Диверсия на Корсо, блокирование полицейских машин на их участке были выполнены предусмотрительно и точно. В них не было ничего дилетантского ”.

“Может быть, это и так, но я не согласна с твоими выводами”, - сказала Белла, открыто бросая ему вызов. “А как насчет самого похищения? Вряд ли это могло быть более неудачным. Вся эта дикая стрельба, двое убитых. Они могли легко застрелить...” Она не закончила предложение.

“Верно, синьора, выполнение плана было неудачным, но это была вина тех, кого наняли для этого, а не людей, стоящих за этим. Похитители с целью получения выкупа часто используют наемных головорезов для наиболее опасных действий.”

“Я не совсем понимаю, как ты можешь быть так уверен, что кто-то кого-то нанял”, - раздраженно сказал Винченцо. “Почему так необходимо вызывать в воображении какого-то скрытого вдохновителя, стоящего за всем этим?”

Каравале покачал головой. “Я не знаю ни о каком ‘вдохновителе ’, но у нас есть идентификатор мертвого. Его зовут Уго Фогаццаро, и он есть - он был - миланским хулиганом, который выжил частично благодаря своим собственным мелким преступлениям, а частично благодаря тому, что за определенную плату стал доступен другим, кто мог придумать более грандиозные схемы. Кажется разумным предположить, что другие мужчины, участвовавшие в фактическом похищении, были того же типа. Возможно, я ошибаюсь в этом, но я так не думаю. Я могу сказать тебе вот что: Уго Фогаццаро не сам это придумал ”.

Винченцо медленно кивнул. “Значит, ты работал сам по себе”.

“Я говорил тебе, что сделаю”.

“Да”. Он выглядел так, как будто хотел прокомментировать дальше, но передумал. “Хорошо, кто-нибудь еще хочет что-нибудь сказать, прежде чем мы закроем?”

“Полковник, ” сказал Фил, - вы можете сказать, откуда был отправлен факс?”

“Да, мы знаем это, но, к сожалению, это поступило из самого большого и загруженного общественного копировального центра в Милане. Боюсь, тут уже ничем не поможешь. Никто не может вспомнить, кто ее отправил ”.

“Тогда ладно, есть что-нибудь еще?” Спросил Винченцо. Он вставал со своего стула. “Я уверен, что полковник Каравале хочет ...” Он вздохнул и опустился обратно. “Да, дядя, ты хочешь что-то сказать?”

“Вопрос, разрешено ли это?” сказал Козимо.

От Винченцо, смиренно вздернутый подбородок, едва ли по эту сторону вежливости.

“А как насчет Ахилла?” - спросил старик. “С ним все в порядке? Как мы можем быть уверены? Откуда мы знаем, что эти люди, которые послали сообщение, действительно захватили его, как они говорят? ”

Что ж, благослови старого канюка, подумал Каравале. Кто-то в этой комнате, полной холодной рыбы, наконец-то выразил некоторую заботу о мальчике. И, естественно, это был бы Козимо. Это было странно - старик был самым заносчивым из них всех, больше всего соответствовал представлению Каравале о высокомерном, исковерканном временем аристократе, и все же в нем было что-то, что ему нравилось, что-то, что напоминало ему, из всех людей, о его любящем дедушке, его любящем, морально честном, непоколебимо старомодном дедушке по материнской линии Фортунато, который всю свою жизнь был скромным водителем ледового фургона.

“Это хороший вопрос, синьор де Грация, ” сказал он, “ и это первое, что нужно установить. Когда они позвонят, я сам попрошу разрешения поговорить с Ахиллом ”.

“А если они откажутся?”

“Я ожидаю, что они будут. В таком случае у меня будет наготове - с вашей помощью, леди и джентльмены - набор вопросов, на которые никто, кроме Ахилла, не смог бы ответить. Они должны будут предоставить мне его ответы не только тогда, но и на каждом этапе, прежде чем мы продолжим. Я не ожидаю, что это станет для них сюрпризом. Даже при похищении существуют определенные условности, определенные правила, которые идут на пользу всем.”

“Снова правила”, - пробормотала Белла Барберо, тряхнув головой.

ВОСЕМЬ

Пока консильо заседал в галерее, Гидеон и Джули сидели за кованым столом в саду для завтраков, выложенном плитняком патио с видом на официальные насаждения и классические скульптуры на трех террасах, которые составляли остальную часть острова. Террасы в форме полумесяца располагались, каждая в пределах изгиба той, что выше, и спускались в размеренном совершенстве восемнадцатого века от задней части виллы вниз к берегу.

Они собирались прогуляться по привлекательным, ухоженным дорожкам, но когда появился “мужчина” Винченцо Клементе с кувшином кофе со льдом, двумя бокалами с глазурью и подносом с анисовым и маковым печеньем, приятная лень, вызванная сменой часовых поясов, взяла верх над ними, и они остались на месте, сидя на теплом бризе с озера, вдыхая густые, сочные ароматы олеандров, камелий, рододендронов и цитрусовых, болтая ни о чем и в полудреме.

Белый павлин расхаживал перед ними взад-вперед, демонстрируя свои хвостовые перья некоторое время, прежде чем пришел к выводу, что ни один из них не является вероятной перспективой для любви, и в какой-то момент обезьяна размером с пинту пива и телом не больше кулака вскарабкалась на их стол, чтобы балансировать на краю и хмуро смотреть на них, как на чужаков, которыми они и были. Презрительно отказавшись от печенья со вкусом аниса, но соизволив принять печенье с маком, он коротко отругал их, сунул конфету в рот на всякий случай, спрыгнул и раздраженно затопал прочь.

“Милый маленький парень”, - сказала Джули, улыбаясь. “Правда, немного раздражительный”.

“Мартышка”, - сказал Гидеон. “Семейство Callithricidae, род Callithrix, вид jacchus flaviceps ”.

“Я знал это”.

“Самая примитивная из обезьян Нового Света. Им не хватает противопоставленных больших пальцев.”

“О, так вот почему он был таким раздражительным?”

Кроме этой островной фауны и почтенного, похожего на слона Клементе, который дважды неуклюже возвращался, чтобы просто налить им кофе, единственным признаком жизни, который они видели, была унылая узкоплечая женщина в кроссовках, которая обошла виллу с задней стороны, курила сигарету и натягивала на себя тонкий свитер, несмотря на дневную жару. Когда она увидела их, она развернулась на каблуках и быстро вернулась за угол.

“Боюсь, мы испортили перерыв одной из горничных”, - сказала Джули. “Что ты скажешь, если мы все-таки совершим эту прогулку и оставим столики персоналу?”

“Ты в деле”, - ответил Гидеон. “Просто дай мне собраться с силами на минутку”.

Но они все еще собирались с силами пять минут спустя, когда Винченцо и Фил вышли, чтобы найти их. Винченцо предложил им троим краткое приглашение для проформы остаться на ужин, но они отказались и вернулись в Стрезу с полковником Каравале на полицейском катере. Шквалы танцевали над озером, так что они были внутри, сидя колено к колену на U-образной скамейке с подушками в крошечной каюте. После небольшой светской беседы о погоде разговор иссяк. Каравале был немногословен и озабочен, а его сердитый, бандитский вид вряд ли располагал к общению. С его демонстративно украшенным военным головным убором, мрачной черной униформой, эполетами, поясом Сэма Брауна и пистолетом в кобуре на поясе, он мог бы быть коррумпированным начальником полиции в какой-нибудь крошечной республике. По крайней мере, он выглядел так, как будто был бы хорошим человеком с резиновым шлангом или электрошокером.

“Вы очень хорошо говорите по-английски, полковник”, - сказала Джули, подыскивая, что бы такое сказать.

Он отвернулся от окна, в которое смотрел. “Я бы лучше, синьора. Это туристический регион. Многие люди, с которыми мне приходится здесь иметь дело, не говорят ничего, кроме.”

“Жертвы или преступники?” - Спросил Фил.

Каравале коротко улыбнулся им. “Немного того и другого. В академии есть курсы английского языка, синьора.” Он прикоснулся к полям своей кепки и снова стал смотреть в окно.

“Но ты говоришь это так идиоматично”, - сказала Джули, которую было трудно сдержать, когда она хотела разговорить кого-нибудь. “Где ты научился? Конечно, не в классе?”

“Нет, я научился в Коннектикуте”. Он снова повернулся к ним, на этот раз более развернуто и с видом покорности. Очевидно, эти американцы не собирались давать ему спокойно подумать.

“Мой отец был начальником снабжения в итальянской армии. Он попал в плен в 1942 году и провел остаток войны в лагере для военнопленных в Колорадо. Он прекрасно провел время, он не мог сказать достаточно об Америке. Итак, после войны, еще до моего рождения, он вернулся и жил в Нью-Хейвене с моей тетей и ее семьей в течение пяти лет, пока не вернулся домой, чтобы жениться. Позже он отправлял меня туда каждое лето, кроме одного, с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, и до тех пор, пока мне не исполнилось семнадцать. Я все еще навещаю своих собственных детей каждые несколько лет. И вот теперь я говорю по-итальянски с коннектикутским акцентом, а в Коннектикуте - с итальянским акцентом. Никто не понимает, о чем, черт возьми, я говорю ”.

Это была шутка - английский Каравале был превосходным, - так что все рассмеялись, но затем разговор снова затих, пока Фил не заговорил с видом человека, которому только что пришла в голову потрясающая идея. “Знаете, полковник, я просто подумал. Доктор Оливер мог бы помочь тебе в этом деле.”

“О, правда?” Каравейл слегка напрягся, что Гидеон, опытный в этом деле, правильно истолковал как знак опасности.

Не Фил, однако. “О, да, безусловно. Он знаменит. Его называют детективом-скелетом, вы, наверное, слышали о нем, он ...

“Я судебный антрополог”, - быстро вставил Гидеон. Он знал достаточно о полицейских, чтобы понимать, что они не всегда - ну, почти никогда - приветствовали нежелательную “помощь” от неизвестных посторонних, особенно от сотрудников полиции, особенно от иностранцев, которые не были полицейскими. Даже запрошенная помощь не всегда принималась с благодарностью. Кроме того, он был здесь не для этого, и в любом случае, что он знал о похищении?

“Боюсь, я не был бы вам полезен в чем-то подобном этому”, - сказал он Каравале. “В судебной антропологии мы имеем дело в основном со скелетным материалом. Мы-”

“Я в курсе того, с чем имеют дело судебные антропологи”, - коротко ответил Каравале. “Хотите верьте, хотите нет, но у нас в Италии они тоже есть. На самом деле, я сам работал с одним из них по делу, связанному с кости, несколько лет назад.”

“Правда?” Вежливо подсказала Джули, когда он не выказал никаких признаков продолжения.

“Верно, местный врач наткнулся на обезглавленный скелет маленькой девочки в лесу недалеко от Бавено и связался с нами. Поэтому я позвонил нашему эксперту - судебному антропологу - в Рим и поговорил с ней, прежде чем что-либо предпринимать. И на месте я приложил все усилия, чтобы мои люди в точности следовали ее инструкциям. Мы сделали все: фотографии, рисунки, многослойные раскопки с помощью шпателя и кистей, просеивание почвы в ведра, все. Это заняло у нас шесть часов, но мы извлекли каждый кусочек кости, который там был, и отправили его, пронумерованный, упакованный в пакеты и переписанный, в криминалистическую лабораторию. Они сказали, что это была самая тщательная работа, которую они когда-либо видели ”.

“Вы когда-нибудь поймали убийцу?” - Спросила Джули.

“К сожалению, нет, но у меня есть веские основания полагать, что преступником” - быстрый, кривой взгляд на Фила - “был рыжий лис, которого видели в этом районе”.

“Красная...?”

“Скелет принадлежал кролику”, - бесстрастно сказал Каравале. “Я понимаю, что какое-то время это было источником развлечения в лаборатории, а теперь стало там чем-то вроде легенды”.

Джули и Фил издали звуки сочувствия, но Гидеона раздражал оттенок упрека. Кто был виноват в том, что толстогубый Каравале, не говоря уже об этом его итальянском докторе, не мог отличить человеческого ребенка от кролика? Хотя, честно говоря, это был далеко не первый раз, когда он сталкивался с врачом, который не разбирался в костях животных, когда видел их. Это действительно не было удивительно. Отличать человеческие кости от нечеловеческих не входило ни в одну программу медицинской школы, о которой он знал, да и почему это должно было быть? Но для копов это была совсем другая история.

Если бы вы прослушали сеанс, который я провел на Международной конференции по судебной медицине, когда она проходила в Риме несколько лет назад, подумал Гидеон, но не сказал, вы бы взглянули на таз, или лопатку, или любую длинную кость, и сэкономили бы себе пять часов пятьдесят девять минут работы.

“Есть несколько довольно простых способов отличить кости животных от человеческих”, - ограничился он высказыванием. “Я могу порекомендовать книгу или две, если вам интересно”.

“Я так не думаю, спасибо, не сегодня”. Катер мягко стукнулся о причал Стрезы и остановился. Каравале выстоял первым. “Однако, если появятся еще какие-нибудь скелеты, я обязательно обращусь к тебе”.

“Сделай это”, - сказал Гидеон. “Просто убедись, что это произойдет где-то на следующей неделе”.

“Я посмотрю, что я могу сделать”, - сказал Каравале. Он отвесил им троим формальный легкий поклон, буркнул что-то на прощание и выбрался на пирс.

“Что ж, все определенно прошло хорошо”, - радостно сказал Фил.

Гидеон издал ворчащий звук глубоко в горле. “Пойдем перекусим”.

ДЕВЯТЬ

Ответ похитителей пришел в четверг утром, через двадцать четыре часа после появления объявления. Оно было в виде конверта с мягкой подкладкой, который ночью просунули в отделение курьерской доставки в нерабочее время в местном офисе Aurora Costruzioni во Интре. Клерк, который нашел его лежащим на полу, не увидев на лицевой стороне ничего, кроме ВИНЧЕНЦО ДЕ ГРАЦИЯ печатными буквами - ни логотипа компании, ни обратного адреса, - сразу заподозрил неладное. Следуя инструкциям карабинеров, она не прикасалась к нему, но сразу позвонила им.

В течение нескольких минут конверт был очищен от отпечатков пальцев (их не было) и вскрыт. Внутри было письмо на одну страницу, обернутое вокруг кассеты, обе из которых также были начисто стерты. Письмо, конверт и скотч были помещены в отдельные пластиковые пакеты для дальнейшего изучения и доставлены в штаб-квартиру карабинеров.

Полчаса спустя Винченцо, рассеянно и с перерывами работавший дома над проектом установки для очистки сточных вод недалеко от Бергамо, получил телефонный звонок от Каравале.

“Мы получили известие от них”.

“Что?” Винченцо отказался от предложения. “Как?”

“Это пришло в ваш офис во Внутренней. Есть письмо и аудиозапись, которая, как предполагается, принадлежит Ахиллу. Не могли бы вы зайти в штаб, чтобы...”

“Что они говорят?”

“Насколько мы можем судить, с Ахиллом все в порядке...”

“Что они говорят?”

Каравале сделал последнюю затяжку от своей утренней сигары и выдохнул дым, прежде чем ответить. “Они говорят ‘нет’.”

Сидя напротив Каравале в штаб-квартире карабинеров, Винченцо пробормотал краткое сообщение.

“‘Мы не заинтересованы в переговорах. Всего пять миллионов евро. Не тратьте наше время, говоря нам, что это вам не по средствам или что вам нужно больше времени. На верхнем этаже вашей виллы, прямо над главным входом, есть окно, которое сейчас закрыто ставнями. Если вы намерены сотрудничать, вы откроете эти жалюзи в качестве сигнала, и тогда мы дадим вам окончательные инструкции и скажем, куда перевести деньги. Как только у нас будут деньги, ваш сын будет освобожден невредимым. Если ставни не откроются к полудню пятницы, мы будем считать, что вы не желаете подчиняться ”.

Он посмотрел на Каравале. “Пятница. Завтра.”

Полковник кивнул. “Да”.

Винченцо щелкнул ногтями по листу бумаги. “Ставни, ставни… но разве это не говорит нам о том, что похитители прямо там, на Изола-де-Грация? Либо это, либо у них есть сообщник ...

“Нет, не обязательно. Фасад вашей виллы виден отсюда, с берега. В бинокль у них не возникло бы проблем с тем, чтобы увидеть ставни ”.

“Ох. Конечно, да.” Казалось, он уплывал, размышляя.

“Вы хотите закончить письмо, синьор”.

Винченцо с застывшим лицом вернулся к делу.

“‘ В таком случае, твой сын будет убит сразу. Приготовления уже сделаны. Это наше последнее сообщение. Вы о нас больше не услышите”.

Он фыркнул и подвинул ее обратно через стол. “Я хочу прослушать запись”.

Они сидели в одной из комнат для допросов. На столе лежал маленький магнитофон. Каравале протянул руку и нажал кнопку. Винченцо склонился над ней, ссутулив плечи, склонив голову набок. Он примчался, не надев пиджака, и с закатанными рукавами рубашки на безволосых гладких предплечьях, казалось, что он вибрирует от нервной энергии.

“Папа?” Голос был неуверенным и испуганным.

“Ха!” - вырвалось у Винченцо.

На заднем плане они услышали, как кто-то пробормотал: “Громче, малыш”. Раздался скребущий звук; диктофон придвигали ближе.

“Папа?” Громче, намного интенсивнее.

Винченцо кивнул. “Это он”.

“Со мной все в порядке… они дали мне Game Boy...”

Они могли сказать, что у Ахилла перехватило горло, и мгновение спустя он разревелся. “Папа, они убьют меня, если ты им не заплатишь! Я знаю, что они действительно так думают. Я не хочу...”

Вот и все. Винченцо слушал еще несколько секунд, чтобы понять, есть ли что-нибудь еще, затем сердито откинулся на спинку стула. “Ты называешь это ‘все в порядке’? Я не знаю.”

“Что ты собираешься делать?”

Неровный смех. “Я собираюсь заплатить им, что еще?”

“Все пять миллионов? Она у тебя есть?”

“Я принял меры для этого. Телефонный звонок в Милан - это все, что нужно ”.

“Послушайте, синьор де Грация...”

Винченцо отмахнулся от него. “Я знаю, что ты собираешься сказать”.

“А ты? Я собирался сказать, что Ахилл, возможно, уже мертв.”

“Запись...”

“Запись могла быть сделана несколько дней назад, сразу после того, как они его схватили. Мой совет...”

“Твой совет, ” сказал Винченцо, поджав губы, - состоял в том, чтобы предложить им миллион евро, и мы видим, как это сработало, не так ли? Ты встанешь у меня на пути, если я попытаюсь заплатить выкуп?”

“Нет, это зависит от тебя. Но ты действуешь в темноте. Вы можете потерять пять миллионов евро и все равно не вернуть своего сына ”.

“Позвольте мне быть откровенным, полковник. Я не получу ничего, кроме франшизы и процентов по кредиту. Это я могу себе позволить. Это мой страховщик выплатит пять миллионов евро. Готов ли я рисковать деньгами Аргоса ради шанса вернуть моего сына живым? Что ты думаешь?”

“Я думаю...”

“Что бы ты подумал, если бы это был твой сын, а не мой?”

“Я бы...” Каравале остановился и опустил подбородок. Он знал, что тот подумает, все в порядке.

“Хорошо”, - сказал Винченцо, беря на себя ответственность. “Можем мы вернуться в ваш офис? С вашего разрешения, я хотел бы воспользоваться вашим телефоном, чтобы сказать своему человеку открыть ставни.”

Звонок был сделан в Изола де Грация в 10:22 утра. В 10:24 Клементе открыл ставни. В 10:55 “синьор Пинцоло", имя, которое Каравале выбрал для своей роли переговорщика, получил свой первый, последний и единственный телефонный звонок. Полицейский техник, который записал это, быстро передал пленку полковнику Каравале. “Я думаю, звонок был сделан с одного из тех одноразовых телефонов, полковник. Это нехорошо ”.

Винченцо, собираясь уходить, снова сел, и оба мужчины выслушали сообщение, склонив головы и навострив уши.

“Банк Резекне, Латвия”, - произнес странный, невнятный голос. “Р, Е, З, Е, К, Н, Е.”

“Черт”, - пробормотал Каравале. Кто бы это ни был, он использовал электронный искажатель голоса, одно из нового поколения, которое обрабатывало звуки с помощью кодированного чипа и выводило их обратно в цифровом формате. Почти невозможно отследить. Отпечатки голоса не сработали бы. Анализаторы напряжения в голосе не сработали бы. Скорее всего, они даже не смогли бы сказать, был ли это мужчина или женщина.

“Номер счета. Один. Восемь. Восемь. Ноль. Пять. Два. Девять. Шесть. Двое. Семь. К завтрашнему дню”.

Когда стало ясно, что больше ничего не осталось, Каравале выключил машину.

Винченцо качал головой, снова смеясь, на этот раз в недоумении. “Ради Бога - Латвия?”

Майор Массимилиано д'Эсте, заместитель начальника отдела по борьбе с финансовыми преступлениями карабинеров, также рассмеялся, когда Каравале позвонил ему после ухода Винченцо.

“Латвия?” - спросил он по телефону из Рима. “Номерной счет? Что ж, они знают свое дело, я должен отдать им должное ”.

“Это будет трудно отследить?”

“Это будет невозможно, Туллио. По сравнению с Резекне, те банки в Лихтенштейне или на Каймановых островах - это открытые книги ”.

Латвия, объяснил он, недавно вступила на путь анонимного банковского обслуживания. В своих тотальных усилиях привлечь к бизнесу лиц, заинтересованных в том, что компания эвфемистически называет “защитой активов” или “оптимизацией налогообложения”, она установила самые строгие в мире законы о конфиденциальности. Сами банки часто не знали настоящих личностей своих клиентов. И несанкционированное раскрытие информации об аккаунтах или владельцах аккаунтов было уголовным преступлением. Только при наличии доказательств преступного деяния со стороны клиента записи могут быть открыты. Латыш-”

“Ну, что, черт возьми, вы называете похищением и убийством?” - Потребовал Каравале.

“Я сказал ‘доказательство’.”

“У меня двое убитых. У меня похитили мальчика и удерживают ради выкупа. Для тебя этого недостаточно доказательств?”

“Для меня, да. Для Латвийского суда ... мм, нет. Тебе не повезло, Туллио. Может быть, через два года ты выжмешь из них немного информации. Даже тогда, я сомневаюсь, что они смогут сказать вам, кто владелец учетной записи. Или была; Я ожидаю, что он закроет счет и исчезнет в ту же минуту, как получит деньги. А ты бы не стал?”

Каравале покачал головой. Куда он пошел отсюда? Не было никаких зацепок, никаких голосов, которые можно было бы отследить (за исключением того невнятного “Громче, малыш”.), никаких улик, которые могли бы быть физически связаны с ними, никакой машины, на которую можно было бы установить устройство слежения…

Он вздохнул. “Что ж, спасибо за твою помощь, Массимилиано”.

“В следующий раз, когда будешь завидовать моему назначению в Риме, - сказал д'Эсте, - просто помни, что мне приходится сталкиваться с такого рода разочарованиями каждый день”.

“Кто сказал, что я завидую твоему назначению в Рим?” Сказал Каравале.

После четырех дней, проведенных с туристической группой, Гидеон был немного в отчаянии. Не то чтобы само приключение с педалями и веслами было неприятным - неторопливые дни катания на каяках и осмотра достопримечательностей от Ароны на южной оконечности озера мимо Стрезы и через острова Борромео были расслабляющими и веселыми, по крайней мере, до тех пор, пока в то утро не начались дожди, а еда была приличной. Поездка на велосипеде была еще впереди, двухдневная поездка к маленькому озеру Орта и вокруг него, которая должна была завершить тур, и Гидеон, вероятно, пропустил бы ее, особенно если бы дождь продолжался. Даже кемпинговые помещения, по правде говоря, выглядели не так уж плохо, хотя хорошо оборудованные двух-и четырехместные палатки-платформы обычно устанавливались посреди вонючих, громоздких внедорожников, набитых франко- или немецкоговорящими семьями с шумными детьми. И хотя Фил раз или два просил Гидеона помочь, обязанности вряд ли были обременительными.

Он мог придерживаться своих условий о чистой постели и личной ванне, выезжая каждое утро на арендованном "фиате", чтобы встретиться с группой, проводя с ними день, затем возвращаясь на такси к месту начала утра - они преодолевали всего пять или шесть миль в день, так что это было достаточно просто - снова садиться в машину и возвращаться в отель Primavera в Стрезе, чтобы выпить в одиночестве приятный бокал вина, обычно в уличном кафе, и вкусно поесть в одном из многочисленных ресторанов города. Казалось, все шло просто отлично.

Ну, почти. На четвертый день он чувствовал себя немного пятым колесом - ненужным и, возможно, немного мешающим. Или, возможно, он просто становился беспокойным. Гидеон был из той несчастной породы, которая могла позволить себе всего несколько дней чистого отпуска за раз, прежде чем он начинал нервничать. Ему нужно было чем-то заняться. Занятий не было почти две недели, и прошло два месяца с тех пор, как он закончил свое последнее судебно-медицинское дело. Теперь он жалел, что не захватил с собой статью или программу курса для работы, хотя знал, что не было бы никакого способа сделать это, не прихватив с собой в Италию большой объем исследовательских материалов. И независимо от того, сколько он принес, предметов, которые ему понадобятся, среди них не будет; он узнал это на собственном опыте. Тем не менее, это не помешало ему чувствовать себя смутно виноватым и запутанным.

Участники тура, в общем и целом, были достаточно приятными - в основном среднего возраста, пары с опытом путешествий со всех уголков Соединенных Штатов, благодарные и нетребовательные. Однако, как он вскоре узнал, Главный закон классной комнаты - в каждой группе студентов, какой бы восхитительной она ни была в остальном, должен быть тот, одно присутствие которого заставляет вас съеживаться, - также применим к туристическим группам. (Этот закон, как знали все профессора, был настолько незыблем, что даже если вам посчастливилось каким-то образом избавиться от провинившегося участника, на его или ее место неизменно выдвинулся бы другой.)

В случае с the Italian Lakes Pedal and Paddle Adventure неизбежной ложкой дегтя в бочке меда, или, может быть, это была та соломинка, которая сломала хребет верблюду, была Пола Ардли-Арбогаст, одна из немногих одиночек, самая тихая и замкнутая из группы - тонкая, как палка, женщина с плоской мускулатурой сорока пяти лет, которая в основном держалась особняком. Но на четвертый день, после того, как Гидеон помог группе разместить их каяки в “кемпинговой деревне” Campeggio Paradiso - забитой, как им всем казалось, даже в такой дождливый, мрачный день, как этот, - и после того, как он совершил свою ставшую уже привычной прогулку ”с пользой для времени" под дождем с Джули вдоль озера, Паула почтительно подошла к нему сразу после того, как он вызвал такси из телефона-автомата. Он сидел, промокший до нитки, несмотря на ветровку, за накрытым столом для пикника, ожидая, когда его принесут.

Она колебалась. “Я тебя беспокою?” На ней был пластиковый дождевик, но она выглядела такой же промокшей, как и он. С мокрых волос рыжего цвета свисали ниточки из-под полей прозрачной шляпы от дождя.

“Конечно, нет”, - сказал он. “Сядь, спрячься от дождя”.

Она сидела на скамейке напротив него, ссутулив плечи, сцепив руки на коленях, собираясь с духом. “Это фантастика!” - она удивила его, выпалив. “Я не могу поверить, что я действительно здесь, разговариваю с тобой”. Ее глаза были широко раскрыты. “Я читал вашу книгу”.

“О, неужели ты?” - Спросил Гидеон. На его счету две книги: "Структурно-функциональный подход к филогении гоминид плейстоцена", 400-страничный текст, вышедший в третьем издании; и "Кости на выбор: неправильные повороты, тупики и распространенные заблуждения в изучении человечества", популярное пособие для широкого читателя, опубликованное в прошлом году. Всякий раз, когда к нему подходил незнакомец и говорил: “Я прочитал вашу книгу”, у него была довольно хорошая идея, о какой из них идет речь. Не то чтобы это случалось достаточно часто, чтобы сделать что-нибудь, кроме как угодить ему.

“Я подумал, что это было абсолютно захватывающе”.

“Спасибо”. Кости, которые нужно собрать, хорошо. “Увлекательный” - это не то слово, которое можно было бы применить к структурно-функциональному подходу.

“Особенно глава о вкладе демографических факторов в вымирание неандертальцев. Меня очень интересуют неандертальцы ”.

Он моргнул. Удивительные. Женщина действительно ознакомилась со структурно-функциональным подходом! За исключением аспирантов и коллег по профессии, это было впервые. “Что ж, спасибо”, - сказал он, на этот раз совершенно искренне.

“Я хотел спросить тебя - э-э, у тебя есть минутка?”

“Конечно, я просто жду, когда появится такси. О чем ты хотел спросить?” Профессор до мозга костей, он всегда был готов поговорить о своем предмете с заинтересованной аудиторией.

“Я хотел спросить ваше мнение о теории EBE-интерференции”.

“Um… Я не уверен, что я знаком ...”

“Теория о том, что EBEs генетически повлияли на эволюцию гоминидов семьсот тысяч лет назад? Понимаете, потому что разве это не объясняет, почему неандертальцы вымерли так внезапно? Что они были просто генетическим экспериментом, который не удался, так что EBE отказались от них и заменили их нами?” Теперь она взволнованно бормотала, выдавливая больше слов, чем он слышал от нее за все четыре дня, вместе взятые. “Я имею в виду, не может ли быть так, что все мы являемся чем-то вроде новой, улучшенной модели андроида, который выполняет работу EBE, а мы даже не подозреваем об этом?”

“Ну, теперь...”

“Я уверена, вы знаете о документе для брифинга, который был представлен президенту Клинтону Научным консультативным комитетом в 1994 году, который правительство пыталось замять, а затем был Исполнительный меморандум президента Эйзенхауэра, NSC 5410 ...” Она заставила себя перестать говорить, как это делает ребенок, зажимая рот рукой. “Я слишком много говорю. Просто я так взволнован. В любом случае, что ты думаешь?”

“Что,” Гидеон заставил себя спросить, “являются EBEs?”

“Что такое...?” Она не могла в это поверить. “Внеземные биологические сущности. Ебись.”

“О, ” сказал Гидеон, “ эти”. Он бросил взгляд через ее плечо, надеясь на появление такси, но никакого облегчения не было видно. “Ну, честно говоря, доказательства несколько ... скудны”.

“О, нет, у нас есть для этого их собственное слово”.

“Неандертальцы?”

“Нет, конечно, нет”, - сказала она, смеясь. “EBEs. Я был на выступлении в апреле - это было еще в Айове - Дэвида Муди, которого трижды похищали исследовательским аппаратом EBE - он написал об этом замечательную книгу с несколькими потрясающими фотографиями - и он сказал нам, что Гарнот-Тот - о, простите, Гарнот-Тот - их главный ученый по жизненным формам - сказал ему, что они вмешивались - это было слово Гарнот-Тота "вмешивались" - в геном проточеловека в то время, и я просто не знаю, верить этому или нет , потому что, я имею в виду, Гарнот-Тот не всегда была правдивой, вот почему я хотела знать, что ты об этом думаешь.” Она остановилась, запыхавшись.

“Ну, откровенно говоря, Пола”, - медленно начал он, не желая обидеть, но и не желая придавать какое-либо значение этой удручающей бессмыслице - на самом деле, вообще не желая заводить этот разговор. “Мое собственное мнение ...” Он просветлел. “О, черт, вот и мое такси. Боюсь, мне нужно идти ”.

“Все в порядке, доктор Оливер”, - сказала она любезно. “У нас еще много времени. Может быть, я смогу застать тебя завтра за ланчем? Есть так много другого, о чем я хочу спросить тебя ”.

“Я буду с нетерпением ждать этого”, - сказал он несчастным голосом.

“Это плохо”, - сказал Игнацио Кальдероне.

“Это нехорошо”, - согласился Луиджи Абруцци.

Двое мужчин, полевой инспектор и старший мастер Aurora Costruzioni, стояли в затопленной канаве, сгорбившись под косыми струями дождя. Вода стекала с полей их юго-западных жилетов и стекала плетеными ручейками по всей длине их плащей, большая часть ее попадала на голенища их рабочих ботинок.

“Канава достаточно широкая”, - сказал Кальдероне, его пальцы ног подогнулись от влажного холода. “Проблема не в этом. Что нам нужно, так это труба большего диаметра через водопропускную трубу вот здесь. Из-за всего строительства наверху, стоков стало больше, чем было раньше. Если так пойдет и дальше, дорогу размывает, и у нас внизу возникнут всевозможные проблемы. Нам лучше что-нибудь сделать ”.

“Это самая большая трубка, которая у нас есть, босс. Нам пришлось бы заказать еще. Это заняло бы дни ”.

Кальдероне пальцем стряхнул капли воды со своих очков, затем вытер костяшками пальцев стекавшую с верхней губы. Он ненавидел эту дождливую погоду всем своим солнечным сицилийским сердцем. “Вот что я тебе скажу. Давайте выкопаем водопропускную трубу, возьмем другой отрезок этой трубы того же диаметра и проложим ее там прямо рядом с этой. Это удвоит емкость на данный момент. А затем добавьте еще немного гравия, чтобы выровнять его. Это не будет выглядеть плохо, а позже, в сухой сезон, мы сможем вставить трубу побольше. Забери пару человек с работы в фонде, чтобы они помогли тебе. Для этого не потребуется никакого тяжелого оборудования, только лопаты ”.

Абруцци поскреб щетину на щеке. “Ты имеешь в виду сейчас?”

“В чем дело, ты боишься промокнуть?”

“Нет, но разве ты не хочешь сначала посоветоваться с Винченцо? Эта область здесь, разве она не часть зеленой полосы, зеленой полосы ...

“Зеленый пояс, да, и что?”

“Так что мы не должны мешать этому. Помните, что случилось с Маттео, когда он срубил два маленьких деревца, которые стояли на пути, не спросив сначала? Ты тоже хочешь, чтобы нас уволили?”

Чего он хотел, так это вернуться в сарай и спрятаться от этого проклятого дождя. “Во-первых, посмотри сам, это уже нарушено. И если мы будем сидеть на задницах, это вызовет еще больше беспокойства. И, во-вторых, мы не трогаем никаких деревьев. Мы даже не расширяем ров. Если ты сделаешь это правильно, это даже не будет выглядеть по-другому ”.

“Да, но...”

“И в-третьих, ребенок Винченцо до сих пор не объявился. Он обеспокоен, у него многое на уме. Ты хочешь позвонить ему, чтобы спросить о куске дренажной трубы? Будь моим гостем ”.

Абруцци вздохнул. “Хорошо, я пошлю за этим пару человек”.

Двадцать минут спустя, когда дождь, наконец, начал стихать, двое поденщиков, получив инструкции от бригадира, выгрузили новый отрезок трубы из ПВХ рядом с канавой и начали прокладывать канал в гравии рядом с существующей дренажной трубой. Они перенесли не более полудюжины лопат, когда один из них бросил лопату и перекрестился.

“О, Иисус, посмотри на это”.

Другой подошел посмотреть и немного потыкать пальцем. “Ты только посмотри на это?” - сказал он с интересом. Не пойти ли нам за Абруцци?”

“Абруцци? Не обращайте внимания на Абруцци, карабинеры захотят это увидеть!”

Вечером, когда дождь утих, Гидеон выпил пол-графина местного Бароло в уличном кафе через дорогу от отеля, затем прошел два коротких квартала до мощеной Пьяцца Кадорна, в Национальный ресторан, где он, Джули и Фил ужинали в свой первый вечер. Он сел снаружи, на оживленной площади, за накрытый зонтиком столик, окруженный цветущими растениями в горшках, и заказал то, что пробовал раньше: пиццу quattro stagione с артишоками, ветчиной, оливками и грибами, каждому по четвертинке; салат; и лимонату. Как и в прошлый раз, пицца была идеально выпечена в кирпичной печи на дровах, корочка получилась тонкой и нежной, с правильным слоем золы на дне, а овощи были ароматными и "аль денте". Но на этот раз еде, казалось, не хватало пикантности. Он думал о похищениях инопланетянами. Он думал о разговорах, которые предстоят в последующие дни.

Его старый учитель, Эйб Голдштейн, изложил это хорошо, как он излагал почти все. “Если бы эти пришельцы только сохранили всех похищенных ими людей, мир был бы намного менее сумасшедшим”.

Но там, в отеле Primavera, его ждало спасение. У Анджелы, любезной портье, которая проявила к нему сочувственный интерес, потому что он был единственным жителем, который был там один, было сообщение для него. Полковник Каравале из карабинеров был бы признателен, если бы Гидеон позвонил ему. Он будет в своем офисе до девяти.

“У тебя нет проблем?” - спросила она, передавая ему сообщение.

“Нет, насколько я знаю, Анджела”.

“Поскольку я знаю этого полковника Туллио Каравале, он может быть жестким. Хочешь мой совет? Лучше не пытайся подкупить его.”

“Я запомню это”, - сказал Гидеон.

Сколько времени, хотел знать полковник, требуется мертвому телу, чтобы превратиться в скелет?

Гидеон сделал глоток Vecchia Romagna - во время предыдущей поездки он пристрастился к крепкому итальянскому коньяку, - который он налил в стакан в ванной, прежде чем сесть, чтобы перезвонить Каравале, и задумался. О чем это было? Таилась ли возможность - он едва осмеливался позволить себе надеяться, - что в этом было что-то полезное для него? Судебно-медицинское дело, которым нужно заняться? Возможный побег, пусть и временный, от Полы Ардли-Арбогаст, Гарнот-Тота и хитрых ЭБОв?

“Это зависит от многих вещей, полковник”, - сказал он. “Прежде всего, окружающая среда - было ли тело в помещении или на улице -”

“На свежем воздухе”.

“На свежем воздухе. Ладно, это ускоряет разложение. Это было скрыто или это было на поверхности?”

“Похоронен”.

“Похоронен. Хорошо, это замедляет разложение. Одетый или раздетый?”

“Этого я не знаю”.

“Что это за почва, какая погода, что ...”

“Это здесь, в почве Пьемонта; слой гравия. Температура умеренная, осадки -я не знаю - небольшие, я думаю.” Он ждал.

“Послушайте, полковник”, - сказал Гидеон, становясь немного нетерпеливым, “как насчет того, чтобы просто сказать мне точно, что именно вам нужно знать?”

“Может ли это превратиться в скелет за одну неделю?”

“Весьма сомнительно”.

Практически невозможно, но он научился не связывать себя обязательствами, особенно на основании чьего-либо описания останков скелета. Создание скелета было сложным делом, зависящим от множества переменных, многие из которых были недостаточно поняты. Однажды он эксгумировал захоронение времен Гражданской войны, и труп выглядел (и пах) так, как будто он умер неделю назад. В другой раз он прочитал в полицейском отчете описание поврежденного плечевого пояса, выловленного в Пьюджет-Саунд, и опрометчиво заявил (это было до того, как он научился не связывать себя обязательствами), что оно находилось в воде от недели до десяти дней. Тело исчезло прошлой ночью.

“Как насчет восьми дней?” - Спросил Каравале.

Интерес Гидеона усилился. Он быстро подсчитал. “Восемь дней, ты сказал?” Позвольте мне высказать смелое предположение.

“Полковник, как вы думаете, вы могли бы найти мальчика де Грациа, не так ли?”

Каравале испустил долгий, обеспокоенный вздох. “Де Грация заплатил выкуп вчера. Его сына должны были немедленно освободить. Он еще не объявился. И вот, сегодня днем двое местных рабочих натыкаются на человеческие кости, зарытые в неглубокой могиле. Так что, да, мысль о том, что это может быть Ахилл де Грация, приходила мне в голову ”.

Не было почти никаких шансов, что скелетонизированное тело могло принадлежать Ахиллу де Грация, но кости есть кости, и он, безусловно, мог помочь. Каравале, возможно, не самый сговорчивый коллега в мире, но он был лучше, чем Пола Ардли-Арбогаст. “Я в этом очень сомневаюсь, но не хотите ли, чтобы я посмотрел на них? Я был бы счастлив ”.

Каравале колебался, не желая просить о дополнительной помощи. “Я бы не хотел забирать тебя из твоей туристической группы”, - хрипло сказал он.

“Все в порядке”, - сказал Гидеон. “Я совсем не возражаю. Мы говорим о завтрашнем дне? Я мог бы сделать это завтра ”. Скажи "да".

“Завтра?” Последовала еще одна пауза, а затем полковник сделал решительный шаг. “Завтрашнее утро было бы превосходным, профессор. Возможно, я мог бы заехать за тобой в семь? Или даже в шесть, если ты не против встать пораньше. Я отложил осмотр места преступления до рассвета, поэтому мы опечатали место и оставили все как есть на ночь, под охраной, конечно, но я хотел бы приступить к этому как можно раньше.”

“Шесть - это нормально”, - сказал Гидеон. “Шесть - это идеально”.

Он повесил трубку и стоял, глядя в окно, на покрытую пятнами железа каменную колокольню старой церкви через Виа Кавур, и на озеро, розовеющее в последних лучах заходящего дня, и на нежно-зеленые горы за ним. Еще один насыщенный, медленный глоток коньяка тепло скользнул вниз.

Дела шли на лад.

ДЕСЯТЬ

Сколько раз, размышлял Гидеон, он был частью этого медленного, торжественного сценария? Тихий лес ранним утром с нитями тумана, все еще плывущими между деревьями, и росой, мерцающей на паутине, сотканной ночью, и влажным ароматом леса в его самом сладком проявлении. И бредущие по усыпанной листьями лесной подстилке, опустив головы, молчаливая группа из полудюжины сосредоточенных мужчин, фотографирующих, рисующих, делающих заметки или опускающихся на колени с пинцетом, чтобы запихнуть какую-нибудь крошку - единственный тускло-черный зубчик расчески, сигарету, выкуренную до фильтра, пластиковый комочек от какого-то неизвестного устройства - в пластиковый конверт или бумажный пакет. Учитывая, что он начал свою карьеру с мечты внести небольшой, но важный теоретический вклад в изучение передвижения протогоминид, было чертовски приятно быть с этим так близко знакомым.

Жизнь была забавной.

Они прибыли сюда, на пологие нижние склоны горы Зеда, в 6:30 утра, оба мужчины, одетые в трикотажные рубашки с короткими рукавами и джинсы. Каравале остановил свой черный "фиат" без опознавательных знаков за обшитым плитами фургоном для осмотра места преступления, припаркованным на обочине грунтовой дороги, которая проходила через широкую извилистую рощу из корявых дубов, лавров, кипарисов и оливковых деревьев. Деревья росли здесь давно, возможно, столетиями, но слева, среди холмистых лугов, был шикарный новый жилой комплекс, обнесенный стеной - кондоминиумы с крышами из красной черепицы, теннисные корты, плавательный бассейн, и еще один строился на склоне холма вокруг поля для гольфа. Двадцать первый век пришел на гору Зеда.

Несколько минут они оставались в машине, допивая капучино, которое купили во "Интра", и наблюдая, как дисциплинированная команда криминалистов занимается своей работой.

“Итак, тогда ты готов?” Спросил Каравале, сминая свою пустую чашку.

“В любое время”.

Выйдя из машины, Каравале помахал в ответ команде и задал короткий вопрос единственному человеку в форме, сержанту. “Что-нибудь?”

Ответом было одно из тех минималистичных, но многофункциональных итальянских пожатий плечами, которое незаметно затрагивает не только плечи, шею и руки, но и брови, глаза, рот и подбородок: пока ничего важного, но мы только начали и продолжаем поиски, и, если повезет, кто знает, что мы найдем - может быть, ничего, а может быть, что-то.

Каравале в ответ сделал ему почти такой же сложный взмах рукой, вращающий запястье: Давай, продолжай то, что ты делал, я немного побуду рядом. Я свяжусь с тобой позже.

Полковник описал Гидеону физическую ситуацию по дороге, но абстрактные пространственные отношения никогда не были сильной стороной Гидеона, и он действительно не осознавал этого до этого момента. Теперь он увидел, что в нескольких ярдах перед ними был поворот с дороги, через дренажную канаву, которая проходила параллельно дороге, на небольшую, посыпанную гравием парковку или разворотную площадку. В нижней части поворота проходила водопропускная труба, позволяющая воде продолжать свой путь вниз по канаве. Сам поворот состоял просто из нескольких тонн гравия, который был сброшен в канаву поверх водопропускной трубы длиной десять или двенадцать футов. Затем гравий был выровнен до высоты трех футов, эффективно закрыв трубу, перекрыв канаву шириной четыре фута и глубиной три фута и обеспечив поверхность, по которой могли проезжать транспортные средства. Второй отрезок дренажной трубы лежал на парковке, рядом с водопропускной трубой.

Кости были обнаружены накануне поздно вечером рабочими из Aurora Costruzioni, компании Винченцо де Грация, которая приобрела землю двадцать лет назад и отвечала за близлежащие застройки. Один из рабочих, используя лопату, чтобы прорыть канал для второй водопропускной трубы, задел ею что-то под поверхностью, выдернул лопату и частично вытащил человеческий таз - по крайней мере, так определил вызванный на место полицейский врач. Гидеон, помня предыдущий рассказ Каравале о навыках местных врачей по идентификации костей, воздержался от суждений, но надеялся, что это был другой врач. В данный момент останки, о которых шла речь, были вне поля зрения, на дальнем краю поворота, где гравий спускался вниз и уводил в сторону.

“Я вижу, твои люди работают везде, кроме самого гравия. Они уже обсудили это?”

“Нет”, - сказал Каравале. “Не там, где находятся останки. Я подумал, что для тебя будет лучше оставить это нетронутым ”.

Это был ответ, которого он хотел. “Хорошая”.

“Я поискал тебя в Интернете”, - резко сказал Каравейл. “Я ввел твое имя в Google”.

“И?”

“И я нашел сто сорок четыре ссылки. Твой друг был прав, ты хорошо известен. И высоко ценится”.

Гидеон улыбнулся. “Ну...”

“Послушай, я знаю, что был довольно груб на днях, ” сказал Каравале, быстро говоря, “ и я чувствую себя виноватым из-за этого. Просто у меня было о многом на уме, и, кроме того, я не думал, что ты на самом деле… Ну, дело в том, что я действительно ценю ваше согласие помочь нам здесь ”. Он секунду поколебался, затем протянул руку.

Красиво сделано, подумал Гидеон. “Мне абсолютно не за что извиняться”, - сказал он, беря Каравале за руку. “Думаю, я сам был немного резок. И поверьте мне, полковник, вы не представляете, как я рад быть здесь.”

“Что ж, хорошо. Откуда вы, профессор?”

“Район Сиэтла, полковник”.

“Хорошо, что ты скажешь, если мы обойдемся без рутины полковника-профессора? Не знаю насчет Сиэтла, но в Нью-Хейвене мы довольно неформальны. Меня зовут Туллио”.

Останки находились в верхнем конце водопропускной трубы, в углублении, которое было выдолблено в гравийном склоне, спускающемся под углом от выровненной поверхности поворота к дну канавы. Все, что было видно, это тазовый пояс - тазобедренный сустав - и половина правой бедренной кости, тазовая кость. Тело, по-видимому, лежало на спине, с согнутыми и резко вывернутыми влево ногами, так что правое бедро было ближе всего к поверхности. Остальная часть тела - при условии, что был “покой” - лежала на левом боку, все еще покрытая более чем футовым слоем гравия.

Помахав рукой “это все твое”, Каравале отправился проведать свою команду, за что Гидеон, предпочитавший работать без зрителей, был благодарен. Он считал себя дисциплинированным и объективным, когда дело доходило до выводов, но он знал, что его манера работы - процесс, с помощью которого он находил путь к своим выводам, - часто была интуитивной и основывалась на трудно поддающихся количественной оценке суждениях, что делало громоздким, а иногда и невозможным объяснение непрофессионалу, что именно он делал и почему.

Это была одна из причин, по которой он был расположен работать в частном порядке. Другая заключалась в том, что он любил разговаривать сам с собой, когда осматривал скелет, и то, что он бормотал, как правило, было довольно банальным: “Хм, что это?” Или “Как ты думаешь, что могло стать причиной этого?” Или “Скажи сейчас, посмотри на это”. Поэтому, когда вокруг были люди, он держал рот на замке, что ограничивало его стиль.

“Ну, теперь давайте посмотрим, что у нас здесь есть”, - сказал он, приступая к своему первому беглому осмотру. Он не прикасался к костям, а просто присел на корточки, чтобы рассмотреть их.

Правая безымянная кость, то есть правая половина таза, по-видимому, была тем куском, который зацепился за лопату, так что остальная часть таза была сдвинута с места, потянув за собой соседние кости. Таким образом, верхние концы обоих бедренных костей, крестец, копчик и два нижних поясничных позвонка также были частично обнажены. За исключением нескольких обрывков высушенных связок на суставных поверхностях, мягких тканей не было видно. Это, насколько Гидеон был обеспокоен, было долгожданным знаком. Это означало, что вряд ли где-либо еще на теле были мягкие ткани - плоть, жир, разлагающиеся органы, с которыми можно было бы бороться. Крестцово-подвздошные и крестцово-поясничные связки были едва ли не самыми прочными тканями в организме, не считая самих костей. Если бы они высохли и, по сути, исчезли, ему, вероятно, не пришлось бы соскребать гадость с костей где-либо еще.

Это, сказал он себе, сэкономит время, что всегда важно для профессионала. Но он прекрасно знал, что время не было для него главной проблемой. Как говорили судебные антропологи, Гидеон был одним из самых брезгливых. После всех этих лет “мокрые” останки все еще могли вызвать у него тошноту. Он ненавидел обращаться с ними; их вид, вонь, жирное ощущение. Чем старше, суше и менее вонючий скелет, тем счастливее он был. По его мнению, захоронения возрастом в сто тысяч лет были идеальными, но это была не та роскошь, которая часто встречалась ему в судебных делах.

Он наклонился немного ближе к костям. Правая подвздошная кость - самая тонкая часть - безымянного была переломлена в самом узком месте, у основания седалищной выемки, чуть выше вертлужной впадины, впадины, в которую входит головка бедренной кости, но это, очевидно, произошло совсем недавно, спустя много-много времени после того, как тело было предано земле. Большая часть скелета была пепельно-серой (кости со временем приобрели цвет окружающей среды), с уродливыми черными и ржавыми пятнами на ней. Если перелом произошел во время смерти или до нее, его края выглядели бы так же, как остальная часть скелета. Вместо этого они были свежими желто-белыми, нормального цвета костей, которые не были подвержены разрыву и разложению органов и кровеносных сосудов, или подвержены воздействию времени. Итак: никакого значения для судебной экспертизы.

Рваная, испачканная лента ткани шириной около дюйма лежала поперек крестца, по-видимому, обвиваясь под ним. Он был почти уверен, что это пояс от пары трусов. Хлопчатобумажное нижнее белье на разлагающемся трупе быстро пропитывалось жидкостями организма и быстро разлагалось, в большинстве случаев вскоре полностью исчезая. Но пояса, обычно изготовленные из синтетических эластомеров, этого не сделали. Там также были какие-то обрывки выцветшей синей хлопчатобумажной ткани - вероятно, брюк или шорт, - смешанные с костями и местами прилипшие к ним.

Через пару минут простого разглядывания он протянул руку и осторожно провел пальцем по краю пятого поясничного отдела - самого нижнего и большого позвонка в позвоночном столбе, того, что чуть выше крестца, - а затем выпрямился, морщась от все более знакомых скрипов и хлопков в коленях. Его собственные суставные поверхности начинали показывать свой возраст.

“Ну, ” пробормотал он, “ это не кролик, это точно”.

Это также был не Ахилл де Грация.

Кости были не только практически голыми, они были сильно облуплены, в косточках и истертыми, а этого не произошло бы за восемь месяцев, не говоря уже о восьми днях. Восемь лет, может быть, но пятнадцать или двадцать было больше похоже на это.

С другой стороны, он должен был допустить, что их похоронили в гравии, а не в почве. Это означало, что будут более резкие взлеты и падения температуры по мере изменения погоды на поверхности, и что уровень влажности будет колебаться сильнее. Когда шел дождь, они пропитывались быстрее, чем если бы были в почве; когда дождь прекращался, они высыхали быстрее. Все это ускорило бы процессы гниения и выветривания, равно как и облегчило бы доступ насекомых. И потом, сам гравий состоял из угловатых кусочков, а не из округлой гальки. Поскольку обязательно произошло бы некоторое смещение и сжатие, когда по ним проезжали транспортные средства, кости подверглись бы большему истиранию, чем в обычной почве.

Он подобрал несколько отдельных камней. Гранит. Гранит, если он правильно помнил, имел кислый рН, а кислая среда была еще одной вещью, которая ускоряла выветривание костей. Так что, возможно, восемь лет были довольно близки, в конце концов. “От пяти до пятнадцати лет”, - объявил он себе, мысленно подготавливая отчет на всякий случай, который он позже передаст Каравале.

Он пошел обратно к машине и вернулся со своей шляпой, мятой, коричневой парусиновой теннисной шляпой с полями по всей окружности (это была задняя часть шеи, которая обжигалась при такой работе), и со своими инструментами. Он не привез с собой в Италию никакого оборудования, и вчера вечером было слишком поздно, а сегодня утром - слишком рано, чтобы что-либо купить, поэтому он позаимствовал чайную, столовую ложку и половник на кухне отеля, линейку у портье и зубную щетку у себя. Вряд ли это было рекомендуемое место для судебно-медицинской эксгумации, но поскольку Каравале сказал ему, что останки были в гравии, он надеялся, что там не будет упрямых корней, которые нужно было подрезать, или твердой, уплотненной почвы, которую нужно было копать, или хрупких костей, которые нужно было освобождать от почвенной среды, которая могла сцепиться с ними почти как бетон. Что касается контейнеров, камер, пленки и т.д., он знал, что в фургоне на месте преступления их будет предостаточно; лопаты тоже, если окажется, что они ему понадобятся.

Он этого не сделал. Гравий, как и ожидалось, был утрамбован неплотно, и он смог зачерпнуть его в основном голыми руками, насыпая каждую горсть в десятигаллоновые ведра, также предоставленные фургоном, для последующего просеивания техниками. Он начал с открытого тазобедренного сустава и медленно начал продвигаться наружу, двигаясь как вверх, так и вниз по телу. Работая, он сосредоточился на обнажении костей, не повреждая и не сдвигая их, а не на их исследовании. Это, конечно, было бы интересной частью, и он предпочел приберечь это на потом, после того, как он очистит их, в морге или лаборатории , где было хорошее освещение и место для работы стоя, а не на коленях. Кроме того, он уже сделал все предварительные выводы, к которым мог прийти на месте. Останки, помимо того, что они человеческие и были похоронены около десяти лет назад, плюс-минус пять лет, принадлежали взрослому мужчине, причем пожилому; по крайней мере, ему за пятьдесят, возможно, больше.

Определение пола было простым и уверенным. Тазовый пояс, единственная часть скелета, по которой можно было с почти стопроцентной уверенностью определить половую принадлежность, был мужским по всем признакам, от узкой седалищной выемки до овального запирательного отверстия. То, что останки принадлежали взрослому человеку, было также ясно при первом беглом взгляде на тазовый пояс и бедренную кость. Эпифизы, отдельные участки роста кости, которые появляются на концах длинных костей и по краям безымянных в младенчестве, а затем окостеневают и прикрепляются к телу кости по мере созревания скелета, все были полностью прикреплены. И этот процесс не заканчивался до двадцатых годов.

Что касается конкретного возраста, то он оценил его в пятьдесят с лишним, проведя пальцами по пятому поясничному позвонку. Позвоночный “выступ”, который сопутствует дегенеративному артриту - к сожалению, нормальному сопровождению старения - был значительно расширен, и на поверхности кости наблюдались слабые, но заметные признаки остеопороза и истончения, также связанные с возрастом явления. Были заболевания, которые могли имитировать эти изменения, поэтому всегда было возможно, что он был не в себе, но как только он попадал в лабораторию, нужно было проверять другие показатели; в частности, лобковый симфиз. Если повезет, он смог бы еще немного сузить возраст.

Работа продвигалась быстро и относительно комфортно - Каравале предусмотрительно предоставил наколенник из фургона, - хотя часто случались паузы, чтобы дать возможность команде криминалистов сфотографироваться и сделать наброски, а одному из техников помочь, когда обнаруживались немногочисленные остатки одежды: нейлоновые манжеты и язычок (полоска спереди с пуговицами) куртки, несколько самих пуговиц, подошвы и небольшая часть верха парусиновых кроссовок, кожаный ремень и молния от брюк с прикрепленным кусочком ткани. Техник в резиновых перчатках извлек их пинцетом и щипцами и отнес в фургон. Каравале заходил и выходил за обновлениями, но его больше интересовала работа его людей, чем кости.

Весь процесс занял два с половиной часа, в конце которого Гидеон встал, потянулся и немного прошелся взад и вперед по дороге, разминая сведенные судорогой мышцы шеи и плеч. Он немного поболтал с Каравале. Затем он вернулся, чтобы еще раз взглянуть на то, что у него было, прежде чем упаковывать и маркировать для поездки в лабораторию.

Теперь останки были полностью обнаружены, и на этот раз он, казалось, смотрел на полный скелет, вплоть до подъязычной кости, концевых фаланг пальцев рук и ног и неправильных, похожих на камешки костей запястья и лодыжки - возможно, даже шести крошечных косточек внутреннего уха; все двести шесть костей человеческого тела (более или менее: это зависело от возраста - чем старше вы становитесь, тем меньше у вас их, потому что некоторые соседние кости имели тенденцию срастаться со временем; у отдельных людей было тринадцать грудных позвонков вместо двенадцать, у некоторых людей было двадцать пять или двадцать шесть ребер вместо двадцати четырех; и о том, как вы определяете “кость”).

Либо поблизости не было хищников, крадущих кости, либо гравий был для них препятствием. Как он и думал, тело было похоронено на спине, с согнутыми ногами, повернутыми влево. Череп также был наполовину повернут влево, нижняя челюсть приоткрыта в типичной для скелета ухмылке и немного искривлена. Правая рука лежала поперек грудной клетки, то есть поперек сломанных ребер, а левая рука была вытянута ладонью вверх вдоль тела.

Хотя останки, казалось, не трогали с момента захоронения, скелету были нанесены некоторые повреждения. В дополнение к сломанной безымянной кости, свод черепа был вдавлен с правой стороны, и несколько больших кусков теменной кости теперь лежат внутри черепа вместе с кучей гравия и сморщенным, высохшим комком, который был тем, что осталось от мозга. И лицо - верхнечелюстная кость - тоже пострадало. Правая сторона верхней челюсти была раздроблена от неба до орбиты, а странные, хрупкие, загибающиеся кости внутри носовой полости - раковины, сошник, решетчатая кость - были раздроблены до невозможности восстановления.

Его поразило, не в первый раз, насколько необычно хрупким было человеческое лицо, учитывая критически важные устройства мониторинга окружающей среды, которые оно должно было защищать - зрение, обоняние и вкус. Верхняя челюсть была одной из самых тонких костей в теле, и вдобавок выдолблена большими верхнечелюстными пазухами. Если поднести ее к лампе, она была похожа на яичную скорлупу; вы могли видеть свет прямо сквозь нее. Вообще говоря, Гидеон восхищался поразительной инженерией человеческого скелета. Но лицо - это, как он иногда говорил своим студентам, он бы оформил по-другому. Может быть, оставил немного более твердую, костлявую морду, просто на всякий случай, если бы он отвечал за эволюцию человека.

Повреждение лица было неудачным - кто знал, какие доказательства это могло скрыть?-но сама по себе незначительная. Очевидно, что это был результат повторяющегося, длительного сдавливания, а не внезапной травмы тупым предметом; другими словами, давление грузовика или тяжелого оборудования с течением времени. При погребении череп располагался немного выше, чем остальная часть тела, и как раз там, где по нему должны были проехать правосторонние шины грузовика по пути с дороги на парковку и шины левой стороны на обратном пути. Восемь или десять лет этого было больше, чем она могла выдержать.

Правая локтевая и лучевая кости (две кости предплечья) также были сломаны, но они были сломаны, а не раздавлены. В отличие от перелома таза, сломанные края были такого же гравийного цвета, как и остальная часть скелета. Это наводило на мысль, что они уже были сломаны, когда тело хоронили. И не очень задолго до этого, потому что не было никаких признаков заживления. Конечно, это мало что доказывало, потому что в течение шестнадцати или семнадцати дней после перелома кости не было никаких признаков заживления. Просто взглянув на поверхность перелома, вы обычно не сможете определить, произошел ли перелом за две недели до смерти или за две секунды до.

Но в этом случае, подумал Гидеон, выход был. И его вывод заключался в том, что две секунды - это примерно то, что нужно.

“Похоже, с тобой покончено”, - сказал Каравале.

Гидеон подпрыгнул. Как всегда, он был глубоко погружен в свою работу, и то, что Каравале подошел и встал у него за спиной, поразило его. “Вот-вот”. Он повернул голову и прищурился на солнце. “Мне бы не помешало несколько дюжин пакетов, чтобы поместить все это барахло, и маркировочная ручка, чтобы наклеить на них ярлыки. Как только они окажутся в морге, их нужно будет очистить, прежде чем я приступлю к серьезному обследованию ”.

“И сколько времени это займет, уборка?”

“Остаток дня”, - сказал Гидеон с усталым вздохом.

“Это неприятно? Тебе что-то не нравится делать?”

“Скучный, а не неприятный. Это просто тяжелая работа ”.

“Могу я попросить кого-нибудь помочь тебе с этим?”

“Ты можешь попросить кого-нибудь сделать это”, - сказал Гидеон, ухватившись за этот шанс. “Мне потребовалось бы около пяти минут, чтобы показать ему, как”.

Каравале кивнул. “Хорошо, я дам тебе Фасоли”.

Гидеон одарил его благодарной улыбкой. “Замечательно”. Он осторожно поднялся на ноги, довольный, что не услышал никаких крик-краков со своих коленей. “Вы также захотите, чтобы кто-нибудь просеял гравий здесь, внизу, после того, как кости будут удалены. Я бы взял ее прямо на дно канавы. Никогда нельзя сказать, что ты найдешь ”.

“Я знаю. Такая, как пули, например. Когда они остаются в теле, они могут выпадать в почву по мере разложения тканей, впитываясь в нее с течением времени ”. Он показывал Гидеону, что он тоже кое-что знает о такого рода вещах.

“Это достаточно верно, но в данном случае я не думаю, что вы найдете какие-либо пули”.

“И с чего бы это?”

“Я не думаю, что в него стреляли”.

Каравале нахмурился. Он перевел взгляд с Гидеона на кости и обратно. “Извините меня, но не рановато ли делать такое предположение? Только потому, что на скелете нет пулевых ранений, из этого не следует, что не было никакой стрельбы. Пуля, она могла пройти через его горло, или между ребер, или, или ...

“Конечно, только орудием убийства был не пистолет”.

“Не пистолет”.

“Нет”.

Ну, возможно, нет, но Гидеон предавался тайному пороку и спорту судебной антропологии: игривому ошеломлению умов больших и малых полицейских. С профессиональной точки зрения, он немного превысил то, в чем был уверен, что, по общему признанию, достойно порицания, но тогда он только что провел более двух часов, стоя на коленях на острых камнях (наколенник помог, но не настолько сильно после первого часа), сгорбившись над кучей заплесневелых костей и вдыхая гравийную пыль под все более теплым солнцем, в то время как Каравале провел большую часть время, проведенное стоя, а иногда и сидя на складном стуле, в приятной тени близлежащего леса, отдавая приказы и наблюдая за работой других людей. В таком случае, Гидеон чувствовал, что заслужил простую награду в виде наслаждения выражением своего лица. Или выражения, если быть более точным, по мере того, как они менялись от недоумения к сомнению, к откровенному скептицизму.

“Что ты тогда мне хочешь сказать? Что ты нашел оружие?” Его глаза метались по окрестностям, ища что-то, что Гидеон мог обнаружить и разложить на гравии.

“Нет”.

“Но ты думаешь, что знаешь, что это было”. Он начинал проявлять некоторое нетерпение.

“Нет, не совсем. Вроде того.”

Каравале вздохнул. “Не совсем. Вроде того. Тогда на костях есть следы или нет? Раны?” Его глаза снова прошлись по скелету. “Раздробленный череп?”

“Нет, я уже говорил тебе, это произошло со временем. Нет, я пока не нашел никаких следов на костях; то есть ничего, что могло бы идентифицировать оружие. Может быть, позже.”

“Тогда не могли бы вы рассказать мне, как, черт возьми, вы ...” Нетерпеливый порыв воздуха с шипением вырвался из широких ноздрей Каравале. “Послушай, у меня нет времени...”

Гидеон смягчился. На самом деле он не хотел злить Каравале. Кроме того, с него было достаточно, и он начинал чувствовать себя немного виноватым. Но только немного.

“Взгляни на это, ладно?” - сказал он, наклоняясь, чтобы коснуться сломанной правой локтевой кости и лучевой кости ручкой ложки. Переломы были рядом друг с другом, примерно на трети пути вниз от локтя. “Это то, на что я только что смотрел. Эти переломы - они не новы. Они произошли как раз во время смерти. Я бы сказал, очень близко ко времени смерти ”.

“Потому что нет разницы в цвете, верно”.

“Ну, не только это...”

“Но откуда вы знаете, что они не были сломаны сразу после его смерти, во время похорон, скажем, в результате несчастного случая с лопатой? Не похоже, что их трудно сломать ”.

“Нет, их было бы достаточно легко сломать, но факт ...”

“И всякий раз, когда они нарушались - до, после, во время, что угодно - мне трудно понять, какое отношение они имеют к тому, был он застрелен или нет ”.

“Дай мне шанс сейчас”, - сказал Гидеон, смеясь. “Я пытаюсь объяснить”.

“Давно пора”, - проворчал Каравале, но он улыбался.

Теперь, когда полковник стал заинтересованной аудиторией, Гидеон указал, что раздробленные концы костей предплечья не прилегали друг к другу, как можно было ожидать. Вместо этого нижние половины локтевой кости и лучевой кости поднялись на пару дюймов над их верхними половинами. Это, объяснил он, был почти верный признак того, что перелом произошел, когда человек был еще жив. Когда живые мышцы руки забились в конвульсиях от шока, а стабильность, обеспечиваемая самими костями, внезапно исчезла, два сегмента каждой кости были стянуты вместе и натянуты друг на друга.

“Я понимаю”, - сказал Каравале, кивая. “Это очень интересно”.

“И если вы внимательно посмотрите на то, как произошло расщепление в местах переломов, вы также сможете определить направление удара”. Он предложил Каравале позаимствованную лупу, которая попробовала, но через несколько секунд он вернул линзу, покачав головой.

“Я поверю тебе на слово насчет осколков, но позволь мне угадать направление удара”. Он поднял левую руку, как бы прикрывая глаза предплечьем, и пальцами другой руки похлопал себя по руке на несколько дюймов ниже локтя.

“Вот”.

Гидеон кивнул. Каравале похлопал себя по локтевой стороне - мизинцу - предплечья. Это было классическое расположение перелома, возникающего, когда человек вскидывал руку, чтобы защититься от нападения, - так называемый “перелом дубинки”.

“И о чем это мне говорит...” Начал Гидеон.

“Это говорит вам о том, - медленно произнес Каравале, - что крайне маловероятно, что в него стреляли. Потому что, если бы у убийцы был пистолет, он бы просто взял и застрелил его, верно? Зачем ему было нападать на него каким-то другим предметом? Это твои рассуждения?”

“Это мое рассуждение”.

Каравале, который становился все более поглощенным, несколько раз задумчиво кивнул. “Ну, я думаю, ты кое-что придумал”.

Гидеон чувствовал себя так, словно только что прошел испытание. Но тогда, как и Каравале. Это сработало в обоих направлениях. Этот человек быстро учился. Он сразу все понял, взял основную идею и действовал с ней.

“Итак, вот что мы думаем, что знаем о нем”, - сказал Каравале несколько минут спустя. Они были в двадцати ярдах от места захоронения, сидели в режиссерских креслах из фургона, в тени тихо шелестящих тополей. Неподалеку бригада криминалистов тоже сделала перерыв, растянувшись на земле, покуривая и оживленно обсуждая тонкости футбольного матча, прошедшего накануне вечером.

“У нас есть захоронение, которое находилось там, возможно, десять лет ...”

“Очень приблизительно. Плюс или минус пять.”

“Взрослый мужчина, пятидесяти или более лет...”

“Пусть будет шестьдесят или больше”, - перебил Гидеон. Он повысил свою оценку, поскольку получил лучшее представление об обширной пористости и истончении, которые можно было обнаружить в костях. Лопатки, в частности, показали атрофию и деминерализацию, которые он ожидал бы увидеть у семидесятилетнего мужчины. “Кроме того, он был довольно маленьким парнем и легкого телосложения”.

“Легкого телосложения… ты имеешь в виду худую? Не толстая?”

“Нет, нет способа отличить жир от худобы по костям. Я имел в виду легкую мускулатуру, то, что мы называем ‘грацильным’. Я не знаю, как это называется по-итальянски.”

“То же самое”, - сказал Каравале. “Грациозный”. Грах-чи-лэй.

“А, грацие, Ваккари”, - сказал он одному из своих людей, который принес банки "Кола Лайт" для него и Гидеона. Откупорив одну, он поудобнее устроился в кресле. “Хорошо, для ознакомления: шестьдесят или больше, мужчина, легкого телосложения, вероятно, убит тупым предметом ...”

“Нет, не обязательно прямолинейная”, - сказал Гидеон. Он напрягал сведенные судорогой мышцы шеи, запрокидывая голову назад и поворачивая ее из стороны в сторону, наблюдая за движением ветвей деревьев на фоне ярко-синего неба. “Это мог быть и острый инструмент; даже нож”.

“Нож? Ты имеешь в виду, что нож мог вот так перерезать кости? Обе кости?”

“Нет. Но помните, это был хрупкий старик, а лучевая и локтевая кости изначально тонкие. Допустим, он вскинул руку, пытаясь отразить нападение с ножом. Его предплечье могло быть сломано просто от силы руки другого парня ”.

“Да, все в порядке”.

“Но я надеюсь, что это был не нож. Есть слишком много способов убить кого-то ножом, не оставив следа на скелете. Я надеюсь, что его убили чем-нибудь более грубым - топором или дубинкой.”

Каравале тихо рассмеялся. “Странно на что-то надеяться”.

“Я только имел в виду...” Гидеон покачал головой и отпил из банки. Это было слишком сложно объяснить. В любом случае, Каравале знал, что он имел в виду: не то, чтобы он желал, чтобы этого человека или кого-либо еще зарубили топором или ударили стальной трубой, но только то, что - поскольку дело уже было сделано и он все равно был мертв - было бы неплохо, если бы оружие было такого рода, которое оставило бы какие-нибудь улики и, возможно, дало бы пару зацепок.

Тем не менее, Каравале был прав. На это было чертовски трудно надеяться. Но с другой стороны, такого рода работа меняла твой взгляд на вещи.

“Есть ли что-нибудь еще, что ты можешь мне сказать на этом этапе?” - Спросил Каравале. “Чтобы помочь опознать его?”

“Ну, я почти уверен, что он хромал”, - сказал Гидеон.

“Хромал”. Каравале склонил голову набок и посмотрел на него. “Это так?”

“Да, на большей части головки правой бедренной кости асептический некроз, вероятно, бессосудистого происхождения ...”

Каравале поднял обе ладони и покачал головой. Его английский, каким бы беглым он ни был, имел свои пределы, и Гидеон не имел ни малейшего представления о том, как сказать это по-итальянски. Он поставил свою колу на землю и встал. “Давай, я тебе покажу”.

ОДИННАДЦАТЬ

В тот самый момент, когда Гидеон и Каравале поднялись со своих стульев, примерно в пяти милях к югу, в Стрезе, Леонора Фучини расставляла вращающиеся подставки для открыток перед своим сувенирным магазином на Виа Болонгаро. Она нервничала, думая о том, чтобы позвать Давиде из табачной лавки по соседству и сделать что-нибудь с неопрятным юнцом, который рассматривал витрину с зонтиками в ее окне, когда она приехала двадцать минут назад, и который все еще был там. Двадцать минут пялился на четыре клетчатых складных зонтика на полке. Он был грязный - она уловила его запах, когда впервые прошла мимо по пути сюда - и слегка покачивался вперед-назад. Он был на наркотиках, в этом нет сомнений, или, возможно, приходил в себя после пьянки предыдущей ночью. В любом случае, она не хотела, чтобы он был там. Он отпугивал клиентов, и он пугал ее. Она даст ему еще две минуты, а потом позвонит Давиде.

Но как только она вернулась в магазин, он, спотыкаясь, вошел вслед за ней с растянутой улыбкой на лице. Его глаза были пугающе пустыми. Она напряглась и попятилась к стойке, ее руки были подняты перед ней.

На нем была футболка с надписью "ГУТИ И РЫБА-ИГЛОБРЮХ". “Это

... ” сказал он хрипло, раскачиваясь так сильно, что ему пришлось опереться на стойку. Его речь была невнятной, глаза лишь наполовину открыты. “Это полицейский участок?”

“То, на что мы смотрим, - это головка бедренной кости”, - сказал Гидеон Каравале, указывая на шаровидную вершину бедренной кости, “шар”, который помещается в чашеобразную “впадину” бедра. Он поднял правую бедренную кость с ее места в гравии, чтобы показать Каравале. “И если вы сравните его с другим, вы можете увидеть, что у него такой нездоровый, сморщенный, осунувшийся вид. Это потому, что это была мертвая кость, не живая; она не получала никакого кровоснабжения. Это было бы больно, и это определенно сделало бы его хромающим, возможно, он пользовался тростью или даже передвигался в инвалидном кресле. Судя по всему, так было десятилетиями, может быть, с тех пор, как он был ребенком ”.

“Детская болезнь?”

“Возможно, но я сомневаюсь в этом. Большинство заболеваний, которые могли бы вызвать это, были бы двусторонними; то есть ...”

“Две стороны”, - сказал Каравале. “Да, да, я знаю”.

“Прости. Да, две стороны. Но левая здорова. Поэтому я думаю, что это был несчастный случай, вероятно, падение, в результате которого сломалась шейка бедра. Это та часть ”. Он постучал по диагональному отрезку кости длиной в два дюйма, который соединял головку с бедренной костью. “Это нередкая травма, особенно в детском возрасте, и если это серьезный перелом, то могут разорваться кровеносные сосуды, идущие к головке бедра. И когда это происходит, вот что вы получаете: асептический некроз головки бедренной кости ”.

Каравале провел пальцем по шейке бедренной кости. “Я не могу точно сказать, где она была сломана”.

“Я тоже не могу. Рана восстановилась сама по себе, и я пока не нашел никаких признаков настоящего перелома. Если это действительно старая поломка и ее правильно вправили, может не быть никаких признаков. Или это мог быть стрессовый перелом, и в этом случае там могло больше не на что смотреть. Посмотрим позже, когда смоем эту грязь. Но шея намного толще и грубее, чем должна быть, и это то, что происходит с поврежденной костью, когда она заживает сама. Посмотри на левую для сравнения.”

Каравале так и сделал. “Гра-чи-лэй”, - сказал он через мгновение.

“Именно”.

Каравале теперь потерял интерес к бедренной кости и опустился на колени, чтобы заглянуть в пустую ротовую полость черепа, между раздробленной верхней и нижней челюстями. Он выпрямился и отряхнул гравийную пыль с колен: “Это правда, не так ли, что тело можно идентифицировать - я говорю об абсолютной уверенности - по результатам стоматологического исследования его зубов?”

“Конечно. Итак, мы попросим ваших людей сделать несколько фотографий зубов крупным планом, а я составлю схему, которую можно будет разослать по округе. Этому парню прооперировали несколько зубов, и любой стоматолог должен быть в состоянии распознать его собственную работу ”.

“Верно. Хорошая.” Каравале, казалось, едва слушал. “Превосходно”.

“Я не уверен, что ты понимаешь, Туллио. Идентификация сама по себе проста ... как только вы найдете подходящего стоматолога. Хитрость в том, чтобы найти подходящего стоматолога. Где ты вообще начнешь искать?”

“Полковник?”

Каравале повернулся. Это был сержант в форме. “Да, Рокка?”

Рокку распирало от возбуждения. “Они нашли его, мальчика де Грациа”.

“Живой?”

“Да, живой! Он только что зашел в магазин в Стрезе. Его накачали наркотиками, он думал, что это полицейский участок. Очевидно, они выпустили его из машины неподалеку, и он пошел пешком ...”

“Он не ранен?”

“Я так не думаю. Просто накачан наркотиками. Он...”

“Где он сейчас?”

“В магазине, полковник. Это произошло всего минуту назад. Только что поступил звонок.”

“Все в порядке”. Каравале уже быстро шел к своей машине. “Я хочу, чтобы его отвезли в больницу, чтобы его осмотрели. Я сам буду там через десять минут. И я хочу, чтобы его отцу позвонили и сообщили. И-о.” Запоздалая мысль. Он оглянулся через плечо. “Гидеон, ничего, если ты позже вернешься в Стрезу на фургоне? С костями?”

“С костями все в порядке. Мне все равно нужно еще немного сделать. И привет - я рад, что с парнем де Грация все в порядке, ” крикнул он, но Каравале уже был в машине, перегнувшись через руль и заводя двигатель.

К 11 часам утра кости были упакованы в пакеты, снабжены этикетками и упакованы, готовые к отправке в морг, который находился в больнице в Стрезе, которая, как оказалось, находилась на Виа де Мартини, всего в двух кварталах от отеля Primavera. Гидеон, ехавший вместе с ними в фургоне, проследил за тем, чтобы их доставили в целости и сохранности, сделал перерыв, чтобы привести себя в порядок в отеле и пообедать среди живых и дышащих в одном из ресторанов отеля на Корсо Италия, купил несколько необходимых принадлежностей для судебно-медицинской экспертизы и вернулся пешком в больницу.

Там он нашел капрала Фасоли, ожидавшего его. Один из самых молодых офицеров, он, казалось, искренне интересовался костями и уделял пристальное внимание, когда Гидеон демонстрировал на некоторых пястных костях, как это должно быть сделано. Каждую косточку нужно было чистить только пальцами и маленькой малярной кисточкой или мягкой зубной щеткой, которую предоставил Гидеон, при необходимости используя воду или ацетон, чтобы удалить засохший налет. Если какая-либо из прилипших тканей оказывалась неподатливой, с ней следовало предоставить дело Гидеону. О пятнах можно было не беспокоиться . Самое важное, помимо того, что старались не чистить слишком энергично, особенно там, где были ссадины или поломки, было соблюдать осторожность, чтобы ничего не потерять. Если кости мыли в раковине, это следовало делать на подносе с сетчатым дном, который он принес. Когда уборка была закончена, кости должны были быть разложены на бумажном полотенце на одном из столов для вскрытия, чтобы высохнуть за ночь, а утром Гидеон расположит их в анатомическом порядке и приступит к работе.

Фасоли, который уже закатал рукава, энергично кивнул, горя желанием начать. Он прекрасно понял. Для меня было честью помогать знаменитому детективу делле Осса. Хотел бы профессор, чтобы он попытался сам расположить кости в правильном анатомическом положении? Он наверняка мог бы найти учебник анатомии здесь, в больнице, и это была задача, которую он хотел бы попробовать.

Несмотря на природный энтузиазм Фасоли, Гидеон не чувствовал никакой вины за то, что оставил его заниматься уборкой, и в половине второго дня он счастливо сидел на траве на солнышке, поедая мортаделлу и панини с помидорами и сыром с Филом и Джули (по его подсчетам, отсутствие завтрака давало ему право на два обеда) в кемпинге Costa Azzurra, гигантском кемпинговом поселке на берегу озера недалеко от Фондоточе, между Стрезой и Гиффой. Как и планировалось, группа любителей педалей и паддла приехала пораньше, чтобы посетить маленькую каменную ораторию Святого Джакомо, которая, как говорят, относится к римским временам, и отдохнуть днем, прежде чем отправиться на двухдневную велосипедную экскурсию к озеру Орта на следующее утро.

“Оставляю это вам”, - сказала Джули с притворным изумлением, когда он закончил рассказывать им о событиях последних нескольких часов. “Приезжаю в Италию на каникулы и заканчиваю тем, что выкапываю скелет из неглубокой могилы в лесу. Потрясающе.”

“Думаю, просто еще один навык”, - сказал Гидеон.

“Но это действительно отличные новости об Ахилле”, - сказал Фил. “Я начал волноваться, когда он не появился”.

“Как и все остальные. Каравале выглядел так, как будто кто-то только что снял стофунтовый груз с его плеч, когда ему сказали ”.

“Кстати о дьяволе”, - сказал Фил, указывая подбородком.

Гидеон, проследив за его взглядом в сторону парковки, был удивлен, увидев, как сам Каравале вылезает из своего черного "фиата" и оглядывается вокруг, прикрывая глаза рукой, очевидно, в поисках кого-то. Что касается того, кто это мог быть, не было никаких сомнений. Гидеон дал ему маршрут группы на случай, если возникнет какая-либо причина найти его. “Будь я проклят”, - сказал он и встал на одно колено, чтобы помахать. “Туллио, сюда!”

Фил и Джули посмотрели на него. “Туллио?” - спросил Фил. “Мой, мой”.

Каравале, не заметив их, направился в сторону офиса на территории лагеря, вызвав волну обеспокоенных взглядов со стороны видевших его отдыхающих. Он переоделся в свою форму, что не удивило Гидеона. На раскопках у него сложилось впечатление, что Каравале чувствовал себя как угодно, только не как дома в джинсах и рубашке поло. И не без оснований: элегантная, хорошо сшитая униформа - особенно с погонами - многое делала для такого коренастого типа с широкими плечами, как Каравале.

Они догнали его на ступеньках офиса log cabin, но шумно работающий на холостых оборотах туристический автобус с дизельным двигателем в нескольких ярдах от них отвез их обратно на лужайку, чтобы поговорить.

“Как дела у Ахилла?” - Сразу спросил Фил.

“Примерно так, как ты и ожидал. Взбалмошный, грязный, но это почти все, если не считать наркотизации. Они обращались с ним довольно хорошо, по-видимому.”

“Он смог тебе что-нибудь рассказать?”

“Не так уж много. Он все время был в палатке; они так и не выпустили его ”.

“Палатка?” - Спросила Джули. “Ты имеешь в виду, что они держали его снаружи?”

“Нет, он уверен, что это было в помещении. Палатка внутри какого-то здания. Но он понятия не имеет, где.”

“А как насчет описаний?” - Спросил Гидеон. “Он успел на них взглянуть?”

Каравале покачал головой. “На одном из мужчин не было маски, когда они похитили его, но он был слишком напуган всей этой стрельбой, чтобы иметь четкие воспоминания о нем. Он был ‘большим’, это все, что он может вспомнить. Это не очень помогает.”

“Кто бы не был в ужасе?” - Спросила Джули. “Бедный ребенок”.

“Как насчет позже?” - Спросил Гидеон. “Он никогда их не видел?”

“Позже, когда бы они ни приходили, они заставляли его сначала надеть повязку на голову - что-то вроде эластичного бинта. Он думает, что их было двое, оба мужчины, но, может быть, трое. Я начинаю задаваться вопросом, не мог ли он быть накачан наркотиками - во всяком случае, успокоительным - все это время. Он говорит, что так не думает, но я не так уверен.”

“Значит, тебе не на что опереться, не так ли?”

“Много?” Каравале рассмеялся. “Ты, должно быть, видишь что-то, что я пропустил. Я не думал, что мне есть на что опереться ”.

“Ну, главное, что он вышел и с ним все в порядке”, - сказал Фил, как обычно указывая на светлую сторону. “Он сейчас дома?”

“О, конечно, со своим папой и его любящей семьей. Они все суетятся вокруг него, он очень счастлив. На Изола де Грация все хорошо.” Он раскачивался взад-вперед на ногах, засунув большие пальцы за пояс своего ремня Сэма Брауна.

Что-то здесь смешное, подумал Гидеон. Каравале выглядел слишком довольным собой. Без сомнения, он испытал облегчение от того, что Ахилл выбрался из этого живым, но в то же время теперь он был полицейским с большим незакрытым делом на руках, и ему некуда было с ним идти; не было видно ни одной зацепки. По опыту Гидеона, это обычно выводило копов из себя.

“У тебя на уме что-то еще, Туллио?” - Спросил Гидеон.

“Что-то еще?” Он притворился, что думает. “О, да, верно, чуть не забыл. Те останки, с которыми ты был так любезен помочь разобраться этим утром? У нас есть их положительная идентификация ”.

Гидеон был поражен. “Но… Я покинул Фасоли с ними менее двух часов назад. Они еще даже не могут быть чистыми. Как ты...”

“Ну, я сделал то, что ты мне сказал. Я получил удостоверение личности по зубам ”.

“Но как, как ты...”

“Мы нашли его дантиста и спросили его”.

“Я понимаю, но как ты мог... Я никогда не составлял никаких графиков, мы не...”

Он остановился на середине предложения. Каравале ухмыльнулся ему, обнажив удивительно идеальный ряд маленьких, квадратных, коричневых зубов. Это была первая широкая улыбка, которую Гидеон увидел на его лице, и это делало его похожим на злобного Купидона. Очевидно, он был не прочь получить удовольствие от собственного небольшого ошеломления.

Достаточно справедливо, немного око за око. “Ладно, я сдаюсь”, - сказал он. “Я совершенно озадачен. Как насчет того, чтобы посвятить меня в то, как тебе это удалось?”

“Это было не так уж трудно. Я решил не ждать твоих графиков. Я просто попросил нашего специалиста по цифровой фотографии сфотографировать челюстную кость с множества разных ракурсов и отправил снимки по электронной почте стоматологу - его офис находится в Милане - и чуть позже он перезвонил со стопроцентно положительным результатом идентификации. Ничего особенного. Все это заняло… о, двадцать минут.”

“Но...”

“Но как нам удалось найти подходящего стоматолога? Это не было проблемой. Видишь ли, я уже был на девяносто процентов уверен, что знаю, от кого эти кости.”

Он переводил взгляд с одного на другого из них, приберегая последний, самый долгий взгляд для Фила. Выражение его лица успокоилось, сменившись с самодовольного на серьезное. “Это останки Доменико де Грация”.

Рот Фила открылся, закрылся и открылся снова. “Domenico de-”

“Твой дядя. Старый падроне. Отец Винченцо де Грация. Мне жаль.”

ДВЕНАДЦАТЬ

Они купили порошкообразный, чуть теплый кофе в торговом автомате на крыльце офисного здания - за все им заплатил большой Каравейл - и отнесли его к затененному столу для пикника рядом с крошечным загоном, в углу которого стоял пузатый ослик с печальными глазами и тихо нюхал свой обед из носового мешка.

Это была хромота, которая была последней подсказкой, объяснил Каравале. Это, и возраст шестидесяти или больше лет, и описание “маленького, изящного”, и то, что оно пролежало в гравии десять лет. Вместе взятые, все это указывало на Доменико.

Фил качал головой. “Я этого не понимаю. Это безумие. Конечно, Зио Доменико хромал и все такое, но он утонул, катаясь на лодке по озеру. Я пришел на поминальную службу. Ты хочешь сказать, что он не утонул?”

“Это именно то, что я говорю”, - мягко сказал Каравале. “Тогда я служил в полиции, но был всего лишь лейтенантом. Я не был офицером, проводящим расследование, но я помню это дело. Твой дядя любил ходить под парусом. Мы иногда видели его лодку на озере, но он никогда не отсутствовал надолго. В тот день, когда он исчез, он ушел рано, и когда он не вернулся к вечеру, все начали беспокоиться. Это был не самый удачный день для плавания; дул сильный ветер, вода была мелкой. Итак, они начали его поиски. Лодку нашли на следующий день, перевернутую на мелководье, на другом берегу озера, недалеко от Порто-Валтраваглии. Вывод казался достаточно разумным: несчастный случай. Но Доменико, его так и не нашли. Так что это так и не было окончательно решено ”.

Глаза Фила были прикованы к бумажному стаканчику, который он вертел в пальцах. “Так что, если это правда, кто-то действительно убил его. Прости, но в это действительно трудно поверить ”. Он посмотрел вверх, почти с вызовом. “Все любили этого парня. Все.”

“Это то, что я бы сказал”, - согласился Каравале.

“Не совсем все, я полагаю”, - сказала Джули.

Гидеон начал задаваться вопросом, что Каравейл здесь делал. Это было неожиданным развитием событий, да, но у него не было причин запрыгивать в свою машину и выезжать прямо оттуда, чтобы рассказать им об этом. Это могло подождать до утра. Это могло бы подождать дольше.

“Э-э, Туллио, я могу что-нибудь для тебя сделать?” - спросил он.

“Ну, да, может быть, теперь, когда ты спрашиваешь. Естественно, я рассказал об этом Винченцо”, - сказал Каравале. “Он попросил меня снова приехать на остров, чтобы поговорить с семьей - боюсь, еще один проклятый совет. Лодка заберет меня в три ”.

“И?”

“И я надеялся, что ты мог бы пойти со мной”.

“Я? Почему?”

“Они будут задавать вопросы об останках. Я не знаю, как на них ответить ”.

“Но что я могу им сказать? Подожди, пока я не присмотрюсь к ним серьезно и не узнаю что-нибудь - завтра, послезавтра.”

“Я был бы признателен, если бы ты пошел со мной сегодня”.

“Ну... конечно, если хочешь, но я не знаю, что я могу им сказать”.

“Намного больше, чем я могу”, - сказал Каравале. “Тогда не могли бы вы встретиться со мной на полицейском участке в Стрезе в три? Через час с этого момента?”

“Я буду там”.

“Черт, ” сказал Фил, “ я бы тоже очень хотел там быть. Я все еще не могу в это поверить. И я хотел бы увидеть Ахилла, посмотреть, как у него дела ”.

“Тогда пойдем”, - сказал Каравале. “Я уверен, что они были бы рады заполучить тебя”.

“Не могу”. Фил отодвинул свой нетронутый кофе. “Я должен доставить группу на ораторию через час. Это по расписанию. И потом, есть о чем позаботиться - подготовить велосипеды ...”

“О, продолжай”, - сказала Джули, “в такое время, как это, ты принадлежишь своей семье. Я могу позаботиться обо всем здесь. Небеса свидетели, мы уже достаточно раз все обсуждали ”.

“Да, но...”

“Давай, позволь мне отработать свою плату”.

Он сдался с неохотным, но благодарным вздохом. “Огромное спасибо, Джули”.

“Ты не получаешь никакой платы”, - заметил Гидеон.

Она рассмеялась. “Тогда позволь мне отрабатывать свое содержание”.

Каравале посмотрел на часы и встал. Он, казалось, испытал облегчение. “Хорошо. Тогда увидимся с вами обоими в три.”

Поездка до Стрезы займет не более десяти минут, что дает Филу и Гидеону три четверти часа до того, как им нужно будет уезжать. Фил немедленно начал обсуждать логистику с Джули. Небрежный в своих личных делах дома - на любую встречу он мог опоздать по крайней мере на двадцать минут - он проводил свои экскурсии с почти фанатичным вниманием к деталям, и Джули продержалась около пяти минут, прежде чем взорваться.

“Я смотритель парка, ты знаешь? Я имею дело с медведями, и кугуарами, и пьяницами, и враждебно настроенными байкерами. Я думаю, что, вероятно, смогу справиться со всем, что здесь происходит. Так что проваливай, я обо всем позабочусь ”.

Гидеон улыбнулся. Она была милой, когда злилась, и еще симпатичнее, когда притворялась, что злится.

Фил немедленно вскочил. “Извини, я немного увлекся”.

“Я скажу”, - пробормотала Джули.

“Просто дай мне переодеться”, - сказал он Гидеону и убежал в палатку на платформе, которую он делил с тремя другими мужчинами.

Тридцать минут спустя он появился. “Извини за это, подумал, что мне следует принять душ. Я становился немного неряшливым ”.

Они смотрели на него целых десять секунд, прежде чем Джули заговорила. “Прими душ, и надень чистую одежду, и сбрей бороду, и...” Ее глаза сузились. “Ты сделала себе стрижку?”

“Я просто немного подстриг ее”, - сказал он, одним из своих самых неуклюжих пожатий плечами. “Знаешь, чтобы проявить немного уважения”. Он поежился под их продолжающимся пристальным взглядом. Его лицо было розовым. “Итак, я убрался. Что, это большое дело? Гидеон, давай, пойдем уже.”

Заседание совета, по причинам, которые Гидеон не мог понять, проходило в душной маленькой комнате без окон на в остальном просторной и элегантной вилле. Он видел картины мастеров семнадцатого и восемнадцатого веков на стенах коридора снаружи - он узнал Тициана, Рубенса, Веласкеса или, по крайней мере, их школы. Но эта мрачная маленькая комната, казалось, была выбрана из-за уродства и дискомфорта. Окруженный рядами мрачных семейных портретов, некоторые из которых были грамотно нарисованы, большинство нет, и окруженный живыми членами клана де Грация, он сидел на удивительно неудобном, деревянный стул с твердой спинкой, на котором чувствуешь себя чужаком на интимном семейном собрании. Освещение исходило от единственной старинной подвесной лампы, которая была переведена на электричество и теперь имела четыре неприятно ярких лампочки в форме свечи. Сиденья, некоторые из них стулья, несколько тяжелых сундуков, но все они выглядели такими же неудобными, как и у него, были расставлены вдоль всех четырех стен, оставляя открытым пятифутовый квадратный дощатый деревянный пол в центре.

Включая Гидеона, в комнате было одиннадцать человек, обязательно плечом к плечу. Справа от него был Фил, а по другую сторону от Фила - стройная женщина с мягким голосом, чье имя Гидеон не расслышал, когда Винченцо для проформы представил его друг другу. Фил ранее проинформировал его о том, кто, вероятно, будет там, но если она и упоминалась, Гидеон этого не помнил.

Прямо напротив него сидел старый Козимо де Грация в своем старомодном костюме и накрахмаленной белой рубашке, застегнутой доверху, но на этот раз без галстука. Закрыв глаза, он сидел, погруженный в мысли или в мечты, его покрытые венами, покрытые пятнами руки покоились на серебряном набалдашнике трости в виде львиной лапы и чайного бутона, подбородок с козлиной бородкой покоился на костяшках пальцев, а Бакко спал и храпел у него между ног. В кресле рядом с ним сидел помятый, дородный мужчина в очках возраста Козимо, который держал в зубах незажженную, наполовину выкуренную сигару. Это, по словам Винченцо, был доктор Джанлуиджи Луццатто, который был врачом и ближайшим другом Доменико де Грация и все еще оставался врачом Козимо, хотя в остальном отошел от практики. Он наносил один из своих визитов два раза в неделю к Козимо, который в течение двух десятилетий отказывался обращаться к более молодому, более современному врачу, и пациент пригласил его в консилиум из уважения к его давним отношениям с семьей де Грациас. Это было не совсем по правилам, но Винченцо всегда предоставлял Козимо некоторую дополнительную свободу в вопросах семейного протокола. Как Козимо, доктор Луццатто был одет в темный старомодный костюм, включая галстук и даже забрызганный табачным пеплом жилет. В отличие от Козимо, ему каким-то образом удалось придать им такой вид, как будто он спал - и ел - в них два дня.

Фил посмотрел на него, указал пальцем и выпалил: “Вы доктор Луццатто! Я помню тебя!”

“Я польщен”.

“Когда я был маленьким, ” сказал Фил, “ я имел в виду совсем немного… ты нес меня через... это был больничный коридор? Там были скамейки, белые стены...”

Луццатто удовлетворенно кивнул. “Ты прав. Это было в Милане. Институт Гаэтано Пини. Тебе не было и пяти. Долгое время, чтобы помнить операцию ”.

“Я не помню никакой операции, я просто помню, как меня несли. В твоих объятиях. Я плакал… ты думал, что я испугался, но я был смущен. Я был в нижнем белье, и там были все эти женщины ... ”

“Это было бесчувственно с моей стороны”, - сказал Луццатто, улыбаясь и прикладывая руку к сердцу. “Я смиренно приношу извинения”.

Вдоль той же стены, что и Луццатто, сидя вместе на сундуке и выглядя как мужско-женская версия Траляля и Трулялихи, сидели тетя Фила, Белла Барберо, и ее муж Базилио. С другой стороны, она могла быть его двоюродной сестрой; Фил не был уверен. Если Гидеон правильно помнил, приветливый, болтливый Базилио был офицером в строительной фирме Винченцо.

Вход в комнату был на стене справа от Гидеона, проем без дверей, по обе стороны от которого стояли единственные два стула с подлокотниками, подобранный по цвету набор кресел с высокими спинками, похожих на трон, с резными готическими спинками. В одном сидел Винченцо, в другом Каравале, словно правящие монархи, ожидающие, когда их двор устроится.

Двое оставшихся людей, худощавый, кисловатый, недовольного вида Данте Галассо и поразительная, но не менее кисловатая Франческа де Грация Галассо, сидели вдоль оставшейся стены, рядом друг с другом, но так далеко друг от друга, как позволяло пространство. Данте, по словам Фила, был пылким и красноречивым профессором-марксистом в Болонье много лет назад, но где-то на этом пути он перестал называть себя коммунистом и плавно превратился в “постмодерниста”, очевидно считая, что это больше соответствует времени. Его грозная жена Франческа - сестра Винченцо - была одновременно финансовым директором Aurora Costruzioni и фактической хозяйкой поместья де Грация, кем-то, мрачно предупредил Фил, с кем было бы неплохо не становиться не на ту сторону.

Гидеон надеялся взглянуть на Ахилла де Грация, но мальчик предпочел остаться в своей комнате. Фил поднялся к нему и сообщил, что с ним, похоже, все в порядке, но он был заметно неуверенным и подавленным. “Сомневаюсь, что это надолго, ” сказал Фил, “ но мы всегда можем надеяться”.

“Что ж, тогда, похоже, мы все в сборе”, - заметил Базилио Барберо, когда процесс урегулирования затянулся для него слишком надолго. “Готов начать, а? Когда я провожу конференцию на работе, я беру за правило начинать точно по графику. В противном случае, видите ли, те, кто приходит поздно, вознаграждаются тем, что собрание начинается с момента их прибытия, в то время как те, кто пришел рано, наказываются тем, что им приходится ждать опоздавших. Таким образом, человек приходит в движение...”

“Да, да, давайте начнем”, - сказал Винченцо. “Полковник?”

Каравейл открылся в официальной обстановке. “Сегодня в 12:45 на земле, принадлежащей строительной компании "Аврора", на горе Зеда, недалеко от места строительства нового загородного гольф-клуба, были обнаружены останки скелета, которые были однозначно идентифицированы как принадлежащие графу Доменико де Грация”.

Изумление. Ужас. За исключением Винченцо, которого проинформировали ранее, они думали, что совет был созван, чтобы поговорить о похищении.

“Гора Зеда?” Сказала Белла Барберо, когда шумиха сразу утихла. “О чем ты говоришь? Это невозможно. В то утро он отправился в плавание. Мы все это знаем. Его лодку нашли на другом берегу озера, в Джерминьяге.” Она произнесла это так, как будто обвиняла Каравале в фабрикации фактов.

“Это была Вальтравалья”, - поправила Франческа Галассо. “Не Герминьяга”.

“Я не понимаю ...”

“Его лодка, да. Его останки - нет”, - сказал Каравале.

“Но что Доменико мог делать на горе Дзеда?” - спросил озадаченный, обеспокоенный Козимо. “К тому времени у него больше не было никакого интереса к строительному бизнесу. Все это было передано Винченцо. Что могло привести его на гору Зеда?”

“Могло ли это быть до того, как была куплена земля?” - Спросил Базилио. “Может быть, это было, когда он рассматривал возможность ее покупки”.

“Нет, нет, мой мальчик. Говорю тебе, к тому времени он уже отошел от подобных дел, разве я не прав, Винченцо?”

“Это правда, дядя. Кроме того, земля уже несколько лет была в нашем владении ”.

“Ты видишь?” Козимо сказал. “Поверьте мне, полковник, я знал своего брата. Как и я, он больше не чувствовал себя свободно за пределами острова. Ему не нравилось покидать ее, кроме как для того, чтобы отправиться в плавание. Зачем бы ему отправляться на гору Зеда?”

“Ах, но можно ли на самомделе когда-нибудь "узнать’ жизнь другого человека?” Данте Галассо спросил - безвозмездно, подумал Гидеон. “Или кто-то просто выбирает свою собственную реальность из сети историй, ‘повествования’, которое каждый из нас конструирует для потребления другим?” Он развел руками и оглядел комнату, улыбаясь, ожидая одобрительных возгласов.

“Мудак”, - проворчал Фил Гидеону, который подумал, что Фил был прав. Его итальянский был недостаточно хорош, чтобы уловить каждое слово, но суть он уловил. Он слышал ту же непрозрачную софистику, или достаточно близко, от академиков-постмодернистов в университете.

Сидящая рядом со своим мужем Франческа закатила глаза и издала болезненный вздох. “Лекция номер триста тридцать четыре”, - сказала она, по-видимому, обращаясь к собравшимся предкам, которые сурово смотрели вниз со стен. “Реальность как социальная конструкция”.

Данте с жалостью посмотрел на нее. “Ha, ha.”

Каравале, беседуя с Галассо, вежливо ответил Козимо. “Мы не верим, что он отправился туда по собственной воле, синьор де Грация. Мы считаем, что его привезли туда или перенесли туда после его смерти и похоронили ”.

“Но...” Это был Базилио, подпрыгивающий от нервной энергии, его розовое лицо сияло. “Но-но это должно означать ... Разве это не означает, что кто-то, должно быть, убил его?”

Данте, очевидно, один из тех заядлых болтунов, которые либо не замечали, что другие люди не обращают внимания, когда он говорит, либо им было все равно, рассмеялся. “Какая привилегия видеть такой проницательный ум за работой, а, доктор?” сказал он доктору Луццатто, сидящему за углом от него.

Луццатто, усиленно жуя свою сигару, взглянул на него без комментариев, затем вернул свое внимание Каравале.

Краем глаза Гидеон заметил, как пухлая грудь Беллы Барберо вздымается от негодования, когда она собирала все свои силы, чтобы защитить своего мужа. Но пара нервных, успокаивающих похлопываний по руке от Базилио успокоили ее.

“Я улавливаю здесь один или два резких оттенка?” Гидеон прошептал Филу.

“Всегда”, - радостно согласился Фил.

“Мы исходим из этого предположения, синьор Барберо”, - сказал Каравале. “На сегодняшний день дело возобновлено как расследование убийства”.

“Наконец-то”, - многозначительно сказал Винченцо. Он тоже явно кипел из-за чего-то, и так было с того момента, как они увидели его ожидающим в доке, чтобы встретить спуск на воду.

Каравале посмотрел на него. “Прошу прощения?”

“Я все время думал, что мой отец стал жертвой нечестной игры”.

Каравале уставился на него. Ему не нравится, когда его вот так удивляют, подумал Гидеон. И ему особенно не нравится это на людях. “И почему именно это?” он спросил.

“Мой отец был благоразумным человеком. Он знал, что не был опытным моряком. Когда он плавал, то с компаньоном, часто со мной. Почему однажды он пошел один, никому не сказав? Почему он ушел так рано, пока никто не встал? Это не было его обычной практикой. Почему он выбрал день, когда вода была неспокойной?” Он покачал головой. “Это имело мало смысла тогда, имеет мало смысла и сейчас”.

Бормоча больше себе, чем кому-либо другому, доктор Луццатто заговорил, раскуривая толстую сигару. “Не так, не так. Когда ему нужно было о чем-то подумать, принять какое-то решение, он шел один. Это прояснило его разум ”.

“Время от времени, да...”

“И в тот день, ” тяжело продолжил Луццатто, нахмурившись, его взгляд был устремлен внутрь себя, - я могу сказать вам точно, что ему действительно нужно было обдумать что-то важное”.

“Как бы то ни было, доктор, как справедливо отмечает полковник, его тело найдено не было”. Винченцо сердито повернулся к Каравале. “Как вы думаете, могло бы помочь, если бы карабинеры рассмотрели возможность убийства тогда и там - вместо того, чтобы ждать десять долгих лет после свершившегося факта?”

“Что могло бы помочь, - выпалил в ответ Каравале с поджатыми губами, - так это то, что ты что-то сказал в то время”.

Винченцо агрессивно наклонился к нему. “Я сделал значительно больше, чем просто что-то сказал. Я передал вашему предшественнику список врагов моего отца, людей, которым была выгодна его смерть. Он предпочел не обращать внимания.”

Еще один сюрприз для Каравале. “Вы говорили об этом с полковником Понтьери?”

“Конечно, я это сделал. Посмотри в истории болезни.”

Каравале выглядел так, как будто не мог решить, верить этому или нет. “Давай двигаться дальше”, - сказал он через мгновение.

“Не будете ли вы так любезны, синьор?” Козимо де Грация мягко махал поднятой рукой. Накрахмаленный белый манжет его рубашки соскользнул вниз, и его запястье было похоже на рисунок вскрытия в учебнике анатомии. Под бумажной кожей Гидеон мог разглядеть не только обычные костные ориентиры, но и структуры, невидимые большинству людей: писеобразную форму, бугорок ладьевидной кости, сухожилие разгибателя большого пальца стопы, даже трепетную пульсацию лучевой артерии. Гидеон мог бы пощупать его пульс, что было заметно с другого конца комнаты.

“Я хотел бы спросить полковника, когда будет возможно вернуть нам тело моего брата”, - сказал Козимо. “Я думаю, он перенес достаточно унижений. Я хотел бы видеть его покоящимся со своей семьей здесь, в склепе де Грация ”.

“Я все понимаю, синьор, но профессору Оливеру еще предстоит провести полное обследование. Я уверен, ты понимаешь необходимость ”.

“Я начну утром”, - сказал Гидеон, его первый вклад за день. “Это не должно занять...”

“Я не вижу смысла в дальнейшем обследовании”, - сказала Франческа с заметным жаром. “Чему еще можно научиться? Я должен согласиться с моим дядей. Мой отец был де Грация, графом Савойского дома. К нему следует относиться с уважением. Это оскорбление его памяти, когда чужие люди обгладывают его кости только для того, чтобы удовлетворить какого-то болезненного ...

“Таков закон, синьора”, - сказал ей Каравале. “В таком случае, как это, должно быть вскрытие”.

“Вскрытие костей?” Резкий смех. “Как проводится вскрытие костей?”

Каравале, довольный тем, что сошел с центральной сцены, указал на Гидеона.“Профессор?”

Гидеон воспользовался возможностью выбраться из пыточного устройства, в котором он сидел, и встал - положение, в котором ему также было наиболее удобно читать лекцию, если для этого требовалось чтение лекций.

“Позвольте мне заверить вас, синьора де Грация, ” сказал он на языке, столь же цветистом, как у Козимо, “ что с останками вашего отца обращаются с величайшим уважением. В данный момент их самым тщательным образом чистят” - он предпочел не указывать на это своей старой зубной щеткой Oral-B - “и завтра утром я начну осмотр”.

С помощью Фила и Каравале, которые помогли ему разобраться со словами, с которыми он не мог справиться на итальянском, он объяснил, что он будет искать, и, в простых выражениях, как он будет выполнять эту работу. Обычно основной целью судебно-антропологической экспертизы была помощь в идентификации останков скелета путем определения расы и пола, оценки возраста и роста, а также различения “неметрических факторов индивидуализации”, как их назвали антропологи: признаков прошлых или существующих травм, патологий и связанных со стрессом изменений в костях, которые могли бы выявить занятия или привычки всей жизни.

Гидеон действительно занимался бы этими вещами, но поскольку Доменико уже был идентифицирован по его зубному ряду, его анализ просто предоставил бы подтверждение, которое вошло бы в протокол - важная предосторожность, если и когда состоится судебное разбирательство. Однако его самой важной задачей было бы найти на скелете что-нибудь, что могло бы выявить причину смерти.

Пыльный научный разговор о костях и измерениях, казалось, выбил из них дух. Пока он говорил, вопросов не было, и в течение минуты после того, как он сел, никому нечего было сказать.

“И сколько времени все это займет?” Устало спросил Винченцо.

“Это не должно быть долго. Обычно, не больше дня или около того”, - сказал Гидеон.

“И тогда мы сможем вернуть останки моего отца?”

Каравале ответил ему. “Это зависит. Если профессор Оливер найдет доказательства причины смерти или другую важную информацию, нам, вероятно, придется использовать их в качестве улик. Посмотрим. Но в конце концов они будут возвращены тебе ”.

“Я понимаю”, - сказал Винченцо. “Джентльмены, спасибо вам обоим, что пришли”. Он оглядел комнату. “Есть что-нибудь еще?”

“Только поблагодарить Бога за то, что Ахилл вернулся невредимым”, - прошептал Козимо.

“Если это Бог, на которого мы полагались в этом вопросе”, - сказал Данте Галассо с кривой ухмылкой, “я могу только сказать ...”

“Никого здесь не волнует, что ты можешь только сказать”, - резко сказала Белла Барберо, - “Так почему бы тебе просто не оставить это при себе, хоть раз в жизни?”

“Теперь ты просто подожди одну минуту”, - сказала Франческа, наставив на нее палец с алым ногтем. Критиковать своего мужа самой - это одно; слушать, как это делает ее сводная сестра, не из "де Грация", - это совершенно другое. “Данте имеет право говорить здесь все, что ему заблагорассудится, и если кто-либо в этой комнате не в состоянии ...”

“Так, так, так”, - прощебетал Базилио Барберо, вскакивая и потирая руки, - “Ты посмотришь на время? Клементе к этому времени закончит готовить аперитивы в библиотеке, и я, например, определенно готов к своему. Нет ничего лучше цинара перед ужином, чтобы разогнать желудочный сок. Это не только приятно, но и удивительно полезно для пищеварения, чего многие люди терпят неудачу ... ”

Пока Каравале и Фил обменивались несколькими последними словами с Винченцо, Гидеон ждал снаружи, у начала каменных ступеней, которые вели вниз к причалу, глядя на юг вдоль западного берега озера в сторону Стрезы, видимой только как скопление мерцающих желтых пятен между синевой озера и зеленью гор. Однако через несколько минут, чувствуя на затылке каменный, отраженный взгляд охранника Чезаре, он обошел дом сбоку и вышел в сад для завтрака, где сел за стол, который несколько дней назад делил с Джули. На этот раз не мартышка, но либо тот же белый самец павлина или его брат-близнец снова был на полном обозрении, расхаживая с важным видом на дальнем краю поляны с распущенными хвостовыми перьями, слышно, как они гремят. В нескольких ярдах от него объект его привязанности, унылая зеленая пава, которая не могла быть менее заинтересована, бесцельно бродила, механически ковыряя землю или по-птичьи дергаясь, глядя во все стороны, кроме своего поклонника, который следовал за ней с упрямой, выжидательной, никогда не умирающей решимостью. Тяжелая жизнь, подумал Гидеон. Конечно, если бы у вас был мозг размером с горошину, это, вероятно, не казалось бы таким уж плохим.

“Вот ты где!” - Позвал Фил, обходя здание с передней стороны. “Нам нужно немного побыть здесь. Каравале хочет снова поговорить с Ахиллом ”.

Рядом с ним была женщина, которая сидела рядом с ним внутри. Насколько Гидеон мог вспомнить, она ничего не сказала во время совещания, а просто смотрела и слушала.

“Леа”, - сказал Фил по-английски, когда Гидеон встал со стула, - “Я хотел бы познакомить тебя с моим очень хорошим другом Гидеоном Оливером. Гидеон, это моя кузина Леа Пескалло.”

“Леа Барберо”, - мягко поправила она его, чем Фил выглядел безмерно довольным.

“Сокровище познания”, - сказал Гидеон, чувствуя, что ей не слишком комфортно с английским.

Она улыбнулась, и он осознал, насколько привлекательной она, должно быть, когда-то была. Сейчас ей за сорок, и она выглядела на свой возраст, с усталыми глазами и ртом, и слегка опущенными плечами, в ней все еще была бледная красота девятнадцатого века, которая цеплялась за нее. Она выглядела как женщина того типа, на которой было бы неплохо упасть в обморок. “Я слишком молода, чтобы узнать вас, сэр”, - сказала она. “То, что ты сказал о костях. Очень интересно.”

“Спасибо тебе. Я надеюсь, что это поможет определить, что произошло ”.

Говоря это, он с ужасом осознал, почему она показалась ему знакомой. Он видел ее раньше, всего несколько дней назад. Леа Барберо в своей накрахмаленной оксфордской рубашке в розовую полоску, модных брюках цвета хаки длиной до середины икры и новеньких кожаных сабо с открытым носком - Леа Барберо с ее неброским макияжем и мягко уложенными светлыми волосами - была унылой, сгорбленной женщиной в кроссовках и старом свитере, которую они с Джули на днях приняли за горничную; женщиной, которая развернулась и убежала, как только увидела их.

Он повернулся, чтобы посмотреть на Фила - с новой стрижкой, свежевыбритым лицом и чистой рубашкой - и понял, что на его лице было совершенно незнакомое выражение, дерзкое, задорное, выражение "эй, посмотри-ка-на-меня", которое было совершенно на него не похоже. Даже его поза казалась другой: он практически важничал.

Короче говоря, он был ужасно похож на влюбленного павлина.

Сукин сын.

ТРИНАДЦАТЬ

Ее называли Комнатой Наполеона, потому что предполагалось, что Наполеон спал здесь две ночи во время итальянской кампании 1797 года, и это была одна из самых впечатляющих комнат на вилле. Тяжелая кровать с балдахином, достаточно большая для четверых, стояла в занавешенной нише рядом с большой гостиной. Пол в гостиной был выложен мрамором, стены и высокий потолок украшены замысловатой лепниной. Там было несколько гербов де Грациа, а из-за каждого угла выглядывали купидоны и ангелы. На стенах висели позолоченные зеркала и пейзажи в витиеватых рамках, а с потолка свисала изысканная люстра из венецианского стекла. Над белой мраморной каминной полкой висел портрет Наполеона в полный рост, в натуральную величину, стоящего рядом со своей лошадью. Здесь были обитые тканью диваны и стулья, консольные столики, комоды и шкафчики, а прямо под люстрой - элегантный круглый стол с мраморной столешницей и четырьмя креслами. Там было свободное место для всего, и все, даже сложные призмы люстры, выглядели так, как будто с них вытирали пыль в течение последнего часа. Каравале жил в четырехкомнатных квартирах, занимавших меньше места, чем эта.

Это была спальня Ахилла де Грациа, и так было с тех пор, как ему исполнилось шесть лет.

За столом сидели три человека: Винченцо де Грация, Ахилл и Каравале. Перед Ахиллом лежала стенограмма его заявлений, сделанных ранее в тот же день. “Должен ли я подписать это, или это должен сделать мой отец?” он спросил.

“Ты”, - сказал Каравале. “И инициализируйте каждую страницу. Но сначала прочитай это. Убедись, что это правильно ”.

“Да, сэр”.

Физически Ахилл выглядел лучше, чем когда Каравале осматривал его в больнице. Они ничего не смогли поделать со свирепой вспышкой прыщей, но он был тщательно приведен в порядок и теперь носил голубую рубашку с мягким воротником, парадные джинсы и пару мокасин с маслянистыми кисточками, очень похожих на отцовские, которые, вероятно, стоили эквивалент половины месячной зарплаты в "Каравале". В остальном он казался примерно таким же - подавленным, вялым, послушным, оцепеневшим… как будто внутри никого не было.

Судя по всему, что Каравале о нем рассказывали, это было разительным отклонением от его обычного запугивающего эгоцентризма, и это, казалось, беспокоило Винченцо, который сидел рядом с мальчиком, как бы поддерживая его, если ему понадобится поддержка. Винченцо даже обнял Ахилла за плечи. Ну, не совсем на плечах, но на спинке его стула. Несмотря на это, Каравале это показалось заслуживающим внимания проявлением беспокойства, учитывая, от кого оно исходило.

Ахилл притворился, что читает расшифровку, но Каравале мог видеть, как его глаза метнулись прочь от печати, как будто по собственной инициативе. Он подписал это, как и просили.

“Я бы тоже хотел это увидеть”, - сказал Винченцо.

“Конечно”, - сказал Каравале. Над его головой случайный вихрь воздуха заставил люстру зазвенеть.

Держа одну руку на спинке стула Ахилла, Винченцо жадно читал показания - смутные воспоминания о самом похищении и описание своих дней в палатке, - в то время как Ахилл благодарно прижимался к нему, как щенок, реагирующий на близость своего хозяина.

С ворчанием Винченцо закончил расшифровку и подвинул ее через стол Каравале. “Все в порядке. Я надеюсь, ты закончил с ним и не будешь возражать, если он отправится учиться в Швейцарию ”.

“Ты имеешь в виду прямо сейчас?”

“Через несколько дней”.

“Ты хочешь уехать в Швейцарию?” Каравале спросил Ахилла.

“Конечно, он знает. Это была его идея. Этот ужасный опыт...”

“Я бы предпочел, чтобы Ахилл ответил за себя сам. Ты хочешь пойти в школу в Швейцарии, сынок?”

Ахилл кивнул. Он выглядел как четырехлетний ребенок, которого сильно напугали. “Да, сэр, пожалуйста”, - пробормотал он. “Я… Я больше не хочу здесь оставаться ”. Немного твердости, нотка былого Ахилла вернулась в его голос: “Я не собираюсь возвращаться в Ла Сакка”.

“В любом случае, он должен был стартовать в Швейцарии следующей осенью”, - сказал Винченцо. “Школа Святого Готарда в Берне. Это школа для мальчиков, в основном для сыновей бизнесменов и правительственных чиновников. Высоко оцененный, с отличной безопасностью. Учитывая то, что произошло, они согласились забрать его пораньше. Они пришлют кого-нибудь из Берна, чтобы сопровождать его ”.

“Хорошо, у меня нет возражений, при условии, что вы понимаете, что нам, вероятно, придется связаться с ним позже, и нам, возможно, придется попросить его вернуться”.

“Тогда ладно. Ахилл, поблагодари полковника.”

“Спасибо, сэр”, - сказал Ахилл. Он еще не встречался взглядом с Каравале, ни разу.

Каравале, не теряя времени, встал со своего стула. Ему не нравилась эта чертова люстра, висевшая у него над головой.

Винченцо и Каравале молча шли по центральному коридору, между рядами висящих старых гобеленов, но, оказавшись на портике, Каравале остановился.

“Я хотел спросить, синьор де Грация, откуда взялись деньги для выплаты выкупа”.

Винченцо, казалось, был озадачен вопросом. “Из моего банка. Как я тебе и говорил.”

“Banca Popolare di Milano.”

“Да”. И снова, с ноткой раздражения: “Как я тебе и говорил”.

“Это так, но ты не сказал мне, откуда взялись деньги”.

Винченцо нетерпеливо покачал головой. “Я не...”

“Популярный Миланский банк перевел деньги для тебя в банк Резекне, да. Мы установили это. Но они не одолжили тебе денег. И на ваших счетах там было всего несколько сотен тысяч евро. Я хотел бы знать, откуда у тебя остальное.”

Теперь Винченцо был удивлен. “Почему? Какая разница, что это значит? Почему вы просматривали мои счета?”

“Ты отказываешься говорить мне?”

“Я ни от чего не отказываюсь. Я спрашиваю тебя, почему это должно быть важно ”.

“Это обычный вопрос, синьор”. Что было правдой, хотя теперь он начинал сомневаться, не напал ли он на какую-нибудь мысль. “Конечно, ты можешь это видеть”.

Винченцо повернулся так, чтобы смотреть Каравале прямо в глаза. “Я вообще этого не вижу. Скажу вам откровенно, полковник. Мне не нравится, что ты суешь свои пальцы в мои финансовые дела. Мой вам совет - придерживаться текущего вопроса ”.

Ничего не говоря, Каравале пристально смотрел в ответ, хотя для этого ему пришлось запрокинуть голову, и через несколько мгновений именно Винченцо оторвался от пристального взгляда. “Хорошо, тогда я занял под залог своих акций, если это так важно. Как я и говорил, что сделаю. Мой брокер позаботился об этом ”.

“Все пять миллионов евро?”

“Да”, - коротко ответил Винченцо. “Теперь, если это то, что ты хотел знать, я бы хотел вернуться к работе. И вам, я полагаю, предстоит раскрыть убийство десятилетней давности.” Каравале подумывал надавить на него еще немного - под какие акции он брал взаймы? В чем конкретно заключалась договоренность о кредитовании? Кто был его брокером?-но он мог чувствовать, как работают шестеренки в голове Винченцо, на шаг впереди него, уже формулируя двусмысленные ответы на все, что бы он ни спросил, поэтому он пропустил это мимо ушей. Кроме того, если мужчина в отчаянии сделал что-то не совсем законное, чтобы получить деньги для выкупа своего сына, Каравале не собирался преследовать его из-за этого.

Тем не менее, его полицейская душа подсказывала ему, что здесь что-то не сходится, и он сделал мысленную пометку, чтобы его люди более внимательно изучили финансовую сторону дела, когда они продолжат свои расследования.

“Хорошо, синьор”, - любезно сказал он. “Как скажешь”.

Вернувшись в Стрезу после того, как высадил Фила в кемпинге Costa Azzurra, Гидеон был в отвратительном настроении. Он ковырялся в дырявом ресторанчике pollo alla cacciatora, с этноцентричным и неантропологическим неодобрением наблюдая, как пятилетнего ребенка поощряли потягивать красное вино его отца (но шлепнули по руке, когда он потянулся за кофе). Ужин был хорош, но у него не было аппетита, и он оставил половину на тарелке. У него болят руки. Тем утром он бездумно копал, не надев перчаток, и хотя в то время это его не беспокоило, теперь ему казалось, что гравий нанес сотню крошечных порезов на бумаге. Глупый.

На обратном пути в отель он зашел в джелатерию на Корсо, чтобы съесть свой обычный десерт. Однако впервые он обнаружил, что скорее раздражен, чем очарован непонятным итальянским обычаем добавлять к покупке два необъяснимых шага. Подойдя к прилавку с мороженым, он должен был сказать женщине за прилавком, что он хочет, в обмен на что она дала ему не рожок с двумя шариками шоколада и фисташками, а листок бумаги, на котором она нацарапала несколько загадочных символов. Это ему пришлось отнести обратно кассиру у двери, которому он отдал свой 1.30 миллионов; и от кого он получил квитанцию. Затем чек был отнесен на прилавок (снова), и мороженое, наконец, было отдано ему. Этот процесс никогда раньше не беспокоил его, но сегодня вечером беспокоил.

И стандартная, бесполезная пластиковая ложка для мороженого, которая прилагалась к нему - не только абсурдно крошечная, но и в форме лопаты, а не ложки (почему, чтобы усложнить поедание этого продукта?) - была еще одним раздражителем.

Он, конечно, знал, что его действительно беспокоит. Хотя его уединенные, непринужденные ужины поначалу были приятными, после пяти вечеров они стали угнетающими. Как и его условия для одиночного сна. Он скучал по Джули; скучал по ее компании, скучал по ее присутствию в течение ночи. В следующий раз, если бы был следующий раз, он был бы менее привередлив в своих требованиях к материальному комфорту. Он мельком подумал о том, чтобы выписаться из отеля Primavera утром и, в конце концов, присоединиться к группе, но после этой оставалась всего одна ночь, и он все равно провел бы ее в палатке с двумя или тремя другими мужчинами, так какой в этом был смысл?

Неспособный сосредоточиться на "Интернэшнл Геральд трибюн" или книге, и слишком ленивый, чтобы выйти еще на одну прогулку, он скинул ботинки и включил телевизор. Примавера включила только один англоязычный канал: Eurosport, британский импорт, который в данный момент показывал велоспорт, но с едва сдерживаемым энтузиазмом обещал перейти к захватывающим соревнованиям по поднятию тяжестей из Софии в начале часа. Была немецкая радиостанция с talking heads и французская, на которой было шумное, смешное игровое шоу. Остальные были на итальянском: еще пара игровых шоу, в том числе доморощенная версия "Кто хочет стать миллионером?", программа типа "Судья Джуди", два дублированных американских ситкома с обычными странно подобранными семьями и жуткими детьми, а также "Закон и порядок" (La Legge e le Forze dell'Ordine) с Джерри Орбахом, преследующим преступников на итальянском языке (“Alt! Polizia!”).

Он посмотрел последние двадцать минут "Легге и Форце Ордина", а в девять часов выключил телевизор и лег спать.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

В 3:22 того же утра в штаб-квартире муниципальной полиции Стрезы на площади Маркони раздался примечательный телефонный звонок. По словам звонившей, сестры Сюзанны, ночного регистратора в больнице, из морга в подвале доносились странные звуки. “Как будто, ” прошептала она, - что-то пытается выбраться”.

“Нет, нет, сестра”, - сказал Этторе Омодео, полицейский диспетчер, с ободряющим смехом. “В конце концов, как кто-то мог выбраться из морга? Но сегодня на улице прохладно, возможно, кто-то пытается войти, чтобы согреться. Ты оставайся там, где ты есть, сестра. Я пришлю кого-нибудь туда прямо сейчас ”.

Омодео связался с единственной патрульной машиной на дежурстве и передал им сообщение. Затем он покачал головой.

Что за человек захотел бы вломиться в морг?

Гидеон всегда вставал рано, часто раньше, чем ему хотелось, и отход ко сну в 9 ничуть не помогал. К 5:00 утра он проснулся и был беспокойным, ему не терпелось пошевелиться. И ему нужен был кофе. Он сделал небольшую растяжку и достаточное количество отжиманий и приседаний, чтобы немного прилить крови к мышцам, принял душ, побрился, натянул ветровку, спасаясь от предрассветной прохлады, и спустился вниз, чувствуя себя немного более позитивно по отношению к миру в целом. Он кивнул ночному портье-подростку, который приветствовал его скорбным пожатием плеч.

“Еще не завтракали, синьор. В семь часов.”

“Я знаю. Тогда увидимся”.

Он прошел мимо закрытых магазинов и ресторанов к тихой улице Корсо Италия и пересек ее к Лунголаго, набережной озера. Рядом с паромным терминалом был киоск с эспрессо и закусками, который, как он знал по прошлому опыту, будет открыт для тех, кто прибудет раньше времени, работающих на пароме.

К этому времени бариста знал его в лицо. “Buongiorno. Капучино. Doppio. Senza cioccolato.”

“Si, grazie”, - сказал Гидеон, улыбаясь. Это было практически как в Сиэтле.

Теперь, относительно довольный, он шел по набережной, медленно потягивая кофе из гигантской пластиковой чашки. Единственными людьми, которых он увидел, были двое пожилых мужчин, выгуливавших своих собак и выглядевших одинокими и задумчивыми, как везде, где рано утром выгуливают собак. Декоративные фонтаны еще предстояло включить, и, поскольку на Корсо пока не было машин, он действительно мог слышать нежный плеск воды озера о каменный бастион, на котором была построена набережная.

Это было очень мирно, очень красиво. Воздух пах камелиями и лимонным маслом, перемежаясь с резким, но не неприятным запахом креозота от свай паромного терминала. Фонари-глобусы вдоль набережной все еще горели, но небо начало светлеть, поэтому идеально подстриженные деревья, выложенные кирпичом пешеходные дорожки и само темное озеро были подсвечены розовыми и золотыми прожилками. Через некоторое время он остановился, чтобы облокотиться на балюстраду и посмотреть на воду, ожидая, когда солнце поднимется над горами на другой стороне, выпустит короткую вспышку сверкающих желтых лучей и первыми лучами коснется изящных башен и парапетов островов Борромео. Он смотрел это раньше, и с еще теплым двойным капучино в руке это был самый лучший способ начать день, который он мог себе представить; учитывая, что ему приходилось начинать его без Джули.

Это был запах, который вызвал первую струйку дурного предчувствия. Застарелый пот, несвежая одежда. Кто-то стоял слишком близко к нему. Конечно, это была Италия, где восприятие личного пространства было не таким широким, как в Штатах, но все равно это заставляло его насторожиться. И теперь он даже чувствовал запах чужого завтрака в своем дыхании - панино с ветчиной и сыром, эспрессо с добавлением граппы… Даже для Италии это становилось немного-

Когда он начал поворачиваться, сзади, поразительно близко, послышался вздох, а затем его чашка отлетела, и горячий кофе попал ему в лицо, раздавленный пенопласт был зажат у его рта голым мускулистым предплечьем, прижатым к его горлу. Сначала он подумал, что кто-то пытается столкнуть его с балюстрады в воду дюжиной футов ниже, но когда колено уперлось ему в нижнюю часть позвоночника, чтобы опрокинуть его назад, он понял, что его душат. Кто-то удушил его сзади, зажав его шею между предплечьем и предплечьем и сжав получившиеся тиски, потянув за его запястье другой рукой.

На секунду, охваченный первобытным ужасом, который пришел с перекрытием воздуха, он боролся, цепляясь за захват и тщетно колотя обеими руками позади себя. При росте шесть футов один дюйм Гидеон был довольно крупным мужчиной и сильным - в колледже он занимался боксом и до сих пор оставался более или менее в форме, - но у нападавшего были предплечья толщиной с бедра. Это было похоже на сжатие удава. Тем не менее, ему удалось повернуть голову на пару дюймов в сторону, так что передняя часть его шеи теперь находилась в небольшой впадине, которая образовывала сгиб руки мужчины. Прямое давление было снято с его трахеи, и можно было с трудом втягивать воздух.

С возвращением воздуха пришло здравомыслие. Слепой порыв уступил место чему-то вроде рационального мышления. И вместе с рациональным мышлением пришло осознание того, что он только ухудшил положение, а не просто немного ухудшил. Повернув голову, он непреднамеренно изменил хватку мужчины с захвата “перекладиной”, когда предплечье прижато непосредственно - и болезненно - к трахее, на захват дзюдо, так называемый “спящий захват”. Теперь, когда сгиб руки находился спереди от его горла, его трахея была свободна, но предплечье и верхняя часть руки, теперь по обе стороны от его шеи, сдавливали сонные артерии. Он снова мог дышать, но кровоснабжение его мозга было перекрыто.

Это было плохо. Потребность в воздухе, какой бы непреодолимой она ни была на инстинктивном уровне, была меньшей из его забот. Перекрыть человеку доступ воздуха, сдавливая трахею, было мучительно, да, но могло потребоваться две или три минуты, чтобы отключить мозг. Но давление на мягкие ткани верхних сонных треугольников, сдавливающее артерии - а для их закрытия не требовалось такого большого давления, - немедленно лишило мозг кислорода и создало токсичный избыток углекислого газа. Гипоксия и гиперкапния. И этой смертельной комбинации потребовалось бы всего десять секунд , чтобы привести к потере сознания, максимум пятнадцать. За этим последовала бы смерть. У него было очень мало времени. Он уже видел кружащиеся звездочки в уголках глаз, первый признак кислородного голодания мозга. Первый признак потери сознания.

Он заставил себя прекратить свои безрезультатные движения, которые расходовали то немногое, что у него оставалось кислорода. Его пальцы, и без того слабеющие, никогда не собирались сдвинуть с места этот древовидный ствол руки, и слабые удары, которые он наносил позади себя, были бесполезны. Вместо этого он напрягся, чтобы дотянуться до лица нападавшего, пытаясь достать до глаз, носа или губ; всего, что он мог разорвать или раздавить пальцами. Он коснулся того, что, как он думал, было носом и верхней губой, но мужчина стряхнул его и отдернул голову в сторону.

Хватка усилилась, как будто сопротивляясь, он довел нападавшего до белого каления. Гидеон мог чувствовать, как мышцы бицепса и плечелучевого пояса твердеют и выпирают. Он мог чувствовать жесткие волоски предплечья у основания своей челюсти. Теперь он слышал хлопающие звуки в своей голове, похожие на помехи. Были ощущения, как от булавочных уколов, ползающих, как пауки, по его лицу и скальпу, россыпь минутных взрывов, и внезапно его охватила непреодолимая сонливость, так что все, чего он действительно хотел, это чтобы ему позволили лечь и заснуть. Он осознал, что теперь его руки безвольно свисают по бокам. Когда яркая желтая вспышка, казалось, обожгла его глаза, он не знал, было ли это в его мозгу или это солнце выглянуло из-за гор. Он не был уверен, были ли его глаза открыты или закрыты.

Но одна небольшая часть его коры головного мозга все еще работала; этого было достаточно, чтобы сказать ему, что у него осталось, возможно, две секунды сознания. Если он собирался жить, он должен был действовать сейчас. Сейчас. Огромным, задыхающимся усилием воли он выгнул свое тело и со всей оставшейся силой откинул голову назад. Он услышал “Уфф!”, когда его голова ударилась о лицо другого мужчины. Хватка немного ослабла, и с возвращением притока крови к его мозгу частично вернулись силы, ясность ума. Его голова врезалась в нос ублюдка, и это причинило ему боль. То, что сработало один раз, может сработать дважды. Он уперся правой ногой в балюстраду для дополнительного рычага и оттолкнулся так сильно, как только мог, откидываясь назад и одновременно резко откидывая голову назад.

Время от времени раздавался вой боли, сопровождаемый хрустом ломающейся кости и сдавленным “Мерда!”

В то же время, где-то справа раздался крик. “Ehi! Che fai la? Che succede?”

Мужчина снова выругался, разжал хватку и, пошатываясь, пошел прочь. Гидеон, лишенный поддержки, обнаружил, что его коленям не хватает силы, чтобы держаться. Его ноги были похожи на морские водоросли, хлюпающие и бескостные. Он рухнул на променад, изогнувшись при падении и в итоге прислонившись спиной к балюстраде, дрожа и едва способный двигаться, когда на него обрушился удар после приема адреналина. Он лежал с закрытыми глазами, наблюдая, как гаснут последние звездные точки, и прислушиваясь к осторожному приближению своего спасителя (“Синьор, si sente bene?”), Который, казалось, был за вечность отсюда, в какой-то гулкой параллельной вселенной.

К его губам прилипло что-то, и сначала он подумал, что у него сломан один из зубов, но это был всего лишь осколок пластикового стаканчика, который разбили о его рот. Он щелкнул выключателем. Затем, осознав, что волосы у него на затылке липкие, он дотронулся до них и открыл глаза, чтобы проверить свои пальцы. Кровь, но не его. Он сломал парню нос, все верно. Хорошо. И, судя по хрустящему звуку этого хруста, сломалась не только носовая кость - две кости, образующие переносицу, - но и некоторые из тонких костных структур внутри: решетчатая кость, сошник. Он чертовски на это надеялся. Этот сукин сын собирался помнить его до конца своей жизни, каждый раз, когда он слышал собственное дыхание. Если повезет, Гидеон еще и искривил ему носовую перегородку, так что он тоже будет вспоминать его каждый раз, когда будет смотреться в зеркало. Прекрасно.

Никогда больше, подумал Гидеон, погружаясь во что-то похожее на усталую дремоту с облегчением, его ученики не услышат от него ни слова жалобы на хрупкость человеческого лица.

ПЯТНАДЦАТЬ

Когда полиция прибыла несколько минут спустя, они нашли его все еще на земле и немного сбитым с толку, но сидящим у парапета в окружении четырех или пяти заботливых людей, один из которых пытался заставить его выпить немного бренди из бумажного стаканчика.

“Инглезе?” - поинтересовалась полиция, услышав, как он произнес пару слов по-итальянски.

“Американо”, - сказал он.

Двое копов обменялись взглядом типа "Я так и думал". Тем не менее, они были вежливы и обеспокоены, и они снизили свой итальянский до его уровня. Они хотели отвезти его в больницу скорой помощи, но к тому времени, когда его разум прояснился, Гидеон смог убедить их, что с ним все в порядке, что кровь на его воротнике была не его. И он знал, что десять или двенадцать секунд пережатия сонных артерий не нанесут его мозгу никакого постоянного вреда. Двадцать секунд, и ты был овощем. Двенадцать секунд, без проблем. Странно, но это правда. Так что никакой больницы, все равно спасибо.

Они использовали ватный тампон, чтобы собрать немного крови с его волос, предположительно для улик, а затем, пока один из копов разговаривал со свидетелями, другой усадил его для дачи показаний на переднее сиденье их патрульной машины - белого "Фиата минихэтчбек" с шикарной зеленой полосой, идущей горизонтально вокруг него, машину такого типа, которую Гидеон мог бы ошибочно принять за такси, если бы увидел, как она проезжала мимо.

При включенном портативном магнитофоне Гидеон рассказал ему все, что мог, чего было немного. Он никогда не видел этого человека. Он подошел к нему сзади, уперся коленом ему в спину, обхватил одной здоровенной рукой его шею и сжал. Все, что он мог сказать, это то, что он был большим и он был сильным. Но, проведя небольшое искусное расследование со стороны полицейского, он смог выяснить немного больше: на мужчине была рубашка с короткими рукавами, он был белого цвета, с жесткими черными волосами (по крайней мере, на предплечьях), и на завтрак у него был рулет с ветчиной и сыром или что-то в этом роде, а также кофе "корретто". О, и он определенно был итальянцем: его реакцией на то, что ему сломали нос, было искреннее “Merda!” Примерно так и было.

“Он тебе ничего не сообщил? Он не пытался забрать твои деньги?”

“Он сказал “Мерда”, но я сомневаюсь, что это считается общением. И его не интересовали деньги. Он был заинтересован в том, чтобы убить меня ”.

“И ты не знаешь почему?”

“Ну, я не уверен. Я работаю над делом с полковником Каравале ...”

Полицейский сел. “Полковник Каравале? Командир карабинеров?”

“Да, я антрополог ...”

“Минутку, пожалуйста, синьор”. Полицейский включил радио в своей машине, чтобы передать эту информацию. Затем, пока Гидеон пил воду из бутылки, которую предложил ему второй полицейский, первый ждал, когда его перезвонят. Пять минут спустя из динамика раздался звонок. Гидеон не мог этого понять, но коп завел двигатель, а его напарник сел сзади и захлопнул дверь.

“Он хочет тебя видеть. Каравале”. Он выглядел впечатленным.

“Как насчет того, чтобы позволить мне сначала помыться? Я просто дальше по улице, в ”Примавере"."

У копа были сомнения, но когда Гидеон провел рукой по волосам и поднял окровавленные пальцы, он передумал. “Ладно, пять минут. Мы отвезем тебя”.

В вестибюле ночной портье, в свой последний час дежурства, оторвал взгляд от своего экземпляра "Плейбоя Италия" и увидел Гидеона, выходящего из полицейской машины и входящего в нее, окровавленного и растрепанного, и все еще немного пошатывающегося.

Он медленно моргнул пару раз. “Извините, синьор, завтрака не будет еще "один"альфа-час”, - сказал он.

Штаб-квартира карабинеров находилась на углу Виале Герцогесса ди Дженова и Виа Фрателли Омарини, в одном квартале от железнодорожного вокзала и в двух от воды, в том, что считалось районом с низкой арендной платой в Стрезе. Окруженное мрачной, увенчанной шипами стеной из грубо отесанного камня, невыразительное бетонное здание было выкрашено в белый цвет, но это было сделано давным-давно. Теперь она была в пятнах и прожилках черной плесени, которая, казалось, расползалась при взгляде на нее. С одной стороны трехэтажное здание выходило на церковь восемнадцатого века; с другой - на разрушенную виллу с заросшим джунглями садом, который когда-то был грандиозным поместьем, выглядевшим так, как будто его не подстригали столетие.

Но за неприступными стенами, окружавшими некрасивое здание, был спрятан прекрасный маленький декоративный сад с цветами и кустарниками, за которыми преданно ухаживали, и именно на этот сад свежих красных и розовых тонов выходил офис Каравале на первом этаже. Сам офис был таким же опрятным и упорядоченным, как келья монаха, но значительно более шикарным. Толстый ковер сливового цвета, большой старый деревянный стол у окна с несколькими семейными фотографиями в рамках на нем, два одинаковых кресла, обитых кожей, и в углу на противоположной стороне комнаты большой стол дворецкого из каштанового дерева с еще четыре мягких кожаных кресла. Гидеон и Каравале сидели за столом с двумя чашками убойного эспрессо, густого, как кофе по-турецки, который принесли из торгового автомата в коридоре. В отличие почти от любого другого офиса полицейского, который он когда-либо видел, здесь не было приклеенных карт, или схем, или напоминаний на стенах. Единственным предметом на бежевых обоях из травяной ткани была пара проржавевших гигантских щипцов, расположенных на почетном месте над столом дворецкого.

Каравале увидела, что он смотрит на них. “Эти? Они предназначены для использования с несговорчивыми заключенными. И, ” мрачно добавил он, - на консультантах, которые становятся выше самих себя”.

“Я буду иметь это в виду”.

Каравале улыбнулся ему. “Они принадлежали моему дедушке”, - сказал он, поворачиваясь, чтобы с любовью взглянуть на них. “ Nonno Fortunato. Это щипцы для льда. Всю свою жизнь мой дедушка, мой святой дедушка, водил фургон для перевозки льда. Коротышка, промокший насквозь, он не весил и пятидесяти килограммов, но этими щипцами он мог поднять глыбу льда вдвое меньше своего веса, перекинуть ее через плечо и подняться с ней на три пролета. А потом спустись и возьми следующий квартал. По-настоящему хороший человек, стоящий всех этих де Грациас, вместе взятых, и все же всю свою жизнь что у него было? Ничего. Только работа, и бедность, и беспокойство. Но из-за тех тяжелых, ледяных глыб, которые в конце концов сломили его, он отправил моего отца в колледж. И мой отец послал меня”.

Гидеон был так же удивлен этими признаниями, как и глубиной чувств, которые пришли с ними. “Похоже, он замечательный человек”.

“Он действительно был таким”, - одобрительно сказал Каравале. “Именно из-за него я поступил в полицейскую академию. Мне приходилось сражаться с моим отцом на каждом шагу этого пути ”.

“Твой отец не хотел, чтобы ты пошел работать в полицию?”

“Мой отец, - криво усмехнулся Каравале, - придерживался мнения, что мы, карабинеры, не более чем аппарат установленного порядка - добровольные орудия класса угнетателей”.

“Ах”, - сказал Гидеон, не зная, что еще сказать.

“Я прошу у вас прощения. Я слишком много говорю. Это были щипцы.” Он ссутулил плечи. Он снова был в гражданской одежде, и без погон особо горбиться было не за что. “Ах, это все было давным-давно. Они больше не делают мужчин такими. Теперь что насчет тебя, Гидеон, с тобой все в порядке? Не ранен или что-нибудь в этом роде?”

“Нет, я в порядке. Спасибо за кофе. Это как раз то, что мне нужно ”.

Каравале кивнул. “Я только что выслушал ваше заявление”.

“Боюсь, это не сильно помогло”.

“О, я бы так не сказал”. Он позволил себе еще одну легкую улыбку. “Все силы в регионе сейчас находятся в поиске крупного мужчины, от которого пахнет ветчиной и сыром”.

“И кто говорит по-итальянски, не забудь эту часть”.

“Да, конечно”. Каравале, делая вид, что записывает в блокнот на столе, пробормотал: “Крупный мужчина. Ham. Сыр. Говорит по-итальянски. Замечательно, он все равно что пойман. Теперь это только вопрос времени ”.

Гидеон рассмеялся. “В следующий раз я буду более наблюдательным”.

“Хорошо, я буду признателен”. Он зачерпнул свой эспрессо, один раз провел им по рту и проглотил. “Итак, скажи мне, как ты думаешь, о чем это было?”

“Я думал об этом”, - сказал Гидеон. “Моей первой мыслью было, что это должно быть из-за тех костей, что кто-то не хотел, чтобы я их исследовал. Но чем больше я думал об этом, тем меньше смысла я мог из этого извлечь ”.

“Почему?”

“Потому что я мог бы понять это, если бы идея заключалась в том, чтобы не дать нам узнать, что Доменико де Грация в конце концов не утонул в озере, но что кто-то убил его, а затем спрятал его тело в водосточной трубе на горе Дзеда. Но мы уже знали, что это был Доменико, так какой в этом был бы смысл - если только этот кто-то, кто пытался меня задушить, не знал, что вы пошли напролом и произвели опознание?”

“Возможно, но сомнительно. Это означало бы, что он должен был знать, что останки были найдены, но не то, что они были идентифицированы. Кто бы это мог быть? Люди де Грация - они единственные, кому мы сказали, и все они знают, что это Доменико. Кто еще мог что-нибудь знать об этом?”

“Ну, тогда я не знаю, в чем был смысл”. Он подумал несколько секунд. “Я пока не нашел ничего, что указывало бы на причину смерти. Может быть, кто-то не хочет, чтобы мы знали, как он умер, и думает, что я могу это придумать? ”

“Но почему они не хотят, чтобы мы знали? Нож, дубинка, топор… какая разница, что это значит? Зачем кому-то совершать убийство, чтобы о нем не узнали?”

“Я уже сказал, что не знаю”, - сказал Гидеон с некоторым раздражением. Каравале что-то скрывал. “Дважды. Давайте послушаем вашу теорию ”.

Каравале откинулся на спинку стула и сложил руки на поясе. “Я тоже не знаю. Но я думаю, что ты, возможно, все правильно понял.” Он сделал паузу. “Ох. Я хотел тебе сказать. Прошлой ночью они пытались украсть твои кости.”

“Э-э ... придешь снова?”

“В три часа ночи. Кто-то пытался вломиться в морг. Когда появилась муниципальная полиция, он сбежал. Но он пытался взломать дверь комнаты, где хранились кости Доменико. И там больше ничего не было, кроме нескольких простыней.”

“Итак, сначала они попытались достать кости”, - медленно произнес Гидеон. “И когда это не сработало, они пришли за мной”.

“Похоже на то”.

“Тогда вот почему покушение на меня было таким ... таким грубым, таким рискованным - я имею в виду, подойти сзади к парню в общественном парке и задушить его? Не совсем блестяще спланировано. Но у них было мало времени, им уже не удалось извлечь кости, и я собирался осмотреть их через пару часов. Они были в отчаянии. Итак, они слонялись вокруг отеля, ожидая, когда я выйду, и ... Ну, вот и все.” Он задумчиво допил остатки своего остывающего зернистого кофе и сделал глоток из стакана с водой, который принесли с собой.

“Да, вот оно.” Каравале хлопнул ладонью по столу и быстро встал со стула. “Если ты готов к этому, тогда давай доберемся до них”.

Гидеон, чьи мысли блуждали, посмотрел на него. “Для чего?”

“Кости. Давай посмотрим, что это такое, о чем они не хотят, чтобы ты узнал ”.

Останков Доменико де Грации больше не было в больнице. После попытки взлома Каравале приказал доставить их в штаб-квартиру карабинеров, где их поместили в комнату для сбора улик, похожее на склеп хранилище в глубине здания, вдали от любых окон; блокпост в блокпосте, одна стена которого состояла из стальной решетки, похожей на дверь в камеру. Две другие стены из бетонных блоков были облицованы, от пола до потолка, деревянными отверстиями для ящиков, в которых находились помеченные товары в пакетах или коробках. У оставшейся стены стоял выщербленный, в пятнах, стол с пластиковой столешницей. В углу, торчащий дыбом, был помеченный арбалет, наряду с другими предметами - искореженным ободом шины, пюпитром, кухонной стремянкой - слишком большой для ячеек для хранения вещей. Каравале сказал ему, что это была, вероятно, самая охраняемая комната в городе Стреза.

Кости были в двух картонных коробках и большом бумажном пакете, который лежал на столе. Кто бы их ни поместил, он, очевидно, использовал размер в качестве единственного критерия для сортировки. Крупные кости - череп, тазовые кости, кости рук и ног - были в коробке из-под бумаги для принтера; кости среднего размера - нижняя челюсть, ребра, позвонки, лопатки, ключицы и грудина - были в картонной упаковке из-под консервированных грибов; а мелкие - ужасно неправильные, крошечные, трудно поддающиеся сортировке кости кистей и стоп, все сто шесть или около того (более половины костей тела находились в кистях и ногах) - были в пакете вместе с с несколькими шатающимися зубами. Если добрый капрал Фасоли действительно потрудился расположить их анатомически, все это пропало даром.

Но, по крайней мере, они были чистыми. “Он проделал хорошую работу, ваш капрал Фасоли”, - сказал Гидеон, начиная выкладывать их на стол. На костях были обычные неаппетитные пятна крови, плесени, земли и жидкостей организма - чтобы вывести их, потребовался бы отбеливатель, и на самом деле для этого не было никаких веских причин (эстетическая чувствительность Гидеона была недостаточно веской причиной), - но запекшаяся грязь и засохшие остатки связок, сухожилий и еще кто-знает-чего в значительной степени исчезли.

Он прищурился на потолочные светильники, четыре длинные неоновые трубки за шероховатыми полупрозрачными листами пластика.

“Что-то не так?” - Спросил Каравале.

“Освещение ужасно плоское. Мне нужно что-то, что будет отбрасывать более четкие тени, подчеркивать текстуру. Подойдет настольная лампа, если она достаточно яркая. Может быть, где-нибудь есть такая с гусиной шеей, которую я мог бы использовать? О, и хорошее увеличительное стекло?”

“С гусиной шеей?” Это был незнакомый ему термин, но когда Гидеон продемонстрировал это своими руками, он кивнул и направился к открытой двери. “Дай мне две минуты”.

“Хорошо, да”, - сказал Гидеон, уже поглощенный осторожным извлечением бренных останков Доменико де Грация из их контейнеров. Обычно следующей задачей было бы анатомически разложить кости, каждую из них, включая эти хитрые кости кисти и стопы, но это был необычный случай, и ему не терпелось добраться до решающего вопроса: было ли здесь что-нибудь, что могло бы пролить свет на смерть старого Доменико? Поэтому Гидеон отделил кости, которые он хотел осмотреть в первую очередь, те, которые, скорее всего, могли дать ключ к разгадке причины смерти: череп, по очевидным причинам; ребра - на предмет повреждений, которые могли указывать на повреждение внутренних органов; пястные кости и фаланги кистей - на предмет зазубрин или небольших переломов, которые могли возникнуть в результате хватания за лезвие в целях самообороны или отражения удара.

Череп был первым. Сморщенная оболочка мозга все еще лежала внутри. Для судебно-медицинских целей это было бесполезно. Он вытащил ее двумя пальцами и положил в чистый мешок, чтобы в конечном итоге вернуть семье с костями.

Беглый осмотр черепа ничего не показал. Несомненно, сломанные теменная и верхняя челюсти были недавно повреждены. Но иногда новые травмы могли скрыть следы старых, поэтому он с осторожностью осмотрел поврежденные участки. По-прежнему ничего. Что касается шатающихся зубов в мешке - верхнего резца и первого коренного зуба, - то заостренные, целые впадины, из которых они появились, свидетельствовали о том, что они выпали спустя долгое время после смерти, что является нормальным явлением, поскольку мягкая ткань, удерживающая их на месте, сморщилась и исчезла. Также не хватало четырех других зубов, но они вылезли за десятилетия до смерти; их гнезда теперь едва существовали, кость медленно рассасывалась на протяжении многих лет. Казалось, больше ничего не было, никаких признаков-

“Гидеон?”

Он прыгнул. Каравале стоял позади него с настольной лампой в виде гусиной шейки в одной руке и прямоугольной увеличительной линзой со встроенным светильником в другой. “Это подойдет?”

“С ними все будет в порядке, спасибо”.

“Ничего, если я посмотрю?”

“Конечно, оставайся”. Почему бы и нет, это не убило бы его, если бы он некоторое время не разговаривал сам с собой.

Гидеон включил лампу и установил ее на столе, отрегулировав ее горлышко так, чтобы оно отбрасывало боковой свет, который подчеркивал бы неровности текстуры - углубления, трещины, вмятины, что угодно. Затем, используя увеличительное стекло, но не включая лампочку (прямой свет только снова все расплющил бы), он начал осматривать череп еще раз.

Тем временем Каравале, которого Гидеон раньше не видел курящим, открыл пачку сигар "Тоскано", вытащил одну черную скрученную палочку, разрезал ее пополам крошечными ножницами с тупыми краями, которые он откуда-то достал, и положил одну из зловещего вида половинок обратно в пачку.

“На потом”, - сказал он. “По одной в день, половину утром, половину днем”. Он закурил - пахло так же скверно, как и выглядело, - прислонился к решетке и наблюдал; ничего не спрашивая, ничего не говоря.

Гидеон работал размеренно и молча, подтаскивая табурет, когда уставал наклоняться. На черепе не было ничего полезного, ничего на нижней челюсти. Пястные кости и фаланги кистей показали старый, заживший перелом правой пятой пястной кости и сильный артрит, но больше ничего. Через двадцать напряженных, сосредоточенных минут он выпрямился, потянулся и помассировал заднюю часть шеи. Каравале, которая ушла незаметно для него, вернулась с парой бутылок холодного Брио. Гидеон с благодарностью принял безалкогольный напиток со вкусом хинина, сделал пару больших глотков, а затем перешел к ребрышкам, рассматривая их по одному.

Прошло десять минут, прежде чем он что-то нашел. “Так, так”, - сказал он, отделяя одно ребрышко от остальных и откладывая его в сторону.

Каравале подошел ближе, облокотился на стол. “Что?”

Гидеон жестом попросил его подождать еще минуту, что Каравале послушно сделал. Прошло еще десять минут. “Ах, так”, - сказал Гидеон с удовлетворением. Второе ребро было отделено от остальных.

Он повернулся к Каравале, держа по ребрышку в каждой руке, как пару дубинок. “Успех. У меня есть причина смерти для тебя ”.

ШЕСТНАДЦАТЬ

“Это седьмое ребро с правой стороны”, - сказал Гидеон. “А это ее позвоночный конец, конец сзади, где она соединяется с позвоночным столбом”.

“Я никогда не знал, что ты можешь отличить одно ребро от другого. Для меня они все выглядят одинаково ”.

“Если у вас есть их все, это просто; вы сравниваете относительные длины и формы дуг. Но есть и множество других различий. Смотри, здесь есть вариации в суставных гранях и бугорках первого, второго, десятого ...

Каравале отразил его движение поднятой ладонью. “Пожалуйста. Я поверю тебе на слово ”.

“Ну, ты спросил меня”.

“И я глубоко сожалею об этом, уверяю вас. Продолжай, пожалуйста.”

Когда это прозвучало на жирном лице Каравейла с нависшими бровями, это заставило Гидеона рассмеяться. “Хорошо, я не буду пытаться тебя просвещать. Теперь взгляните на верхнюю сторону ребра - это верхняя сторона - рядом с задней частью. Это задняя часть. Ты видишь...”

“Этот маленький осколок, выходящий из кости?”

“Это верно. Это порез от ножа ”.

Каравале поправил лампу и заинтересованно склонился над ребром. “Это как бритье, вроде того, что получается, когда ты строгаешь кусок дерева”.

“Так оно и есть. Когда кость зеленая - когда она живая - она мягкая, и если нож надрежет ее под небольшим углом, кусочек кости, скорее всего, открутится от нее. Вот так. Как только кость высыхает, этого не происходит. Попробуйте разрезать его ножом после того, как оно высохнет, и кусок просто отколется ”.

“А”. Каравале рассеянно вытащил и закурил половинку сигары, которую он отложил на вторую половину дня. “И этот маленький порез, который вы едва можете разглядеть без объектива - это доказывает, что его зарезали насмерть?” Он думал о будущем, о представлении доказательств в суде, и у него были сомнения.

“Это еще не все, Туллио”. Он поместил другое ребро в круг самого яркого света и указал шариковой ручкой. “Этот ник? Это тоже порез от ножа ”.

“Так ли это?” Он внимательно рассмотрел ее с помощью увеличительного стекла. “Но это совершенно другое. Здесь нет осколка. Это больше похоже на, на ...

“Это больше похоже на выбоину. Так оно и есть. Это не острый срез, это относительно тупой V-образный надрез. Если вы снова воспользуетесь стеклом, то сможете увидеть, где волокна по краям были вдавлены в него ”.

Каравале пожал плечами. В этом он тоже был готов поверить Гидеону на слово. Куря, он изучал выбоину: “Это похоже на то, что вы ожидаете от топора или от чрезвычайно тупого ножа ...”

“Да”.

“Но другая рана от острого лезвия”.

“Да”.

“Значит ... два разных оружия?” Он выглядел смущенным, как и следовало ожидать.

“Нет, нет, нет, прости, я не хотел вводить тебя в заблуждение. Видишь, этот... Подожди, было бы проще показать тебе. Здесь есть кухня?”

“А-? Да, вон там, дальше по коридору.”

“Хорошо, не уходи”.

На кухне он напугал повара, ворвавшись внутрь, сказав, что ему нужно кое-что одолжить, и схватив восьмидюймовый поварской нож из ножевого блока. Перепуганный повар молча озирался по сторонам в поисках помощи, когда капрал Фасоли, который пил кофе с выпечкой, крикнул через отверстие из столовой: “Все в порядке, он с полковником. Он безвреден ”.

Повар пришел в себя, когда Гидеон уже собирался уходить. “Просто убедись, что принесешь это обратно”, - крикнул он ему вслед, размахивая лопаточкой, чтобы показать, что он говорит серьезно.

Когда он вернулся в комнату для сбора улик, Гидеон положил седьмое ребрышко на стол правой стороной вверх, так что изогнутый след от среза был сверху. Он осторожно провел лезвием ножа по срезу, под косточкой. Под углом около тридцати градусов посадка была идеальной. Нож оставался там, не нуждаясь в дополнительной опоре.

“Теперь, эта другая кость, это шестое ребро, то, что прямо над, и V-образная выемка, как вы видите, находится в нижней ее части, с нижней стороны. Если я помещу его в положение выше седьмого и опущу его ... ”

“Надрез был нанесен тыльной стороной, корешком, ножа!” Каравале воскликнул, увидев плотную посадку. “Одно оружие, один удар!”

“Именно. Видите, он V-образный, а не квадратный, хотя острие ножа квадратное, потому что оно вошло под углом. Видишь ли, одно острое оружие может нанести множество ран различной формы в зависимости от того, как оно входит, или как далеко проникает, или было ли оно повернуто таким образом, что ... - Он понял, что снова готов прочитать лекцию, и остановил себя. “В любом случае, с лезвием, входящим вот так”, - он указал на нож и два ребра, сомкнутые в круге света, как какой-нибудь жуткий музейный экспонат, - “острие не могло не попасть в левое предсердие сердца. Смерть в течение минуты, возможно, раньше. Что? Тебя что-то беспокоит?”

Каравале хмурился, ощупывая свой бок, у основания грудной клетки, как человек, которого беспокоит язва. “Я не хочу подвергать сомнению ваш опыт, но… ну, несколько лет назад я сломал ребро в автомобильной аварии. Здесь, внизу”.

“Да?”

“Доктор сказал… Ну, я почти уверен, что он сказал… что это было мое седьмое ребро.”

“Это выглядит примерно так”, - согласился Гидеон. “Седьмой или восьмой”.

“Но сердце, разве оно не здесь, наверху?” Он положил другую руку с сигарой себе на грудь. По кивку Гидеона он продолжил. “Хорошо, тогда как нож, воткнутый сюда, у седьмого ребра, мог попасть в сердце? То есть, если только удар не был нанесен практически вертикально - чего нет у нашего ножа. Это вошло бы в, в...”

“Левая доля печени, правильно. На несколько дюймов ниже сердца.”

“Итак...?” Каравале растерянно покачал головой.

Гидеон рассмеялся. “Ты забываешь, что ребра не проходят прямо по кругу, они расположены под углом спереди назад. Да, это седьмое ребро внизу спереди, но к тому времени, когда оно изгибается и соединяется с позвоночным столбом сзади, оно находится вот здесь, высоко.” Он протянул руку и одним пальцем постучал Каравале по верхней части спины, между левой лопаткой и позвоночником. “И вот куда вошел нож”.

“Ах”, - сказал Каравале, оскалив свои коричневые зубы. “Я понимаю. Прямо в сердце”.

“Ну, сначала ему пришлось бы пройти через несколько мышечных слоев и левое легкое, но да. Прямо в сердце”.

“Удар ножом в спину”.

Гидеон кивнул. “Ага”.

Они стояли, глядя на кости. “Итак, он поднял руку, чтобы отразить удар - вот как он ее сломал - на мгновение ему это удалось ...” Каравале в последний раз затянулся окурком сигары и раздавил его в металлической пепельнице. “... но, должно быть, упал и получил удар ножом в спину”.

“Это в значительной степени так, но, судя по углу удара, мне не кажется, что он был на земле, когда лезвие вошло. Я думаю, что он, вероятно, просто развернулся, возможно, пытаясь убежать, и его пырнули ножом, прежде чем он смог это сделать. Он был стариком, и он был хромым”.

Гидеон допил Брио и бросил бутылку в корзину для бумаг под столом. Его все еще удивляло, как легко было говорить об этих отвратительных событиях, как будто они на самом деле не происходили с живым человеком, как будто они не сопровождались агонией, ужасом и невыразимым, кровавым ужасом.

“Хорошо, итак, что мы знаем сейчас такого, чего не знали раньше?” спросил он, размышляя, возвращая свой разум к чистому, комфортному настоящему.

“Несколько вещей”, - сказал Каравале. “Мы знаем причину смерти. Мы точно знаем, что он был убит. До сих пор это были чисто косвенные улики - он был похоронен, следовательно, его, должно быть, убили. Но теперь мы знаем ”.

“Да, конечно. Но почему кто-то пытался украсть кости? Почему на меня напали? Что все это значило? Хорошо, итак, мы знаем, что он был убит кухонным ножом или чем-то подобным. Ну и что? Зачем убивать меня, чтобы это не вышло наружу?”

Каравале задумчиво почесал щеку. “Это могло быть для того, чтобы убедиться, что мы не идентифицировали орудие убийства и как-то связать его с убийцей”.

“Так что выброси нож. У них было десять лет, чтобы сделать это. Разве это не было бы намного проще?”

“И безопаснее”. Кивнув, Каравале стряхнул с губы темную табачную крошку. “Должно быть что-то еще”.

“Возможно, но я точно не могу представить, что. Я все же пройдусь по каждой косточке. Дай мне час”.

Когда Каравале ушел, Гидеон проработал косточку за косточкой, поднося каждую к свету, поворачивая ее в пальцах, чтобы увидеть и прочувствовать каждый угол и грань, рассматривая ее с помощью увеличительного стекла, откладывая в сторону в стопку “выбросить” и плавно переходя к следующей. Он мог работать намного быстрее, чем обычно, потому что не было причин измерять их, применять формулы роста или расы или делать что-либо еще, чтобы помочь в процессе идентификации. Все, что ему нужно было делать, в основном, это искать что-нибудь необычное; в частности, травмы и патологии.

Не было ничего, что могло бы что-то значить. Небольшой кариес зубов, множество ожидаемых возрастных артритов и различные застарелые деформации поясничных позвонков и суставов колена, лодыжки и стопы, все из которых были явно связаны с проблемой тазобедренного сустава старика, но это было все. Ничего нового, ничего, что бы что-то объясняло.

Тем не менее, в итоге это заняло чуть больше часа, и когда он нашел Каравале в своем кабинете, чтобы сообщить ему результаты, Каравале просто посмотрел на него с недовольным выражением лица и сказал: “Господи, самое время. Я сижу здесь и слушаю, как урчит у меня в животе последние двадцать минут. Пойдем перекусим”.

Каравале предпочитал не есть в Стрезе, где его знало так много людей. Вместо этого они проехали несколько миль по лейкшор-роуд, мимо изящных вилл и отелей в стиле ар-нуво, до более тихого городка Бавено, где заехали на парковку деревенского, уютного ресторана под названием II Gabbiano, чайка. Владелец знал Каравале и его предпочтения, и, не дожидаясь вопроса, показал им на деревянный стол, более или менее спрятанный в нише рядом с арочным входом, разделяющим две небольшие комнаты, из которых состояло заведение. В заведении пахло орегано и свежеиспеченным хлебом. Это было все равно что сидеть на чьей-нибудь деревенской кухне.

Как и предполагал Гидеон, Каравале серьезно относился к еде. После краткого, но тщательного просмотра меню он сделал заказ на закуску к пирогу с артишоками, ризотто по-милански, пиццайолу из телятины, картофель с петрушкой и обжаренный фенхель, а также сыр, виноград и кофе. Пить минеральную воду. Это был потрясающий первоначальный заказ (для местного жителя) в стране, в которой не существует пакетиков для закусок, потому что желудок должен планировать заранее, и люди обычно выбирают одно блюдо за раз, а не целый обед, который они могут не быть в состоянии доесть. Владелец ресторана, однако, не был удивлен. Не записывая это, он хмыкнул, затем повернулся к Гидеону и сказал, переводя на ходу: “Трота, форель, очень вкусная, свежая этим утром в лаго, озере. Очень вкусный фритто, жареный.”

Гидеон согласился с этим, заказав миску минестроне и немного хлеба с минеральной водой в придачу. Кофе потом, но без десерта.

“Это все, чего ты хочешь?” Каравале казался разочарованным. “Ваше угощение любезно предоставлено карабинерами Пьемонта и Валле д'Аоста. Такое случается не каждый день. Ты должен извлечь из этого максимум пользы ”.

“Я этого не осознавал, но на самом деле, это все, чего я хочу. И спасибо тебе ”.

“Небольшое выражение нашей благодарности”. Он потер руки и оглянулся через плечо. “Итак, давайте пойдем и посмотрим, что ждет нас на столе с антипасто”.

Подав блюдо с оливками, обжаренным перцем, салями, фаршированными цуккини и маринованными креветками и мидиями, Гидеон откусил пару ломтиков салями, а затем затронул тему, которая давно занимала его мысли.

“Туллио, у меня возникла неприятная мысль. То, что ты сказал раньше, о том, кто мог напасть на меня, кто мог даже знать, что ты нашел кости ...”

“Ах”, - сказал Каравале со злой, знающей усмешкой. Значит, у него была такая же неприятная мысль.

“Предполагая, что ты или твои люди не распространяли это повсюду,” продолжил Гидеон, “единственными людьми, которые могли бы знать, были бы ...”

“Де Грациас, это верно. Мы вернулись к ним. И этот доктор, Луццатто. Или, может быть, другим людям, которым они могли бы рассказать. Но это легко проверить. На данный момент все выглядит так, как будто мы говорим о девяти замечательных людях, которые были с нами вчера в той комнате ”.

“Восемь человек. Я думаю, вы можете с уверенностью исключить Фила Бояджяна ”.

Каравале ничего не сказал, а только склонил голову набок и помахал рукой ладонью вниз. Может быть, да, может быть, нет.

Достаточно справедливо, подумал Гидеон. С точки зрения полиции, на данном этапе игры никто не должен был быть исключен, и уж точно не на основании показаний старого друга.

Гидеон еще немного поразмыслил. “Если это один из тех людей ...”

“Один или несколько из этих людей”.

“- тогда это в значительной степени должно означать, что один и тот же человек ...”

“Или люди”.

“ - стоял за убийством Доменико десять лет назад или, по крайней мере, каким-то образом был к нему причастен. Верно? Зачем еще пытаться скрыть что-либо о костях?”

Ответом Каравале было наклонение головы и пожатие плечами с открытой ладонью, которое как бы говорило о том, что вывод был самоочевидным; факты говорили сами за себя.

“Его собственная семья”, - сказал Гидеон.

“Или Луццатто. Один из девяти человек в той комнате, ” повторил он.

Гидеон покачал головой. “Парень, который душил меня - его не было в той комнате, это я могу вам сказать точно. Поверь мне, я бы запомнил эти руки ”.

“Наемный работник”.

Они сделали паузу, пока владелец-официант ставил суп Гидеона и пирог с артишоками Каравале.

“Наемные работники похитили Ахилла на прошлой неделе, наемные работники пытались помешать мне исследовать кости его убитого дедушки сегодня”, - сказал Гидеон. “Не слишком ли много наемных рук? Не может быть, чтобы столько наемных преступников бродило по Стрезе. Разве это не заставляет тебя задуматься хотя бы немного, могут ли эти две вещи быть связаны?”

“Бродил по Стрезе, нет. Но не так много километров отсюда, бродя по Милану, да. Послушай, Гидеон, похищение, убийство, они произошли с разницей в десять лет.”

“Из одной семьи”.

“Да, из той же семьи. Итак? Вы предполагаете, что один из де Грациас не только убил Доменико, но и похитил Ахилла? Позавчера у нас в Стрезе ограбили винный магазин. Как ты думаешь, это тоже могла быть банда де Грация?”

“Нет, конечно, это не то, что я предлагаю - ну, я не знаю, может, и так. Все, что я говорю, это то, что эти две вещи, возможно, так или иначе связаны. У меня был старый профессор, который обычно рассказывал о том, что он называл Законом взаимосвязанного обезьяньего бизнеса. Я не знаю, как это перевести на итальянский, но он имел в виду, что когда слишком много, казалось бы, не связанных между собой инцидентов происходит с одним и тем же набором людей в одном и том же ...

“Я понимаю, о чем он говорил, но что ты скажешь, если мы просто будем иметь дело с фактами, которые у нас есть, вместо того, чтобы выдвигать сложные теории?" У нас убийство старика десятилетней давности. У нас похищение мальчика недельной давности. Два отдельных случая с разницей в десять лет. Поверьте мне, у нас достаточно ресурсов, чтобы разобраться с ними обоими по существу. И при нынешнем положении вещей я не вижу веских оснований предполагать, что они являются частью чего-то большего ”.

Гидеон поднял руки в знак поражения. Каравале только что довольно точно изложил стандартную презентацию Гидеона в классе по бритве Оккама, Закону бережливости: “Сущности не следует умножать сверх необходимости. Самая простая теория, которая соответствует фактам, - это лучшая теория, на основе которой можно действовать ”.

И Гидеон верил в это. Безусловно.

С другой стороны, был взгляд Альфреда Норта Уайтхеда на этот предмет: “Стремись к простоте и не доверяй ей”. Это была хорошая черта теорий. Если вы будете искать достаточно усердно, вы всегда сможете найти то, что соответствует тому, о чем вы думали.

СЕМНАДЦАТЬ

“Гидеон?” Сказал Каравале по дороге обратно в Стрезу. “Ты помнишь, вчера, в "консильо"” - он заключил это слово в кавычки, скривив губы, - “ что Луццатто сказал что-то о том, что Доменико де Грация было над чем поразмыслить в день его смерти?”

“Да”.

“Ты можешь точно вспомнить, что он сказал?”

“Все говорили по-итальянски, Туллио. Я не улавливал каждое слово. Но разве он не сказал, что знал - знал точно, - что Доменико обдумывал какое-то решение?”

“Но не что? Никаких подробностей?”

“Если он и сказал, я этого не слышал”.

“Я тоже Тогда это будет интересный вопрос, который можно ему задать, ты так не думаешь?”

“Какое важное решение было у Доменико на уме непосредственно перед тем, как кто-то убил его? Да, я бы сказал, что так оно и было ”.

“Я бы тоже”, - сказал Каравале.

Когда Каравале поставил машину на парковочное место у отеля Primavera, был поднят вопрос о безопасности Гидеона, который был быстро решен. Полковнику нужно было отправиться на остров в тот же день, чтобы опросить семью и получить показания. Находясь там, он удостоверится, что все были проинформированы о том, что осмотр останков Гидеоном завершен и его отчет Каравале уже составлен. Он сделал бы то же самое с местной прессой, которая, естественно, проявляла интерес. Это устранило бы или должно было устранить любую новую опасность для него. Если, конечно, Гидеон не хотел защиты, в случае она была бы предоставлена.

“Спасибо, нет”. Гидеон уже сталкивался с назойливостью из лучших побуждений и неудобствами полицейской защиты раньше. Он вышел из машины, закрыл дверь и высунулся в открытое окно. “Со мной все будет в порядке, Туллио. Я ценю предложение, но я был бы счастлив не видеть копа каждый раз, когда оборачиваюсь.”

Каравале посмотрел на него и скорбно кивнул. “Я бы тоже”.

Потребовалось некоторое время, чтобы постстрессовая реакция парасимпатической нервной системы Гидеона полностью дала о себе знать, но когда это произошло, это была лулу. Сказав “чао” Каравале, он почувствовал себя хорошо, но к тому времени, как он преодолел три пролета до своей комнаты, мышцы его ног подергивались, и силы покидали его, как вода. Слабо возясь с ключом у двери, он практически чувствовал, как передозировка адреналина покидает его организм. Он направился прямо к кровати и плюхнулся ничком. Прежде чем он смог снять обувь, он уснул.

Когда два часа спустя зазвонил телефон, он все еще лежал ничком, свесив ноги с края кровати. Он поднял голову и приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть, который час и оценить, как он себя чувствует. Лучше, чем он ожидал: ни дрожи, ни учащенного сердцебиения. Гомеостаз в значительной степени восстановлен. Но короткий, глубокий сон сделал его одурманенным. Потребовалось четыре гудка телефона, прежде чем он сел и нащупал трубку. Каравале был на кону.

“Слушай, ты не против зайти ко мне в офис? Если нет, я могу прийти туда ”.

“Нет, я в порядке. Мне бы не помешал свежий воздух. Что случилось?”

“У меня есть фотография, которую я хочу тебе показать”.

На краю стола было разложено шесть цветных фотографий, а не одна, для его ознакомления. Четыре из них были двойными, анфас, в профиль, остальные две откровенные фотографии. Мужчины в них все выглядели внешне похожими.

“Ты узнаешь кого-нибудь из них?” Спросил Каравале, откидываясь на спинку стула и закидывая одно коренастое бедро на другое.

Гидеон взглянул вдоль ряда. “Один из них тот, кто пытался меня задушить?”

“А? Что заставляет тебя так думать?”

Гидеон пожал плечами. “Потому что они выглядят сильными, и они выглядят тупыми. А зачем бы еще ты показывал мне фотографии? В любом случае, нет, я никого из них не узнаю. Как ты думаешь, кто это был?”

“Этот”. Каравале наклонился вперед и ткнул пальцем в набор фотографий, который был вторым слева.

Гидеон изучил их более тщательно, думая, что, возможно, он мельком увидел лицо мужчины, не осознавая этого, и что оно может вернуться к нему. У мужчины были жирные, редеющие черные волосы, брови, похожие на гусениц, выпуклая челюсть-фонарь и сияющая аура бычьего упрямства.

“Извините, совсем не знаком. Не похож ни на кого из тех, кого я знаю”, - сказал Гидеон, что было не совсем правдой. Парень выглядел как мускулистая версия Туллио Каравале. “Прости”.

“Очень плохо. Было бы лучше, если бы вы могли это подтвердить. Но он тот самый, все верно. У нас есть кое-кто еще, кто выбрал его ”.

“Ты нашел свидетеля? Я думал, было слишком темно, я думал, они были слишком далеко ”.

“Не свидетель нападения, нет ... не совсем. Но у нас есть кое-кто, кто может подтвердить его завтрак.”

“Подтверди его… Туллио, ты снова меня теряешь.”

Каравале улыбнулся. “Ветчина и сыр, помнишь? Кофе с граппой. Ты тот, кто сказал нам ”.

“Да, конечно, но...” Он покачал головой. “Помоги мне здесь. Я все еще немного медлителен ”.

В пять сорок пять утра, объяснил Каравале, единственным кафе в Стрезе, которое было открыто, был киоск старого Кроссетти рядом со зданием паромной переправы, который начал работать в пять часов в пользу паромщиков.

“Где я взял свой кофе”, - сказал Гидеон.

“Верно. И вот здесь Большой Паоло, - он снова постучал по фотографии, - за полчаса до этого получил панино с ветчиной и сыром и кофе коретто. Мы рассказали о заказе старине Кроссетти, и старина Кроссетти незамедлительно описал нам покупателя. Пока поступило только два подобных заказа - для панини пятнадцать минут шестого немного рано, - а вторым человеком была пожилая дама с зобом - у Кроссетти острый глаз на своих клиентов. И когда мы показали ему фотографии, которые я только что показал вам, он без колебаний выбрал Большого Паоло ”.

“Большой Паоло. Ты даже знаешь его имя.”

“Paolo Tossignano. Также известен как Тупой Паоло, но не в лицо. Еще один наемный убийца из Милана. Как я и думал”, - напомнил он Гидеону.

“Туллио, ты не теряешь времени даром, не так ли?” Гидеон покачал головой в искреннем восхищении. “Через два часа после того, как он выбрался из-под земли, вы установили личность Доменико. И теперь вы выясняете, кто этот парень, почти так же быстро - без каких-либо свидетелей. Неудивительно, что ты стал полковником.”

Пухлое, рябое лицо Каравале светилось от удовольствия. “Ты не слышал самую интересную часть. Знаешь, у нас не просто так под рукой оказалась фотография Паоло. Хочешь знать, почему у нас это было?”

“Это было бы здорово”, - сказал Гидеон.

“Потому что”, - сказал Каравале, наслаждаясь собой, “он только что был идентифицирован как участник другого недавнего преступления. Видите ли, был один надежный свидетель похищения Ахилла - бакалейщик Муччо. Он хорошо рассмотрел одного похитителя без маски, и несколько дней назад он смог опознать его как ...

“Тупой Паоло”.

“Правильно, та самая”.

“Но это означало бы ... это означало бы...” Возможно, он был не в себе. Ему было трудно разобраться в последствиях. “Что бы это значило?”

“Это означало бы, ” сказал Каравале, - что, в конце концов, в этой теории взаимосвязанного ”что бы это ни было" что-то может быть".

“Обезьяньи игры”, - сказал Гидеон.

“Неважно. Но единственное, что мы можем сказать наверняка, это то, что Здоровенный тупица Паоло Тоссиньяно не только пытался открутить тебе голову, но и был одним из похитителей Ахилла ”.

“Итак,” сказал Гидеон, размышляя вслух, чтобы прояснить свои мысли, “это снова оставляет нас с де Грациас. Мы знаем, что они были единственными, кто знал, где находятся кости, и что я работал над ними, так что, должно быть, один из них натравил его на меня. И если только его не нанял для похищения кто-то совершенно другой, кто-то, не связанный с первым человеком, - что создало бы адскую проблему для теории взаимосвязанного обезьяньего бизнеса, - то, должно быть, это был один и тот же человек - некий де Грация, - который нанял его для обоих дел. В этом и заключается идея?”

“В этом и заключается идея”.

Гидеон покачал головой. “Фух. Значит, один из них замешан и в убийстве Доменико, и в похищении Ахилла?”

“Похоже на то”.

“Но это кажется таким… Я не знаю, думаю, я могу представить, что один из них убил старика из-за его денег или чего-то в этом роде, но мысль о том, что кто-то из его собственной семьи похитил Ахилла? Это слишком... слишком

…”

“Это может быть слишком-слишком”, - сказал Каравале немного нетерпеливо, - “но я могу сказать вам из надежных источников, что это случается. А теперь ты хотел бы услышать что-нибудь действительно интересное?”

“Ты имеешь в виду, что это становится еще интереснее? Я не знаю, смогу ли я это вынести ”.

“Помнишь Луццатто?”

“Доктор - тот, кто рассказывал о том, что было у Доменико на уме перед тем, как его убили. Ты говорил с ним?”

“Он мертв”.

“Боже милостивый, этого не может быть. Он был просто...

“Я знаю, я знаю. Вчера он был жив, как он может быть мертв сегодня? Ну, ты тоже был таким, почти. Вот как это работает. Сначала ты жив, потом ты мертв. Он съехал с дороги на своей ”Веспе", направляясь туда, где он живет в Гиньезе ".

“Луццатто водил мотоцикл? Парню, должно быть, было восемьдесят.”

“В Америке это могло бы показаться странным. Здесь многие пожилые люди делают это. Веспа - это не совсем Харлей, ты знаешь.”

“И ты думаешь, что это было ... Ты не думаешь, что это был несчастный случай?”

“Время немного подозрительное, тебе не кажется? Еще раз, что это была за теория? Мне это начинает по-настоящему нравиться ”.

“Я не знаю, Туллио. Восьмидесятилетний мужчина, едущий на мотоцикле по горной дороге, вы должны ожидать ...”

“Восьмидесятилетний мужчина, который водит "Веспу" еще до того, как кто-либо из нас родился, и его никогда раньше не убивали. Он определенно выбрал для этого неподходящее время. Неудобно для нас, довольно удобно, я бы сказал, для кого-то другого, у кого было что-то, о чем он не хотел говорить ”.

“Совпадение?” Слабо предложил Гидеон.

Каравале фыркнул. “Богу не нравятся подобные совпадения”.

Гидеон тоже в значительной степени так думал. “Туллио, если его действительно убили, и это было из-за того, что он сказал вчера на совете, это должно означать, что человек, который убил его, был также кем-то, кто был там. Один из де Грациас - снова. Или я не вижу это ясно?”

“Ты смотришь на это так же, как и я”. Внезапно он стукнул по столу ребром массивного кулака. “Я должен был взять у него интервью сразу. Я никогда не должен был откладывать это ”.

Гидеон покачал головой. “Я не понимаю, как ты можешь винить себя за это. Не было никакого способа узнать, что с ним должно было случиться. Мы говорили о преступлении десятилетней давности. Кто мог предположить, что кто-то еще будет убит?”

“Все равно...” Он откинулся на спинку стула и потянулся. “Послушай, мой друг, уже почти время ужина. Что бы ты сказал о бокале вина и какой-нибудь закуске, и мы могли бы обсудить это еще немного? У меня есть еще несколько идей, которые я хочу опробовать на тебе ”.

“Нет, сэр!” Твердо сказал Гидеон. “Это твое дело, не мое. Я сделал свою работу, я выхожу из нее. У меня болит голова. Я возвращаюсь в постель ”.

Каравале добродушно пожал плечами. “Как хочешь. Я тебя подвезу”.

Следующий день, понедельник, был последним днем приключений на педалях и веслах. В 7:30 утра автобус, который организовал всегда расторопный Фил, прибыл на озеро Орта, чтобы забрать участников, у большинства из которых были серьезные признаки того, что они слишком долго находились взаперти с одной и той же небольшой группой людей, и отвезти их в миланский аэропорт Мальпенса. Гидеон, который намеревался пойти вместе, чтобы помочь, проспал - что для него необычно - и спустился в зал для завтраков со смешанным чувством облегчения (Паулы Ардли-Арбогаст больше нет затуманила его горизонт) и чувство вины (он намеренно, пусть и подсознательно, проспал, чтобы избежать ее?). Щедрые порции ветчины, бриошей и мягкого сыра Бель Паезе с фуршетного стола, однако, сняли остроту его чувства вины, а обычная огромная порция латте с кофе и горячим молоком, поданные к столу в отдельных дымящихся кувшинах, заставили его чувствовать себя вполне нормально. Тот факт, что он скоро вернет Джули к себе, несомненно, тоже имел к этому большое отношение.

После прогулки по городу - набережная на берегу озера не понравилась ему этим утром - и остановки, чтобы купить фруктов в GS supermercato на Виа Рома, он решил провести день за своим ноутбуком, с удовольствием просматривая электронную почту и жуя зеленый виноград.

Фил и Джули, оба выглядевшие измотанными, появились в 3 часа дня. Фил поднялся в свою комнату вздремнуть (“Позвони мне, когда придет время ужинать”), и Джули объявила, что ей крайне необходимы три вещи: по-настоящему обжигающий душ с водой, которая оставалась бы горячей более трех минут за раз; возможность купить какую-нибудь новую одежду не в походном стиле, предпочтительно юбку, и туфли без шнурков; и приличная еда в настоящем ресторане, где подают блюда на одноразовых тарелках. в таком порядке.

Гидеон с удовлетворением вернулся к своему компьютеру, лишь мельком подумав о том, чтобы предложить свою помощь, если потребуется, в душе. Она довольно четко определила свои приоритеты, и прямо сейчас этого было более чем достаточно, чтобы просто снова быть с ней рядом.

В половине шестого, когда Джули выглядела восхитительно влажной и свежей в накрахмаленном новом платье без рукавов чуть выше колена и новых кожаных сандалиях на бретельках с открытым носком, они встретились с Филом в вестибюле отеля Primavera.

“Куда?” Сказал Фил. “Прямо за углом есть отличная пиццерия - что?” Он уловил гримасу Джули.

Она перевела взгляд с Фила на Гидеона и изобразила задумчивое выражение лица, то самое, с надутыми губами и щенячьими глазами. “Не могли бы мы где-нибудь поесть - без обид, Фил, я наслаждался всеми этими тушеными блюдами и пиццей - но как ты думаешь, мы могли бы поесть в каком-нибудь действительно хорошем месте? Ты знаешь, с настоящими курсами?”

“О, боже”, - пробормотал Фил.

“Тщательно исследовав этот вопрос, ” сказал Гидеон, “ я знаю как раз такое место. Тебе понравится.” Он повернулся к Филу. “Но тебе нужно будет надеть какие-нибудь длинные штаны, приятель”.

Фил сердито посмотрел на него. “Ты издеваешься надо мной”.

“В квартале отсюда, на Виа Рома, есть хороший магазин мужской одежды”, - сказала ему Джули.

“И тебе, наверное, следовало бы носить рубашку с воротником”, - сказал Гидеон. “Я могу одолжить тебе рубашку с воротником”.

Фил дико оглядел вестибюль, словно в поисках помощи, не нашел никого и сдался, позволив своим плечам обвиснуть в полном унынии. “Чего я только не делаю для своих друзей”.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Во время своей утренней прогулки Гидеон действительно исследовал рестораны города, и именно в Grand Hotel des Iles Borromees он привел их. Изящный, оформленный в стиле свадебного торта ресторан Belle Epoque был открыт для бизнеса с 1863 года, с широко разрекламированным списком приглашенных знаменитостей, в который входили обычные члены европейской королевской семьи, а также Муссолини, Ротшильды, Кларк Гейбл и водитель скорой помощи Эрнест Хемингуэй, который восстанавливался здесь после ран, полученных во время Первой мировой войны, и позже использовал его в "Прощании с оружием" как мирное убежище, где Фредерик Генри залег на дно, планируя свой побег в Швейцарию. В наши дни клиентами знаменитостей были в основном рок-группы с названиями, которые Гидеон не мог запомнить и в которые часто не мог поверить.

Они выпили перед ужином на мягких креслах в стиле ампир в сверкающем вестибюле с позолоченными скульптурами на стенах и потолке, огромными люстрами и терраццо-полами, украшенными восточными коврами. Обнаженные мраморные младенцы - путти - стояли на одной пухлой ножке на пьедесталах, держа в руках бронзовые канделябры с несколькими ветвями. Напитки приносили из бара teal blue официантом в смокинге, который носил туфли на резиновой подошве и говорил шепотом.

“Это замечательно”, - вздохнула Джули, когда ее Чинзано поставили на низкий мраморный столик. “Именно это я и имел в виду”. Она потерла свои голые руки. “Я чувствую себя таким чистым”.

Как и ожидалось, Фил не согласился. “Кажется, я помню это место. Мой дедушка иногда водил нас сюда на ланч, в те дни, когда он все еще иногда уезжал с острова. Я всегда чувствовал, что мне не место ”. Он поднял стакан пива "Бек", которое он заказал, и покачал головой. “Семь баксов за пиво, а ты даже не получаешь бутылку. Извините, ребята, но это место не попадет в дешевый путеводитель ”.

“Я уверена, что они будут опустошены”, - сказала Джули. “Разве какой-нибудь шеф-повар-суперзвезда не покончил с собой несколько лет назад, когда его ресторан не продавался по дешевке?”

“Нет, это был Michelin”, - серьезно сказал Фил. Когда дело доходило до "По дешевке", его чувство юмора редко проявлялось.

Они остановились, чтобы посмотреть, как полдюжины стройных, привлекательных, модно одетых людей лет двадцати-тридцати выходят из лифта и садятся в дальнем конце вестибюля, болтая и смеясь, как статисты в кино, которым сказали выглядеть богатыми и счастливыми. “Посмотри на них. Такой уверенный, такой... титулованный. Они ведут себя так, как будто думают, что заслуживают оставаться в таких местах, как это, как будто они заслужили это по заслугам - ”

“Странные слова исходят от истинного представителя джентри”, - сказал Гидеон. “Ты говоришь, как твой приятель, Данте Галассо”.

“Представитель дворянства, откуда ты это взял? Прикуси язык, чувак ”.

“Тем не менее, ты такой, Фил. Ты член клана де Грация с хорошей репутацией. Я видел тебя в их консилиуме собственными глазами. Ты мог бы также посмотреть правде в глаза.”

“С таким же успехом можно было бы признаться в этом”, - сказала Джули. “Нет смысла это отрицать. Что верно, то верно ”.

“Я, ” сказал Фил, расправляя плечи, “ Унгаретти и чертовски горжусь этим. Насколько я могу судить, ты можешь принять всю эту кучу покровительственных, снисходительных, самодовольных… ну, кроме моего дедушки… ты можешь забрать их и ... черт...” Он затих, что-то бормоча, обращаясь к своему Беку.

“Если ты так к этому относишься, ” сказала Джули, “ почему ты остаешься с ними на острове на последние несколько дней? Почему бы тебе не оставить за собой номер в ”Примавере"?"

“Да, хорошо”. Он стер пену с верхней губы тыльной стороной указательного пальца. “Мой дедушка, ты знаешь… если бы я не провел там пару ночей, Козимо действительно пострадал бы ”.

“Ага, понятно”, - сказал Гидеон, помолчав немного, пока он делал терпкий, ледяной глоток своего мартини и ставил бокал на ножку. На этот раз он заказал его прямо сейчас, а не со льдом, потому что этот напиток показался ему подходящим для Гранд-отеля. “Да, кстати. .. твоя кузина Леа все еще будет там? Просто интересно.”

“Ну, какого черта...”

“Пытливые умы желают знать”, - сказала Джули.

“Господи”, - сказал Фил, со вздохом оглядывая комнату. “Что ты скажешь, если мы выберем кого-нибудь другого на некоторое время, или я прошу слишком многого?”

“Фил”, - сказала Джули, - “Серьезно - ты уверен, что это такая хорошая идея - быть там? Я имею в виду, один из них может быть убийцей, похитителем... ”

Она посмотрела на Гидеона, который ранее рассказал им о невероятной череде событий за сорок восемь часов или около того с тех пор, как он видел их в последний раз: неудачная кража костей, нападение на него, идентификация Большого Паоло (как похитителя Ахилла, так и нападавшего на Гидеона) и смерть доктора Луццатто.

“Один из них почти наверняка убийца и похититель”, - сказал Гидеон. “Большой Паоло связывает похищение Ахилла и смерть Доменико воедино, и де Грациас - единственные, кто знал о находке костей Доменико. И они, черт возьми, единственные, кто слышал, как Луццатто сказал, что он знал, что беспокоило Доменико. Считая водителя Ахилла, мы говорим о трех убийствах. Это у тебя там какая-то семья ”.

“Ши”, - сказал Фил.

“О, и ты тоже подозреваемый. Каравале собирается поговорить с тобой. Я подумал, ты захочешь знать.”

“Я подозреваемый?”

“Потому что ты был там с ними, когда пришли новости о Доменико. И ты тоже слышал, что сказал Луццатто. Я пытался сказать Каравале, что ты, вероятно, невиновен, но, конечно, я не мог сказать наверняка.”

Фил что-то проворчал и допил последние два дюйма своего пива. “Парень, я уверен, что рад, что вышел с вами, ребята. Вечер превращается в шикарный ”.

Официант скользнул к ним, прошептал, что их столик готов, и указал путь по сводчатому коридору, по обе стороны которого висели позолоченные зеркала, чередующиеся с картинами девятнадцатого века.

“У кого еще есть аппетит?” Проворчал Фил.

Но как только они заняли свои места в тихом, мягко освещенном обеденном зале, к нему вернулся аппетит, и все трое заказали меню дня с фиксированной ценой и несколькими блюдами, решив посмотреть, что приготовит шеф-повар.

“За шестьдесят пять баксов лучше бы это было вкусно”, - сказал Фил.

Это было. Они уверенно расправились с антипасто, блинами с морепродуктами и консоме с портвейном и приступили к основному блюду - приготовленному по-пашотски сигу из озера Маджоре, фаршированному креветками и оливками, прежде чем разговор перешел от еды.

“Говорю тебе, я просто не могу в это поверить”, - сказал Фил, откладывая вилку. “Один из этих людей убил моего дядю Доменико? Это снова и снова прокручивалось у меня в голове. Я имею в виду, да, у них были некоторые обиды, как у любой семьи - ты видел, какие они, Гидеон, - но убить его? Я так не думаю ”.

“Я бы не сказал, что совсем как любая семья”, - сказал Гидеон. “Что ты имеешь в виду, говоря "обиды’?”

“Ну, как… ты раньше говорил о Данте.” Он сделал паузу. “Данте женат на Франческе”, - объяснил он Джули. “Франческа - это...”

“Сестра Винченцо”, - сказала Джули. “Я знаю. Гидеон объяснил мне твое генеалогическое древо.”

“Насколько я могу это понять”, - сказал Гидеон.

“Ладно, дело в том, что Доменико не смог переварить Данте. Ты должен понять, в то время Данте Галассо был профессором-радикалом с безумными глазами. Вы называете это, он был за это: вооруженное восстание, аристократов к стенке, ликвидацию частной собственности и дифференцированных доходов, всю эту чушь. Это было действительно тяжело для Доменико, потому что Франческа всегда была его любимицей, даже больше, чем Винченцо. Все это знали. Ты знаешь, первенец и все такое.”

Он сделал паузу, чтобы вытащить из зубов отбившийся кусочек панциря раков. “Франческа была без ума от Данте - я знаю, сейчас в это трудно поверить, но она была, - но Доменико твердо решил и сказал ей, что не возьмет этого парня в зятья. Он отрекся бы от нее, если бы она вышла за него замуж. Так что она сделала, и он сделал. Но потом она снова перешла на его сторону, несмотря на то, что он не пустил Данте в дом. Даже не позволил ей произнести его имя, когда она подошла. Серьезно. Ей были рады, но Данте пришлось остаться дома, в их убогой квартирке в Модене ”. Еще одна более долгая, более задумчивая пауза, пока он жевал.

“И?” - подсказала Джули.

“А потом Доменико умирает, и, примерно, через два месяца они переезжают. Бесплатная комната и питание до конца их жизни, и у Франчески есть целый домашний персонал, которым можно командовать. Но, Господи, будь серьезен, это не мотив для убийства ...”

Они трое посмотрели друг на друга.

“... так ли это?” Фил закончил слабо. И затем: “Да, я думаю, может быть, по мнению полицейского, это было бы так”.

“Нет, по мнению полицейского, у этого было бы два мотива”, - сказал Гидеон. “Один для Данте, один для Франчески. Ты должен рассказать Каравале об этом, Фил.”

“Но не подумает ли он, что я просто пытаюсь бросить тень сомнения на других, чтобы скрыть свои собственные подлые мотивы?”

“Серьезно. Ты должен сказать ему. И ты сказал ‘обиды’. Есть что-то еще?”

Фил покачал головой. “О, это смешно. Я имею в виду...”

Джули положила ладонь на его руку. “Фил, это не смешно. Мы не играем в какую-то игру со сплетнями. Один из этих людей - убийца. Если есть что-то еще, что ты знаешь ...”

“Ну, есть еще Базилио - я не могу поверить, что говорю это, - но я думаю, если ты лезешь из кожи вон, чтобы раскопать что-нибудь, ты мог бы сказать, что у Базилио тоже была причина убить его”.

Базилио Барберо, похоже, попал в переделку вскоре после того, как для него была найдена должность менеджера по расчету заработной платы в Aurora Costruzioni. Было ли это связано с растратой или некомпетентностью, никогда не было точно установлено (хотя Фил, зная Базилио, склонялся к последнему), но было общеизвестно, что разгневанный Доменико подумывал уволить его, изгнать из гнезда в Изола-де-Грация и, возможно, даже привлечь к ответственности.

А затем - как и в случае с Данте - Доменико удачно умер, и ситуация разрешилась. Винченцо, новый ответственный человек, сохранил его и даже сделал председателем комитета по моральному духу.

“Я полагаю, тебе пришлось бы назвать это мотивом, не так ли?” Безутешно сказал Фил.

“Опять два мотива”, - сказала Джули. “Не забудь его жену. Bella.”

“На самом деле, в Белле больше смысла. Я не могу представить, чтобы Базилио кого-нибудь убил ”.

“В любом случае, ты должен рассказать Каравале об этом”, - сказал Гидеон. “Что-нибудь еще?”

“Ты хочешь еще больше мотивов?” Фил, никогда не любивший много есть, отодвинул тарелку с недоеденным и задумался об этом. “Боюсь, это все. Ни у кого другого не было бы причин расправляться с Доменико. Во всяком случае, насколько я знаю, нет.”

“Конечно, ты это делаешь”, - сказал Гидеон. “Винченцо”.

“Винченцо? О чем ты говоришь? Ладно, этот парень засранец - извини, Джули - но зачем ему убивать своего собственного -о. Наследство, ты имеешь в виду.”

“Да, наследство. Когда Доменико умер, Винченцо стал падроне - Изолы де Грация, компании, всего. И я предполагаю, что деньги тоже достались ему. Верно?”

Фил пожал плечами. “Насколько я знаю, конечно”.

“Много людей было убито за гораздо меньшее, Фил. Даже от их собственных сыновей. Или, может быть, это было потому, что он не хотел больше ждать, чтобы получить контроль над компанией ”.

Он предложил всем бутылку вина, которое они заказали, соломенного цвета, фруктовую лугану с озера Гарда. Фил, который тоже не был большим любителем выпить, прикрыл свой стакан рукой. Джули подняла свою.

“Черт, Гидеон,” сказал Фил, качая головой, “Я никогда не знал, что у тебя такой мерзкий ум”.

“Это первая аксиома судмедэксперта”, - сказала Джули. “Когда сомневаешься, думай грязно”. Она отпила немного только что налитого вина. “У меня даже есть мотив для твоего дедушки, если тебе интересно”.

“Для Нонно Козимо? Этот милый старик? Ты, должно быть, издеваешься надо мной ”.

“Так вот, я не говорю, что верю в это. Я просто пытаюсь представить, о чем, вероятно, думает Каравале ”.

“Какая именно?”

“А это значит, что на каком-то уровне Козимо, должно быть, ненавидел его - ну, в любом случае, обижался на него, - потому что именно Доменико получил все, кто стал падроне. Он даже был графом. И все потому, что он родился на несколько лет раньше. Козимо, как младшему брату, вообще ничего не досталось. Или я не понимаю, как это работает?”

“Нет, так это работает, все в порядке, но если то, что ты говоришь, правда, во что я ни на минуту не верю, почему он не убил его много лет назад, до рождения Винченцо, чтобы он унаследовал?" Что хорошего в том, чтобы ждать, пока им обоим перевалит за семьдесят?”

Джули промокнула губы салфеткой. “Мм, да, это может стать камнем преткновения”.

“Не обязательно”, - сказал Гидеон. “Это могло быть из-за эмоций, которые наконец вышли из-под контроля из-за того, что он всю жизнь играл вторую скрипку. Из того, что вы мне рассказали, Козимо прожил всю свою жизнь, сначала в доме своего брата, а затем в доме своего племянника. У него даже никогда не было собственного дома. Это может вызвать много негодования. Кто знает, что могло послужить толчком к этому?”

Фил откинулся на спинку стула и посмотрел на них обоих. “Люди, вы действительно верите в то, что говорите, или вы просто играете с моим разумом?”

“Мы просто играем с твоим разумом”, - сказал Гидеон. “Но ты можешь поспорить, что у Каравале это будет в списке возможностей. Он был бы сумасшедшим, если бы не.”

“Хорошо, пока мы рассматриваем все основания, что насчет Леа?” - Спросил Фил, ощетинившись. “У кого-нибудь есть какие-нибудь причины, по которым она убрала Доменико?”

“Не я”, - сказала Джули.

“Не я”, - сказал Гидеон.

“Ха. Тогда ладно. Тогда все в порядке.”

Они покончили с овощным блюдом с тушеным фенхелем, приступили к салатам и заказали эспрессо, прежде чем Фил снова завел разговор.

“И кое-что еще. Вы сказали, что тот, кто убил Доменико, вероятно, стоял и за похищением Ахилла. Ну, как, черт возьми, ты это себе представляешь? Какой там мог быть мотив?”

“Как насчет пяти миллионов евро?” Сказал Гидеон.

“Для чего кому-либо из них нужны деньги? Как они могли потратить ее так, чтобы никто не заметил? Даже если бы они уехали с острова, это было бы очевидно ”.

“У меня нет никаких ответов на это, Фил”.

“Ну, тогда все в порядке”, - сказал Фил. “Ха”. Он продолжал ковырять свой салат, опустив голову. “Послушай, Гидеон, я хотел спросить тебя кое о чем. О Леа. Я вроде как… ну, интересуюсь ею.”

“Правда?” сказал Гидеон.

“Правда?” сказала Джули.

“Но я беспокоюсь о… ну, она моя двоюродная сестра. Я имею в виду… ты знаешь, должен ли я... Ну, каковы генетические последствия? Я не слишком хорош в таких вещах ”.

Гидеон допил остатки вина и поставил бокал на стол. “Давай разберемся с этим. Позволь мне убедиться, что я все правильно понял. Леа - дочь Беллы и Базилио, верно?”

“Правильно”.

“И Белла принадлежит Винченцо… что?”

“Сводная сестра, я думаю”.

“Нет, опиши отношения. Как именно она связана?”

“Bella? Она дочь жены Доменико от первого брака. Сводная сестра Винченцо, верно?”

“Так у них одна мать? Это их отношения?”

“Э-э, вообще-то, нет. Это был и второй брак Доменико. Они оба были вдовами. Винченцо был ребенком его первой жены. Стефания, я думаю, ее звали. Я действительно не помню ее. Мать Беллы звали Клара. Милая леди”.

“Хорошо, тогда Белла - сводная сестра Винченцо, а не его сводная сестра”.

“Есть разница?”

“Большая разница. Что касается тебя, огромная разница. Ты хочешь знать, насколько близки ваши отношения с Леа, и была бы ли какая-нибудь опасность, если бы у вас двоих были общие дети, верно?”

Фил покраснел буквально до корней волос. “Ну, я бы так не сказал… Я просто исследую… Я имею в виду, мы даже близко не думаем о… мы даже не… ну, да.”

“И ответ, ” сказал Гидеон, - заключается в том, что генетической проблемы вообще нет. Она не родственница Винченцо, и ты ей не родственник.”

Фил был поражен. “Ты прав, конечно! Думаю, я никогда не продумывал это до конца ”. Он нахмурился. “Но она всегда была моей кузиной. Все думают о нас как о двоюродных братьях ”.

“Среди арунта, может быть, но не здесь. Слушай, ты можешь называть ее как хочешь, но у вас нет никакой общей крови. Никакой.” Гидеон потянулся за своей ручкой. “Это не так уж и сложно. Вот, я вытащу это для тебя ”.

“Нет, все в порядке”. Он глупо ухмыльнулся им. “Не родственник. Сукин сын ”.

“Пока нет”, - сказала Джули с улыбкой.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

В "Примавере" ждало сообщение от Каравале. “Пожалуйста, позвони”. В сообщении был указан номер его мобильного телефона.

Гидеон позвонил из их комнаты, пока Джули сидела с журналом Time, который она купила ранее в тот день. “Будь я проклят”, - тихо сказал он, вешая трубку пять минут спустя.

“Что случилось?” Отстраненно спросила Джули, не отрывая взгляда от журнала, лежащего у нее на коленях. “Что-нибудь новенькое?”

“Не по делам, нет. Но… что ж, они нашли отца Фила.”

Это заняло пару ударов, но это привлекло ее внимание. “Они нашли отца Фила?” - воскликнула она, захлопывая журнал. Затем она нахмурила брови. “Подожди минутку, что это значит, они нашли отца Фила?”

“У Каравале есть пара человек, которые шарят в Гиньезе; это в нескольких милях отсюда, в деревне, в которой жил доктор Луццатто ...”

“Тот, который погиб в аварии на мотоцикле”.

“Верно. И они просматривали его записи и разговаривали с людьми, ища какую-либо зацепку, и имя ‘Франко Унгаретти’ всплыло в качестве недавнего пациента Луццатто, и поскольку они были на Изола де Грация, давая интервью, они знали, кто такой Фил, и они спросили этого Франко, не родственник ли он тем Унгаретти, и он есть.” Гидеон подошел и сел на пуфик рядом с ней, положив локти на бедра. “Он отец Фила”. Он постучал блокнотом по колену. “У меня есть его адрес и номер телефона”.

“Это очаровательно. Какой он, ты знаешь? Хочет ли он видеть своего сына?”

“Я понятия не имею, хочет ли он видеть Фила, но парень, который с ним разговаривал, был не слишком впечатлен. Он хорошо знаком с местной полицией - драки, пьянство в общественных местах, драки в барах и тому подобное. В тюрьме и на свободе, но никогда ни за что ужасно серьезное. Причина, по которой он был в Луццатто, заключалась в том, чтобы залатать порезанную щеку. Кто-то откусил от нее кусок разбитой винной бутылкой.”

“Крик”, - сказала она.

“Он живет с женщиной - Каравале думает, что она его гражданская жена, - которая, как все говорят, много лет назад поджарила себе мозги наркотиками. Все еще нанимается выполнять работу по дому, когда может найти кого-то, кто не знает о ее репутации, что случается не слишком часто.”

“Фух, не совсем Оззи и Харриет. Чем занимается его отец? У него есть работа?”

“Он работает неполный рабочий день ночным сторожем в музее зонтиков вон там”.

“В чем?”

“Il Museo dell’Ombrello e del Parasole. Каравале говорит, что это достопримечательность Гиньезе номер один для туристов. Ну, это единственная достопримечательность для туристов ”.

Она не могла удержаться от смеха. “Музей зонтиков. Только в Италии. Ладно, продолжай, я весь внимание ”.

“Их больше нет. Вот и все ”.

“О его отце, я имею в виду”.

“Это все”.

Она озадаченно покачала головой. “Все это чрезвычайно интересно, но почему Каравейл звонит тебе по этому поводу?”

“Он не знал, что делать с информацией. Я имею в виду, он разговаривал с Филом на днях, и он знает, как тот относится к своему отцу ...”

“Не слишком тепло. Давай посмотрим, ” сказала она, загибая пальцы, отмечая пункты, “ там было ‘подло’, "паршиво", "никуда не годится” ...

“Именно. Так что он не был уверен, стоит ли ему вообще упоминать об этом при нем, и он решил, что, поскольку я был его старым другом, он оставит это на мое усмотрение ”.

“А ты будешь? Упомянул об этом при нем?”

“Что ты думаешь? Должен ли я? Я не хочу расстраивать парня без причины, но ...

“Я думаю, он имеет право знать. Он может сам решить, хочет ли он его видеть. Это его отец, Гидеон. Ты не можешь держать что-то подобное при себе ”.

Он кивнул. “Думаю, я тоже так думаю”, - сказал он, но без особой уверенности. “Я позвоню ему сейчас”.

Фил был непреклонен в том, что не хотел иметь ничего общего с Франко Унгаретти. “Этот сукин сын? Он бросил нас”, - с горечью прокричал он в трубку. “Он больше никогда не приходил к нам, он никогда не писал, он никогда не говорил нам, где он был. И она действительно любила его, понимаешь? Но он просто ушел: ‘Увидимся как-нибудь’. У меня нет ни одного счастливого воспоминания о нем, ни одного. Ему было наплевать на меня, почему мне должно быть наплевать на него? Да пошел он”.

Они были счастливы оставить все как есть, но на следующее утро он появился в зале для завтраков Primavera, когда они допивали кофе, и плюхнулся на стул за их столом.

“Хорошо, ты победил”, - сказал он, - “Я пойду и поговорю с ним. Но только при одном условии.”

“Что вы имеете в виду, говоря "мы победим”?" - Спросила Джули. “Я не помню, чтобы мы на тебя давили”.

“Нет, но если я веду себя так, как будто меня к этому подтолкнули, то это позволяет мне не признаваться самому себе, что мне отчасти любопытно на него посмотреть. Видишь? Это моя техника борьбы с когнитивным диссонансом. Есть ли в этом какой-нибудь смысл?”

“С тобой это имеет значение”, - сказал Гидеон. “Итак, в каком состоянии?”

Официант, увидев Фила, принес еще один набор для приготовления кофе латте: кувшины с молоком и кофе и огромную чашку.

Фил налил молоко и сливки одновременно, в итальянском стиле. “Условие таково”, - сказал он Гидеону, - “ты должен пойти со мной”.

“Я?” - удивленно воскликнул Гидеон. “Нет, спасибо, не впутывай меня в это. Что я должен с этим делать?”

“Ничего, я просто...” Его тощие плечи приподнялись к ушам. “Я не знаю, я просто чувствую, что мне нужна моральная поддержка. Это своего рода странная вещь для меня, понимаешь?”

“Фил, я бы хотел помочь, но вмешиваться в такое ... такое личное, как это… Я бы чувствовал… что ж...”

“О, сделай это”, - сказала ему Джули. “Я бы сделал это в мгновение ока, если бы знал итальянский достаточно, чтобы чем-то помочь”.

“Спасибо тебе, Джули”, - тепло сказал Фил. “Ты не представляешь, как мне приятно сознавать, что у меня все равно есть один настоящий друг, кто-то, кто поддержит меня, когда мне понадобится поддержка. Но не бери в голову, я думаю, я могу обойтись без встречи с моим бедным, старым, давно отдалившимся от меня стариком отцом, которого я не видел в ...

“Ладно, ладно”, - сказал Гидеон. “Я пойду с тобой. Но я не собираюсь вмешиваться. Я здесь только для того, чтобы...”

“Моральная поддержка, верно. Я действительно ценю это, Гидеон ”.

“Ты у меня в долгу, приятель. Я ненавижу эту дрянь. Что ж, тогда тебе лучше позвонить ему и договориться о чем-нибудь. У нас есть всего пара дней до отъезда.”

“Я уже сделал это прошлой ночью. Я воспользовался номером, который ты мне дал. Угадай что, это бар. У него нет телефона, но один из официантов знает его и передает ему сообщения ”.

“Ты на самом деле с ним не разговаривал?” - Спросила Джули.

“Нет, оставил сообщение. Сказал ему, что буду там, в баре, в десять часов утра. Он мог прийти, или он мог не прийти, это зависит от него. Если он появится, прекрасно. Если он недостаточно заинтересован, чтобы видеть меня”, - он пожал плечами, - “тогда, по крайней мере, я знаю, что он не изменился, он такой же бесполезный грубиян, каким был всегда”. Он взглянул на свои часы. “Это примерно в двадцати пяти минутах езды отсюда, так что в любом случае мы должны быть там и обратно до полудня. Я не собираюсь затягивать это ”.

Гидеон скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула, поставив его на задние ножки. “Итак, даже не поговорив с нами, ты просто предположил, что я сдамся. Ты просто предположил, что, какие бы планы у нас ни были, мы изменим их, чтобы удовлетворить тебя. Ты просто предположил, что Джули была бы рада развлечь себя в течение двух часов, чтобы я мог потратить свое драгоценное время, поддерживая тебя, чтобы у тебя хватило наглости встретиться лицом к лицу со своим бедным, старым, давно отдалившимся стариком-отцом.”

Фил дружелюбно улыбнулся им. “Ага”.

Гиньезе была одной из нескольких отдаленных деревень, расположенных вдоль извилистой дороги, ведущей вверх по склонам горы Моттароне. С высоты более тысячи футов отсюда открывался захватывающий вид на Стрезу, острова Борромео и бескрайнюю голубую гладь озера Маджоре, но сам Гиньезе был явно скромной деревушкой рабочего класса с туристическим лоском толщиной с бумагу (два небольших семейных отеля), оптимистично построенным на притягательной силе Музея Амбреллы. Действительно, музей, удивительно большое, симпатичное сооружение из кирпича и бетона, стоящее само по себе на въезде в город, было единственным современным зданием, которое они увидели. Остальная часть деревни состояла из коммерческого центра в один квартал - заправочной станции, церкви, двух отелей, пары баров, продуктового магазина - окруженного несколькими концентрическими кольцами старых домов и многоквартирных домов различных оттенков желто-коричневого, в основном от горчичного до охристого.

В общем, унылое место после идеальной, как открытка, Стрезы, и Фил выглядел так, как будто передумал выходить из машины, когда они остановились через дорогу от бара Ricci.

“Тебе решать”, - сказал Гидеон. Он оставил двигатель включенным. “Если ты хочешь забыть об этом, нет проблем. Не делай ничего из-за меня ”. Он все еще брезговал идеей вмешиваться в то, что наверняка было чревато эмоциональной встречей между отцом и сыном.

“Я знаю, я знаю”. Фил обшаривал это место взглядом. Бар Ricci был из тех заведений без излишеств, которые можно найти в каждой деревне Италии, какой бы маленькой она ни была; фактически, бар-кафе с газетной стойкой и единственным металлическим столом и стульями снаружи на крошечной террасе. Внутри они увидели восемь или девять мужчин - ни одной женщины, - сидящих группами по двое или трое, читающих газеты или болтающих за чашечкой кофе или бренди. Дверь была открыта, и еще не было 10 утра, но комната уже была синей от сигаретного дыма.

“Он там?” - Спросил Гидеон.

“Кто знает? Все, что я помню, это несколько его фотографий в альбоме для вырезок, в основном из прошлого, когда он был лыжником ”.

Гидеон посмотрел на него. “Он был лыжником?”

“Ты шутишь? Он был лучшим даунхиллером в Италии, или, по крайней мере, самым диким. Они называли его "Лавина". Это долгая история. Я расскажу тебе об этом как-нибудь.” Он дернул головой. “Боже, Гидеон, лучше бы ты не говорил мне, что они нашли его”.

“Ну, черт возьми, Фил...”

“Я знаю. Ты поступил правильно, просто это... ” начал он. “О, Иисус, вот он, это он. Сукин сын, это мой отец!”

Он смотрел на худощавого, жилистого мужчину лет шестидесяти с небольшим, с гладкими, редеющими седыми волосами, сидевшего за единственным столиком снаружи. Рядом с ним была сгорбленная женщина примерно того же возраста, закутанная в шаль, несмотря на теплую погоду, и в потрепанном, чернильно-черном парике, который был не совсем прямым. Они стояли немного в стороне друг от друга, не разговаривая. Глаза мужчины постоянно были в движении. Женщина, казалось, разговаривала сама с собой. На столе перед ними ничего не было.

“Ты уверен?” - Спросил Гидеон. “Ты не видел его с тех пор, как был маленьким ребенком”.

“Это он”, - повторил Фил. “Я помню. Видишь, как он склоняет голову набок, как будто у него вот-вот появится идея? Это после того, как он сломал шею или что-то в этом роде. Это положило конец его карьере. Видишь, как его кулаки все время немного сжаты, почти стиснуты? Видишь, как он, типа, постоянно оглядывается по сторонам, ожидая, что кто-нибудь оскорбит его или вызовет на дуэль, или что-то в этомроде? Видишь, как...”

“Фил, я думал, ты его не помнишь. Я думал, все, что у тебя есть, это несколько старых фотографий в альбоме для вырезок.”

“Да, что ж, думаю, я был неправ, потому что многое возвращается. Чувак, ” сказал он с удивлением, - у меня нейроны, которые не срабатывали сорок лет, выскакивают как сумасшедшие. Всевозможные воспоминания и ассоциации. Он кажется мне таким маленьким - я имею в виду, я помню его как большого сильного парня, но я думаю, это потому, что я сам был таким маленьким. Я помню… с кем он сидит? Ты думаешь, это его жена? Его так называемая жена?”

“Я полагаю, что да”.

“Да. Господи, посмотри на нее. Она выглядит так, будто ее мозги приготовлены, все в порядке ”. Он схватился руками за голову и надавил вниз, как будто пытался удержать макушку от срывания. “О, Боже, что я здесь делаю?”

“Фил, если ты не хочешь...”

“Нет, нет, я хочу. Ты меня знаешь, я люблю поныть. Но он не должен был никого приводить, так что все это значит?”

“Ты тоже не должен был никого приводить”.

“Да, это правда. Ладно, какого черта.” Он вздохнул, потянулся к ручке двери и посмотрел на Гидеона. “Готова?”

“Поехали”, - сказал Гидеон, когда они вышли. “И Фил... Удачи, приятель”.

“Удачи в чем?”

Гидеон посмотрел на него поверх крыши машины, не уверенный, что он имел в виду. “Все, что ты захочешь”.

ДВАДЦАТЬ

У Франко Унгаретти тоже не составило труда опознать Фила. “Фили, да?” сказал он по-итальянски, когда они приблизились к столу. “Когда ты успел так состариться?” Он казался решительно угрюмым, как будто хотел убедиться, что они знают, что он пришел вопреки своему здравому смыслу. Он продолжал внимательно изучать Фила, когда они сели. “Посмотри на эту седину в его волосах, ты видишь это?” - сказал он женщине. “Мой сын выглядит старше меня, разве это не нечто?”

Женщина, поглощенная подсчетом чего-то на пальцах, приподняла уголки рта в механической улыбке.

“Ты и сам выглядишь не так уж потрясающе, Франко”, - сказал Фил, что было достаточной правдой. Мужчина постарше выглядел как сломленный старый полулегковес, который слишком часто выходил на ринг. Его нос был сломан не один раз, одно ухо было частично раздроблено, а над глазами виднелась зажившая рубцовая ткань. Более уродливый шрам на его щеке, губчатый, блестящий и розовый, выглядел так, как будто его оставили молотком-гвоздодером, но, вероятно, это был шрам от разбитой бутылки. У него были плохо подогнанные верхняя и нижняя пластины, которые клацали, когда он говорил, и заставляли сухожилия на его шее дергаться, когда он пытался удержать их от смещения.

“Я не ... это правда, что в Ирландии нет улиток?” - спросила женщина, на мгновение всплывая на поверхность, прежде чем вернуться к своим пальцам, не дожидаясь ответа. Гидеон увидел, что суставы опухли от артрита и должны были быть болезненными.

Франко ткнул пальцем в Фила. “Ты, ” сказал он резко, “ можешь называть меня ‘Отец”."

“О, правда? Я полагаю, что могу называть тебя как захочу, ” выпалил в ответ Фил, и они оба сердито посмотрели друг на друга.

“Что ж, определенно, все началось хорошо”, - пробормотал Гидеон Филу по-английски, а вслух по-итальянски: “Почему бы мне не приготовить нам кофе?" Кто-нибудь?”

“Я могу сам купить себе кофе”, - сказал Франко, кажется, впервые заметив Гидеона. “Кем ты вообще должен быть? Что тебе здесь нужно?”

Гидеон, сидевший напротив него, откинулся назад, подальше от почти видимого дуновения бренди и застоявшегося табачного дыма.

“Он мой друг, Гидеон Оливер. Я попросил его прийти. Я хотел дать ему шанс встретиться с моим уважаемым и любимым отцом ”, - сказал Фил с грубым сарказмом. “Так кто твоя подружка?”

“Это миссис Унгаретти”. Франко сжал зубы, клацнул и уставился на Фила с выражением "у-тебя-с-этим-проблемы?". смотри.

“Мне не нравится, когда ко мне прикасаются”, - пробормотала женщина, ни к кому конкретно не обращаясь. “У меня никогда не было. Я не знаю, почему так должно быть, если только это не семейная черта ”. Никто не обращал на нее никакого внимания.

Фил начал отвечать своему отцу, но решил пропустить это мимо ушей. Ему не нужно было этого говорить: насколько он был обеспокоен, была только одна миссис Унгаретти, и это была не эта взбалмошная леди.

“Пока ты друг семьи, ” сказал Франко Гидеону, “ я буду пить бренди, коньяк. Сделай двойной.”

“Да, я тоже”, - неопределенно сказала женщина. “Сделай двойной”.

“Она будет эспрессо”, - сказал Франко.

“Эспрессо, да, это то, что я имела в виду”, - покорно сказала она. “С долькой лимона, если такое возможно”.

“Фил?” - Спросил Гидеон.

Но Фил его не слышал. Отец и сын переглянулись, как пара воинственных десятилеток, пытающихся свысока посмотреть друг на друга.

Гидеон был благодарен за шанс сбежать, пусть и временно. В любом случае, он был не из тех, кто легко справляется с эмоциональными всплесками, он был удивлен и встревожен тем, как вел себя Фил. За все эти годы, осознал он, он ни разу не видел Фила сердитым - раздраженным, ворчливым, капризным, да; множество раз. Но по-настоящему злой? Подлый сарказм? Никогда. Это был первый раз, когда он видел, чтобы этот мягкий, плывущий по течению человек вел себя грубо по отношению к кому-либо, и это было самым тревожным из всех. Казалось, это шло против природы.

Он потратил столько времени, сколько мог, на то, чтобы принести напитки - бренди для Франко, эспрессо с лимонной цедрой для миссис Унгаретти, капучино для себя, - затем вынес их обратно на подносе так медленно, как только мог. Он был почти уверен, что все станет хуже, прежде чем станет лучше (если станет лучше, что выглядело сомнительно), и он не спешил возвращаться.

Действительно, когда он вернулся, они практически вцепились друг другу в глотки. Лицо Фила было белым, мышцы на щеке пульсировали, а Франко наполовину свесился со стула, перегнувшись через стол, его пальцы вцепились в край, он хрипло кричал на него. “Не будь таким высокомерным со мной! В любом случае, я не твой проклятый отец, и за это, можешь поверить мне на слово, я благодарю Бога каждое утро своей жизни!”

“Ты прав, ты не мой отец”, - крикнул Фил ему в лицо, - “и я не твой сын. Моим отцом был Марк Бояджян. Ты, ты ничто!” У него дрожали плечи и руки.

“Я ничто? Я ничто? Не смеши меня! Ты ничто! Ты даже не сын своей матери!” Он тоже был глубоко взволнован. Он схватил двойной бренди и опрокинул его двумя быстрыми глотками с тем, что началось как театральный смех и быстро перешло в рваный кашель. Внутри кафе люди подталкивали друг друга локтями и поворачивали лица, чтобы полюбоваться шоу.

“Фил”, - сказал Гидеон по-английски, - “может быть, мы должны просто...”

Фил стряхнул его. “Нет, разве ты не хочешь услышать, что он хочет сказать? Я имею в виду, как часто тебе выпадает шанс услышать подобную чушь? Что это должно означать, я не сын своей матери?”

“Что это значит?” - Дико сказал Франко. “Ты хочешь знать, что это значит?” Он потерял концентрацию, отпустил стол и тяжело опустился обратно на стул, закрыв глаза. “Что это значит”, - вздохнул он.

“Я жду”, - сказал Фил.

“Давай, Фил”, - сказал Гидеон, положив руку ему на плечо. “парень явно раздавлен, он просто придумывает что-то, чтобы тебя расстроить. Тебе не кажется, что мы должны...

“Ты действительно не знаешь, не так ли?” Пробормотал Франко. “Они действительно никогда не говорили тебе? За все это время?”

“Знаешь что?” - спросил Фил.

“А”, - сказал Франко. “Ha, ha.”

“Ах”, - сказала женщина. Она запустила руку под парик, с энтузиазмом поскребла пальцем скальп и поправила черный колтун на голове.

Дрожь пробежала по спине Гидеона. Приближалось что-то плохое; вы могли чувствовать, как это витает в воздухе, ожидая своего шанса. Теперь он сожалел, что рассказал Филу о своем отце.

“Это Винченцо, великий Винченцо, сын твоей матери”, - воскликнул Франко. “Не ты. Что ты об этом думаешь? Разве это не смешно? Не быть сыном своей собственной матери?” Он попытался рассмеяться, но его мышцы были слишком напряжены, чтобы это получилось. Он звучал, на самом деле, немного сумасшедшим. Его кулаки, до сих пор небрежно сжатые на столе, были сжаты так, что сухожилия разгибателей на тыльной стороне каждой руки торчали, как соломинки для питья.

Фил вытаращил на него глаза. Его рот дважды открылся и закрылся, прежде чем он смог произнести хотя бы несколько искаженных слов. “Винк... что...? Как можно...? Я не… Я не...” Он бросил озадаченный, встревоженный взгляд на Гидеона, который был таким же невежественным, как и он.

Франко снова поднялся на ноги, на этот раз более нетвердо, опираясь кулаками на стол и обдавая их потоком алкоголя и табачных паров. “Теперь я собираюсь рассказать вам очень интересную историю”, - сказал он, обводя их взглядом.

В этот момент Гидеон, к своему удивлению и смущению, разразился коротким, но шумным смешком с закрытыми ртами, сумев более или менее подавить его после пары гудков. Они уставились на него, даже женщина. “Мне жаль”, - сказал он. “Я не имел в виду...”

Но он никак не мог объяснить, особенно по-итальянски, что, когда Франко склонился над ними и так пристально вглядывался в них, образ чаепития Безумного Шляпника, знаменитой старой иллюстрации Тенниела, всплыл в его сознании с поразительной ясностью. В его памяти параллель была почти точной. Там был Франко, сам Безумный Шляпник, руководивший шоу по правилам, которых никто не понимал, с послушной, одурманенной Соней - в данном случае женщиной в потертом парике - которая то приходила в сознание, то теряла его рядом с ним. Фил был Мартовским зайцем, который, если раньше и не был чокнутым, то теперь, казалось, был на верном пути. Это оставило Гидеона в роли Элис, наблюдателя со стороны, который не совсем принадлежал себе и не мог до конца понять, что происходит и к чему это ведет. Идеально подходит со всех сторон.

История Франко тоже подходит: причудливая, сумбурная история о подмененных детях, одураченных богатых дядюшках и запутанных личностях прямо из викторианской кастрюли. Итальянский Гидеона едва справлялся с задачей следить за ним, и даже тогда, только потому, что все более недоверчивый Фил перебивал почти после каждого предложения сбитым с толку “Че?” или “Комо?” или беспомощно разводил руками “Non capito”.

Это был итог, настолько близкий к нему, насколько Гидеон мог разглядеть:

Примерно в 1960 году Доменико де Грация, жена которого была бесплодна, договорился с Франко и его женой Эммой-

“Моя мать”, - с надеждой вставил Фил.

“Подожди и увидишь”, - сказал Франко.

– договорился с Франко и его женой Эммой, что Эмма посредством процесса искусственного оплодотворения должна тайно выносить ребенка Доменико, целью которого было обеспечить его генетически подходящим наследником. Процесс был успешно завершен, и Франко и Эмма были изолированы здесь, в Гиньезе, на несколько месяцев, ожидая рождения ребенка. Эмме не нравилось быть беременной - ее тошнило каждое утро - и она жаловалась с утра до ночи, настолько сильно, что Франко больше не мог этого выносить и через некоторое время уехал домой в Капреру, пока не родился ребенок, оставив Катерину, домработницу, проживающую в доме, разбираться с настроениями Эммы. Но в конце концов все закончилось, и это был старый доктор-Лаццеро? Луццатто?-кто принимал роды, мальчик, который соответствовал требованиям Доменико: сын и наследник.

“Винченцо?” - ошеломленно воскликнул Фил. “Ты говоришь о Винченцо?”

“Конечно, Винченцо, что ты думаешь?”

“Значит, Винченцо и я братья - сводные братья? У нас одна мать? Подожди минутку, мы одного возраста, как ты мог... Ты хочешь сказать, что мы близнецы?”

“Перестань перебивать”, - сказал Франко. “Ты хочешь знать или нет?”

“Извини”, - кротко сказал Фил.

“Тогда все в порядке”. Франко посмотрел на Гидеона и указал на свой пустой стакан.

На этот раз Гидеон не так стремился уйти и сумел подать знак бармену со своего места. Франко жадно наблюдал, как ему принесли и поставили второй двойной бренди, затем быстро выпил половину и слизнул остатки с губ.

“Я не могу перестать удивляться, что случилось со всеми этими полотенцами”, - пробормотала женщина. “Куда они могли подеваться? После стольких лет. Это было так странно ”.

Франко взглянул на нее, вытер рот пальцами и продолжил.

После родов Эмма хандрила, пока Франко с помощью Доменико не убедил ее усыновить собственного ребенка, которого Доменико “купил” для нее у молодой соседки, с которой она подружилась, незамужнего подростка, который был не в состоянии ухаживать за своим только что родившимся ребенком.

Франко посмотрел на Фила, его брови приподнялись, ожидая, что тот заговорит.

Фил прочистил горло. “И это... этот ребенок, это я? Та, которую купили?”

“Да, да, это верно”, - злобно сказал Франко, “тот, кого купили, это ты. Пятьсот долларов, американских, была цена.”

У Гидеона были сомнения относительно надежности Франко и его намерений, но у Фила, похоже, их не было. “Так ты на самом деле не мой отец”.

“Ты наконец-то начинаешь понимать?”

“И моя... и Эмма Унгаретти на самом деле не моя мать”.

Франко кивнул.

Фил сглотнул. “Кто еще знает об этом?”

“Я почти уверен, что Винченцо знает. Сопливая сестра, Франческа, она знает. О, и служанка, как там ее звали - Дженовеффа, если она еще жива. Она была здесь все это время, шныряла вокруг и шпионила за нами ”.

“И...” Фил колебался. “А Козимо? Он знает?”

Франко пренебрежительно надул губы. “Конечно, нет. Он бы все равно в это не поверил.” Он допил бренди, потерял равновесие и плюхнулся обратно в кресло.

Фил выглядел так, как будто не понимал, что его ударило. “Значит, я даже не знаю, кто моя мать”. Он пробормотал это по-английски с сухим смешком.

“Послушай, Фил, ” сказал Гидеон, “ тебе лучше получить подтверждение этому. Этот парень...”

“Почему ты рассказал мне все это после стольких лет?” Спросил Фил, переключаясь обратно на итальянский. “Зачем ты вообще потрудился встретиться со мной? Ты прав - я ничто для тебя, ты ничто для меня.”

“Зачем я пришел?” Он хихикнул и подбородком указал на женщину. “Потому что этот хотел, чтобы я этого сделал, и я хороший парень, вот почему”.

Фил повернулся к ней. “Почему ты ...” Но она снова была в заоблачной стране кукушек, проводя ногтем по краю своей чашки и наклоняя к ней голову, как будто могла разобрать мелодию. “Почему ее это должно волновать?” он спросил Франко.

“Почему она должна...?” Франко захохотал, на этот раз по-настоящему. “Ты что, не слушал, что я тебе говорил? Это твоя мать, идиот!” Он грубо потряс ее за плечо. “Джиа, смотри! Это Филиберто! Это твой дорогой малыш!”

Она подняла затуманенный взгляд от своей чашки. Ее глаза наполнились слезами. “Мой мальчик”, - сказала она. Затем, как бы спохватившись, она раскрыла ему объятия.

Фил не смог бы уклониться с большей яростью, даже если бы она набросилась на него с ножом. “Ты мой… Кто же тогда мой отец?”

Она позволила своим рукам упасть по бокам. “Твой отец?” Она посмотрела на Франко, словно прося о помощи, но он просто пожал плечами. Он потерял интерес. Он поднял руки и помахал мужчинам, наблюдавшим из кафе, - артист, который устроил им хорошее шоу. Некоторые из них махали в ответ с насмешками и имитировали аплодисменты. Что касается развлечений в кафе в Гиньезе, то это заведение, очевидно, стало хитом.

“Твой отец”, - повторила она, напряженно думая. “Я помню его. Очень хороший мальчик, такой милый. Пьетро, я думаю, его звали. Да.” Она нахмурила брови, приложила палец с обгрызенным ногтем к потрескавшимся губам и еще немного поразмыслила. “Нет, это неправильно, у Пьетро были две сестры, помнишь? Pasquale? Нет, у Паскуале были бородавки, тьфу. Гульельмо? Мм, нет...”

“Ты можешь в это поверить?” Сказал Фил, когда Гидеон завел машину. “Можешь... ты... в это поверить? Я действительно выведен из себя ”.

“Я не удивлен”, - сказал Гидеон, вливаясь в поток машин на Виа Маргерита. “Это была настоящая история. Если это правда.”

“Ты так не думаешь? Зачем ему выдумывать что-то подобное?”

“Я не говорю, что он это выдумал. Но он также не произвел на меня впечатления самого надежного информатора в мире. На твоем месте я бы посоветовался с Винченцо ”.

“Ни за что. Я бы не доставил ему такого удовольствия ”.

“Тогда Франческа”.

“Франческа”, - задумчиво произнес Фил. “Думаю, я начинаю понимать, почему она всегда относилась ко мне как к грязи - я имею в виду, даже больше, чем она относится к другим людям как к грязи. Я всегда думал, что это потому, что я был коротышкой в помете, и даже в детстве я был слабоумным ”.

“Фил, ты не...”

“И, кроме того, я был просто паршивым Унгаретти, а не де Грациа. Теперь я вижу, что все было намного хуже. В ее глазах я едва ли человек. Нет, забудь об этом, я тоже не буду говорить об этом с Франческой ”.

“Ну, тогда, со служанкой-Дженовеффой, не так ли? Ты не можешь просто поверить Франко на слово ”. Но правда заключалась в том, что по прошествии времени Гидеон обнаружил, что все больше и больше верит Франко на слово. Зачем ему было придумывать такую дикую историю? Был ли он вообще способен изобрести это? А что насчет женщины? Это сбивчивое, заплаканное “Мой мальчик”. Конечно, это не было притворством.

“Дженовеффа”, - сказал Фил. “Да, может быть, Дженовеффа”.

Он не сказал это с какой-либо убежденностью, но Гидеон не настаивал, и в течение нескольких минут Фил с каменным видом смотрел вперед, скрестив руки на груди. Затем, когда они свернули на извилистую дорогу, спускающуюся с горы, он поднял кулаки и издал рычание, от которого стучали зубы. “ААААААА! Я действительно взбешен!”

“Фил, я верю тебе. Действительно.”

“Вот этот парень, ” ругался Фил, - этот так называемый отец, которого я презирал всю свою жизнь. Я имею в виду, что я ненавидел его уже, наверное, почти сорок лет. Было много раз, когда я бы задушил его, если бы он попал в мои руки. И теперь, после всего этого времени, я узнаю, что он, в конце концов, не мой отец. Я зря потратил всю эту ненависть! Это действительно раздражает ”.

“Это то, из-за чего ты злишься?”

“Конечно”, - сказал Фил, поворачивая свою бейсболку козырьком назад. И внезапно он снова стал обнадеживающе похож на старого, знакомого Фила. “Из-за чего, по-твоему, я злился?”

“Ну, я подумал, может быть, тот факт, что ты не был родственником ни с одним из людей, с которыми, как ты думал, ты был родственником”.

“Ты имеешь в виду Винченцо и остальных из них? Не, это облегчение. Это великолепное ощущение. Это никогда не казалось правильным. Я должен был догадаться.”

“Или - если то, что он сказал, правда - что ты на самом деле, ну ...”

“Ублюдок, верно. Больше не только на словах. И у меня есть мать, которая едва знает, кто я, не говоря уже о том, кем был мой отец, и которая говорит как Оззи Осборн ”. Он задумался. “Нет, это тоже нормально. Это интересно, на самом деле. В любом случае, я знаю, кем была моя настоящая мать, и она такая же, какой была всегда. Что касается моего отца...” Он начал смеяться. “‘Pietro? Нет. Марио? Нет. Гульельмо? Нет. Артуро Тосканини? Нет. Энрико Карузо? Нет. ’ Я думаю, это придает мне таинственности, не так ли? Делает меня еще более лихим, чем я уже есть ”.

“Определенно, в этом нет сомнений”.

“И, эй, теперь Леа определенно не моя кузина, верно? Как насчет этого?”

“Она никогда не была твоей кузиной, Фил”.

“Ладно, как скажешь”. Он откинулся назад со вздохом.

“Так что ты собираешься делать?” Спросил Гидеон по прошествии нескольких минут.

Фил взглянул на него. “Что тут можно сделать?”

“Ну… ты не можешь просто продолжать выстраивать все так, как это было раньше, не так ли?”

“Конечно, я могу, почему бы и нет?”

“Я имею в виду, навещать их, вести себя как член семьи ...”

“Конечно, почему бы и нет?”

“Ну, зачем тебе этого хотеть? Я не думаю, что ты когда-либо был от них без ума. В любом случае, это было бы мошенничеством, притворством ”.

“И что? Это всегда было притворством, что изменилось сейчас?”

Гидеон пожал плечами. “Я просто удивлен. Я предположил...”

“Послушай, позволь мне объяснить тебе это в двух словах. Винченцо, Данте, вся эта компания - мне было бы наплевать, если бы я никогда больше не увидел их до конца своей жизни. Но Козимо - мой дедушка, даже если это не так на самом деле - это разбило бы ему сердце. Он верит во все это дерьмо о хорошей крови, и если бы он узнал, что я просто… ну, это было бы нехорошо. После того, как он уйдет, это, вероятно, будет другая история. Но до тех пор я остаюсь его внуком”.

“Ах”, - сказал Гидеон. Теперь он понял.

Когда они свернули с шоссе в суету Стрезы, Фил снова начал смеяться. “Муссолини? Мм, нет. Рудольф Валентино? Мм, нет...”

ДВАДЦАТЬ ОДИН

“Полковник, у вас есть минутка?”

Каравале, возвращаясь от автомата с безалкогольными напитками с "Брио", остановился у двери в свой офис. “Что у тебя есть, Ломбардо?”

Ломбардо и Риголи были его финансовыми специалистами, и по его указанию они провели последние несколько дней, исследуя ситуацию Винченцо. Этим утром они отправились в Гиффу, чтобы взять интервью у сотрудников Aurora Costruzioni.

“Что ж, ты был прав”, - сказал ему Ломбардо. “Де Грация не платил этот выкуп, занимая под свои акции. У него не осталось никого, у кого можно было бы занять. В любом случае, недостаточно для этого.”

Каравале нахмурился. “Что ты имеешь в виду?”

Ломбардо, прекрасно зная, что финансы не были сильной стороной Каравале, старался сделать все как можно проще. “Видишь ли, он уже заложил почти все свои активы с пятидесятипроцентной маржой в качестве залога для покупки новых акций, в основном интернет-товаров… сеть интернет-баров, в которых он был заинтересован. Что ж, это не только не сработало, но и обеспеченные акции потеряли почти двадцать пять процентов своей стоимости, так что при пятидесятипроцентной марже это означало, что его собственный капитал сократился до чуть более тридцати процентов… ты все еще со мной здесь?”

“Я не только не с тобой, у меня уже болит голова. Если бы вы могли перейти к кульминации, я был бы признателен ”.

“Изюминка в том, что у него не только нет акций, под которые можно было бы занять, но и его обеспечение чертовски близко к тому моменту, когда его брокер со дня на день объявит маржин-колл”.

“Ты имеешь в виду потребовать ссуду? Сколько ему светит?”

“Триста тысяч”.

Каравале прислонился спиной к стене, размышляя. “Подожди, дай мне разобраться. Ты хочешь сказать мне, что у Винченцо долг в триста тысяч евро, и топор вот-вот обрушится на него, если он не расплатится с ним?”

“Это по меньшей мере триста тысяч”, - сказал ему Ломбардо. “Может быть больше, о чем мы не знаем. Ты думаешь, он был в таком отчаянии, что похитил собственного ребенка, чтобы получить деньги?”

“Пять миллионов евро”, - сказал Каравале. “Это намного больше, чем ему было нужно”.

“Насколько нам известно. В любом случае, если он думал, что это сойдет ему с рук за триста тысяч, почему бы не сделать это за пять миллионов? Всегда приятно иметь под рукой немного свободных денег ”.

Каравале, который думал примерно о том же, кивнул. “Я знал, что происходит что-то забавное”, - сказал он вполголоса. Он направился в свой кабинет и поманил Ломбардо следовать за ним. “Так как же он заплатил выкуп? Заходи, расскажи мне, что ты выяснил ”.

“Я могу сделать лучше, чем это”, - сказал Ломбардо. “Мы пригласили пару офицеров "Авроры" для официальных заявлений. Альдо сейчас там с финансовым директором. Я думаю, ты, возможно, тоже захочешь поучаствовать.”

“Финансовый директор? Сестра Винченцо, верно? Франческа.”

“Это тот самый”.

Каравале сделал глоток Брио и поставил бутылку на стол прямо в своем кабинете. “Пойдем. Хотя я не хочу сидеть в ней. Мы будем смотреть в одностороннем порядке”.

Оказавшись в затемненной смотровой кабинке рядом с комнатой для допросов, инспектор Ломбардо резко постучал в стену, давая знать следователю, инспектору Альдо Риголи, что они там.

“Итак, синьора Галассо, ” сказал Риголи в своей вежливой, нерешительной манере, - эти микрофоны запишут наш разговор, и по нему будет подготовлена машинописная расшифровка”.

Риголи и Ломбардо были двумя лучшими интервьюерами Каравале, но это были два совершенно разных типа. Риголи был непритязательным мужчиной в очках, который выглядел и говорил как помощник банковского кассира. В отличие от неповоротливого Ломбардо, он не пугал людей. Когда казалось более желательным вселить страх Божий в интервьюируемого, именно Ломбардо взял верх.

“После этого стенограмма будет отправлена вам, чтобы вы могли ...”

“Да, да”, - перебила Франческа. “Можем мы продолжить с этим, пожалуйста? Я бы хотел закончить как можно быстрее. Я полагаю, ты снова хочешь услышать о проклятом кредите?”

Единственным макияжем, который она использовала, была легкая подводка для глаз и яркая полоска темно-красной, почти черной, помады на том, что в противном случае было бы широким, но тонкогубым ртом. Ее длинные, подстриженные ногти были выкрашены в тот же хищный оттенок. Она была в рабочей одежде: шарф, туго обернутый вокруг головы наподобие тюрбана, белая рубашка с высоким воротником и открытым воротом и рукавами-блузками, единственная нитка черного жемчуга, туфли с открытым носком на высоком каблуке и облегающие брюки, зауженные к лодыжкам. Брюки были сшиты из блестящей серой ткани - акульей кожи, подумал Каравале, но, возможно, это потому, что акулья кожа казалась подходящей Франческе Галассо.

Ему пришло в голову, что им, возможно, было бы лучше использовать Ломбардо для этого.

“С вашего позволения, синьора”, - сказал Риголи.

“Очень хорошо. Все именно так, как я говорил тебе раньше ”.

Как ни в чем не бывало, но с отчетливым оттенком снисходительности, как будто полицейским было трудно это воспринять, она объяснила. Будучи финансовым директором компании, она на прошлой неделе подписала кредит в размере пяти миллионов евро для Eurotecnica Servizi, миланской дочерней компании Aurora Costruzioni, которая специализировалась на подготовке исторических зданий к реставрации. На самом деле, однако, Eurotecnica Servizi выполняла всего три или четыре работы в год, не имела постоянного персонала (кроме самого Винченцо) и существовала в основном как фиктивная корпорация, хранилище, в котором можно было хоронить случайные займы Винченцо, когда та или иная из его разнообразных инвестиций нуждалась в вливании наличных.

“По вашему мнению...” - начал Риголи.

“Вы хотите знать, законно ли, по моему мнению, такое соглашение”. Она сложила свои изящные руки на столе перед собой. “В техническом смысле, возможно, и нет. Но когда проблемы с денежным потоком были устранены, деньги были бы незамедлительно возвращены, так в чем же именно заключался вред? По сути, мой брат брал взаймы у самого себя и возвращал сам себе. Кто пострадал? И экономика, компании, в которые он инвестировал, очевидно, они выиграли ”.

“А кредиты, они всегда возвращались? Среди них нет выдающихся?”

“Да, безусловно, ты думаешь, я был бы участником этого в противном случае? Вы можете сами изучить книги, если хотите.”

“Мы сделали это”, - сказал Ломбардо Каравале. “То, что она говорит, правда. Семь кредитов Eurotecnica за последние десять лет, все они были возвращены полностью, с процентами, в течение срока кредита ”.

“А теперь, ” продолжила Франческа, говоря громче, прокладывая себе путь к праведному негодованию, - мы прибегаем к тому же механизму, чтобы спасти моего дорогого племянника от этих отвратительных ублюдков. Конечно, есть, какой у нас был выбор? Времени было мало, деньги должны были быть собраны в течение нескольких дней. Вы сейчас собираетесь обвинить нас в том, что мы поступаем неправильно? Должны ли мы были позволить им убить его? Вы видели мальчика - как он благодарен за то, что вернулся домой, какое облегчение испытывает вся семья от того, что он в безопасности. Деньги будут возвращены в день выплаты страховки. Что бы ты хотел, чтобы мы сделали? Ты думаешь, мы поступили неправильно?”

“Лично? Нет”, - сказал Риголи.

“Лично я тоже, - сказал Каравале, “ если дело только в этом”. И мгновение спустя, обращаясь к Ломбардо: “Никому не говори, что я это сказал”.

“И я хотела бы совершенно четко заявить для протокола, ” сказала Франческа, обращаясь непосредственно к микрофонам, а не к Риголи, “ что я сделала это добровольно, с рвением. Мой брат никоим образом не принуждал меня. Это я сам предложил это. Как финансовый директор, это была моя ответственность, мой долг - решать, и я решил. Я принимаю на себя полную ответственность. Я бы сделал это снова ”.

“Понятно”, - сказал Риголи.

“Мы закончили? Я бы хотел, чтобы меня сейчас забрали обратно ”.

“Да, синьора, вы можете идти. Однако, пожалуйста, оставайтесь на связи для дальнейшего контакта в случае ...”

“Спасибо”. Она встала и направилась к двери на своих трехдюймовых каблуках.

У двери она остановилась и демонстративно кивнула на прощание одностороннему стеклу, просто чтобы дать им понять, что они ничем на нее не давили.

Когда она закрыла дверь, Риголи повернулся, чтобы тоже посмотреть прямо на них, опустил подбородок и оттянул нижнее веко вниз указательным пальцем: Фух, как насчет этого?

“Интересно”, - сказал Каравале, отворачиваясь от окна. “Теперь я хочу...”

“Подождите, задержитесь еще на минутку, полковник. Я думаю, ты тоже захочешь это услышать ”.

Мгновение спустя ввели нервного, несколько взъерошенного Базилио, который смущенно озирался по сторонам, как будто его преждевременно пробудили от спячки.

“А теперь, синьор Барберо,” - сказал Риголи своим успокаивающим голосом, указывая на стул, который только что освободила Франческа, “чего я хотел бы от вас, так это повторить мне то, что вы говорили мне непосредственно перед тем, как мы пришли сюда”.

“Ты имеешь в виду насчет шофера?”

Каравале посмотрел на Ломбардо. “Шофер? Что насчет шофера? О чем он говорит?”

Ломбардо улыбнулся и приложил палец к губам. “Терпение”.

“Правильно, шофер”.

“Должны ли микрофоны быть ближе?” - Спросил Базилио. “Вероятно, мне следует говорить прямо в них, потому что, видите ли, я обнаружил, что мой голос трудно записать четко. Это как-то связано с дефектом мягкого неба...

“Нет, просто продолжай нормально разговаривать со мной, как ты есть. Микрофоны сделают свою работу ”.

“Очень хорошо. Энрико. Печальный случай. Что именно ты хочешь, чтобы я сказал?”

“То, что ты говорил мне раньше. Факты, вот и все. О том, что он никогда не должен был быть там… все такое.”

Каравале нахмурился. “О чем он говорит? Никогда не должен был быть там ...?”

“Просто послушай, ладно?” Сказал Ломбардо. “Ради бога”.

Каравале что-то пробормотал, пошарил в кармане и сунул в рот половинку незажженной сигары.

Базилио, уже рассказавший свою историю несколько раз за этот день, был необычайно краток. Аврора Коструциони наняла двух шоферов-телохранителей. В день похищения у Энрико Деллохио, того, кто был убит, пытаясь защитить Ахилла, на самом деле был запланирован выходной. Его заместитель, Казимиро Прага, регулярно работал по утрам и, как правило, отвозил Ахилла в школу. Но в этот конкретный день Прага позвонил за полчаса до того, как должен был приехать, жалуясь на сильную боль в животе. Вместо этого офис вызвал Деллохио, и это был он, к его очень большому несчастью, который был за рулем во время похищения.

В тот самый момент, когда глаза Риголи с тяжелыми веками метнулись в сторону одностороннего стекла, Каравале импульсивно сжал кулак, непреднамеренно переломив половину сигары надвое. Осколки упали на пол.

“Внутренняя работа!” - взволнованно сказал он. “Конечно! Теперь все складывается. Прага в этом замешана. Он должен был смириться с этим. В последнюю минуту у него сдают нервы, он отступает. Его заменяет Деллохио, который понятия не имеет, что должно произойти. Вот почему была вся эта стрельба ”.

Он хлопнул себя по лбу и сердито повернулся к Ломбардо. “Почему мы не знали об этом раньше?”

Ломбардо, который кивал в знак согласия, пока Каравале говорил, был оскорблен. “Откуда мы могли знать? Даже сегодня это вышло случайно”.

“Где находится эта Прага?” Сказал Каравале. “Он у нас?”

Ломбардо указал через стекло, где Риголи только что задавал тот же вопрос.

“А Казимиро Прага, что с ним случилось?”

“Это был последний раз, когда мы его видели. Он так и не вернулся, так и не пришел за рекомендациями, так и не забрал свою зарплату, вообще ничего.” Базилио пожал плечами. “Хочешь знать мое мнение? Я думаю, он решил поискать более безопасное занятие дома, в Падуе. Когда вы думаете об этом, в конце концов, это только чистая удача, что он жив. По всем правилам, он должен быть мертв. Я видел чрезвычайно интересную телевизионную программу о неумолимости судьбы ...”

“Мы охотимся за Прагой?” - Спросила Каравале, когда они отошли от окна. Он раздраженно похлопал себя по карманам. “Разве у меня не было сигары?”

“У нас есть запрос в Падую, ” сказал Ломбардо, “ и наши собственные люди тоже работают над этим. Итак, что вы думаете обо всем этом, полковник? Довольно интересно, да?”

“Ломбардо, ” сказал Каравале, “ ты когда-нибудь слышал о Теории взаимосвязанного обезьяньего бизнеса?”

ДВАДЦАТЬ ДВА

Поскольку к концу приключения с педалями и веслами для R и R было приурочено несколько свободных дней (Фил предсказывал, что они им понадобятся), план Оливеров состоял в том, чтобы провести их в Милане и Вероне, осматривая достопримечательности, в то время как Фил большую часть времени проводил на острове со своими суррогатными родственниками. Но в среду Гидеон и Джули медленно вставали с постели - в конце концов, они наверстывали упущенное время - и не вставали почти до одиннадцати, что делало длительную однодневную поездку непрактичной. Так что вместо этого они остались в Стрезе, прогуливаясь по дорожкам и садам Лунголаго, делая небольшие покупки - бумажник для Гидеона, сумочку для Джули, открытки, чтобы отправить домой перед отъездом (если у них вообще когда-нибудь до этого дойдет время) - пропускали приемы пищи и вместо этого бродили по кафе, когда появлялось настроение; короче говоря, почти ничем не занимались, кроме отдыха в обществе друг друга. Исключительно прекрасный день.

В четверг утром (снова поздно, но не так поздно, как во вторник) Джули решила, что чего она действительно хочет, так это прокатиться на лодке без необходимости грести, поэтому они отправились в самую длинную из доступных поездок на пароме, полуторачасовой круиз на север через границу в Локамо, пообедали фондю на открытом воздухе в Швейцарии и вернулись, остановившись на час в Гиффе, попутчик заверил их, что расположенный там знаменитый музей шляп - Италия, похоже, изобилует необычными музеями, - стоит того, чтобы его посмотреть, что, как оказалось, стоило того, чтобы быть. Выпиваем с Филом в кафе-баре на Лунголаго, наблюдая за заходом солнца, затем снова ужинаем вдвоем в Grand Hotel des Iles Borromees, но на этот раз на задней террасе, рядом с экстравагантным садом. Они достаточно долго сидели за чашкой кофе, чтобы увидеть, как угасают последние лучи дневного света, и почувствовать влагу вокруг себя, когда роса собралась на камелиях. Еще один чрезвычайно удачный день, согласились они оба, хотя, возможно, они были более сведущи в инструментах для изготовления шляп восемнадцатого века, чем это было строго необходимо.

Следующий день был их последним полноценным днем в Италии, и, как обычно, за очередным поздним завтраком они строили планы на то, что от него осталось, обсуждая и отбрасывая различные идеи.

“Ты хочешь знать, чем бы я действительно хотел заниматься?” - Спросила Джули над тарелкой безымянных, похожих на пшеничные хлопья хлопьев, которые она достала из пластиковой банки на буфетном столе.

“Да, я знаю. Вы хотели бы взять выходной от того, чтобы быть туристами, вообще не иметь никакого расписания, начните готовиться к завтрашнему дню. Проверь наши авиабилеты, собери кое-какие вещи, убедись, что у нас есть чистая одежда, позаботься об открытках, отдохни перед дорогой домой, что-то в этомроде, чтобы мы не были так напряжены ”.

Ложка остановилась на полпути ко рту. “Откуда, черт возьми, ты это знаешь?”

“Потому что всякий раз, когда ты отказываешься от круассанов и мясного ассорти на завтрак и возвращаешься к хлопьям, я знаю, это означает, что ты готова идти домой. Твои ментальные механизмы переключились.” Сам он работал над своей второй булочкой, разделанной на части и начиненной ломтиками ветчины и сыра.

Она продолжала смотреть на него несколько мгновений, затем покачала головой. “Мы слишком долго женаты”, - сказала она, возвращаясь к своим хлопьям.

“На самом деле, отсутствие расписания меня тоже устраивает. Я бы хотел еще раз взглянуть на кости Доменико ”.

“Кости Доменико? Почему?”

“Я начинаю задаваться вопросом, не мог ли я совершить ошибку с ними”.

“Ошибка? Ты хочешь сказать, что они не Доменико? Каравале это понравится ”.

“О, нет, они принадлежат Доменико, все верно. Тут вопросов нет ”.

“Что тогда? Причина смерти?”

“Нет, в этом у меня тоже нет никаких сомнений. Его зарезали до смерти. Но я думаю, что, возможно, я что-то неправильно истолковал.”

Она ждала, что он продолжит, но он этого не сделал. “И ты не собираешься сказать мне, что это такое, верно?”

“Ну, дай мне сначала на них взглянуть”.

“Это что-то важное?”

“Могло бы быть, если это правда. Хотя это почти наверняка не так. Но это может быть.”

Она смотрела, как он доедает свой сэндвич и задумчиво проводит пальцем по губам, ничего больше не говоря. “Большое вам спасибо, ” сказала она, “ за это ясное и всеобъемлющее объяснение”.

“Подробнее позже”, - сказал он ей, улыбаясь. “Черт возьми, я, наверное, все равно весь мокрый”. Он допил остатки кофе и со смаком поцеловал тыльную сторону ее ладони. “Увидимся через пару часов”.

Ах, нет, ему сообщил сочувствующий капрал из штаба карабинеров, к сожалению, у него не будет возможности взглянуть на кости, потому что они были отправлены в римскую лабораторию для дальнейшего судебно-медицинского анализа. Но был сделан тщательный набор фотографий. Не хотел бы доктор взглянуть на них? Для него могли бы сделать копии, если бы он пожелал.

Это могло бы быть даже лучше, сказал Гидеон, и несколько минут спустя он сидел в комнате для допросов с пятью дюжинами больших, четких, хорошо освещенных цветных фотографий останков Доменико де Грация. Он провел над ними полчаса, всю дорогу разговаривая сам с собой, в конце чего отнес их обратно продавцу, который их ему выдал.

“Я возьму этого, и этого, и этого”, - сказал он. “И этот тоже”.

Они были быстро воспроизведены и возвращены обратно. У карабинеров было хорошее снаряжение; копии были такими же четкими, как и оригиналы. Он сунул их в предоставленный конверт из плотной бумаги.

“Большое спасибо. О, а полковник здесь?”

“Ах, но сегодня утром его нет в офисе, синьор Оливер”, - сказала она с сожалением. “С ним, возможно, можно связаться, однако, если это важный вопрос. Не хотели бы вы поговорить с ним?”

“Нет, все в порядке”, - сказал он и уже почти вышел за дверь со своими фотографиями, когда развернулся и вернулся. “Ну, да, если подумать, я думаю, я бы так и сделал”.

Он нашел Джули в "Примавере". Она начала составлять свой список дел и придвинула кресло и пуфик к широко открытым французским окнам, чтобы поработать над ним, но ее глаза были закрыты, а руки удобно лежали, сложенные на блокноте. Список дошел до дважды подчеркнутого “Что нужно сделать” вверху страницы, но не дальше. Успокаивающие звуки тихих разговоров на итальянском и немецком доносились из кафе под открытым небом на улице внизу, а бриз с озера шевелил несколько непослушных прядей черных волос у нее на висках. В целом, она выглядела такой же напряженной, как домашняя кошка, дремлющая на солнечном коврике перед окном гостиной.

Он откинул волосы назад, затем наклонился, чтобы вдохнуть их чистый, знакомый аромат и нежно поцеловать ее в висок, ее упругие волосы прижались к его губам. “Что это?” - пробормотал он ей на ухо. “Я думал, у тебя полно дел”.

“Я планирую”, - ответила она, не открывая глаз. “Это ключ к моей эффективности. Я думал, ты это знаешь.”

Он постучал пальцем по блокноту. “Это так? Ты, кажется, не получил...”

“Вздрогни и поцелуй меня по-настоящему”. Она подняла руки, широко открыла глаза и экстравагантно сморщилась.

“Бьюсь об заклад, вот каково это - целоваться с гуппи”, - сказал он, смеясь, но, конечно, подчинился.

“Вот так-то лучше”. Она потянулась и зевнула. “Итак, ты нашел то, что искал?”

“Я не уверен”. Он перекинул ее ноги так, чтобы сам мог сесть на оттоманку рядом с ней.

“Все еще разыгрываешь свои карты в открытую, да? О, кстати, звонил Винченцо де Грация. Сам падроне.”

“Здесь? Чего он хотел?”

“Ахилл уезжает в школу в Швейцарию, и сегодня вечером на вилле в его честь устраивается вечеринка. Мы приглашены. Очень неформально, так что тебе не нужно беспокоиться о модной одежде ”.

“Почему мы приглашены?”

“Из-за вашей любезной помощи семье в вопросе останков его отца, вот что он сказал. Потому что Фил, вероятно, попросил его пригласить нас, вот что я думаю. Хочешь пойти?”

Он ссутулил плечи. “Я не знаю, это наша последняя ночь… а у тебя?”

“Вообще-то, да”, - сказала она, удивив его. “Я не был внутри дома, ты знаешь. Я бы хотел на это посмотреть. И после всего, что я услышал, я бы не хотел упустить шанс увидеть де Грациас в действии ”.

“Что ж, на них стоит посмотреть, все верно, но что случилось с тем, чтобы отдохнуть перед завтрашним днем?”

“О, да ладно, будь спортсменом. Насколько это может быть плохо?”

“Хорошо, давай сделаем это”, - сказал он, делая все возможное, чтобы проникнуться духом. “На самом деле могло бы быть весело. Во сколько?”

“Они пришлют за нами лодку к пирсу в пять тридцать”. Она посмотрела на свои часы. “Что дает мне всего три часа до того, как я начну одеваться. Ого.” Она спустила ноги на пол и встала. “Нужно идти. Нужно многое сделать ”.

“Нужна какая-нибудь помощь от меня?”

“Нет”, - сказала она, как он и знал, что она сказала бы. “Без обид, но дела пойдут лучше, если ты просто будешь держаться в стороне”.

“Это прекрасно”, - сказал он, ничуть не обидевшись. “Мне нужно сделать телефонный звонок, а потом я подумывал о том, чтобы снова съездить в Гиньезе”.

“Гиньезе? У вас есть горячее желание увидеть музей зонтиков? Или не говори мне, что ты хочешь снова поговорить с как-там-его-зовут, Франко?”

“Не в этой жизни, спасибо. Но Каравале собирается быть там с несколькими своими людьми, просматривать записи доктора Луццатто, и я хотел бы заглянуть и взглянуть на некоторые вещи сам. Я уже позвонила ему. Он сказал, что хорошо, он даст им знать, чтобы ждали меня, если его самого там не будет ”.

Он тоже встал, и они удовлетворенно обнялись, глядя через озеро на деревни с красными крышами, поднимающиеся по дальним склонам холмов. “И ты планируешь рассказать мне в ближайшее время, почему ты хочешь поехать в Гиньезе и посмотреть на некоторые вещи в кабинете доктора Луццатто?” спросила она после того, как они некоторое время медленно покачивались взад-вперед. “Или почему было так важно взглянуть на кости Доменико, если уж на то пошло?”

“Джули, ” сказал он, “ у меня есть одна идея… ну, это слишком безумно, чтобы даже говорить об этом в данный момент ”

Она снова уткнулась носом в него рядом. “Да ладно, что? Ты можешь доверять мне ”.

“Нет, это действительно безумие. Позволь мне сначала еще кое-что проверить; подумай еще немного, прежде чем я об этом заговорю ”.

“О, дорогая, наши отношения точно на грани срыва. Раньше ты никогда не стеснялся делиться со мной своими безумными идеями ”.

“Я знаю, но это, наверное, самое безумное, что у меня когда-либо было”.

Она ткнула его костяшками пальцев в ребра и рассмеялась. “Вот это, - сказала она, - действительно потребует некоторых усилий”.

“Профессор О'Мэлли?”

“Да?” Голос на другом конце провода был сдержанным.

“Это Гидеон Оливер, сэр”.

“Оливер, ради Бога, ты заставляешь меня чувствовать себя на миллион лет старше, когда ты это делаешь. Настоящим я разрешаю тебе в двести шестьдесят седьмой раз называть меня просто "О'Мэлли’ или даже ‘Билл’, если ты можешь заставить себя это делать. Ты теперь большой мальчик, ты такой же знаменитый, как и я. Ну, почти.”

“Извини, эм, Билл, сойдет”.

Но он знал, что это не продлится дольше, чем когда-либо прежде. Уильям Таскахома О'Мэлли, доктор медицины, Ph.D., был выдающейся фигурой в патологии скелета и одним из очень немногих ученых, которые все еще могли его запугать. Он был одним из профессоров Гидеона в Университете Висконсина и работал в его диссертационном комитете. Его нетравматический остеомиелит постчерепного скелета оставался бесспорным лидером в этой области даже после тридцати лет публикаций. Грубоватый, мелодраматичный гений с горновым голосом, известный своим нетерпением к неподготовленности, невнимательности, нечеткому мышлению и большинству других человеческих недостатков, он наводил ужас на Гидеона, когда тот был молодым аспирантом.

Гидеон посещал курсы О'Мэлли в то время, когда, стремясь успеть к сроку защиты диссертации, его ресурсы были на исходе, и он умирал от бессонницы. С большинством своих профессоров ему удавалось время от времени незаметно вздремнуть в классе. Не с орлиноглазым О'Мэлли, однако, который набросился бы прежде, чем сам понял, что засыпает. “Опомнись, Оливер!” - рявкала громоздкая бородатая фигура примерно на восьмидесяти децибелах, и Гидеон резко просыпался. Это случалось так часто, что на какое-то время его друзья стали называть его "Спятивший Оливер".

Даже сейчас, случайные сны о возвращении в школу, вызванные стрессом, которые ему снились, не включали в себя обнаружение, что он готовился к неправильному тестированию, или неспособность найти подходящую комнату для сдачи экзамена. Вместо этого ему снилось, что он мирно дремлет, возможно, на пляже, возможно, в гамаке, и внезапно он слышал отрывистое “Опомнись, Оливер!” О'Мэлли. Он просыпался (в своем сне), чтобы обнаружить себя на семинаре О'Мэлли по палеопатологии. Совершенно неподготовленный, конечно.

В те дни они были коллегами по профессии, иногда выступали в одних и тех же группах, и Гидеон обнаружил, что под коркой О'Мэлли был довольно хорошим парнем. Не совсем золотое сердце, нет, но не так уж и плохо, если принять во внимание. И все же, с некоторыми вещами было трудно смириться.

“Что я могу для тебя сделать?” - Спросил О'Мэлли. “Откуда ты звонишь?”

“Я в Италии, и причина, по которой я звоню, заключается в том, что на днях кто-то упомянул Институт Гаэтано Пини в Милане, что заставило меня вспомнить, что вы проходили там ординатуру много лет назад, и это напомнило ...”

“Я собираюсь пойти приготовить себе чашечку кофе сейчас, Оливер. Ты просто продолжай болтать без умолку, и, может быть, к тому времени, как я вернусь, ты перейдешь к сути ”.

Гидеон закашлялся. “Ну, суть, профи, э-э, Билл, в том, что я вспомнил раздел "Нетравматический остеомиелит", в котором обсуждается асептический некроз эпифиза головки бедренной кости, и в котором упоминается возможность путаницы результатов субкапитального или трансцервикального перелома шейки бедра с последствиями определенных патологических ...”

“Да, да, последствия болезни Пертеса. Когда ты успел стать таким чертовски многословным? Я не помню, чтобы ты так много говорил.”

“Ну, эм, в любом случае, у меня нет с собой твоей книги, чтобы сравнить твои фотографии ...”

“О чем ты говоришь? Вы путешествуете без копии "Нетравматического остеомиелита посткраниального скелета" с собой постоянно? Я в шоке, в шоке!” Гидеон мог представить, как его рука тянется к груди, а глаза закатываются в притворном неверии.

Он вежливо рассмеялся. “- итак, что я хотел бы сделать, так это отправить вам по факсу несколько фотографий головки бедренной кости и прилегающей области из дела, над которым я работаю, и спросить вас, что, по вашему мнению, это, болезнь Пертеса или перелом. Это было бы нормально? И если вам это кажется похожим на Пертеса, я был бы признателен за краткую информацию о распространенности заболевания, наследуемости, демографии и тому подобном. Сегодня, если ты сможешь справиться ”.

“О, это все, чего ты хочешь? Ну, конечно, что еще я мог бы сделать сегодня?”

“Я знаю, что это навязывание ...”

“Я рад, что ты это знаешь”, - сказал он, затем внезапно решил, что на этот раз он достаточно терроризировал Гидеона. “Ну, послушайте, у меня дома нет факсимильного аппарата, но с часу дня я буду в университете”. О'Мэлли был почетным профессором Колумбийского университета и почти каждый день ходил в свой офис. “Вы можете отправить это мне по факсу туда: 212-854-1111. Я первым делом посмотрю на это и посмотрю, что я могу сделать ”.

Гидеон схватил ручку и записал это. “Отлично, миллион раз спасибо”. Час дня по нью-йоркскому времени, в Стрезе будет семь вечера. Он был бы на Изола де Грация на прощальной вечеринке Ахилла. “И если вы придете к чему-то определенному, я был бы действительно признателен, если бы вы сразу же позвонили мне”. Он прочитал ему номер телефона виллы из заметки, которую он сделал ранее.

“Ты не ожидаешь многого, не так ли?” О'Мэлли что-то проворчал, но Гидеон услышал скрежет ручки.

“Спасибо, профессор”.

Он поморщился еще до того, как прозвучал ответ: “Оливер, за то, что ты кричал ...”

“Билл!” Гидеон быстро исправился. “Билл, Билл. Большое тебе спасибо, Билл. Прощай, Билл”.

Он повесил трубку и пальцем вытер капли пота со лба.

Блин. Это было так же плохо, как вернуться в Палеопатологию 502.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

Дом и офис доктора Луццатто находились на первом этаже одного из лучше сохранившихся многоквартирных домов в Гиньезе, в нескольких кварталах от центра деревни. Краска горчичного цвета снаружи была относительно новой, на балконах почти не было ржавчины, а постельное белье прошлой ночью уже было убрано с подоконников верхнего этажа. Спутниковая тарелка, не часто встречающаяся в Гиньезе, была привинчена к одному из балконов третьего этажа. Когда Гидеон приехал, он нашел Каравале сидящим на низкой каменной стене, окаймляющей подъездную дорожку, листающим записную книжку карманного размера в кожаном переплете и выкуривающим послеобеденную половинку сигары.

“Ничего, если я войду?” Сказал Гидеон.

“Хм?” Едва подняв глаза, Каравале махнул сигарой в направлении двери. “Мм”.

Но Гидеон остановился, захваченный озабоченностью Каравале. “Есть там что-нибудь интересное?”

“Возможно, если бы я мог понять, что это значит”. Со вздохом он захлопнул блокнот и сунул его в карман пиджака. “Мне нужно немного пройтись, размять ноги, может быть, найти чашечку кофе. Ты хочешь кончить, или ты торопишься попасть туда?”

“Нет, я не тороплюсь. Я бы и сам не отказался от чашечки кофе.”

Они прошли полквартала, не говоря ни слова. Каравале был в спортивной куртке и синих джинсах, так что любопытных взглядов, которые они привлекли от местных жителей, было не больше, чем у любого незнакомца в этой части деревни.

“Твоя теория взаимосвязанного обезьяньего бизнеса?” Наконец задумчиво произнес Каравале. “Похоже, что все складывается удачно”.

“О?” Гидеон подсказал, когда оказалось, что Каравале возвращается к курению и размышлениям в тишине.

Каравале стряхнул пепел со своей сигары. “Шофер, телохранитель, который был убит при похищении? Он был заменой. Прага, та, которая должна была отвезти мальчика в тот день, позвонила незадолго до назначенного срока и отпросилась из-за расстройства желудка, после чего больше не появлялась. Ты понимаешь, что это значит, не так ли?”

“Ну ... что первоначальный парень - Прага - был частью плана и струсил в последнюю минуту?”

“Это верно. И вот парень номер два, Деллохио, который ничего об этом не знает ...”

“- и похитители не слышали, что парень номер один не будет за рулем ...”

“- так что вместо того, чтобы оказать притворное сопротивление и позволить им выйти сухими из воды, как они от него ожидали, бедный ублюдок защищает Ахилла ценой своей жизни и в итоге оказывается застреленным ”.

“Внутренняя работа в Авроре”, - пробормотал Гидеон. “Ха. Как это соотносится с теорией, что это должен быть один из де Грациас?”

“Ничего. Водители компании иногда подвозили членов семьи в нерабочее время. Они все знали Прагу. Любой из них мог обратиться к нему с этим. Конечно, стоит отметить, что некоторые из них работают в ”Авроре", так что у них был бы самый легкий доступ к нему и, вероятно, они знали бы его лучше всех - это не совсем то, о чем просят незнакомца."

Гидеон кивнул. “Франческа - финансовый директор, а Базилио - кто-то из отдела заработной платы”.

“И последнее, но не менее важное”, - Каравале провел языком по губам, - “давай не будем забывать о главном человеке… Винченцо.”

Гидеон остановился. “Вы подозреваете Винченцо в похищении собственного сына? Из-за постановки всего этого? Зачем ему это делать?”

“Деньги. Пять миллионов евро - это большие деньги ”.

“Но он богат, как... как...” Он нащупал.

“Крез?” - предположил Каравале, затягиваясь сигарой. Он указал на бар через дорогу. “Пойдем выпьем кофе”. Пальцами левой руки он аккуратно затушил сигару и засунул окурок длиной в полтора дюйма за ухо. “Я ограничиваю себя”, - объяснил он.

Бар Lanterna, в отличие от ярко выраженного "синего воротничка" Bar Ricci, где Фил и Гидеон познакомились с Франко и Джиа, оказался местом встречи группы Гиньезе with-it. Вывеска рекламировала вечернее караоке, видеоигры и доступ в Интернет, а за одним из столиков действительно сидели две женщины без сопровождения. В воздухе висела лишь тонкая завеса застарелого сигаретного дыма. За парой эспрессо и небольшими стаканами воды Гидеон продолжил с того места, на котором они остановились.

“Спасибо тебе. Крез. Так зачем ему нужны деньги?”

Каравале снисходительно улыбался, пока размешивал сахар в крошечной чашечке. “Ну, я скажу тебе, мой наивный друг-профессор: ты был бы удивлен тем, на что богатые люди идут ради денег. Кроме того… Винченцо не так богат, как Крез. Я навел кое-какие справки, и у нашего Винченцо, на самом деле, финансовые трудности. Деньги, которые были собраны для выкупа Ахилла? Это была совсем не его кровь. Для ее повышения потребовались, скажем так, весьма творческие методы ведения бухгалтерского учета с книгами в Aurora Costruzioni ”.

“Я вообще этого не понимаю. Как ему могли понадобиться деньги? Посмотри на этот дом, который он содержит. Посмотри на весь этот остров. Ты видел какие-нибудь из этих картин? Гобелены? Если бы ему нужны были деньги, все, что ему нужно было сделать, это продать картины стоимостью в пять миллионов евро, и никто бы даже не заметил, что они пропали. Зачем ему понадобилось затевать что-то настолько безумное, как это?”

“Ах, теперь о его личном богатстве, это тоже интересно. Мы ознакомились с положениями о наследстве де Грация, и оказалось, что завещание, которое огромно, предназначено исключительно для того, чтобы Изола де Грация осталась в семье на вечные времена. Она предусматривает физическое содержание имущества, содержание домашнего персонала, уплату налогов в случае смерти при смене поколений, а также питание, одежду и общее содержание проживающих там членов семьи. Я думаю, что для них тоже есть какое-то небольшое пособие. Помимо этого, от них ожидают, что они сами о себе позаботятся. Они не получат ничего, даже Винченцо ”.

“Вау. Ты был занят”, - сказал Гидеон.

Каравале коснулся кончиком языка своего эспрессо, затем выпил. “Большинство из них также получили наследство по личному завещанию Доменико, но его было не так уж и много, и теперь оно давно ушло. А что касается продажи произведений искусства, он не может. Это категорически запрещено, и адвокаты присасываются к нему, как пиявки. Он может реставрировать или чистить вещи, и наследство оплатит это, но он ничего не может продать. На самом деле он больше похож на смотрителя заведения, чем на владельца.”

“Ну, хорошо, я понимаю, к чему ты клонишь”, - согласился Гидеон. “У него проблемы с деньгами. Но похитить Ахилла… его собственный сын? Из-за него его чуть не убили!”

“Ах, но не могло ли это быть из-за смены шоферов? В этом вся моя суть. Если бы Прага была там, как планировалось, не было бы никакой стрельбы, или, может быть, просто небольшая безобидная перестрелка, чтобы все выглядело хорошо ”.

“Я понимаю, что ты имеешь в виду. Правильно.”

“Конечно, правильно. Будь внимателен. В любом случае, я не говорю, что это Винченцо. Не наверняка. Это все еще может быть любой из них.”

“Не Козимо, конечно?”

“Ну, он не на первом месте в моем списке”, - сказал Каравале с улыбкой. “Как и твой друг Фил, но я думаю, ты знал это. Но мы приближаемся к концу, Гидеон. У меня хорошая интуиция на этот счет, и я чувствую это своим желудком ”. Он свел вместе большой и указательный пальцы своей руки. “Я чувствую, как закрывается сеть”.

“Мм”, - сказал Гидеон. Он выпил половину эспрессо, наслаждаясь горьким вкусом и пепельной текстурой.

“Что ты имеешь в виду, ‘Мм’? Мы уже установили, что это должен быть кто-то из тусовки де Грация, не так ли? ”

“Ну, да”, - согласился Гидеон. “Большой Паоло замешан в похищении и нападении на меня ...”

“И в попытке украсть кости Доменико”, - добавил Каравале, тыча в него сигарой. “О, разве я не говорил тебе об этом? Одна из монахинь опознала в нем мужчину, которого она видела крадущимся по больничному двору посреди ночи, как насчет этого? Так что он определенно был замешан во всем - в убийстве Доменико, похищении Ахилла, - что означает ... ну, ты понимаешь.”

Гидеон кивнул. Как они установили ранее, это означало, что по крайней мере один из де Грациас также был замешан во всем, потому что только де Грациас - никто другой - знал, что были найдены кости Доменико. Следовательно, кто бы это ни был, присутствие Большого Паоло связывало его или ее как со смертью Доменико, так и с похищением Ахилла. И поскольку де Грациас были единственными, кто слышал, как Луццатто бормотал о таинственных вещах, которые были у Доменико на уме в день его убийства, это почти наверняка должно было означать, что один из них тоже был причастен к убийству Луццатто - при условии, что Луццатто был убит.

“Впрочем, подожди минутку”, - сказал Гидеон. “Вернемся на минутку к Винченцо. В консилиуме он сказал, что рассказал предыдущему командиру карабинеров, что Доменико был убит десять лет назад, когда это произошло.”

“И он сделал. Я просмотрел материалы дела.”

“Итак, это сходится? Мужчина убивает своего отца, а затем говорит ответственному копу - который думает, что это несчастный случай, и склонен оставить все как есть, - что он должен расследовать это как убийство?”

“На первый взгляд, может быть, и нет. Но если таким образом он создает видимость невиновности для себя, не предоставляя никакой компрометирующей информации для работы полиции ... Возможно, да ”.

Гидеон потянулся и вздохнул. “Ладно, я согласен с тобой, на бумаге все имеет смысл, но это довольно… ну, богато украшенный. Было бы здорово, если бы вы могли добраться до Большого Паоло и просто спросить его, кто его нанял. Это бы все уладило.”

Каравале ухмыльнулся ему.

“Ты нашел его?”

У них действительно была. С помощью местной полиции в Сесто-Сан-Джованни, одном из суровых промышленных пригородов к северу от Милана, был обнаружен и задержан Большой Паоло Тоссигнани. У Каравале еще не было возможности поговорить с ним, но в этот момент его перевозили в Стрезу с этой целью. Он должен был прибыть к 4 часам дня.

“И я буду там, чтобы приветствовать его с распростертыми объятиями”, - сказал Каравале.

“Это здорово”, - сказал впечатленный Гидеон. “Если он будет сотрудничать ...”

“Сомневаюсь, что с этим возникнут какие-либо проблемы. У этого молодого человека очень большие неприятности. Его точно опознали при похищении, помните, и с этим связано обвинение в убийстве, не говоря уже о нападении на вас и всем остальном, о чем ему приходится беспокоиться. Таким образом, он может либо ничего не сказать и сесть в тюрьму на следующие тридцать лет, в то время как человек, который выдвинул идею и заплатил ему несколько евро, выйдет из всего этого без единой царапины, либо он может сотрудничать, предоставив нам некоторую информацию, которая заставит суд более благосклонно отнестись к нему ”.

“И ты думаешь, он это сделает?”

“Конечно, почему бы и нет? Они называют его Тупым Паоло, но он не может быть настолько тупым ”. Он восхищенно хихикнул. “И послушай это. Люди из Сесто прислали мне по факсу, какие у них были на него записи. За последние три года, о чудо, его дважды нанимали разнорабочим на миланские проекты в региональную строительную компанию. Не только это, но и Уго Фогаццаро - мертвый похититель - был нанят для той же работы той же компанией. Не могли бы вы рискнуть высказать предположение относительно названия этой хорошо известной строительной компании, которая находится в таких близких отношениях с этими двумя конкретными гангстерами?”

“Аврора!” - сказал Гидеон. “Черт!”

Связи с де Грациасами накапливались слишком густо и слишком быстро, чтобы отмахнуться сейчас. Каравале был близок к завершению дела, и, похоже, Паоло собирался предоставить ленту, с помощью которой это можно было сделать. Они допили кофе, но у обоих осталось немного воды, и Каравале выглядел таким довольным, что Гидеон поднял свой стакан с водой для поздравительного тоста.

“За тупого Паоло”, - сказал Каравале, когда бокалы звякнули.

“Прежде чем ты войдешь, посмотри на это и скажи мне, что ты думаешь”, - сказал Каравале, когда они возвращались к многоквартирному дому Луццатто. Он протянул Гидеону блокнот в кожаном переплете, который тот читал ранее. “Это не очень долго”. По его поведению Гидеон мог видеть, что он только в этот момент решил посвятить Гидеона в это.

Гидеон забрал ее. “Что это?”

“Это личный дневник. Он начал вести, если несколько лет назад, по одной записной книжке в год. Мы нашли их в глубине ящика его стола. Это последняя.” Он снова сел на каменную стену, вытащил сигару из-за уха и сунул ее в рот. “Читая это, не забывай, что он говорил в тот день в консильо ”.

“О том, что Доменико было над чем поразмыслить в день, когда его убили?”

“Именно”. Он чиркнул деревянной спичкой по известковому раствору между камнями стены, прикурил и откинулся назад, наблюдая, как Гидеон читает.

Гидеон сел рядом с ним, стараясь держаться с подветренной стороны. В блокноте было, наверное, страниц сто, но использованы были только первые несколько. Первая запись была датирована 3 января 1992 года. Гидеон попытался продраться через предложение или два, но затем покачал головой и передал дневник Каравале. “Я не привык к такому почерку. Тебе придется сказать мне, что там написано. Что-то о лейкемии?”

“Да”, - сказал Каравале, раскрывая блокнот на бедре. “Двадцать восьмого декабря 1991 года у него была диагностирована острая лейкемия на поздней стадии...”

“Подожди минутку. И он был все еще жив и ездил на своем мотоцикле в 2003 году? Это...”

“Да, маловероятно. Дело в том, что в лаборатории произошла ошибка. Образец его костного мозга перепутали с чьим-то другим.”

“Какая-то ошибка”, - сказал Гидеон.

Каравале постучал пальцем по блокноту. “Это все здесь, но важно то, что - в то время - Луццатто верил, что ему осталось жить всего несколько недель или месяцев. Теперь послушай это. Сегодня пятое января. ‘Двадцать семь лет, ” прочитал он, переводя по ходу дела, “ я хранил эту тайну глубоко в своем сердце, не желая (или неспособный?) Рассказать Доменико. Теперь это больше не может ждать. Завтра я поговорю с ним’. Он поднял глаза от журнала. “Не хотите ли угадать дату смерти Доменико?”

“Шестого января?”

“Восьмое января. Через два дня после того, как Луццатто рассказал ему.”

“Сказал ему что?”

“В этом-то и вопрос, все верно. И ответ, к сожалению, в том, что я понятия не имею. До десятого января заявок нет”.

“Значит, ты даже не можешь быть уверен, что он ему сказал”.

“Нет, мы можем быть совершенно уверены. Вот что он должен был сказать на десятом: ‘Дорогой Бог, может ли это ужасное событие быть моей виной? Неужели я довел этого прекрасного, великодушного человека до смерти? Даже если нет, наверняка я сделал его несчастным в последние несколько дней его жизни. И ради чего? Ради тщеславия? Чтобы удовлетворить мои эгоистичные представления о честности, откровенности? Ради горького, потакающего своим желаниям удовольствия прожить свои последние несколько часов на этой земле как “честный” человек? Да простит меня Господь”.

Каравале выпустил облако кислого сигарного дыма. “Настоящий философ, наш доктор Луццатто. После этого он неделю ничего не писал, а затем появилась краткая запись, описывающая ошибку в лабораторных тестах. После этого, очевидно, он потерял вкус к журналам ”.

“И нет никаких зацепок относительно того, что он сказал Доменико?”

“Пока мы ничего не нашли, ни намека. Фасоли снова просматривал дневники эрлайлеров.”

“А как насчет того, который был ... сколько было за двадцать семь лет до 1992 года?”

“Это было бы в 1966 году, а их нет. Он начал хранить их в 1973 году, на свой пятидесятилетний юбилей.”

“Хорошо, тогда, как насчет его медицинской карты за 1966 год? Ты смотрел на них, чтобы увидеть, есть ли там что-нибудь?”

Каравале кивнул. “А также в 1965 и 1967 годах, просто чтобы быть уверенным”.

“Вы специально просматривали файлы де Грация?”

“Конечно”, - сердито сказал Каравале. “Я кажусь тебе глупым? Не было ничего, совсем ничего. О, у Козимо развился бронхит, Винченцо сломал палец, Белла жаловалась на повторяющиеся боли в желудке, что-то в этом роде. Ничего. Но мы заберем их все с собой и пройдемся по ним слово в слово ”.

“Ты не возражаешь, если я сначала взгляну?”

“Угощайся”, - сказал Каравале. Он встал и каблуком раздавил оставшийся комочек табака. “Но ты ничего не найдешь”.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Вилла де Грация с мраморным полом, лепниной и позолоченными потолками поразила Джули, но сама вечеринка была неудачной. Члены семьи были вялыми и апатичными, казалось, им не хватало энергии, необходимой для их обычных насмешек, а гости брали пример со своих хозяев. Кроме Джули и Гидеона, всего было около дюжины гостей, большинство из которых, казалось, были местными высокопоставленными лицами, пришедшими отпраздновать безопасное возвращение Ахилла (или, что более вероятно, предположил Фил, его скорый отъезд).

Прием перед ужином проходил в удачно названном salone grande, самом большом и величественном зале в доме, и, без сомнения, необъятность помещения - должно быть, когда-то это был бальный зал, подумал Гидеон, - имела какое-то отношение к тяжести, которая, казалось, нависла над небольшой группой людей, почти все из которых сгрудились в одном конце зала, возле бара, как будто для взаимной защиты. Только Козимо и Ахилл сидели отдельно, бок о бок и чопорно выпрямившись, на двух французских креслах эпохи регентства, выстроившихся вдоль одной зеркальной стены, время от времени приветствуя доброжелателей. Бакко лежал между ними, похрапывая во сне, засунув голову под кресло Козимо, а зад - под Ахилла.

Раньше было немного смеха и аплодисментов, когда семья вручала Ахиллу его прощальные подарки - иллюстрированный набор произведений Данте от Козимо, портативный компьютер от Беллы и Базилио, членство в самом модном загородном клубе Берна (чтобы он не забывал о верховой езде и гольфе) от Франчески и Данте, - но после этого все пошло наперекосяк, и теперь люди разбились на небольшие группы с теми, кого они знали лучше всего, где они неловко слонялись, балансируя между своими напитками и закусками, а также между двумя другими. тайком проверяя свои часы и жду звонка на ужин.

Гидеон, Джули и Фил отошли в сторону, где они говорили о последствиях нового генеалогического древа Фила, или, скорее, об отсутствии такового.

“Но что ты чувствуешь по этому поводу?” - Спросила Джули.

“Счастлив, как поросенок в клевере. А ты бы так не поступил?”

Глаза Джули задержались на королевской обстановке. “Ну...”

“Ты сказал Леа?” - Спросил Гидеон.

“Нет, у меня к ней звонок. Она в Неаполе на одном из своих консалтинговых концертов. Она на самом деле оставила меня наедине с этими людьми. Я скажу ей, когда она вернется ”.

“Как она собирается к этому относиться?”

“Ты шутишь? Ей это понравится, так же как и мне. Я чувствую себя новым человеком!” Он ликующе отхлебнул из бокала красного вина. “Я просто хотел бы знать, кто”, - сказал он и счастливо улыбнулся.

Клементе, в белом смокинге и черном галстуке, вошел в комнату и величественно направился к Винченцо, который разговаривал с Франческой и парой жен высокопоставленных лиц, в нескольких футах позади Джулии. Несмотря на согнутую спину, он был высоким мужчиной, и ему приходилось наклоняться, чтобы говорить на ухо своему хозяину.

Винченцо откинул голову и недоверчиво посмотрел на него. “Он сейчас здесь? Каравале?”

Гидеон ранее рассказал Джули и Филу о “закрытии сети” Каравале, и теперь они втроем обменялись красноречивыми взглядами. “О-о”, - сказал Фил.

“С двумя мужчинами”, - проинформировал Клементе Винченцо.

“Что?” - Воскликнул Винченцо. “Скажи Чезаре...”

“Слишком поздно”, - сказал Клементе, покачав головой. “Они уже в пути”.

“Уже в пути? Какого черта они... ” Он прервал себя. “Очень хорошо, Клементе, ты можешь их впустить. Предложи им что-нибудь выпить. Спасибо тебе, Клементе”.

Как ты думаешь, в чем дело?” Прошептала Джули. “Ты же не думаешь...”

“Синьор?” Это был Клементе, снова вернувшийся, но на этот раз к Гидеону. “Тебе звонят по телефону. В комнате с Медальонами. Если ты последуешь за мной ...”

“Эй, ты можешь пропустить большую сцену”, - крикнул Фил вслед Гидеону.

Гидеон остановился и обернулся. “Я так не думаю”.

Мой отец гордился бы мной.

О чем только не приходится думать в такое время. Но это было там, прямо перед его мысленным взором, когда Каравале целеустремленно шагал по усыпанному галькой двору к большой вилле с Фазоли и Ломбардо по обе стороны от него. Обычно, когда он достигал этой стадии расследования, собираясь произвести хорошо продуманный арест, его охватывала покалывающая смесь удовлетворения и предвкушения, а также гордости за себя и своих сотрудников. Эти знакомые реакции были, все верно, но все они отходили на второй план перед этим неожиданным, подавляющим чувством детского самооправдания.

Мой отец, наконец, мог бы гордиться мной. Я собираюсь разрушить великую семью.

Оставив своих людей у входа в салон, Каравале подошел к Винченцо и Франческе, держа форменную фуражку подмышкой. Он чопорно отклонил предложение Клементе выпить.

“Добрый вечер, полковник”, - сказал Винченцо, - “Есть проблема?”

“Боюсь, что да, синьор”.

“Это частная вечеринка”, - с упреком сказала Франческа. “Моему брату нужно позаботиться о своих гостях”.

“Конечно”. Каравейл повернулся прямо к ней лицом. “Но на самом деле, я здесь, чтобы увидеть именно вас, синьора”.

Прошли долгие полторы секунды. “Я?”

“Да. Может быть, вы будете достаточно любезны, чтобы выйти наружу?” Он указал на дверной проем и ожидающих офицеров.

“Что, черт возьми, все это значит?” Винченцо огрызнулся.

Две женщины, с которыми они разговаривали, обменялись взглядами и начали бочком отходить.

“Я задал вопрос”, - сказал Винченцо, но Каравале смотрел на Франческу, ожидая ее ответа.

Она не двигалась. “Это действительно так срочно?”

“Это важно”, - сказал ей Каравале. “Теперь, если ты, пожалуйста...”

“Я думаю, что нет”, - сказала Франческа. Она сделала несколько шагов, чтобы поставить свой бокал с вином на стойку, затем повернулась к нему лицом. В ее голосе появились металлические нотки. “Все, что ты хочешь сказать, может быть сказано при наших гостях”.

В этот момент быстро истощающееся терпение Каравале, которого и без того было не так уж много, иссякло. Если бы она хотела сделать это на глазах у всех, он был бы счастлив оказать ей услугу.

“Очень хорошо, синьора. Я здесь, чтобы арестовать вас за сознательное предоставление ложной информации вашей страховой компании и полиции с целью совершения мошенничества. Также за сознательное препятствование полиции в представлении -”

“Это смешно!” - перебил покрасневший Винченцо. “О чем ты говоришь?”

Франческа недоверчиво вскинула руку. “Этот человек серьезно? На самом деле он явился сюда, без приглашения, в частную резиденцию, чтобы обвинить нас в... - она запнулась, но лишь на мгновение, - в нескольких нарушениях баланса в попытке вернуть Ахилла, не причинив ему вреда - в том, что мы успешно выполнили, вряд ли мне нужно кому-либо здесь напоминать, без помощи полковника и его хваленого полка.

Где-то по пути она превратила это в театр. Теперь она говорила для зрителей, большинство из которых присоединились к двум женщинам, незаметно отступившим назад, оставив Каравале, Винченцо и Франческу совсем одних в центре сцены. Театр-в-раунде.

Каравале, обычно не склонный к публичным выступлениям, на этот раз охотно согласился. “Я не имею в виду особенности в балансе вашей компании”, - спокойно сказал он. “Это дело для другого офицера, в другое время. Я говорю о вашем контракте на похищение вашего племянника в попытке вымогательства денег у вашего страховщика.”

Естественно, это вызвало серию вздохов и восклицаний, которых было почти достаточно, чтобы заглушить отрывистое, резкое “Абсурдно!” Франчески.

“Каравале, это возмутительно!” - сказал Винченцо. Мышцы перед его ушами бугрились под кожей. “Теперь ты зашел слишком далеко. Вы можете рассчитывать услышать об этом от моего адвоката до конца вечера ”.

“Ого, он услышит не только от нашего адвоката”, - горячо сказала Франческа. “Я отниму у тебя за это работу, ты, глупый маленький человечек! Ты не знаешь, с кем имеешь дело. Иметь наглость входить в наш дом с необоснованным ...”

“Кроме того, синьора, я также помещаю вас под арест за то, что вы заключили контракт на кражу вещественных доказательств в виде останков Доменико де Грация ...”

“Как ты смеешь...”

“ - и за нападение на профессора Оливера с целью помешать его исследованию упомянутых останков, чтобы предотвратить ...”

Франческа прервала его хриплым смехом. “Невероятно! Он совершенно сошел с ума ”. Она обратилась к своей аудитории, раскинув руки. “Теперь он обвиняет нас в убийстве нашего собственного отца?”

Он мог видеть, как Ломбардо и Фасоли делают знаки из дверного проема: Хватит уже, пошли, давайте выбираться отсюда. Они были правы, конечно, но этот “глупый маленький человечек” раздражал, и его соки текли рекой.

“Не ‘мы’, синьора”, - сказал он и сделал паузу, наслаждаясь драматическим эффектом больше, чем, по его мнению, следовало. “Ты. Только ты.”

Ее тело напряглось, и на секунду он подумал, что она может пошатнуться или упасть, как героиня мелодрамы. Винченцо, уставившийся на нее с открытым ртом, автоматически протянул руку, чтобы поддержать ее. “Франческа...?”

Она стряхнула его с себя и крикнула Каравале: “Какое совершенно подлое обвинение. Зачем мне делать такую немыслимую вещь?”

Каравейл теперь сворачивался. Кроме того, ему еще предстояло придумать ответ на этот вопрос. “Мы можем разобраться с этим позже”, - сказал он, говоря более грубо. “Теперь, я думаю, тебе пора пойти со мной”.

Когда она снова не смогла пошевелиться, он повернулся к дверному проему. “Капрал? Сержант?” Он жестом пригласил их в комнату.

Винченцо выглядел так, как будто кто-то ударил его бейсбольной битой по голове, но Франческа была в ярости, отдергивая руки, когда ей было приказано протянуть их для надевания наручников. Теперь она была в полной ярости, не так уж далека от истерики, с горящими глазами и ярким румянцем на щеках. Если бы он не знал Каравале лучше, он мог бы подумать, что она наслаждается собой. Возможно, она была.

“Нет, я хочу услышать почему! Я хочу, чтобы все услышали! Разве вы все не хотите знать? Вы не можете арестовать меня без причины. Закон этого не допускает. Скажи мне, почему я убил своего отца?”

Фасоли, державший наручники, посмотрел на Каравале, ожидая указаний. Каравале вздохнул. Было ошибкой позволить этому зайти так далеко, и теперь он расплачивался за это.

Гидеон появился в дверях незадолго до этого, спокойно наблюдая, как и все остальные. Теперь он подошел к Каравале. “Я думаю, ” сказал он, “ что я могу дать тебе ответ на это”.

Он говорил тихо, но в наэлектризованной тишине, которая их окружала, его слова, казалось, отражались от стен и гремели по комнате.

“Ты?” Франческа запрокинула голову и посмотрела на него своим внушительным носом. “Человек-скелет? Хорошо, почему?”

Винченцо пытался заставить ее замолчать. “Пойдем, Франческа, пойдем с ними”, - уговаривал он. “Я пойду с тобой. Нет причин устраивать сцену. Мы легко все это уладим позже. Не волнуйся, ” сказал он и бросил свирепый, ястребиный взгляд на Каравале, “ за это придется адски поплатиться.

Она оттолкнула его, все еще наблюдая за Гидеоном. “Я жду. Почему?”

Гидеон посмотрел на Каравале, который пожал плечами и устало махнул рукой. Продолжай, зачем останавливаться сейчас?

“Потому что ты хотел удержать своего отца от лишения наследства Винченцо ...”

“Лишать наследства Винченцо?” Крикнул Винченцо, его голос надломился. “Лишение наследства...”

“- и установив законного наследника на его место.”

“Установка... этого...” Винченцо сглотнул и попытался собрать свои ресурсы. “И кто, кто бы это мог быть?”

“Это,” сказал Гидеон и посмотрел вдоль стены, пока не нашел Фила, стоящего рядом с Джули, “был бы тот человек прав… вот.”

“Что?” Сказал Винченцо.

“Что?” Сказал Каравале.

“Вау”, - сказал Фил, делая все возможное, чтобы вжаться в стену, облицованную кафелем в стиле шинуазри, позади него.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

Полицейский катер мог вместить не более пяти пассажиров, и даже это потребовало некоторых усилий, поскольку один из них находился под стражей. Итак, в то время как Гидеон вернулся в нее с Каравале, Винченцо, Франческой и двумя офицерами, Джули была отправлена обратно в Стрезу с другими гостями на семейных катерах. Фил остался на вилле. Как и остальные де Грациас, он был основательно контужен - что означало, что он, вероятно, сделает то, что обычно делал, когда на него наваливались события: ляжет в постель и отоспится в надежде, что утром все будет лучше. Тщетная надежда в данном случае, но, учитывая все обстоятельства, это, вероятно, была хорошая идея.

Было чуть больше одиннадцати вечера, когда усталый Гидеон закончил давать показания в штаб-квартире карабинеров и был высажен капралом Фасоли у отеля.

Анджела, стоявшая за стойкой администратора, поймала его, прежде чем он дошел до лифта. “Твоя жена проголодалась”, - сказала она. “Я отправил ее в ресторан Пьемонтезе”. Она указала направо. “Следующий квартал, Виа Мадзини”.

“Спасибо, Анджела”, - сказал Гидеон, поворачиваясь обратно к двери.

“Попробуй ризотто по-монцезски!” - крикнула она ему вслед.

Он нашел Джули, энергично поглощающую свою еду за столиком в задней части ресторана, спокойного, располагающего к отдыху заведения с декором из темного дерева и низкими сводчатыми потолками.

“Прости”, - сказала она с набитым ртом. “Я умирал с голоду. Я не мог больше ждать. Я начал с моего primo piatto. Последует Котолетта алла миланезе”.

“Я тебя не виню”, - сказал Гидеон, и у него уже потекли слюнки. Ни один из них не обедал и не ужинал, и от запеченного мяса и насыщенных винных ароматов ресторана у него подкашивались колени. “Выглядит аппетитно, что это?”

“Это рекомендовала Анджела. Это замечательно. Ризотто с колбасой, помидорами, Марсала...”

“Боже, мне тоже нужно немного этого”. Он подал знак официанту принести немного для себя, оторвал кусок хлеба из корзинки, которая стояла на столе, и расправился с ним в два укуса.

“Я понимаю, будет лучше, если ты будешь жевать”, - сказала Джули.

“Слишком голоден, чтобы жевать.” Он потянулся к ее бокалу, наполовину наполненному красным вином из бутылки рядом с корзинкой для хлеба. “Возражаешь?”

“Угощайся сам. Это местное -Барбакало. Когда-нибудь слышал об этом?”

“Нет”. Он сделал глоток, наслаждаясь удивительно густым, концентрированным теплом напитка, а затем сделал второй, более продолжительный глоток. Он чувствовал, как она скользит по пищеводу и оседает теплой, успокаивающей лужицей в желудке. “Ого, парень, так-то лучше. Красное вино и хрустящий итальянский хлеб - идеальные натуральные продукты ”. Взяв еще один кусок хлеба, он потратил время на то, чтобы намазать его маслом, с благодарностью откусил и со вздохом расслабился. “Ну, я полагаю, у тебя есть несколько вопросов”.

“Несколько тысяч больше похоже на это”.

“Хорошо, с чего мне начать? Ну, во-первых, причина, по которой мы знаем, что это была Франческа, заключается в том, что они нашли Большого Паоло, парня, который пытался задушить меня и также был одним из похитителей, и когда Каравале допрашивал его, Паоло очень четко сказал, кто нанял его для обеих работ: Франческа де Грация; никто другой. Винченцо нужно было держать в неведении. Это стало неожиданностью для Каравале, потому что он в значительной степени остановился на Винченцо в своих мыслях. Я тоже, если уж на то пошло. Но, видишь ли, Франческа годами доила деньги из компании ...

“Нет, нет, нет, это все очень интересно, но я хочу знать о Филе! Начни с Фила. Я имею в виду, позавчера он был просто старым добрым Филом Бояджяном, а вчера вы двое вернулись из Гиньезе с историей о том, что он незаконнорожденный сын этой странной женщины, которая даже не знает имени своего отца, и как раз тогда, когда я начинаю привыкать к этому, внезапно сегодня вечером он - падроне Изола де Грация?”

“Одним словом... да”.

“Как ты до этого додумался? Это была твоя ‘безумная идея’?”

“Это было частью всего этого”.

Не дожидаясь приглашения, официант принес еще один бокал, и Гидеон налил себе еще вина. Он расслаблялся с каждой секундой. “Но что касается того, как я к этому пришел… знаешь, всегда трудно отследить твои мыслительные процессы после свершившегося факта, но я думаю, что это было что-то вроде этого ”. Он жевал хлеб, потягивал вино, приводил в порядок свои мысли. “Ты помнишь, я упоминал, что Институт Гаэтано Пини возник в консильо? Доктор Луццатто говорил об этом ”.

“Не могу сказать, что люблю, нет”.

“Ну, я, наверное, забыл. На самом деле не было никаких причин говорить тебе в то время. Но это засело у меня в голове. Ты знаешь, что такое Институт Гаэтано Пини?”

“Понятия не имею”.

“Нет, я заказал ризотто по-монцезски”, - сказал Гидеон по-итальянски официанту, который только что поставил перед ним тарелку с антипасто - салями, прошутто, жареной моцареллой, маринованными овощами - и еще немного хлеба.

Официант пожал плечами. “Ризотто, оно требует немного времени. Ты выглядишь голодным. Ты хочешь, чтобы я взял свои слова обратно?”

“Нет!” Сказал Гидеон, пытаясь схватить его, прежде чем мужчина смог продолжить. “И большое тебе спасибо”.

Он начал с сосиски, прежде чем продолжить. “Институт Гаэтано Пини - это ортопедическая клиника, специализирующаяся на амбулаторных заболеваниях суставов. Это связано с Миланским университетом, и причина, по которой я знаю об этом, заключается в том, что мой старый профессор год проработал постдоком в тамошнем отделении ревматологии, и у него был замечательный набор слайдов из этого, которые он обычно показывал. В любом случае, размышления о старине О'Мэлли заставили меня вспомнить о его работе над болезнью Пертеса - болезнью Легга-Кальве-Пертеса. Ты знаешь, что такое болезнь Пертеса?”

“Гидеон, дорогой”, - сказала Джули с милой улыбкой, “не мог бы ты просто объяснить, не задавая мне вопросов, на которые, как ты знаешь, я не знаю ответа?”

“Это то, что я делал?”

“Это то, что ты всегда делаешь. Я думаю, что это педагогический прием. Я уверен, что это очень эффективно на занятиях ”.

“Извини за это”, - сказал он, смеясь. “Педагогические привычки умирают с трудом. В любом случае, одна из особенностей болезни Пертеса - о которой, между нами, я совершенно забыл - это то, что ее последствия иногда можно спутать с последствиями перелома шейки бедра. Итак, что естественным образом пришло мне в голову в тот момент, так это то, что ...”

“- повреждение, которое, как вы думали, вы обнаружили в бедре Доменико - причина его хромоты - может быть вовсе не травмой, а результатом болезни Пертеса”.

“Именно. Вот почему я хотел вернуться и еще раз взглянуть на кости. Ну, кости были отправлены в Рим, но у них был хороший набор фотографий, которые я просмотрел, но все еще не был уверен, поэтому я отправил их О'Мэлли для постановки диагноза ”.

“И было ли это? Болезнь Пертеса?”

“Конечно, достаточно. Звонок, который я получил на вилле, был от него. Болезнь Пертеса наверняка. И это все решило. Это было то, чего Франческа боялась, что я найду. Вот почему они пытались избавиться от костей. Вот почему они пытались избавиться от меня. Это не имело никакого отношения к причине смерти. Ах, - сказал он, когда перед ним поставили тарелку с дымящимся ризотто.

Официант также принес телячью котлету для Джули. Задумчиво, пока Гидеон поглощал пищу, она взяла нож и вилку и начала отрезать кусок мяса, но затем покачала головой и отложила посуду. “Нет. Подожди минутку. Чем это закончилось? Какое отношение все это имеет к Филу? Какое это имеет отношение к чему-либо?”

“Терпение”, - посоветовал он между укусами. “Здесь задействована довольно сложная дедукция. С чем это связано, так это с хромотой Фила ”.

“Его хромота? Я бы не назвал это хромотой. У него просто есть какая-то... загвоздка в походке ”.

“Что у него есть, не то чтобы я раньше об этом задумывался, так это очень легкая форма того, что известно как походка Тренделенбурга, или наклон средней ягодичной мышцы, который возникает при неадекватно функционирующих отведениях бедра на одной ноге. Пораженная нога, как правило, удерживается в положении, повернутом наружу, а сам сустав остается согнутым ...”

“Ты хочешь сказать, что у Фила тоже болезнь Пертеса?”

“Да. Операция, по-видимому, исправила это до такой степени, что хромота едва заметна. Но сейчас ты меня опережаешь. Видите ли, услышав, что ему сделали операцию, когда ему было пять, я задумался о том, какое у него могло быть заболевание, и одной из первых вещей, которые, естественно, пришли на ум, была болезнь Пертеса ”.

“Почему ‘естественно’?”

“Потому что, несмотря на то, что это редко, это самый распространенный из остеохондрозов, и обычно он проявляется примерно в этом возрасте - в пять, шесть, семь лет - и в отличие от большинства других заболеваний суставов, чаще всего он односторонний, а у Фила, как и у Доменико, поражена только одна сторона. Ммм, это действительно вкусное ризотто. Итак, затем: как только болезнь Пертеса начала распространяться в моем мозгу, это заставило меня задуматься о Винченцо ...”

“Винченцо? У Винченцо она тоже есть? Я не заметил никакой хромоты ”.

“Нет, у него ее нет, и это то, что меня поразило”. Достаточно насытившись, чтобы сделать передышку, он положил свои нож и вилку, наклонился вперед и рассказал ей, что сказал ему О'Мэлли. “Генетика болезни Пертеса неясна и очень сложна, но, как правило, она передается по наследству, и если она проявляется дважды у близких родственников, вы можете поспорить, что это наследственное, так что ...”

“Так что, если она у кого-то и была, то это должен был быть Винченцо”, медленно произнесла Джули, “не Фил. Только все наоборот.”

“Верно. Следовательно: это Фил, который сын Доменико, а не Винченцо ”.

“Вау”. Машинально она снова начала есть. “Но...” Она прожевала и проглотила. “Франческа - дочь Доменико, не так ли? Почему у нее ее нет?”

“Потому что это не всегда проявляется, а когда проявляется, у мальчиков соотношение пять к одному, в отличие от девочек”.

“Ох. Нет, подожди, здесь большая проблема. А как насчет всей этой истории, которую рассказал его так называемый отец? О том, что Винченцо на самом деле был ребенком Эммы, а Фила купили у той женщины, этой Джиа, за пятьсот долларов в качестве ... утешительного приза?”

“История была правдой. Только он поменял местами Фила и Винченцо. Фил был ребенком. Винченцо был утешительным призом”.

“Гидеон, чем больше ты объясняешь, тем больше я запутываюсь. Я действительно расстраиваюсь здесь. Какая причина могла быть у Франко, чтобы так лгать?”

Подошел официант, чтобы забрать тарелку Гидеона и спросить, что он хочет ко второму блюду. “Я бы заказал еще одну тарелку этого”, - сказал ему Гидеон, заслужив снисходительное покачивание головы официанта. Эти американцы.

“Он не лгал, Джули. Эмма одурачила их обоих - Франко и Доменико. Я делаю здесь небольшие предположения, но я полагаю, что ее материнские гормоны сработали, когда она забеременела, и она не хотела отказываться от своего собственного ребенка - ее собственного ребенка, Фила. Итак, охваченная раскаянием, она разрабатывает план с Джиа, которая также находится примерно на той же стадии: подмена. Когда родятся дети, она отдаст ребенка Джиа ...”

“Винченцо?”

Он кивнул. “Винченцо - Доменико, оставляя своего собственного ребенка ...”

“Фил”.

“Да, Фил - на данный момент с Джиа. Затем она уговаривает Доменико предложить ей усыновить ребенка - и заплатить за это - и она притворяется, что усыновляет сына Джиа… которая на самом деле принадлежит ей, ей и Доменико ”.

“И как вам удается уговорить кого-то предложить вам усыновить ребенка?”

“Этого я не знаю, но я не сомневаюсь, что это возможно”.

“Ну, может быть… но разве Франко не знал бы ...”

“Франко не было там в течение последнего месяца”.

“Но мать - другая мать, Джиа - она, казалось, думала, что Фил принадлежит ей”.

“Джули, тебе не удалось познакомиться с этой женщиной. Она настолько обалдела, что поверила бы, что я ее ребенок, если бы Франко сказал ей об этом ”.

Джули съела только половину котолетты, но, покачав головой, отодвинула тарелку в сторону. “Ну, я полагаю, что все это возможно, но ‘предполагать’ - это мягко сказано, не так ли? Ты совершаешь здесь настоящий скачок ”.

“Нет, я так не думаю. Я еще не рассказал тебе о том, что произошло, когда я отправился сегодня днем в Гиньезе, чтобы посмотреть записи Луццатто.”

Она рассмеялась. “У тебя был отличный день, не так ли?”

За второй порцией ризотто Гидеон рассказал ей о дневнике Луццатто, с его тревожными ссылками на таинственный “секрет, похороненный в моем сердце”, который скрывали от Доменико двадцать семь лет, а затем, наконец, раскрыли ему ... за два дня до того, как его убили.

Джули слушала, потягивая второй бокал вина и откусывая от сырного подноса, который они заказали. “Думаю, я наконец-то понял, к чему ты клонишь. Луццатто тоже был замешан в подмене ребенка, верно? То, что Винченцо не был настоящим сыном - это был секрет. И когда он, наконец, рассказал Доменико, Франческа, должно быть, тоже узнала, и чтобы помешать ему лишить Винченцо наследства, она ... Нет? Я не права?” спросила она, увидев, что Гидеон качает головой.

“Ты почти прав. Это был секрет, все верно, но Луццатто не был замешан в подмене. Он узнал об этом только годы спустя ”.

“Откуда ты можешь это знать, если этого не было в дневнике?”

“Луццатто сказал мне, или, скорее, его медицинские записи сказали. Видите, двадцать семь лет назад не было бы, когда родились дети. Двадцать семь лет назад был бы 1966 год, через пять лет после этого. И в 1966 году, согласно его досье, он отвез пятилетнего Филиберто Унгаретти в Институт Гаэтано Пини для операции по исправлению начинающегося случая ...” Он ждал.

“Болезнь Пертеса!” Сказала Джули. “И поскольку он также был врачом Доменико, он уже знал, что у Доменико это было, поэтому он пришел к тому же выводу, что и вы: Эмма поторопилась, чтобы сохранить своего собственного ребенка. На самом деле его сыном был Фил, а не Винченцо ”.

“Теперь у тебя это есть. Затем он держал это при себе все эти годы, но когда он подумал, что умирает, он пошел с этим к Доменико, и Доменико, с его непоколебимой верой в важность хорошей крови, вероятно, лишил бы Винченцо наследства ...”

“Держись. Тогда почему Винченцо не убил его? Нет, я неправильно выразился. Я имел в виду, почему именно Франческа убила его из-за этого? Она все еще была его законной дочерью, не так ли? Это не повлияло бы на нее. И если на то пошло, почему она снимала деньги? Зачем ей было похищать Ахилла? В любом случае, зачем ей понадобилось так много денег?”

“Я не знаю”.

“Не знаешь, какая именно?”

“Любое из этого, любое из "почему". Каравале на данный момент тоже. Франческа - единственная, кто знает, и она была не совсем откровенна в полицейском участке. Она довольно крепкий орешек, Джули. Она просто может никогда не объяснить. Мы можем никогда этого не узнать ”.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

Они узнали об этом в следующее воскресенье, четыре дня спустя, вернувшись домой в Порт-Анджелес. Фил прилетел из Италии на "красных глазах" в 7: 50 утра и поехал прямо в Порт-Анджелес, пообещав рассказать им обо всем. Идея состояла в том, чтобы устроить поздний завтрак для пикника на косе Дандженесс, горбатой шестимильной полосе песка и плавника, которая под углом выходит в штормовой пролив, как рукав, защищающий тихие воды залива Дандженесс в пределах его изгиба. Это было любимое место Фила на полуострове, и он подумал, что соленый воздух, ощущение простора, крики тюленей и чаек и величественный, вездесущий фон Олимпийских игр помогут ему расслабиться.

Но воскресенье, как и предыдущие три дня, выдалось дождливым и хмурым, типичное весеннее утро Тихоокеанского северо-запада без малейшего “рассвета”, и поэтому они ограничились домашним поздним завтраком с яичницей-болтуньей, лососем, рогаликами и сливочным сыром. Фил был неразговорчив и немного сварлив, когда вошел, и приветствие Гидеона “Как дела, падроне?” не помогло делу. “Здесь не над чем шутить”, - был ворчливый ответ.

Но бутерброд с рогаликом, лососем и сливочным сыром, намазанный вишневым джемом (“Мы, армяне, любим именно так”, - сказал он, защищаясь. “Хочешь что-нибудь из этого сделать?”) помогла ему расслабиться, и, налив себе вторую чашку кофе, он начал раскрываться.

“Знаешь, у меня был разговор с Франческой”, - сказал он, размешивая сахар. “Вчера. Они держат ее в Турине. Я поехал туда, чтобы увидеть ее ”.

“И она говорила с тобой?” Сказал Гидеон. “Я удивлен”.

“По правде говоря, я тоже. Но я должен был, по крайней мере, задать ей несколько вопросов - знаете, попытаться разобраться во всем. Они поместили ее в нечто вроде ... не совсем камеры, но похожей на комнату в общежитии, только дверь металлическая, и в ней есть окно. Кто-то стоял снаружи и наблюдал за нами все это время. Они сказали, что сначала я не мог с ней увидеться, но я позвонил Каравале, и он устроил меня ”. Он шевелился, шевелился, его мысли были за 7000 миль отсюда, в комнате, похожей на общежитие, в Турине.

“Как она выглядела?” Подсказала Джули.

“Как Франческа. Отвратительная. ‘Так ты пришел позлорадствовать, да? Давай, наедайся досыта.’ Это были ее первые слова, обращенные ко мне ”.

Он провел полчаса в ее обществе, объяснил он, не в силах заставить ее что-либо сказать. Она молча сидела на своей койке, скрестив руки на груди, с полузакрытыми глазами и отстраненной полуулыбкой на лице, в то время как он умолял ее пролить свет на то, что она сделала. И затем, когда он уже встал и собирался уходить, он остановился как раз перед тем, как подать сигнал выходить, и сказал в замешательстве и разочаровании: “Его ударили ножом в спину, Франческа! Я даже не могу заставить себя представить это. Что ты зарежешь Доменико… твой отец… в спину...”

Она вскочила с койки, на которой сидела, ее темные глаза впервые за все время загорелись. “Да, в спину, так, как он ударил меня ножом в спину!”

“Она призналась тебе?” Сказал Гидеон, пораженный.

Фил кивнул. Он наконец закончил размешивать кофе и поднес его к губам, но было очевидно, что он едва ли осознавал, что пьет его. “Она увлеклась; она не могла сдержаться. Я имею в виду, она просто вытекла из нее. Это было ужасно - этот поток желчи, негодования. .. как будто меня там даже не было. Я был, типа, парализован...” Он поставил кофе, уставился в серую мглу и тихим, нейтральным голосом рассказал им, что вырвалось у нее с такой страстью.

Когда доктор Луццатто наконец сказал Доменико правду (так сказала Франческа) - что ее предполагаемый младший брат Винченцо не был ни ее братом, ни сыном Доменико - но что Фил был - Доменико совершил ошибку, придя к ней за советом, за руководством - к Франческе, его родной дочери; Франческе, чей собственный муж был изгнан с виллы. Когда она сидела там, на кухне своей мрачной квартиры в Модене, наблюдая, как он заламывает свои изящные руки и спорит сам с собой о том, что следует делать и каким образом это сделать, до нее с ужасающей ясностью дошло, что его беспокоит только то, что это может значить для Винченцо, для сопляка Ахилла, для рода де Грациа. Ему ни на секунду не пришло в голову задуматься о том, что может означать для нее смена наследников.

До этого момента она никогда, за исключением редких моментов раздражения, не завидовала своему отцу за его твердолобую приверженность старомодному взгляду, согласно которому наследственное имущество де Грация должным образом передавалось от сына к сыну, а дочерям - даже старшим дочерям - не уделялось никакого внимания. Это была традиция. Но теперь, впервые она поняла, что для Доменико она вообще ничего не значила, она была женщиной, нулем, кем-то, кто мог бы стать достаточно умным собеседником, но чьи взгляды, чьи собственные интересы в этом вопросе не имели значения.

И факт был в том, что у нее действительно был интерес к этому вопросу. Если Фил действительно станет падроне, на нее обрушится время немыслимого возмездия. Она больше не была бы хозяйкой поместья, с ней обращались бы как с грязью. Это было достаточно правдой, что у Фил было много оскорблений, много пренебрежений, даже много жестокостей, за которые она должна была отплатить. Она была готова признать это. Но кто был виноват в том, что ее воспитали так, чтобы она смотрела на Унгаретти свысока? Неужели ее отец не мог понять, что это его, ничье иное, кроме него?

Нет, он не мог видеть. Также, по-видимому, он не мог видеть, что хилый, грубоватый Фил, независимо от его драгоценных генов, был cafone насквозь - грубияном, вульгаристом, - чьи заурядные манеры и отсутствие воспитания означали бы конец дома де Грация, каким они его знали.

Но пока они разговаривали - пока он говорил - становилось все более ясно, что для ее отца одно имело значение превыше всего: родословная де Грация. У него никогда не было никаких реальных сомнений относительно того, какой курс он изберет. Он соберет совет как можно скорее, как только Фил сможет вылететь в Италию; завтра, если возможно. Он бы…

Пока он говорил, красноватое облако опустилось перед ее глазами, как окровавленная ткань. Он был так горд собой, тем, что “принес в жертву” человека, которого всегда считал своим сыном - со слезами на глазах он фактически сравнивал себя с библейским Авраамом, отказавшимся от своего единородного сына ради высшего блага - настолько совершенно не обращая внимания на нужды Франчески, что в приступе дрожащего, неконтролируемого гнева она выхватила нож из колодки на кухонном столе…

“И это все”, - сказал Фил, пожимая плечами. “Она не рассказала мне, как инсценировала несчастный случай на лодке, но какая разница?”

“Я не понимаю”, - сказал Гидеон. “Зачем ей признаваться вам, если она не стала бы этого делать в полиции?”

“Говорю тебе, она хлынула из нее, как вода. Она была белой, ее трясло. Когда она взяла себя в руки, она сказала мне, что я обязана - как де Грация, не меньше - держать это при себе. И если я кому-нибудь расскажу, она все равно будет отрицать, что говорила это, а какие у меня были доказательства?”

“И что ты сделал?”

“Конечно, первым делом я позвонил Каравале. Но она права. Какие доказательства чего-либо у меня есть? Тем не менее, это должно быть полезно для него.”

Джули качала головой из стороны в сторону. “Боже мой, все это звучит как опера”.

“Ну, мы итальянцы”, - сказал Фил, впервые за утро улыбнувшись.

“Как насчет похищения Ахилла?” - Спросил Гидеон. “И снимал деньги с компании все эти годы? Что все это значило, ты знаешь?”

“Да, более или менее. Она вроде как коснулась чего-то из этого, и я думаю, что смогу собрать остальное воедино. Из того, что я могу сказать, она с самого начала была довольно уверена, что ей это сошло с рук - убийство, - но через некоторое время она начала беспокоиться, что каким-то образом, где-то я в конце концов узнаю, кто я на самом деле, и обрушусь на Изола-де-Грация, как гунн Аттила, заявляя о своих правах по рождению, сея раздоры и разрушения и превращая жизнь в ад для всех, но особенно для нее ”.

“Я не виню ее за беспокойство”, - сказала Джули. “Доктор Луццатто мог рассказать тебе в любое время, когда захотел ”.

“Нет, ее это вполне устраивало, как только она увидела, что он собирается сидеть сложа руки, ничего не говоря, и позволить Винченцо унаследовать. Кто знает, может быть, она говорила с ним об этом.”

“Но в конце концов она все-таки убила его”.

“Да”.

“Но только после того, как Луццатто узнал, что смерть Доменико была убийством, и начал бормотать себе под нос”, - сказал Гидеон. “И на это ушло десять лет”.

Они отнесли посуду на кухню и принесли свежий кофе в гостиную. “Продолжай, Фил”, - сказал Гидеон. “Она боялась, что ты когда-нибудь узнаешь, что ты сын Доменико, так что...”

“Итак, она начала снимать сливки, чтобы быть готовой позаботиться о себе, когда придет время”. Он взбодрился от еды и кофе и выглядел лучше, несмотря на небольшую усталость после ночного перелета. И его новое положение в жизни, казалось, оказывало на него влияние, что бы он ни утверждал. На нем была хорошая, новая трикотажная рубашка, приличные брюки и новые оксфорды. Исчезли футболка, шорты и кроссовки, в которых он вылетел.

“Она была финансовым директором”, - сказал Гидеон. “Вероятно, было не так уж трудно все подтасовать”.

“Верно. И Винченцо ненавидел эту часть операции - он предпочел бы заниматься бизнесом, - поэтому он был рад оставить это ей. Она умная девушка, поэтому она придумала способы класть деньги в свой карман, понемногу, когда проходили транзакции. Но когда фондовый рынок пошел ко дну и сделок стало не так много, это стало сложнее. И она все равно начинала нервничать; чем дольше она занималась такого рода придирками, тем больше вероятность, что она допустит ошибку и будет поймана.”

“И поэтому она организовала похищение Ахилла?” Сказала Джули. “Пять миллионов евро одним ударом, и тогда больше не придется играть с финансами компании”.

“Да, именно так это и выглядит”.

Они расположились в креслах перед большим панорамным окном и некоторое время тихо сидели, любуясь видом. Обычно отсюда было видно всю дорогу до острова Ванкувер, а иногда и до гор материковой части Канады, но сегодня они едва могли видеть до паромного причала. Если уж на то пошло, мрак становился все темнее, дождь усиливался. Это был хороший день, чтобы быть внутри. Гидеон начал подумывать о том, чтобы развести костер, но ему было слишком удобно вставать.

“А как насчет Винченцо?” - Спросила Джули. “Что ты собираешься с ним делать?”

“Ничего”, - сказал Фил, по-видимому, удивленный вопросом.

“Но ты не можешь оставить его там в качестве падроне ”.

“Кто сказал?” Ответил Фил, демонстрируя некоторое оживление. “Ты думаешь, я хочу захватить власть? Я говорил тебе, я не могу выносить это место больше, чем пару дней за раз. Ты думаешь, я хочу там жить? Все останется так, как было. Винченцо не идеален, но у него все хорошо. Я буду навещать тебя время от времени, как всегда, вот и все.”

“Хорошо, что происходит после Винченцо? Кто следует за ним?”

“Ахилл, такой же, как и раньше”. Он рассмеялся над выражениями их лиц. “Не смотри так изумленно. Я думаю, что это похищение отрезвило парня. С ним все будет в порядке, поверь мне ”.

“Но это законно?” - Спросила Джули. “В конце концов, Винченцо на самом деле не де Грация”.

“И что? Кто будет подавать в суд из-за этого? Я? Вряд ли.”

Гидеон тихо присвистнул. “Винченцо, должно быть, думает, что ты не в своем уме”.

“На самом деле, он вел себя довольно благородно по этому поводу. Он предложил собрать вещи и уехать, но я сказал ему, что немного крестьянской крови полезно для семьи ”.

“Держу пари, ему это понравилось”.

“Он переживет это. Он все еще привыкает к мысли, что его отца зовут Пьетро Какой-то ... или это был какой-то Паскуале, тот, с бородавками ... или это был Какой-то Гульельмо?” Он рассмеялся. “Так случилось, что я думаю, что все это сделает из него лучшего человека”.

“Так случилось, что я тоже так думаю”, - сказал Гидеон.

Фил наклонился вперед, уперев локти в колени, медленно поворачивая кружку в руках. “Послушай, главное в том, что я тот же парень, каким был всегда. Я счастлив таким, какой я есть. Я был согласен с Эммой Унгаретти в качестве моей матери, я был согласен с сумасшедшей Джиа в качестве моей матери, и я согласен с этим соглашением. Я имею в виду, я рад, что Эмма действительно моя мать, но это не имеет ко мне никакого отношения… если ты понимаешь, что я имею в виду.” Он поставил свой кофе и встал. “Большое спасибо, люди. Ты действительно был великолепен. Эй, может быть, мы могли бы встретиться ...”

“Не так быстро, приятель”, - сказала Джули. “Давайте перейдем к важным вопросам. Как обстоят дела у тебя и Леа?”

Медленная, застенчивая усмешка приподняла уголки его рта. “Не так уж плохо. Ты можешь поверить, что это происходит со мной? Она была в Штатах, и ей здесь нравится, и с небольшой языковой подготовкой ее навыки могли бы пригодиться и здесь. Она что-то вроде консультанта по отелям -”

“Притормози. Когда ты увидишь ее в следующий раз?”

“Ну, я приглашаю ее провести неделю в Беллинг-Хэме. Ты знаешь, увидеть великий Тихоокеанский Северо-запад ”. Ухмылка стала шире. “Оттуда… кто знает, что может случиться?”

“Надеюсь, не в этом месяце”, - сказал Гидеон, когда порыв ветра с шумом швырнул в окно капли дождя, почти как пригоршню гальки. Чуть ниже пара кустов рододендрона, их листья, блестящие, черные от воды, раскачивались и трепетали во время шторма. “Она из солнечной Италии. Это может быть довольно травматично ”.

“Верно”, - сказала Джули. “Знаешь, тебе тоже лучше не доживать до января или февраля”.

“Или марш”, - сказал Гидеон.

“Или в ноябре, или в декабре”.

“Или...”

“Я думал, ” сказал Фил, “ о третьей неделе июля, через три месяца”.

Гидеон прикусил губу, размышляя. “Это должно сработать”, - сказал он.

Братство страха

Аарон Элкинс

Они явно были профессионалами. Они работали с холодной точностью, пункт за пунктом, методично и бескорыстно. Сначала очевидные места, в которые поместил бы это любитель: полки, чемоданы, ящики бюро. Все было разложено точно по своим местам, каждая рубашка сложена по первоначальным отметинам складок, грязное белье аккуратно сложено в первоначальном беспорядке.

Заговорил мужчина повыше. "Ничего. Ты?"

Другой был плотным, с прилизанной головой, с V-образным лицом, похожим на лицо грызуна. "Нет".

Они подошли к двери комнаты, не говоря больше ни слова, и медленно разошлись веером вдоль стен, высокий пошел налево, другой направо. Теперь они переместились в менее очевидные места. Они сняли крышки с двух электрических розеток; они ощупывали подкладки галстуков, вынимали лампочки и заглядывали в розетки, искали углубления в каблуках туфель, пряжках ремней, рукоятках бритв, переплетах книг. Они проверили постельное белье и каркас кровати, затем тщательно переделали кровать и положили углубление в форме головы обратно в подушку. Они согнули проволочную вешалку, зашли в ванную и исследовали сливное отверстие раковины и унитазную ловушку. Они открутили колпачки шариковых ручек и покрутили ластики на карандашах, чтобы посмотреть, оторвутся ли они.

Это заняло час. Наконец мужчина повыше сказал: "Нет. Если это у него есть, то это при нем. Слишком плохо для него ".

"Во сколько?" сказал тот, что поменьше.

"Девять пятнадцать. Он еще некоторое время не собирается возвращаться. Должны ли мы выключить свет?"

"Выключи их".

Некоторое время они сидели в темноте. Высокий сказал: "Знаешь, он довольно крупный парень. Шесть-один, шесть-два. Сильный - раньше боксировал в колледже".

"И что?"

"Значит, он будет полон выпивки. Он, вероятно, поумнеет ".

Прилизанный мужчина ухмыльнулся. Его шея была длинной и мускулистой. Свет от уличного фонаря, проникавший через окно, блеснул на его зубах.

Гидеон Оливер прекрасно проводил время, без сомнения. Вместе с остальными преподавателями нового факультета он прибыл тем утром на обширную, затянутую смогом авиабазу Соединенных Штатов Рейн-Майн за пределами Франкфурта. Долгий ночной перелет с базы ВВС Макгуайр в Нью-Джерси, который заставил остальных раздражаться от усталости, оставил его в состоянии неясной эйфории от того, что он впервые ступил на европейскую землю.

Доктор Руфус, энергичный ректор колледжа, был там, чтобы приветствовать двенадцать из них громким голосом и сердечными рукопожатиями, и быстро и эффективно усадил их в скрипучий армейский автобус для поездки в Гейдельберг. Пока остальные спали или мрачно смотрели в окно, Гидеон с удовольствием наблюдал, как воздух прояснялся, плоская земля уступала место поросшим лесом холмам, и начали появляться деревни, похожие на картинки из книжки.

Они добрались до Гейдельберга незадолго до 14:00 пополудни и были забронированы номера в отеле Ballman на оживленной Рорштрассе. Там их встретила капризная владелица, фрау Гросс, которая, казалось, была совершенно недовольна их появлением, и скучающий сотрудник колледжа, который рассказал им об ужине в тот вечер, дал им указания, как добраться до него, и посоветовал им всем немного поспать перед этим. Гидеон был слишком взволнован для этого и провел вторую половину дня, прогуливаясь по Философской аллее с Мишленом в руке, наслаждаясь чистым воздухом и любуясь Старым городом, оживленной рекой и мостом одиннадцатого века. Часто он останавливался, чтобы посидеть на скамейке и выпить в огромном разрушенном замке, который возвышался над каждой частью города с холма над Неккаром, его камни медового цвета, богатые и безобидные, но слегка зловещие.

Вечером весь факультет, новый и старый, вместе с административным персоналом, собрались за ужином в Schloss Weinstube, современной столовой в одном из старинных помещений замка. Гидеон Оливер, не будучи по сути общительным человеком, был по сути цивилизованным человеком, так что, оказавшись в неизбежной социальной ситуации, он использовал ее наилучшим образом. И когда еда и вино были хорошими, беседа разумной, а женщины достаточно привлекательными, он, как было известно, действительно получал удовольствие. Поскольку эти условия были выполнены сегодня вечером в разной степени, он очень наслаждался собой.

Во время ужина он сидел за одним столом с тремя старшими сотрудниками. Одна только Джанет Феллер была причиной большей части интеллектуальных разговоров и женской привлекательности этого вечера. Она преподавала историю в течение трех лет и взяла семестровый отпуск, чтобы поработать в большой библиотеке близлежащего Гейдельбергского университета, внося последние штрихи в свою диссертацию. Высокая и длинноногая, с вялой грацией и определенно провокационным взглядом, она легко болтала на самые разные эзотерические темы, от эволюции млекопитающих палеоцена до полифонической музыки в стиле барокко и химии измененных состояний сознания. Гидеон, как обычно, был довольно тих, и вниманием Джанет с жадностью завладели двое других мужчин за столом - не настолько, однако, чтобы он не заметил отступлений, которые она делала в его пользу, или не заметил случайного взгляда темных глаз в его сторону.

Гидеон Оливер не был традиционно красивым мужчиной, и он знал это. Он также знал, что его крупное телосложение, сломанный нос и мягкие карие глаза придавали ему мягкую суровость, которую многие женщины находили привлекательной.

Он ни в коем случае не был на охоте. Его жена, с которой он прожил девять лет, которую он любил всей душой, погибла в автомобильной катастрофе двумя годами ранее, и точно так же, как он не нашел никого, кого можно было бы сравнить с ней, когда она была жива, он никого не нашел с тех пор, и он не искал усердно. И все же, даже если он не был чрезмерно восприимчив к женщинам, он ни в коем случае не был неуязвим и чувствовал, несмотря на вызванную вином усталость, знакомое возбуждение всякий раз, когда Джанет переставляла свои длинные ноги и бросала на него мимолетный взгляд с безошибочно дружелюбными намерениями.

Двое других за столом внесли меньший вклад в удовольствие вечера. Брюс Данциг, факультетский библиотекарь, был суетливым маленьким человечком с суетливыми ручками и ножками и аккуратным небольшим комочком выпуклого живота, похожего на дыню, точно по центру которого лежал его ремень. Он произносил свои слова с раздражающей точностью, поджимая и растягивая губы, чтобы ни одна фонема не вышла не до конца округленной.

По другую сторону от Гидеона, между ним и Джанет, сидел Эрик Боззини, доцент кафедры психологии. Три раза за обедом он описал себя как непринужденного калифорнийца и привел себя в порядок для этой роли: длинные волосы, аккуратно подстриженные под мальчика-пажа ниже ушей, усы в стиле Панчо Вильи, затемненные очки, которые, казалось, никогда не снимались, и рубашка с открытым воротом, открывающая какой-то клык, прикрепленный к тонкой золотой цепочке и примостившийся на загорелой волосатой груди. Но в возрасте, близком к тридцати восьми годам Гидеона, изображение было немного худощавым; вдовий пик был заметен под зачесанными вперед волосами, лицо было немного мясистым, грудь немного пухлой и мягкой на вид. Даже бронзовая кожа казалась выгоревшей от солнечных ламп.

Гидеону очень понравился ужин. В то время как Боззини с мрачной решимостью направлял на Джанет свое непринужденное обаяние, а Данциг соревновался с чопорными попытками пошутить, Гидеон сосредоточился на еде, наслаждаясь изысканными блюдами немецкого меню - Цвибельсуппе, Форелье, Джемандельтес Трутханшницель - почти так же, как и самой едой: прозрачным луковым супом, слегка поджаренной свежей форелью и обжаренной грудкой индейки, посыпанной миндалем. И, конечно, немецкое вино: живое, пикантное и опьяняющее. Затем подали кофе и огромные порции торта "Шварцвальдерторте" - Шварцвальдского торта.

После того, как со столов было убрано, официанты с приятной подобострастностью продолжили сновать, наполняя бокалы сочным вином. Это значительно помогло во время длинных речей различных представителей колледжей и вооруженных сил. Гидеон, как и большинство других, сидел на них с приятным, хотя и слегка остекленевшим выражением лица. Администрация Заморского колледжа Соединенных Штатов приветствовала их участие в программе, а военные офицеры поблагодарили их за организацию курсов колледжа для наших мальчиков в Европе, много шутили по поводу того, что у них есть все преимущества армейской жизни (привилегии PX, базовое жилье, членство в офицерском клубе, бесплатные фильмы) и никаких недостатков (неуказанных).

Однажды, услышав, как несколько ораторов используют этот термин, Гидеон наклонился, чтобы спросить Боззини, что такое "ты-соккер", думая, что это военное слово.

Боззини рассмеялся. "Ты такой, человек. УСОК'р. ". Он ждал ответного смеха Гидеона, которого не последовало.

"Ты что, не понимаешь? Заморский колледж Соединенных Штатов; U-"

"Я понимаю", - сказал Гидеон.

Примерно через час после начала выступлений Гидеон, пребывающий в счастливом, почти бессмысленном оцепенении, был озадачен, обнаружив, что его соседи по столу корчат ему странные рожи, шевелят бровями и дергают головами. В то же время он осознал, что в комнате стало тихо.

Наконец, Брюс Данциг заговорил театральным шепотом, экстравагантно произнося каждый слог. "Гидеон, встань!" Нахмурившись, Гидеон встал.

"Ах, - сказал оратор с платформы с подчеркнутой веселостью, - мы думали, вы все еще с нами, профессор". У доктора Руфуса, ректора колледжа, была добродушная улыбка на его приятном, гладком лице.

"Извините, сэр", - сказал Гидеон с застенчивой улыбкой. "Я был глубоко поглощен мысленной подготовкой конспектов моих лекций".

За другими столами раздались смех и аплодисменты, а также крики "Дайте ему еще вина!" Гидеону было приятно видеть улыбку Джанет.

Канцлер продолжал: "Доктор Гидеон Оливер, с которым я рад вас всех познакомить, хорошо делает, что так себя занимает. Ему предстоит прочитать много лекций. Профессор Оливер, как я упоминал минуту назад - на самом деле, некоторое время назад - является приглашенным научным сотрудником в этом семестре. Он приезжает к нам в отпуск из Университета штата Северная Калифорния" - разрозненные аплодисменты и удивленный взгляд Эрика Боззини, - "где он является адъюнкт-профессором антропологии. Как знают те из вас, кто является старожилом, ожидается, что приглашенный стипендиат за два месяца преодолеет довольно большой путь, как в академическом плане, так и географически, ха-ха."

Раздался вежливый взрыв смеха со стороны подвыпивших учеников, и Гидеон послушно улыбнулся.

"Профессор Оливер", - прогремел доктор Руфус, - "будет представлять семинары приглашенных коллег по эволюции человека в, гм ..." Он сверился со своими записями. "Дай-ка подумать; сначала Сицилия, потом обратно сюда, в Гейдельберг, потом Мадрид, потом, ах, Измир..."

Разум Гидеона слабо сфокусировался. Izmir? Мадрид? Сицилия? Это был не тот график, на который он рассчитывал. Гейдельберг был в нем в порядке вещей, но все остальные места тоже были немецкими городами - Мюнхен, Кайзерслаутерн, какие-то другие, которые он не мог вспомнить. Доктор Руфус спутал его с кем-то другим? Он надеялся, что нет; пересмотренное расписание было намного более захватывающим. Но они могли бы, по крайней мере, посоветоваться с ним об этом.

"Как большинству из вас известно, - продолжил доктор Руфус, - у нас не было приглашенного научного сотрудника с позапрошлого семестра, с тех пор…ну, с позапрошлого семестра."

Доктор Руфус нахмурился и сделал паузу, и небольшая рябь дискомфорта, казалось, распространилась по комнате. Гидеону показалось это, или большинство глаз, наблюдавших за ним, внезапно избегали контакта?

Доктор Руфус потерял ход своих мыслей и не очень хорошо восстановился. "И так", - сказал он, уже без веселья, "и так я ... с удовольствием приветствую профессора Оливера на факультете USOC на осенний семестр. Благодарю вас". Внезапно он отвернулся от кафедры и направился к своему месту.

"Привет, чувак", - сказал Эрик, прежде чем Гидеон успел сесть. "Я не знал, что ты из Калифорнии. Северная Калифорния, где это, недалеко от Сан-Франциско?"

"Примерно в двадцати милях к югу. Сан-Матео."

"Далеко отсюда. Калифорния. Без шуток." Он повернулся к Джанет. "Эй, Джанет, помнишь того другого парня, который был у нас из Лос-Анджелеса, Денни Как-то там?"

Джанет рассмеялась. "Тот, кто заснул после того, как провел урок на подводной лодке, и оказался на Южном полюсе?"

"Не-а, это был Гордон какой-то. Я имею в виду преподавателя химии, помнишь? Кто застрял в тюрьме в Испании, потому что пограничники подумали, что его демонстрационный материал был кокаином?"

Теперь они оба смеялись вдоволь; старые друзья, исключая Гидеона и не обращая особого внимания на Данцига, который потягивал вино и смотрел куда-то вдаль.

"Ммм", - сказала Джанет, слегка отплевываясь в наполненный до краев стакан, поднесенный к ее губам, - "а как насчет того времени - это было в 74-м? - когда Ральфа Каплана не выпустили с базы во время большой тревоги, поэтому он стащил генеральскую форму и попытался пройти через ворота?"

"Да, еще с этой бородой!" На этот раз Эрик и Джанет оба брызнули слюной, обрызгав Гидеона Рейслингом.

"О, - сказала Джанет, - а как насчет Пита Некто, помнишь? Тот забавный приглашенный парень с экономического, я думаю, это был тот, кто половину времени не появлялся на занятиях, а потом, наконец, совсем исчез и ...

"Э-э, Джанет". Эрик положил руку ей на плечо. Гидеону показалось, что он сделал слабое движение в его сторону. Джанет на мгновение смутилась, затем закрыла рот.

"Послушай, - сказал Гидеон, - что не так с этим приезжим парнем? Что с ним случилось?"

После неловкого молчания Данциг осторожно заговорил. "На самом деле, возможно, нам не стоит отпугивать нашего нового товарища ужасными историями из далекого прошлого".

"Страшилки?" сказал Гидеон.

"Образно говоря", - сказал Данциг, изображая чопорную улыбку. "Просто ваши типичные военные истории. Ты сам расскажешь им об этом через несколько месяцев с этого момента ".

Джанет и Эрик изучали свои очки. Брюс добавил: "Тебе не о чем беспокоиться, Гидеон". Он произносил это утверждение слово за словом, медленно, как будто оно было наполнено значением. Но тогда, подумал Гидеон, именно так он сообщает вам время.

Он начал задавать другой вопрос, но передумал. Если они хотели поиграть в скромность или что бы они там ни делали, черт с ними. Он собирался домой. В отель, то есть. Гидеон отодвинул свой стул от стола и встал, готовый уйти. Его приподнятое настроение внезапно испарилось, истории о старых добрых мальчиках не развлекали его, и его наполовину вынашиваемые планы относительно Джанет почему-то больше не представляли интереса. Смена часовых поясов наконец-то доконала его; если он в самое ближайшее время не доберется до своей кровати в отеле Ballman, он свернется калачиком и уснет на полу Вайнтьюба.

Он отвернулся от стола, не пожелав спокойной ночи, поймав, как ему показалось, краткий, безмолвный взгляд между ними троими, и направился к двери. Другие толпились вокруг, готовясь уйти, и он заметил доктора Руфуса, который смущенно расхаживал вокруг, похожий на медведя и веселый, хлопал по плечам и пожимал руки. Когда он увидел Гидеона, он коротко улыбнулся - скорее, подергивание губ было похоже на это - и довольно неожиданно вступил в глубокую беседу с пожилыми мужчиной и женщиной, оба старшие преподаватели.

Гидеон спокойно ждал. Были вещи, которые беспокоили его, и он собирался пристегнуть доктора Руфуса, нравится это канцлеру или нет. Когда пожилая пара попрощалась, доктор Руфус невинно повернулся в направлении, противоположном Гидеону, и быстро направился к другой группе людей. Гидеон позвал его.

Канцлер повернулся, изобразив удивление. "Ах, достопочтенный профессор Оливер! Я надеюсь, у вас был приятный вечер ".

"Да, я сделал это, спасибо, но есть несколько вещей, которые я хотел бы у вас спросить".

"Еще бы; конечно. Спрашивай дальше ". Он лучезарно посмотрел на Гидеона, голубые глаза мерцали, розовые щеки сияли.

"Ну, это мое расписание. Это правда? Я ожидал поехать в Мюнхен, в Кайзерслаутерн..."

"О боже, ты разве не получил мое письмо? Нет? Это была действительно внезапная перемена. Пришлось изменить довольно много расписаний. Когда вы покинули США?"

"Вторник".

"Ах, да. Я полагаю, что это было отправлено по почте - они были отправлены по почте - письма людям, чьи расписания мы изменили ... э-э ... " Он вытер свое блестящее розовое лицо носовым платком. "Ммм, эм, в прошлую пятницу. Вероятно, я прошел мимо тебя, идущего другим путем. Надеюсь, никаких неудобств?"

"Нет, вовсе нет. Это довольно захватывающе. Это просто сюрприз ".

"Что ж, мне жаль, если это застало вас врасплох. В этом бизнесе такое случается постоянно. Военные учения или тревога, и мы просто должны изменить наше расписание. Судьбы войны. Здесь, чтобы служить. Что ж, мой мальчик, спокойной ночи..."

"Доктор Руфус, что случилось с последним посетителем?"

Промокнул промокшим носовым платком еще раз. "Ах, да. доктор Ди. Что ж. Хм. Это было неудачно. ДА. Разве я не говорил тебе об этом? Нет?"

Гидеон сдержал себя. "Нет", - сказал он.

"Мм. Ну, он, эм, погиб в автомобильной аварии. Довольно грустно. Только что съехал со склона горы. На автостраде дель Соле в Италии. Я думаю, недалеко от Козенцы. Прямо со склона горы. Очевидно, просто слишком быстрая езда. За несколько недель до этого он чуть не погиб в другой автомобильной аварии. Действительно, несколько странное поведение для психолога."

В этой истории было что-то не так, но Гидеон слишком устал, чтобы разобраться в этом. Доктор Руфус похлопал его по плечу. "Ну, тебе не нужно беспокоиться об этом. Хорошенько выспись ночью; ты выглядишь немного измотанным, и неудивительно ... " Он начал удаляться.

"Подождите!" - позвал Гидеон. "Я подумал - разве он не был экономистом? И я думал, что он исчез. Разве это не так?"

"О боже, нет". Доктор Руфус снова вытер лицо. "Вы думаете о позапрошлом парне, докторе Питкине. О да, это совершенно другая история ".

"Вы хотите сказать мне, что из двух последних приезжих товарищей один был убит, а другой просто ... просто исчез?" Голос Гидеона, хриплый от усталости, поднялся до неловкого писка на последнем слове. "А что случилось с теми, кто был до этого? Такого рода вещи происходят здесь постоянно? Или только для приезжих товарищей?"

Канцлер мягко улыбнулся и пожал плечами. Прежде чем он смог ответить, Гидеон продолжил. "Так вот почему программа приглашенных стипендиатов была отменена на семестр?"

"Ну, да, на самом деле. Два таких неудачных события, одно за другим ... Что ж, программа приобрела дурную славу ". Он слабо усмехнулся, нахмурился, превратил смешок в сдержанное покашливание и вытер шею сзади носовым платком. "Гидеон, ты знаешь, что не спал почти три ночи, и ты, очевидно, измотан. Обеспечьте себе хороший ночной сон. Утром все не будет казаться таким, э-э, пугающим ".

"Я не напуган, доктор Руфус, но я немного ... обеспокоен. Жаль, что ты не рассказал мне об этом раньше ".

"Ну, я хотел, чтобы ты занял эту должность, ты знаешь. Не хотел тебя отпугнуть. Кроме того, ты бы отказался от возможности преподавать здесь, если бы я сказал тебе?"

Гидеон улыбнулся. "Ни за что. Ну, я думаю, что теперь я пойду спать ".

"Я думаю, что это хорошая идея". Он снова похлопал Гидеона по плечу. "Я тоже ухожу. Могу я подвезти тебя?"

"Нет, спасибо. Прогулка пойдет мне на пользу. Спасибо, что поговорили со мной, сэр ". Он пытался загладить вину за то, что заставил канцлера пережить незаслуженно неприятные времена.

"Вовсе нет, Гидеон, совсем нет. Рад, что вы на борту. А теперь хорошенько выспись ночью".

Ночной воздух Гейдельберга был действительно именно тем, в чем он нуждался. Отойти от шума и затхлого дыма

Мы вошли в темный, открытый внутренний двор замка, как будто попали в другое столетие - ясное, прохладное, безмятежное столетие. Гидеон достаточно хорошо знал, что 1300-е годы, когда был построен существующий замок, были не менее травмирующими, чем 1900-е годы. Но теперь, когда двор опустел, а воздух, влажный от речного тумана, коснулся его лица, Гидеон нашел эту сцену удивительно мирной. Его дыхание стало более легким; его нервы почти ощутимо перестали дребезжать. Он стоял в пустынном дворе, ни о чем не думая, позволяя своему разуму вернуться в свой обычный, безмятежный режим.

Он медленно шел по извилистой дороге, которая спускалась к Старому городу, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть на крыши и сверкающую реку или провести рукой по беспорядочным грудам гладких каменных блоков, которые блестели, как оловянные в лунном свете: все, что осталось от некогда грозных форпостов замка. Нервное, почти параноидальное состояние, в которое он впал, теперь казалось абсурдным и немного смущающим; он был неоправданно груб с людьми, пытавшимися быть дружелюбными.

Когда шесть месяцев назад ему предложили стать приглашенным стипендиатом, он ухватился за этот шанс и начал говорить об этом как о своем Великом приключении. И затем, при первом намеке на опасность - если это можно так назвать - у него развился буйный припадок паники. Должно быть, это из-за недостатка сна. И все это вино.

Работа была идеальной; материал его курса был стимулирующим, места, которые он посещал, были захватывающими - гораздо более захватывающими, чем его первоначальное задание, - и его рабочее время было невероятным. Каждый семинар будет длиться четыре вечера, с понедельника по четверг, оставляя дневные часы свободными для знакомства, и давая ему целых четыре дня, чтобы съездить в следующее место и увидеть еще немного Европы по пути.

У подножия холма, вдоль тихой Цвингерштрассе, он с удовольствием смотрел на разбросанные здания величественного старого Гейдельбергского университета. Некоторые стены были разрисованы политическими лозунгами, зрелище, которое причинило ему легкую боль. Одно дело - нацарапывать граффити на зданиях Северной Калифорнии, но Гейдельбергский университет ...! Это просто казалось неправильным. Знамение времени, подумал он про себя, затем усмехнулся каламбуру. Он понял, что был более чем немного напряжен.

Дважды во время его прогулки мимо проезжали машины, полные слегка шумных американцев, направлявшихся из замка в отель. Оба раза он уходил в тень. Не то чтобы он точно пытался их избежать, но было приятно побыть одному.

Добравшись до Рорбахерштрассе, он внезапно перенесся обратно в двадцатый век. Даже в полночь поток машин проносился мимо с пугающей скоростью, которая, казалось, была обычной для городской езды. Сорок миль в час? Пятьдесят? С большей осмотрительностью, чем он проявил бы на улице Сан-Франциско, он подождал на углу, пока переключится сигнал светофора, глядя на темные окна второго этажа отеля Ballman через дорогу. Он думал, что опознал ту, что принадлежала его комнате, но понял, что ошибался, когда увидел, как кто-то двигается за ней.

В затемненной комнате высокий мужчина дремал в кресле, обе руки свисали по бокам, костяшки пальцев касались пола. Другой стоял у окна, немного в стороне. "Вот он", - сказал он.

Первый мужчина сразу же встал. "Черт возьми, самое время", - сказал он. Он подошел к окну. "Какого черта он пялится сюда, тупой ублюдок?"

"Он просто смотрит", - сказал прилизанный мужчина. "Он оштукатурен; он ничего не видит. Не волнуйся ".

"Кто беспокоится?" сказал высокий мужчина.

Они смотрели, как он переходит улицу на нетвердых ногах. Затем, молча, они прошли через комнату. Высокий стоял у стены сбоку от двери, держа в руке тонкий шелковый шнур с кожаной трещоткой. Другой стоял в нише шкафа в нескольких футах от меня. Они не смотрели друг на друга.

Когда Гидеон вошел в маленький вестибюль отеля, он ожидал найти там полно сотрудников USOC, но они, очевидно, отправились дальше по барам или, что более вероятно, по магазинам вайнстуба. Там была только хозяйка квартиры, суровая и безразличная к его кивку в знак приветствия. Он устало поднимался по лестнице, вымотанный до костей. У двери в свою комнату он безуспешно шарил по карманам в поисках ключа. Он подергал ручку тяжелой двери, также безуспешно. Несколько мгновений он оставался сбитым с толку, снова и снова проверяя свои карманы, ворчливо читая себе лекцию о контрпродуктивности зацикленного поведения. Наконец он вспомнил, что у него нет ключа. В сцене, которая позабавила некоторых старожилов, это было отобрано у него владелицей, когда он уходил в тот день. Странно, со всем тем, что он прочитал о европейских обычаях, он упустил из виду тот факт, что вы не взяли с собой ключ, когда покидали свой отель.

С ворчанием и вздохом он спустился вниз и подошел к домовладелице, которая наблюдала за ним недоброжелательным взглядом. Он перевел дыхание и впервые обратил внимание на свои последние месяцы самостоятельного изучения.

"Guten Abend, gnadige Frau," he said. "Ich habe… Ich habe nicht mein, mein…" Здесь немецкий Made Simple подвел его. Он делал движения, поворачивающие ключ. Она сидела флегматично.

"Das Ding fur…fur die Tur?" сказал он, продолжая поворачивать свой воображаемый ключ в воображаемом замке.

"Шлюссель", - сказала она, с отвращением покачав головой.

Она повернулась, взяла ключ и прикрепленную к нему большую латунную пластину со стойки позади нее и бросила их на стол.

"Ах, да, Шлюссель, Шлюссель", - воскликнул он, ухмыляясь изо всех сил, пытаясь изобразить сердечную тевтонскую веселость, в то же время удивляясь, с какой стати он пытается ее успокоить. Она, как всегда, не реагировала.

Затем возвращаюсь наверх, под ее подозрительным взглядом, с тяжелыми ногами и начинающим подташнивать желудком. Второй кусок шварцвальдского пирога был ошибкой. Или, может быть, это был двенадцатый бокал вина. Менее твердой рукой, чем это было даже час назад, он вставил большой ключ в замок и открыл дверь.

Когда он включил свет, все произошло так быстро, что они едва успели осознать. Он обнаружил, что смотрит в обтянутое кожей лицо на необычно длинной шее. Прежде чем он смог отреагировать, позади него произошло движение и оглушающий удар в основание черепа. Второй удар сильно ударил его между лопаток, выбив из него дыхание, и что-то яростно защелкнулось вокруг его горла. Он упал на колени, хватаясь за шею, ошеломленный и задыхающийся, с затуманившимся зрением.

Когда темнеющая комната начала кружиться вокруг него, повязка на его горле внезапно ослабла, и он упал, задыхаясь, на локти, позволяя своему лбу опуститься на пол.

Мужчина с длинной шеей, стоявший перед ним, схватил его за волосы и поднял голову. "Хорошо, Оливер", - сказал он, его голос был глубоким баритоном, который не подходил к лицу хорька, - "доставь нам неприятности, и ты покойник, ты понимаешь?"

Гидеон попытался заговорить, но не смог. Он кивнул головой, в его голове царил беспорядок.

"Хорошо, вы знаете, для чего мы здесь. Давайте сделаем это".

Гидеону удалось прохрипеть ответ. "Послушай, я не знаю, что это ..." Повязку, которая оставалась свободно повязанной на его шее, злобно дернули сзади. Тьма снова сомкнулась. Гидеон ахнул, покачнулся назад и потерял сознание.

Казалось, он был без сознания всего секунду, но когда он с трудом пришел в себя, он лежал на животе. Его куртка была снята. Он застонал и начал переворачиваться.

"Лежи там", - сказал баритон. "Попробуй пошевелиться, и я убью тебя сейчас".

Пока они обыскивали его одежду и грубо ощупывали неожиданные части его тела, он лежал ничком, пытаясь собраться с мыслями и собраться с силами. Что могло происходить? За кого они его принимали? Нет, они назвали его по имени; они знали, кто он такой. Дело было не в деньгах; это было ясно. Они искали что-то конкретное. Они знали, на что шли, и у них была зверская компетентность профессиональных убийц, по крайней мере, из того, что он видел в фильмах. Должно быть, это была странная ошибка.

Будучи человеком тщательного самонаблюдения, Гидеон никогда не был уверен в том, был ли он физически храбр. Иногда да, иногда нет. Это был определенно отказ. У него дико болела голова, шея болела так, словно по ней прошлись раскаленным железом, желудок сводило, а конечности были совершенно без сил. И он был просто напуган до смерти; с этим не поспоришь.

"Послушайте", - сказал он, уткнувшись ртом в деревянный пол, "это какая-то безумная ошибка. Я профессор. Я только что пришел сюда ..."

"Заткнись. Встаньте. Держи руки за головой ".

Когда Гидеон начал подниматься, он почувствовал что-то в своей правой руке. Что-то холодное и твердое. Ключ. Ключ и его тяжелая медная пластина. Каким-то образом он все время держался за них. Он поглубже спрятал их в своей ладони. Оказавшись на ногах, он завел руки за голову, сжимая их в кулаки, и стоял, покачиваясь, с закрытыми глазами, в то время как волна боли и тошноты накатывала на него.

Тот, с прилизанной головой, снова заговорил. "Так где же это, черт возьми? Если нам придется вспороть тебе живот, чтобы посмотреть, проглотил ли ты это, поверь мне, мы это сделаем. Я серьезно, ты сукин сын ". Как будто Гидеона нужно было убедить, он достал из внутреннего кармана пиджака тонкий, блестящий стилет, похожий на реквизит из итальянской оперы, но, очевидно, подлинный.

Когда Гидеон не ответил, мужчина задумчиво посмотрел на него, его язык играл с верхней губой, он медленно кивал головой.

"Итак, - сказал он, его глубокий голос был сердечным и ласкающим, - теперь мы видим".

Он более резко кивнул другому мужчине, который был в стороне, едва в пределах видимости Гидеона, и который теперь начал обходить его сзади. Он был очень высоким. Опустив глаза, Гидеон подождал, пока не смог увидеть большие ступни позади своих собственных. Затем, так внезапно, как только мог, он яростно провел правой пяткой по голени другого мужчины и вонзил ее ему в подъем. Почти одновременно он резко развернулся от бедер, все еще держа руки за шеей, надеясь локтем достать голову другого мужчины. Вместо этого она врезалась ему в горло. Раздался неприятный потрескивающий звук, и долговязая фигура рухнула у стены.

Лощеный мужчина с лицом хорька резко зашипел и с атлетической скоростью присел, держа нож в руке низко и направленным вверх. Неосознанно подражая реакции, Гидеон низко наклонился и протянул медную пластину вперед. Другой мужчина на мгновение замолчал и уставился на тарелку. Он издал низкий горловой звук, затем двинулся вперед, извилисто и грациозно. Гидеон швырнул в него ключом и пластиной. Они пролетели мимо его головы и попали в настенное зеркало, которое раскололось на несколько больших осколков, на мгновение зависло там и с оглушительным грохотом скатилось по стене.

Услышав звук, Гидеон направился к двери, но мужчина поменьше, прыгающий, как краб, был там перед ним, все еще сгорбленный, все еще направляя нож в живот Гидеона. Они стояли, глядя друг на друга несколько секунд. В стороне высокий мужчина застонал и начал подниматься, схватившись за горло. Разум Гидеона был в странном состоянии. Он был уверен, что вот-вот умрет, и почти в равной степени уверен, что все это был сон. Теперь он был спокоен, и его разум был сосредоточен. Он огляделся в поисках чего-нибудь, что он мог бы использовать в качестве оружия.

Его рука сомкнулась на тяжелой пепельнице, когда раздался стук в дверь, сопровождаемый взволнованными криками хозяйки квартиры.

"Герр Оливер! Was ist los? Герр Оливер!

Трое мужчин замерли и зачарованно смотрели, как повернулась ручка и дверь открылась. Когда фрау Гросс увидела необычную сцену внутри, она тоже застыла, так что они четверо показались - слегка ошеломленному, не совсем рациональному Гидеону - похожими на живую картину, представленную театральной группой средней школы. Вот герой, обреченный и дерзкий, гибкий, готовый к прыжку; вот злодей, пресмыкающийся и презренный, со сверкающим кинжалом в руке; вот его трусливый приспешник; и вот героиня, держащаяся за дверную ручку с открытым в притворном изумлении ртом…

Рот открылся еще шире, издал предварительное блеяние, а затем полногрудый рев.

"Hilfe! Hilfe! Polizei!

"Тихо!" настойчиво прошептала мордочка хорька. "Ruhig!" Он указал на нее своим ножом.

При этих словах грозные челюсти фрау Гросс задрожали, по-видимому, больше от негодования, чем от страха; ее рука переместилась к груди, так что она встала, как сама Брунгильда; и она издала вопль, который оглушил чувства. Двое незваных гостей посмотрели друг на друга, затем выскочили за дверь, толкая

Фрау Гросс, прочь с дороги. На секунду она перестала выть. Затем она размеренно вздохнула и начала снова с новой силой, уставившись на Гидеона бесстрастными, поросячьими глазками.

ДВОЕ

С утренним солнечным светом, струящимся через окна зала для завтраков отеля Ballman, и ароматом крепкого европейского кофе в воздухе, ужасы ночи побледнели перед чем-то вроде приключенческого фарса "Хорошие парни - плохие парни", который Гидеон радостно описывал восторженному собранию коллег из США. Он уже обсудил детали с несимпатичными американскими полицейскими и грубым немецким полицейским в зеленой форме, которые прибыли через несколько минут после того, как двое мужчин сбежали. Теперь, с более дружелюбной аудиторией, он рассказывал в своем собственном темпе, возможно, опустив несколько ненужных деталей здесь и немного приукрасив там ради потока повествования.

Он собирался объяснить, как бережно держал в руке ключ и медную пластинку, как только вошел в свою комнату и обнаружил мужчин, когда увидел, что входит крепкий азиат. Вновь прибывший подошел к фрау Гросс, которая угрюмо раскладывала корзиночки с твердыми булочками и отдельные маленькие упаковки сыра и джема. Хозяйка квартиры злобно указала подбородком на Гидеона, и крупный мужчина - Гидеон предположил, что это китайский гаваец - направился к нему.

"Доктор Оливер? Интересно, могу я с тобой немного поговорить?"

Гидеон извинился и встал, и они пошли к свободному столику.

"Меня зовут Джон Лау, профессор. Я офицер полиции ". Он положил открытую визитницу на стол, обнажив синюю карточку в пластиковой оболочке, и оставил ее там, пока у Гидеона не будет времени прочитать ее.

Удостоверение Директората безопасности НАТО было напечатано вверху, а фотография, удостоверяющая личность, была лучше среднего качества слева. Затем: Имя сотрудника Джон Фрэнсис Лау; Отдел выдачи или агентство AFCENT; Ht 6-2; Wt 220; Hr clr Blk; Eye clr Brn; Дата рождения 7-24-40; Дата выдачи 4-23-70.

Гидеон кивнул. "Хорошо, что я могу для вас сделать, мистер Лау?"

Лау устроился поудобнее, заказав кофе для них обоих, пока Гидеон изучал его визитку. Теперь он внезапно сверкнул добродушной улыбкой. "Только не мистер Лау. Просто Джон ". Он не был похож на представление Гидеона о полицейском. "Я хотел бы задать вам несколько вопросов о прошлой ночи".

Гидеон вздохнул. "Я уже трижды проходил через это с полицией и депутатами…Но я думаю, ты уже знаешь это ".

Снова улыбка с прищуром вокруг глаз. Гидеону понравилось лицо этого человека, расслабленное и властное. "Конечно", - сказал он. "Послушай, что я хочу знать, так это то, есть ли у тебя какие-нибудь идеи, чего они добивались?" У него была прерывистая, приятная манера говорить.

Фрау Гросс поставила перед ними кофе. Гидеон медленно покачал головой, помешивая сливки. "Понятия не имею, совсем никакого".

"Что ж, тогда попробуй угадать".

"Догадываешься?"

"Догадки. Притворись, что ты - это я. Какой была бы ваша теория?" Это звучало как безобидное академическое упражнение. Гидеон иногда использовал те же самые слова в Антропологии 101.

"Теория? У меня даже нет гипотезы. Ты эксперт; что ты думаешь?"

"Вы сказали полицейским, что они американцы", - сказал Лау. "Это умозаключение, или вы можете его поддержать?" Еще один антропологический 101 вопрос, подумал Гидеон.

"Я сказал им, что один из них - тот, который говорил - был американцем. Я мог сказать это по тому, как он говорил ".

"Почему ты так уверен? Люди говорят более чем на одном языке".

Гидеон отхлебнул кофе и решительно покачал головой. "Э-э-э. Я говорю не о языках; я говорю о речевых образцах. Он родился в США, или, может быть, он приехал сюда - я имею в виду туда - когда был ребенком; пяти-шести лет, не старше ".

Лау выглядел сомневающимся, и Гидеон продолжил. "Говорю вам, парень говорил на языке коренных американцев; средний запад, может быть, Айова или Небраска. Это вопрос напряжения, ритма ".

Лау непонимающе посмотрел на него. Гидеон поискал в уме простой пример.

"Ты помнишь, - сказал он, - когда он сказал мне, э-э ... ’Попробуй пошевелиться, и я убью тебя сейчас’? Ну, помимо того, что у него не было и следа иностранного произношения, он сказал это так, как сказал бы только американец. Во-первых, была интонация взлета и падения; ее безошибочно можно спутать с простыми декларативными предложениями. Вначале средняя подача, повышаясь на ‘убью тебя ’, а затем понижаясь на ‘сейчас ’. "

"Ты хочешь сказать мне...?"

"Это не самая важная часть. Некоторые иностранцы учатся делать это последовательно. Но то, как сгруппированы слова - поток, свертывание - вот что говорит вам наверняка. Когда американец говорит, он загоняет много слов в нерегулярные группы, поэтому ритм получается неравномерным. Если вы знаете, как прислушаться к этому, вы не сможете это пропустить ".

Выражение лица Лау было каким угодно, но только не убежденным. Гидеон продолжил, его инстинкты преподавателя потеплели, принимая вызов.

"Допустим, что он использовал бы немного более короткое предложение вроде

’Шевельнись, и я убью тебя сейчас’. В этом случае он бы потратил примерно одинаковое количество времени на ‘шевельнись’ и ‘убей тебя’. Американцы и европейцы делают это. Но он вставил это ‘попытаться’ в начале, так что было еще несколько слов в поддержку ‘двигаться’. Ну, уроженец Среднего Запада, говорящий на языке, который иногда называют "общеамериканским ", пытается сжать все три слова за то же время, что и одно слово, а затем немного запаздывает в следующей группе слов ".

Лау откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, очевидно, пытаясь решить, был ли Гидеон целенаправленным лжецом или простым академическим шарлатаном. Гидеон продолжал пытаться:

"Допустим, он бы сделал предложение еще длиннее - ’Только попробуй пошевелиться, и я убью тебя сейчас ’. Затем он пытался втиснуть все первые четыре слова в то же время, что и ‘двигаться’. Это было бы "только-попробуй- пошевелиться, и я убью-тебя-сейчас’. Только американцы используют такой ритм, и независимо от того, насколько хорошо вы выучите фонемы -звуки - иностранного языка, вы никогда не поймете ритмы в точности. Например, француз использовал бы приятный, устойчивый ритм на протяжении всего предложения. Он бы сказал: "Только-попробуй-пошевелиться, и-я -убью, тебя-сейчас’. Немец..."

"Какой у меня акцент?" Внезапно сказал Лау. "Говорю ли я на общеамериканском?" Вызов был неявным, но ясным: у тебя хватает наглости сказать, что я этого не делаю?

"Нет, ты не понимаешь. В этом есть китайский подтекст. Ваши отдельные слоги немного более раздельны и ровны, и, естественно, немного больше акцента на тоне, немного меньше на ударении ".

Гидеон ожидал, что он разозлится; вместо этого он просто выглядел еще более скептически.

"Послушайте, - сказал Гидеон, - я антрополог. Это то, что я изучаю ". Последний и наименее эффективный аргумент разочарованного учителя, подумал он.

"Я думал, антропологи изучают примитивные культуры".

"Мы верим, но лингвистика - это часть культуры. И мы изучаем культуру в целом, а не только примитивные ".

Лау обдумал это. Внезапно ударив ладонью по столу так, что Гидеон подпрыгнул, он сказал: "Я на это не куплюсь! Вы практически говорите мне, что язык передается по наследству, а не изучается. Это смешно!" Его руки рубили воздух.

Гидеон становился немного раздраженным. "Во-первых, это не то, что я тебе говорю", - сказал он. "Во-вторых, мне определенно кажется, что у вас есть гипотеза. Почему вы так старательно пытаетесь заставить меня сказать, что он не был американцем?"

"Я не пытаюсь заставить тебя что-либо сказать. Не становись обидчивым". Внезапно он стал настоящим полицейским, выдающим стальное, безошибочное предупреждение. Раздражение Гидеона сменилось уколом беспокойства. Он чуть было не спросил, не попал ли он в какую-нибудь беду, но придержал язык.

Лау пристально смотрел на него еще мгновение. Затем в его глазах появились морщинки, и к нему вернулся мягкий, приветливый гаваец. "Мне жаль. Наверное, я тоже обидчивый. Мы оба не спали большую часть ночи над этим, не так ли? И я предполагаю, что для тебя это было немного сложнее, чем для меня ". Снова дружелюбная улыбка. Гидеон вернул его, но теперь он был настороже.

Лау продолжил. "Я прочитал отчет, но есть одна вещь, которая мне не совсем ясна". Он держал свою чашку обеими руками, казалось, поглощенный ее содержимым. "Не могли бы вы рассказать, как вы сбежали от них после того, как они вытащили нож?"

"Хорошо. Я только что наступил на ногу одному парню - "

Лау выглядел озадаченным. "Я так понял, ты поцарапал его голень каблуком, а затем наступил".

"Ну, да, я сделал, конечно, но я не думал, что это было достаточно важно ..."

"Хорошо, я просто хочу убедиться, что у меня все правильно. Продолжайте".

"Затем я как бы развернулся - мои руки все еще были за головой - и мне повезло, и я ударил его по шее ..."

Гидеон остановился. Лау весело улыбался ему.

"Хорошо", - сказал Гидеон, - "что теперь? У меня такое чувство, что ты знаешь что-то, чего не знаю я ".

Все еще ухмыляясь, полицейский расстегнул клапан на кармане своей джинсовой рубашки и достал маленький блокнот. "Это с записи, которую члены парламента сделали из вашей истории. Дословно. Затем я развернулся. Я заехал левым локтем ему в гортань. Я зацепил его за щитовидный хрящ, на вершине выступа гортани.’ Э-э, как простой полицейский, могу я предположить, что вы имеете в виду адамово яблоко?"

Гидеон, насторожившись, кивнул. Лау продолжил. "Это довольно технический язык, не так ли? Или только не говори мне, что ты тоже анатом?"

"Да, я тоже анатом", - сказал Гидеон, демонстрируя больше жара, чем намеревался. "Моя основная область - физическая антропология - это черепа и кости", - он позволил себе снисходительно улыбнуться Лау, который вернул ее с очевидным добродушием, - "и для этого нужно знать анатомию".

Лау кивнул. "Я понимаю. Ну, что я хотел спросить ... Это довольно удачная часть ‘выпадения’ - я имею в виду случайное соприкосновение с адамовым яблоком - извините, гортанным выступом, - он сверился со своим блокнотом, - щитовидного хряща гортани. Это довольно уязвимое место. Ты случайно не знаешь, я полагаю, что удар локтем - это стандартный защитный маневр против того, кто нападает на тебя сзади?" Он снова держал свою кофейную чашку обеими руками и взбалтывал осадок, тщательно изучая его.

"Нет, я, черт возьми, не знал", - сказал Гидеон. "На что, черт возьми, ты пытаешься намекнуть? Я говорю тебе, что мне повезло..."

"И дело в том, чтобы царапать голень каблуком. Очень впечатляет. О самой болезненной вещи, которую вы можете сделать мужчине, по-настоящему не причинив ему вреда. Всегда эффективно". Он допил кофе. "Ты тоже не знал об этом?"

"Ну, по правде говоря..." Лау пристально посмотрел на него из-под бровей, и Гидеон продолжил: "По правде говоря, я читал об этом в книге по самообороне, когда был ребенком, но я никогда не пробовал этого раньше".

На секунду Лау выглядел рассерженным. Затем его глаза снова прищурились, и он засмеялся с детской непосредственностью, которая сделала невозможным для Гидеона не присоединиться к нему.

"Это правда, честно", - сказал Гидеон сквозь смех. Лау продолжал смеяться. Гидеон внезапно кое-что вспомнил. "Эй, подожди минутку. Тот парень, которого я назвал американцем ..."

Полицейский неохотно протрезвел. "Да, а что насчет него?"

"Ну, он, конечно, был американцем, но он провел много времени в Европе; я думаю, в Германии. Я только что осознал это. Что он там сказал? ‘Итак, теперь мы выясняем’. Нет, это было: ‘Итак, теперь мы видим’. Это не американский синтаксис. И он сказал это так, как сказал бы немец: "Итак, теперь ... мы видим’. Американцы так не поступают. Конструкция не американская, и, конечно, ритм не американский. Возможно, у него были родители-немцы, но я так не думаю. Я думаю, что он американец, который был здесь долгое время ".

Лау не был впечатлен. "Я не уверен, что куплюсь на это. Но, пожалуйста, " - он поднял руку, когда Гидеон начал говорить - "Я не думаю, что смогу выдержать еще одну лекцию по лингвистике. Док, вы собираетесь пробыть в Гейдельберге некоторое время?"

"Нет, я уезжаю в воскресенье утром на Сицилию. Я должен прочитать там несколько лекций на следующей неделе. Но я вернусь в Гейдельберг через неделю. Вероятно, прибудет через неделю после воскресенья ".

"Прекрасно. Возможно, я захочу связаться с тобой ".

"Хорошо, но я здесь не останусь. Я буду в казарме для холостых офицеров. Дешевле. И намного удобнее для занятий ".

"Хорошая идея. В BOQ тоже будет безопаснее ".

"Что ты имеешь в виду? Ты не думаешь, что они придут снова?"

"Нет, нет, - сказал Лау, - я сомневаюсь в этом". Пауза, затем снова внезапная усмешка. "Я думал о твоей квартирной хозяйке вон там, у буфета. Она выглядит так, словно хотела бы тебя отравить ".

Гидеон слегка улыбнулся. "Да. Я думаю, она считает меня ответственным за то разбитое зеркало ". "Дело не только в этом", - сказал Лау. "Она не доверяет тебе". "Она не доверяет мне?" "Э-э-э. Она так и не нашла ключ, которым ты разбил зеркало, ты знаешь." "Ну, да, я предполагаю, что один из этих двух парней ..." "И она говорит, что ты пытался украсть это у нее вчера днем. Ты знаешь, что она подала на это заявление в полицию?" Это было новостью для Гидеона. "Ты шутишь!" он сказал. "Нет, я не шучу", - сказал Лау, но он снова засмеялся, и Гидеон засмеялся вместе с ним.

ТРИ

Вторая половина дня была свободна от дел. Была автобусная экскурсия в сады в Шветцингене, организованная для нового факультета с благодарностью администрации, но Гидеон отказался пойти. Помимо врожденного отвращения к групповым турам, ему не понравилась идея дальнейших вопросов о нападении. Он сказал доктору Руфусу, что использует вторую половину дня, чтобы выспаться. На самом деле, он с нетерпением ждал возможности провести время в одиночестве, вернуться в Гейдельбергский замок, чтобы исследовать обширные руины с башнями и террасные сады в своем собственном неторопливом темпе.

Он пообедал в оживленном баре морепродуктов на Хаупштрассе, с удовольствием отведав маленьких сэндвичей с маринованной сельдью - Бисмаркхеринг - по одной марке каждый. Когда он вернулся в отель, чтобы забрать свой путеводитель по замку, Джон Лау ждал в вестибюле, шутя с фрау Гросс. Он действительно заставил ее смеяться, но появление Гидеона произвело свой обычный отрезвляющий эффект.

"Привет, док", - сказал Лау, судя по голосу, радуясь его видеть. "У тебя есть немного времени, чтобы съездить со мной в штаб-квартиру NSD? Есть кое-кто еще, кто хотел бы поговорить с тобой ".

"Конечно". Вопросы полиции отличались от вопросов любопытных коллег. Ему понравилась предыдущая беседа с Лау, и он с нетерпением ждал продолжения подобной беседы, а также возможности взглянуть на Управление безопасности НАТО изнутри.

Ожидая, что они поедут в командный комплекс USAREUR на окраине города, он был удивлен, когда Джон проводил его через два квартала по Рорбахерштрассе к двухэтажному зданию из коричневого камня, тяжелому, тусклому и унылому.

"Это ваша штаб-квартира?"

"В Германии, да".

"Мальчик, насколько я вижу, ты выбрал единственное по-настоящему уродливое здание в Гейдельберге. Я имею в виду, что это уродливое здание ".

"Это понятно. Во время войны это была штаб-квартира гестапо. Я думаю, мы дешево отделались ". Он улыбнулся.

Внутри был небольшой вестибюль, пустой, за исключением нескольких деревянных скамеек и вооруженного солдата, который злобно кивнул на удостоверение Лау из-за стеклянной перегородки. Серовато-зеленые коридоры расходились в трех направлениях. Все выглядело так, как будто это все еще была штаб-квартира гестапо: мрачно, безвкусно, пахнущее дезинфицирующим средством и старой сантехникой, и подчеркнуто утилитарно. Гидеон почувствовал легкую дрожь в задней части шеи. Было трудно представить Джона Лау на самом деле работающим там.

Лау, на самом деле, казался подавленным, как только они оказались в здании. Он прошел с Гидеоном по одному из коридоров в офис, который стал немного менее мрачным благодаря настенному календарю с цветной картинкой баварской деревни. Ширококостная женщина средних лет сидела прямо за пишущей машинкой у окна.

"Фрау Штеттен, это доктор Оливер, хочет видеть мистера Маркса", - сказал Лау, его голосу, как показалось Гидеону, не хватало обычного дружелюбия. Затем, к удивлению Гидеона, он ушел.

"Пожалуйста, сядьте, доктор Оливер. Мистер Маркс через минуту подойдет к вам". Она говорила, не отрываясь от машинописи, с сильным немецким акцентом и отчетливо холодными манерами. Гидеон не мог не задаться вопросом, с нехарактерным для него отсутствием милосердия, пришла ли она вместе со зданием.

Через несколько минут, по какому-то знаку, который он не смог уловить, она сказала: "Мистер Маркс теперь может вас принять. Зайдите, пожалуйста". Она указала головой на дверь позади нее.

Гидеон открыл ее и вошел в кабинет средних размеров с единственным старомодным окном и простой, довольно презентабельной мебелью из серого металла: письменный стол, три картотечных шкафа, два стула с потрескавшимися зелеными пластиковыми подушками для сидения. Это напомнило ему его собственный офис в Северной Калифорнии. За столом сидел аккуратный невысокий мужчина в костюме и галстуке. Он не поздоровался с Гидеоном, но продолжал писать медленным, аккуратным почерком на желтом линованном планшете. Гидеон мог видеть по формату, что он составлял меморандум. Он дошел до конца предложения и аккуратно поставил точку. Гидеон подождал, пока он поднимет взгляд, но мужчина поднес кончик карандаша к языку, а затем начал другое предложение.

Гидеон, который не замедлил обидеться, когда это было оправдано, заговорил несколько резко. "Мистер Маркс? Я думаю, вы хотели меня видеть?"

Мужчина отложил карандаш и взял недокуренную сигарету из пепельницы, прежде чем посмотреть на Гидеона. У него были аккуратные, тщательно подстриженные усики и короткие темные волосы. За очками в роговой оправе он не пытался скрыть скуку в своих глазах. Гидеону он совсем не нравился.

"Присаживайтесь. Рад вас видеть", - сказал он, слова были полны бюрократического безразличия. "Вас зовут доктор или мистер?"

"Я обращаюсь к врачу". Обычно это звучало бы так: "Зовите меня Гидеон".

"Доктор. Прекрасно. Ну, я полагаю, Чарли Чан сказал тебе, кто я?"

"Мистер Маркс, если у вас есть какие-то вопросы, пожалуйста, задавайте их. Мне нужно кое-что сделать сегодня днем ".

"Я вижу, он этого не сделал. Что ж, я позвонил вам не по поводу инцидента прошлой ночью. Я не из правоохранительных органов ".

"Вы не из службы безопасности НАТО-в NSD?"

"Да, я работаю в NSD, с которым вы, по-видимому, незнакомы, поэтому позвольте мне прочитать вам краткую лекцию". Его усталый вздох был настолько искусным, что Гидеон начал задаваться вопросом, не нарочно ли он ведет себя оскорбительно.

"Директорат безопасности НАТО обеспокоен угрозами международной безопасности сообщества НАТО, уделяя особое внимание терроризму и шпионажу. Слишком упрощать вещи ..."

"Подожди, подожди минутку. Какое это имеет отношение ко мне? Имело ли это нападение какое-то отношение к шпионажу? Были ли они террористами?"

Снова вздох, на этот раз раздраженный. Маркс откинулся назад, заложил руки за голову и посмотрел в потолок. "Доктор Оливер, я уже сказал тебе однажды; меня не интересует этот инцидент. Я тщательно изучил это, и для меня это не представляет интереса. Это интервью не имеет к этому никакого отношения. Точка."

Гидеон с усилием подавил желание сказать, что для него это было довольно интересно

"Итак, - продолжал Маркс, - чтобы упростить ситуацию, есть четыре основных отделения NSD. Три из этих ветвей в большей или меньшей степени занимаются шпионажем. Другое, Безопасность, функционирует, по сути, как обычное полицейское управление - однако международное полицейское управление. Это связано с защитой жизни и имущества. Убийство, ограбление, что-то в этом роде. Это область твоего друга Лау. Итак, Второе бюро, заместителем директора которого я являюсь, является, так сказать, контрразведывательным подразделением. Наша работа заключается в противодействии вражеским агентам и террористам. Есть еще одно подразделение, занимающееся рутинными разведывательными операциями, а также Четвертое бюро, наша собственная маленькая внутренняя тайная полиция."

Гидеон почувствовал, что это был неудачно выбранный термин для использования в этом здании, но Маркс улыбнулся, как будто сказал что-то остроумное. "Четвертое бюро следит за тем, чтобы все мы были честны", - продолжал Маркс. "Оно следит за нашими собственными агентами, а также за гражданами стран-участниц, которые подозреваются в шпионаже в пользу другой стороны".

Он резко остановился. Двухчленная лекция была окончена. "Есть вопросы?"

"Да. Ты дал мне ужасно много так называемых высказываний и последствий. Если вам все равно, я был бы признателен, если бы моя информация была более точной. И я не знаю, нужны ли чрезмерные упрощения ".

"Доктор Оливер, это не аудитория колледжа. Все, что вам нужно знать, вам рассказывают ".

"Черт возьми, ты спросил меня, есть ли у меня какие-либо вопросы".

Маленькие усики дернулись, брови нахмурились, и апатия внезапно сменилась ясным взглядом, откровенностью мужчины к мужчине. "Хорошо, со всей откровенностью, нам нужна ваша помощь, доктор Оливер. Мы хотим, чтобы вы работали с нами ". Он сильно затянулся окурком своей сигареты и выпустил дым через сжатые губы: Богарт равняется с Клодом Рейнсом в ночном клубе Рика.

"Извините, мистер Маркс, но если вы ожидаете ответа "да" или "нет" на это, боюсь, вам придется рассказать мне гораздо больше".

"Я знаю. Я просто пытаюсь решить, как много вам можно рассказать ". Он внезапно встал и сделал то, что, как предположил Гидеон, было его выражением лица, принимающего важное решение. "Я собираюсь спросить режиссера, насколько многим мы можем поделиться с вами".

Направляясь к двери, он положил руку на плечо Гидеона и сжал его в жесте доверия и заговора. Боже милостивый, подумал Гидеон, этот человек, должно быть, обучался в школе для продавцов подержанных автомобилей. Завершающий прием номер четыре: "Минутку, я должен спросить своего руководителя, можем ли мы опуститься так низко". (Улыбается, похлопывает по плечу.) "Я сделаю все, что в моих силах".

Он посидел в одиночестве несколько минут, пытаясь пока что что-то понять из разговора. Маркс мог быть шутом, но это определенно была штаб-квартира NSD, и его только что попросили, насколько он мог судить, шпионить для них. И все это, естественно, не имело связи с нападением двух профессиональных головорезов-шпионов? агенты?-прошлой ночью. Он задавался вопросом, узнали ли они от Джона Лау о его выводах, основанных на речевых образцах, или они разделяли очевидное подозрение Лау, что он был чемпионом мира по каратэ. Мастер. Нет, это было смешно; он отбросил эту мысль. Он пожалел, что провел так долго без нормального ночного сна.

Примерно через пятнадцать минут Маркс вернулся с круглым, помятым мужчиной лет шестидесяти. Мятые серые брюки, подпоясанные на шесть дюймов ниже подмышек и с манжетами значительно выше голенищ ботинок, придавали ему веселый, эльфийский вид, слегка не сочетающийся с его водянисто-голубыми глазами. Он двигался быстро, протягивая руку для рукопожатия Гидеону, прежде чем Маркс представил их друг другу.

"Monsieur Delvaux, Dr. Oliver."

"Здравствуйте, профессор. Пожалуйста, присаживайтесь". Вместе с приветствием донесся запах сыра и вина. Месье Дельво прервали на его дежурстве.

"Не курите, пожалуйста", - сказал он уголком рта Марксу, который поднял глаза к небу - в поле зрения Гидеона, не Дельво - и затушил сигарету. Маркс сел на стул сбоку, оставив Дельво стул за своим столом, но мужчина постарше взгромоздился на большой подоконник - ему пришлось подпрыгнуть, чтобы встать - и начал быстро и тихо говорить с плавным французским акцентом.

"Я хотел бы дать вам некоторую предысторию того, что говорил вам мистер Маркс. В течение некоторого времени мы знали - это между нами в этой комнате, вы понимаете - о какой-то советской акции, которая сейчас планируется. Мы не знаем, что это за действие, но мы знаем, что для этого требуется определенная секретная информация с ряда баз НАТО. Тайное получение этой информации является одним из высших приоритетов их разведывательной машины; его предотвращение входит в число наших. Мы просим вашей помощи в деятельности, которая может оказать величайшую услугу вашей стране и делу мира. Для вас самих опасность очень мала, практически отсутствует ".

"Что именно ты просишь меня сделать?"

"Просто скажите нам, если кто-либо на любой из баз, к которым вы приписаны - кто угодно - попросит вас получить или передать конфиденциальную информацию с этой базы себе или кому-либо еще".

К своему легкому удивлению, Гидеон был разочарован. "Ты ничего не просишь меня сделать? Просто отчитываться перед тобой?"

"Это верно. Если представится случай." Голубые глаза пристально смотрели на него.

"Ну, конечно, я это сделаю. Я бы сделал это и без твоей просьбы ".

"Я рад это слышать. Есть ли еще какие-либо вопросы, на которые я могу ответить? Если нет, я оставлю тебя в надежных руках мистера Маркса ". Он спрыгнул с подоконника.

"У меня действительно есть несколько вопросов", - сказал Гидеон. "Ты сказал, что для меня было очень мало опасности. Если я чего-то не упускаю, я вообще не вижу никакого риска ".

"Вы совершенно правы. Неудачный выбор слов с моей стороны. Мой английский далек от совершенства ". Он улыбнулся, обнажив короткие желтые зубы с промежутками между ними. Его глаза не улыбались.

"Я полагаю, что детали засекречены", - сказал Гидеон, - "но не могли бы вы дать мне некоторое представление о том, за чем они охотятся?"

На этот раз глаза слегка улыбнулись. "Ах, мы бы сказали вам, если бы знали, но печальный факт заключается в том, что мы не знаем".

"Ты не знаешь, что они ищут?"

"Мы этого не делаем".

"Тогда ... как ты узнаешь, не помешал ли ты им получить это? Или если у вас его нет? Или как попробовать?"

"Ах, мы узнаем, доктор Оливер, но что касается того, как мы узнаем, боюсь, мы не можем поделиться этим с вами".

"Но как насчет меня? Я бы не узнал деликатную просьбу, если бы кто-нибудь укусил меня за нос. Я имею в виду, если только кто-нибудь не попросил у меня формулу водородной бомбы ".

Маркс хихикнул. Дельво проигнорировал его. "Мы бы очень хотели знать, знает ли кто-нибудь. Но мы думаем ... возможно, кто-то спрашивает вас, есть ли у вас случайно ключ от компьютерного зала, или можете ли вы дать ему адрес одного из офицеров вашего класса, или что-то в этомроде ".

"Но ты не можешь ожидать, что я буду бегать и говорить тебе каждый раз ..."

Веки Дельво дрогнули. "Доктор Оливер, ты придаешь этому слишком большое значение. Мы не просим вас быть каким-то шпионом или агентом. Мы просто просим вас быть любезными и уведомлять нас, если к вам обратятся с просьбой, которая покажется вам странной и которая каким-либо возможным образом может быть связана с вопросами безопасности. Честно говоря, мы считаем крайне маловероятным, что такое событие произойдет; мы просто предусматриваем все непредвиденные обстоятельства. Мы полностью оставляем это на ваше усмотрение относительно того, является ли что-то достаточно экстраординарным, чтобы уведомить нас ".

Он потер руки друг о друга. "Это, я думаю, все, что мне позволено вам сказать. Ты поможешь нам?"

"Месье Дельво, простите мое невежество. Я не знаю, какими полномочиями обладает НРД. Ты просишь моей помощи или приказываешь это сделать?"

Дельво рассмеялся. Гидеон снова уловил запах сыра: Эмменталер.

"Доктор Оливер, Управление безопасности полно ответственности, но, к сожалению, ему не хватает полномочий. Мы просим, просто просим. Что ты скажешь?"

"Да", - сказал Маркс, - "мы только развлекаемся. Но, конечно, мы заботимся о наших силах". Он вставил в глаз воображаемый монокль.

Дельво притворился, что не заметил его. "Что ты скажешь?" он спросил снова.

Гидеон знал, что пришло время тянуть время. Здесь были некоторые элементы, которые не имели смысла, и он знал, что мыслит не так ясно, как обычно. Более того, он был не из тех людей, которые из кожи вон лезут, чтобы найти способы переломать себе кости или проколоть кожу. Тем не менее, предложение вызвало его интерес. Сотрудничество с NSD придало бы всему европейскому заданию заметный оттенок азарта и приключений. Вероятность реальной опасности - опасности, с которой он не мог справиться, - казалась обнадеживающе низкой; конечно, не потому, что он поверил Дельво на слово.

"Да, я сделаю это", - сказал он.

"Превосходно", - сказал Дельво. "Замечательно. Боюсь, я должен вернуться в свой офис. Мистер Маркс объяснит детали. До свидания и спасибо вам ". Прежде чем Гидеон смог подняться, он пожал руку и выскочил, как гном, за дверь.

"Руководитель", - сказал Маркс. Он закурил сигарету, вернулся к своему креслу и откинулся на спинку, глядя в окно. Гидеон понял, что он вернулся к своему скучающему и отвлеченному состоянию.

"Он француз?" - Спросил Гидеон. "Акцент был не совсем..."

"Бельгиец. Франция не является членом НАТО, как вы знаете ".

"Конечно", - сказал Гидеон, но он не знал. Что было нелепо. Ему пришлось бы оторвать голову от своих текстов по археологии и посмотреть, что происходило в двадцатом веке; по крайней мере, так он решал в течение по крайней мере пяти лет.

"Итак", - продолжил Маркс, все еще глядя в окно и лениво покуривая. "Когда вам нужно что-то передать нам с места - с базы, на которой вы преподаете, - вы перезваниваете в Гейдельберг, в офис регистратора USOC и говорите: ‘Список моих учеников неполон. Не могли бы вы предоставить мне обновленный вариант?’ Понял?"

"Это точные слова?"

"Это было бы шикарно, но слов на этот счет будет достаточно".

"Хорошо. Обращаюсь ли я к кому-либо в офисе регистратора, или это должен быть сам регистратор?"

"Она сама. Миссис Суиннертон. Нет. Все, что вам нужно сделать, это оставить сообщение в канцелярском отделе ".

"Значит, миссис Суиннертон в этом замешана? Она один из ваших агентов?"

"Секретная информация. Принцип "Нужно знать". Ты бы не хотел, чтобы я ходил повсюду и рассказывал другим людям, что ты в этом замешан, не так ли? "

Гидеон кивнул. "Хорошо, что происходит после того, как я звоню?"

"Тогда ты вешаешь трубку, ждешь и видишь".

"У телефона?"

Маркс уже докурил свою сигарету. Он тяжело выдохнул и широким жестом, как будто поворачивал ручку мясорубки, загасил его. Он подавил зевок. Его взгляд переместился на меморандум, над которым он работал. "Нет, - сказал он, - просто занимайтесь своими делами. Мы свяжемся с вами. Вы узнаете, что это мы, потому что мы сделаем несколько ссылок на ваш список ". Он придвинул планшет в положение для записи. Гидеона увольняли, и довольно безапелляционно, чем ему хотелось.

Однажды на курсе психологии для студентов он проходил проективный тест, состоящий из серии мультфильмов. На каждом мультфильме был изображен маленький человечек, говорящий что-то раздражающее второму человеку. Предполагалось, что ты будешь вторым человеком, и ты прошел тест, заполнив два пустых шарика из комиксов над его головой. На воздушном шаре, нарисованном сплошными линиями, вы написали свой устный ответ. На втором воздушном шаре пунктирными линиями вы написали, о чем вы на самом деле думали. С тех пор он часто ловил себя на том, что мысленно заполняет второй шар, когда имел дело с раздражающими людьми. Это удерживало его от высказываний, которые доставляли ему неприятности - иногда, во всяком случае. Теперь он написал в воображаемой графе: напыщенный маленький пердун.

вслух он сказал: "Хорошо, я думаю, у меня получилось".

"Есть еще одна вещь, имеющая первостепенную важность", - сказал Маркс. "Все это строго между нами".

"Я понимаю это".

"Ты прекрасно понимаешь. Но я имею в виду строго. Ты, я, Дельво. Вот и все".

"Я услышал вас, мистер Маркс".

"Это исключает Фу Манчи".

Гидеон поднялся на ноги. Холодные взгляды не были его сильной стороной, но ему удавалось то, что он считал довольно хорошим. "Прошу прощения?" Внутри пунктирной линии он написал: ботаник.

"Фу Ман Лау. У Нуммы Один сын."

"Смотри, Маркс..."

Маркс притворился, что принял гнев Гидеона за замешательство. "У меня сложилось впечатление, что вы с Лау довольно хорошо ладите. Я просто хочу убедиться, что вы понимаете. Ты, я и Дельво."

"Ты даже своим людям не рассказываешь?"

"Джон Лау не один из наших людей. Он в безопасной части дома; мы в контрразведке. Я говорил вам, что мы действуем по принципу "нужно знать". При такой работе, чем меньше людей знают, что вы делаете, тем лучше для вас и для них. Отделения не рассказывают друг другу, что они делают ".

"Очевидно, Лау или кто-то другой, находящийся в безопасности, рассказал тебе, что случилось со мной прошлой ночью".

"Мне нужно было знать. Я подумал, что это может иметь какое-то отношение. Это не так ".

"Ты ужасно уверен в этом. Ты знаешь об этом что-то, чего не знаю я?"

"Тебе не обязательно знать то, что знаю я", - сказал Маркс с неаппетитной лукавой улыбкой. "Теперь, если больше ничего нет, несколько очень важных людей ждут моих рекомендаций". Он указал на меморандум.

Гидеон сделал последнюю запись в своем воображаемом воздушном шаре: самонадеянное верчение. Затем он вежливо попрощался и ушел.

ЧЕТЫРЕ

Обычно он был человеком беспокойным, но мрачные, красивые руины замка и грандиозный размах террас вытеснили из головы фантастические события последних пятнадцати или двадцати часов. Одинокий и расслабленный, он бродил по территории до наступления сумерек.

На ужин он отправился в солидное заведение weinstube, которое, согласно табличке снаружи, работало с 1600-х годов; его темные полированные деревянные столы, возможно, были его оригинальной мебелью. Он приготовил сытное блюдо из бутылки мозельского вина и тарелки вайскасе - сливочного сыра, который подается с толстым ржаным хлебом и небольшими порциями паприки и сырого лука.

В отеле он почти ожидал, что фрау Гросс откажет ему во входе, но она казалась почти дружелюбной. Она, конечно, не зашла бы так далеко, чтобы ответить на его улыбку, но она отдала ему его ключ, который был найден под бюро, и пожелала ему спокойной ночи.

Он на мгновение занервничал, когда открыл дверь в свою комнату, заглянул в нишу и ванную, прежде чем закрыть ее. Однако он подавил желание заглянуть под кровать, проведя четкую грань между разумными мерами предосторожности и откровенной паранойей. Он поставил будильник на 7:00 утра, чтобы пораньше приступить к военной бюрократии, связанной с организацией поездки на Сицилию. К 8:30 он счастливо спал без сновидений.

Огромные каменные орлы по обе стороны от входа когда-то сжимали в когтях увенчанные лаврами свастики, но те давным-давно были отколоты молодыми солдатами, смеющимися в камеры кинохроники, так что теперь они выполняли обязанности американских орлов, охраняя штаб-квартиру USAREUR - Армии Соединенных Штатов в Европе - сердце американского военного присутствия на континенте.

Иглз угнетали Гидеона, как и остальная часть гигантского комплекса. Несмотря на яркое знамя USAREUR над воротами, архитектура огромных сооружений провозглашала их реликвиями гитлеровской Германии, а обширный, мощеный внутренний двор вызывал в воображении зловещие взводы солдат вермахта в серых куртках, шагающих гуськом. К счастью, оформление документов прошло быстрее, чем он ожидал. К 11: 30 у него было удостоверение личности, военные европейские водительские права и приказы о поездке на Сицилию. Он также был очень голоден и знал, что, по крайней мере, частично его плохое настроение было вызвано тем, что он забыл позавтракать.

Кафетерий был облегчением, безвкусным и американским, с его шумной молодежью и дружелюбным запахом жарящихся на гриле гамбургеров. Гидеон заказал чизбургер, картофель фри и клубничный молочный коктейль - самый американский обед, который он мог придумать. Затем, в качестве достойного завершения трапезы, он заказал кофе и яблочный пирог.

Значительно восстановив силы, он принес вторую чашку кофе к своему столу и начал пересказывать свое интервью с Марксом и Дельво накануне. В то время он был слишком уставшим, чтобы думать о многих вопросах, но сегодня у него их было предостаточно.

Если они не знали, что искали русские или почему они это искали, что заставило их думать, что кто-то вообще что-то ищет? И почему они думали, что что бы это ни было, оно обнаружится именно на тех базах, к которым он был приписан, в отличие от сотен других в Европе? Или в этом заключалась суть его неожиданного расписания? Доктор Руфус направил его на "секретные" базы по указанию NSD? Мог ли доктор Руфус сам быть агентом? Это казалось маловероятным.

И, прежде всего, почему он? Зачем приходить к новому, зеленому профессору антропологии из-за такого рода вещей? С другой стороны, был ли он единственным? Возможно ли, что каждый член факультета проходил одинаковую процедуру?

Возможно, но маловероятно. Но тогда, было ли что-нибудь из этого вероятным? Он уже задавал свои вопросы о расписании доктору Руфусу и не узнал ничего, кроме того, что они заставляли канцлера нервничать (если только он не был таким всегда).

Когда он, наконец, закончил учебу в USAREUR, он перешел улицу к администрации USOC и направился в библиотеку факультета, чтобы подготовиться к занятиям. Он все еще обдумывал свои вопросы, когда проходил мимо двери с надписью "Офис регистратора, Д. Суиннертон". Под влиянием момента он вошел. Хотя он и не ожидал, что она расскажет ему что-нибудь добровольно, она могла бы невольно что-нибудь выдать, если бы он был осторожен. Это было довольно маловероятно, но на самом деле, в чем было удовольствие от шпионского бизнеса, если ты не мог немного поиграть в нем?

В задней части комнаты, в которой работали четыре или пять служащих, было пространство, отделенное от остальных стеклянными перегородками. Гидеон подошел к нему.

"Миссис Суиннертон?"

Пухлая круглолицая женщина лет пятидесяти подняла глаза от своего стола и мило улыбнулась. "Что ж, здравствуйте, доктор Оливер".

Быстрая работа. Он никогда не встречал ее, но она знала его в лицо. Интересно. "Я не знал, что ты знаешь меня", - сказал он с мягкой улыбкой.

"Конечно. Все так думают, начиная с того момента, как доктор Руфус представил вас на ужине."

Вот и все для его первого переворота. "О", - сказал он. "Ну, я просто хотел встретиться с тобой, поскольку мы, вероятно, будем довольно часто общаться". Неуклюжий. Не то, что он имел в виду в качестве вступления.

"Спасибо, с вашей стороны, конечно, мило зайти и поздороваться. Не многие это делают". За ее бабушкиной улыбкой она выглядела немного озадаченной.

"У вас определенно хорошая репутация среди преподавателей", - сказал он. "Я понимаю, что ваши списки почти всегда точны и приходят вовремя". О, это было еще более блестяще, учтивый, незаметный способ, которым он это вставил. В следующий раз, когда он проводил какое-нибудь расследование самостоятельно, он бы потратил некоторое время заранее, чтобы придумать, что сказать.

Миссис Свиннертон выглядела еще более смущенной. "Спасибо тебе", - снова сказала она.

"О, и я подумал", - сказал Гидеон, - "что, если я преподаю на какой-нибудь базе, и у меня проблема с составом, и это не в рабочее время? Как мне связаться с вами?"

Теперь улыбка исчезла. На ее лице было недоумение и ничего больше. "Что за проблема? Почему это не могло подождать до следующего дня?"

"Ну, если список был неполным, скажем ..."

"Но к чему такая спешка? Вы могли бы позвонить нам на следующий день. Кроме того, проще всего было бы сообщить в управление образования на базе. Пусть они скажут нам. Это их работа ".

"Ах, я понимаю, да. Да, это было бы то, что нужно сделать." Гидеон вспотел от смущения. "Что ж, большое вам спасибо. Приятно познакомиться с вами, миссис Суиннертон. Нужно немедленно идти в библиотеку. До свидания".

Он повернулся и бросился к двери, придя к двум выводам: 1) миссис Суиннертон не была агентом NSD - или она была очень хорошим агентом, и 2) вполне возможно, что шпионаж не был его профессией.

В 4:30 он сидел один в библиотеке с кофейной чашкой в руке, просматривая стопку текстов по антропологии. Доктор Руфус и Брюс Данциг вошли вместе, увлеченные беседой, налили себе кофе и присоединились к нему. Данциг подул на свой кофе и отпил его маленькими глотками, перекладывая от щеки к щеке быстрыми движениями губ, как бурундук, поедающий орех. Доктор Руфус от души выпил и сказал "а".

"А, - сказал он, - я рад видеть, что вы открыли для себя нашу библиотеку. Очень горжусь этим. Брюс проделал отличную работу, не так ли?" Даже в тихой библиотеке доктор Руфус не говорил; он произносил речь.

"Да, довольно хорошо", - сказал Гидеон. "Я просто просматриваю документы этого года".

"Ты хотел что-то проверить?" Спросил Данциг без интереса.

"Спасибо, не в этот раз. Эти сицилийские лекции - всего лишь базовый обзор филогении гоминидов. Я думаю, что смогу обойтись своими заметками ".

"Как пожелаете", - сказал Данциг. Он прожевал еще один глоток кофе.

"Ну, ну, ну, ну", - сказал доктор Руфус, - "в конце концов, некоторые из наших студентов - довольно сообразительные пирожки. Тебе не кажется, что у тебя должны быть какие-то ресурсы под рукой? Знаете, бесплатно, и это сделает Брюса здесь очень счастливым ".

Данциг не выглядел особо обеспокоенным, но Гидеон не хотел обидеть доктора Руфуса, поэтому он сказал, что было бы неплохо, если бы он взял с собой "Эволюцию приматов" Саймона и "Останки скелета раннего человека" Хрдлики.

Канцлер рассеянно просиял. "Прекрасно, прекрасно". Он допил свой кофе и причмокнул губами. "Ну... Гм..." Все трое мужчин поднялись.

Гидеон подписал карточки с книгами и передал их Данцигу.

"Что ж, я отправляюсь на Сицилию", - сказал он. "Я увижу тебя через неделю - то есть, если я решу вернуться. Там, внизу, довольно большие руины; Сиракузы, Агридженто..."

"Да, увлекательно", - сказал Данциг.

"Прекрасно, превосходно", - сказал доктор Руфус. "Желаю чудесно провести время".

ПЯТЬ

Чтобы добраться до базы военно-морской авиации США в Сигонелле, потребовался полный, изнурительный день: поезд до Франкфурта в 3:00 утра, Lufthansa до Рима, Alitalia до Палермо, невероятно ветхий автобус до Катании и двухчасовая поездка на арендованном Fiat до Сигонеллы. Каждый этап путешествия казался более безвкусным, чем предыдущий.

Поездка из Катании была самой ужасной. Дорожные знаки на Сицилии были в лучшем случае довольно поверхностными, а самой базы не было на местных картах. То, что должно было быть тридцатипятиминутной поездкой, заняло два часа, что стало еще более неприятным из-за оживленных, бешено гоняющих молодых мужчин, которые полдюжины раз чуть не столкнули его с дороги. Трое водителей выкрикивали в его адрес проклятия и делали непристойные жесты, когда он предпринял то, что казалось ему разумными мерами предосторожности. Хотя их намерения были безошибочны, все слова и большинство жестов были незнакомы. Однажды, когда он остановился на светофоре, который как раз загорался красным, водитель, следовавший в нескольких дюймах позади него, был вынужден сильно нажать на тормоза и направил на него знакомый рывок "рука к предплечью". Гидеон с интересом антрополога отметил межкультурную привлекательность этого сигнала и попробовал ткнуть средним пальцем в ответ. Он был рад узнать, что это тоже понимали на Сицилии.

Однако, как только семинар начался, у Гидеона было мало времени для наблюдений за сицилийской культурой. Он преподавал по три часа в день, шесть часов проводил в библиотеке, а остальное время спал в своей комнате в BOQ.

Только однажды он покинул базу, а затем поехал в Ачи Трецца, чтобы поужинать в одиночестве в Vera Napoli, хорошо известной, но простой траттории на берегу моря. В какой-то момент во время ужина он случайно поднял взгляд от своей тарелки с лингвини кон вонголе и поймал на себе пристальный взгляд двух мужчин за другим столиком сбоку от него. Он был уверен, что один из них сделал небольшой жест в его сторону, как будто он привлекал внимание своих товарищей к Гидеону. Теперь он притворился, что потянулся к вазе с фруктами на столе, взял яблоко и с громким хрустом откусил от него. Затем он позволил своему взгляду еще раз скользнуть по Гидеону, на этот раз рассеянно, как будто не замечая его, и продолжил разговор со своим спутником.

Было в них что-то, что Гидеону не понравилось, даже в том, как мужчина откусил от яблока - с какой-то твердостью, непринужденной жестокостью. Это заставило его вспомнить о мужчинах в отеле в Гейдельберге. Он почувствовал покалывание в задней части шеи. Здесь у него тоже были неприятности? На этот раз, если бы он мог помочь этому, он был бы готов. Гидеон время от времени поглядывал на них, но они продолжали быть поглощенными своим разговором и ушли раньше, чем он.

Если не считать этого, день прошел без происшествий.

Кто-то был в его комнате.

Кусочек скрепки толщиной в четверть дюйма на потертом ковре в прихожей привлек его внимание в тот момент, когда он достиг верха лестницы. Он замер с поднятой ногой и рукой на перилах, затем медленно опустил ногу и положил свои конспекты лекций на верхнюю ступеньку.

С тех пор как он пришел в BOQ, он каждый раз, выходя из своей комнаты, вставлял между дверью и косяком кусочек скрепки, спички или картона. В течение трех дней оно находилось в своем тайном месте каждый раз, когда он возвращался. Теперь это сверкало на нем, как крошечный, злобный восклицательный знак на пороге его комнаты.

Он знал, что однажды снова найдет их в своей комнате, но почему-то его планы так и не оформились дальше установки скрепки. Самым разумным, очевидно, было бы тихо спуститься к регистрационной стойке и попросить дежурного матроса вызвать береговую патрульную службу. Вместо этого, чувствуя, как покалывает кожу головы, он опустился на четвереньки и медленно направился к комнате. Добравшись до стены, он осторожно приложил к ней ухо.

Изнутри не доносилось ни звука. Он слышал, как кровь стучит у него в ушах, а несколькими дверями дальше двое мужчин тихо смеялись. Из телевизора, установленного внизу, он мог слышать, как попугай кричал: "Кольцо вокруг ошейника!" Больше ничего.

Возможно, кто бы там ни был, он ушел; Гидеон был в классе три часа. Тем не менее, он держал свое тело низко и за скудной защитой перегородки, когда медленно поворачивал ручку. Пружинная защелка плавно выдвинулась с мягким щелчком; дверь была не заперта.

Гидеон сделал глубокий вдох и выдохнул. Затем он вдохнул еще раз, задержал дыхание и резко распахнул дверь, бросившись во весь рост на ковер в холле. Хлипкая дверь громко ударилась о металлический каркас кровати, и Гидеон напрягся, чтобы броситься к ногам любого, кто выбежит.

Никто не выбежал; каркас кровати завибрировал, и дверь, медленно отъехав на треть, снова закрылась. Одна часть Гидеона продолжала напрягаться; другая, к настоящему моменту убежденная, что незваный гость ушел, задавалась вопросом, что сказать, если кто-нибудь выйдет из другой комнаты и обнаружит его там распростертым.

Он встал и посмотрел прямо в комнату. Света в коридоре было достаточно, чтобы показать ему, что внутри никто не прятался. Он вошел и включил свет. Под кроватью никого не было. В угловой нише, которая служила шкафом, никого не было. Он проверил дверь в ванную, которую делил с жильцом соседней комнаты. Она все еще была привинчена с его стороны. Он открыл его и заглянул внутрь. Оно было пустым.

Он вернулся в зал и взял свои конспекты лекций, затем вернулся в комнату и закрыл дверь. Ничего не было сдвинуто с места, но он чувствовал, что там кто-то был. Он провел долгое время, осматривая комнату и пытаясь определить, что было похищено. Он предположил, что злоумышленник, должно быть, получил то, за чем пришел, иначе он ждал бы Гидеона, как это было в случае в Гейдельберге.

Когда Гидеон не смог обнаружить ничего пропавшего, он сел и написал список всего имущества, которое смог вспомнить, вплоть до количества нижнего белья. Затем он снова прошелся по комнате, отмечая каждый пункт в списке. В конце концов, он остановился только на одной вещи, которой не было на своем месте: пластиковом пакете с его чистыми носками.

Идея была настолько нелепой, что Гидеон сначала не принял ее. Он знал, что его память на повседневные вещи была плохой. Нора часто смеялась вместе с ним над тем, что он рассеянный профессор, хотя он всегда возражал, что его ум не отсутствовал, а был где-то еще, размышляя о более важных вещах. Однажды они пятнадцать минут искали часы, которые были у него на запястье, в другой раз - бумажник, который уже был у него в кармане. Но носки так и не были найдены, хотя он зашел так далеко, что спустился к машине, чтобы поискать их. Когда он вернулся и стоял, тупо уставившись на полку в алькове в пятый раз, он вдруг отчетливо вспомнил, как стоял прямо там тем утром и достал из пакета пару зеленых носков, затем передумал и взял коричневую пару, и, наконец, бросил пакет обратно на полку.

В этом не было никаких сомнений. В тот вечер кто-то дождался, пока он пойдет на занятия, тайком проник в его комнату, обыскал ее - и унес две пары синих носков и одну зеленую. Плюс пластиковый пакет для продуктов Safeway, в котором они хранились.

Мужчина не изменил своей позиции. Он оставался ссутулившимся на жестком пластиковом стуле, его впалая грудь была впалой, а длинные, тощие ноги скрещены в коленях, а затем снова переплетены в лодыжках, так могли сидеть женщины - или мужчины с длинными, тощими ногами. Его брюки, задранные на изгибах ног, открывали непривлекательную длину безволосых белых икр над бежевыми браслетами на щиколотках. Его брови были единственным, что двигалось. Они поднялись. Его глаза оставались на спортивной странице перед ним.

"Они забрали что? " - спросил он, его голос был едва слышен за свистом и лязгом стиральных машин.

"Я знаю, - сказал Гидеон, - это нелепо. Я чувствую себя глупо, говоря это, но это то, что они забрали ".

Это было настолько абсурдно, что он почти решил не беспокоить этим NSD. Однако в восемь часов того утра он отправился в Управление образования, чтобы позвонить в USOC - время было одинаковым на Сицилии и в Гейдельберге - и оставить сообщение о неполном списке. Затем, чувствуя себя одновременно возбужденным и глупым, он плотно позавтракал хэшем из солонины и яйцами в Офицерском клубе.

К тому времени, когда он вернулся в BOQ, на столе его ждал старый, часто используемый конверт для пересылки. Последней записью на нем перед "Оливер, БОК" было "Почтовый отдел". Он в некотором волнении отнес его к себе в комнату и был немного разочарован, обнаружив, что оно не запечатано, а просто закрыто с помощью веревочки, обернутой вокруг двух картонных дисков с загнутыми углами.

Внутри был белый лист почтовой бумаги с темно-синим фирменным бланком, такой можно купить в PX для личной переписки. В центре страницы было аккуратно напечатано: "Прачечная самообслуживания, повторные реестры в 9:30 утра".

Он прибыл ровно в 9:30 с небольшой партией рубашек и нижнего белья для "прикрытия", засунул их в стиральную машину и сел ждать, выбрав ту часть прачечной, которая была не переполнена. Несколько минут спустя вошел изможденный мужчина с длинноносым лицом ковбоя с глубокими морщинами, также с небольшим свертком белья. Запустив стиральную машину, он сел рядом с Гидеоном, закурил сигарету, взял старый номер "Старз энд Страйпс" и предложил Гидеону несколько страниц из него. Затем, через некоторое время, он заговорил, не отрывая взгляда от газеты, сигарета свисала из уголка его рта.

"Проблемы с составом?"

Он больше ничего не сказал, пока Гидеон не подошел к носкам. Теперь он медленно произнес: "Я не знаю, то ли ты просто глуп, то ли пытаешься быть смешным, но позволь мне сказать тебе кое-что. Ты водишь за нос высшую лигу. Не играйте с нами в игры ".

"Позволь мне сказать тебе кое-что", - сказал Гидеон, его готовый вспылить характер.

"Говори тише", - сказал мужчина. Он небрежно перевернул страницу.

Прошептал Гидеон. "Я не знаю, что происходит ..."

"Не говори шепотом. Просто говори спокойно ".

Гидеон открыл, а затем закрыл рот. На самом деле у него не было никаких причин сердиться на этого человека. "Послушайте, меня попросили рассказать вам, люди, обо всем необычном. Возможно, для вас кража ваших носков - обычное дело, но для меня это довольно необычно. Итак, я говорил тебе. Итак, это все?"

"Вы уверены, что они больше ничего не забрали? Может быть, они что-нибудь подбросили? Жук?"

"Зачем им это делать?" На самом деле, эта мысль пришла ему в голову ранее утром, и он искал ее. Незнание того, как один из них выглядит, затрудняло задачу, но он предположил, что это будет устройство размером с пуговицу, воткнутое в дно ящика бюро, или под подоконником, или за шкафом. Он ничего не нашел.

"Никогда не знаешь наверняка", - сказал мужчина. "Поищи что-нибудь под вещами, когда будешь возвращаться".

"Я уже это сделал. Ничего."

Мужчина размотал затекшие ноги, взял свое белье - два белых полотенца с серыми буквами, нанесенными по трафарету, - и вернулся к Гидеону. "Мне нравится сушить их на воздухе. Так они приятнее пахнут. Я думаю, твоя стирка закончена. Хорошего дня". Он пожелал еще одного хорошего дня толстой, сонной женщине у двери и вышел нетвердой походкой, которую, как однажды слышал Гидеон, называли походкой дерьмовщика.

ШЕСТЬ

Семинар прошел хорошо. В пятницу вечером Мэри Фабриано, одна из студенток, устроила коктейльную вечеринку по случаю окончания занятий в своей квартире в Катании. Гидеон был вынужден согласиться, поскольку он был более или менее почетным гостем. Как бы то ни было, он хорошо провел время. Мэри, молодая медсестра с дико вызывающими ягодицами, изо всех сил старалась дать понять, что находит его привлекательным и что она не была занята остаток ночи. Он некоторое время флиртовал с ней, наслаждаясь собой. Однако, как обычно, когда дело дошло до главного, он отступил, как делал это с момента смерти Норы.

Он ушел с вечеринки в одиннадцать часов, подавленный и злой на себя и весь мир. Он хотел лечь в постель с Мэри, все верно. Конечно, у него было. Почему он не должен? Он нуждался в сексе, как и любой другой. Он не просто нуждался в этом; ему это нравилось - ему это очень нравилось. По крайней мере, он думал, что сделал. Это было так чертовски давно, может быть, он забывал.

Когда он свернул с шоссе на дорогу к свалке, он был погружен в свои мысли. Он едва заметил смуглого молодого человека, пристально наблюдавшего за ним с пассажирского сиденья автомобиля, медленно едущего в другую сторону. Вероятно, он бы в любом случае его не заметил. Несколько дней вождения по Сицилии приучили его к пристальному взгляду, которым пассажиры проезжающих машин одаривали друг друга. Что, однако, должно было привлечь его внимание, так это тот странный факт, что кто-то вообще выходил с дороги на Свалку после полуночи. Дорога на свалку - никто, похоже, не знал ее настоящего названия, но прозвище было подходящим - представляла собой узкую проселочную дорогу между Сигонеллой и шоссе Катания, использовавшуюся в основном как маршрут для работы сотрудниками базы.

Ночь была ясной, дорога пустынной и прямой. Гидеон мчался вперед с сицилийской скоростью, погруженный во мрак. Он мог бы прямо сейчас вернуться на ту коктейльную вечеринку, черт возьми, проходя через всю восхитительную канитель западного ритуала перед совокуплением. Вместо этого он мчался по этой черной, богом забытой дороге, мчась навстречу еще одной пустой ночи.

Ему действительно нужно было поговорить по душам с самим собой на днях. Дело было не в том, что он пытался быть верным Норе. Это было бы нездорово, и она бы в любом случае этого не хотела. Просто ему было нужно что-то - что-то, чего он не мог определить, - чего он не находил ни в ком после Норы.

Вокруг не было недостатка в сексуальных, доступных женщинах - это, конечно, не было проблемой, - но они хотели либо быстрого секса на одну ночь, либо значимых отношений. Для него одно было бы безвкусным, другое ... Ну, он просто не был готов. Это было забавно, на самом деле. На своем семинаре по социальным институтам он четко разделил их на две концепции: сексуальное влечение было древним биологическим императивом, уходящим корнями в дочеловеческое прошлое, тогда как романтика была всего лишь недавним артефактом, причем умирающим; французский ответ двенадцатого века на неэтичность феодализма. Он действительно верил во все это, или думал, что верил. И все же здесь он был связан узлами и обходился без секса или романтики, возбужденный и изголодавшийся по любви одновременно. Может быть, то, в чем он нуждался больше всего-

Он увидел темные очертания машины, перегородившей середину дороги, за долю секунды до того, как включились фары, полностью ослепив его. Его нога вжалась в педаль тормоза, колеса заблокировались, и он поехал, скользя к остановившейся машине, как будто он был на льду. За исключением визга шин, это было странно, как парение во сне.

К своему ужасу, он находился на низком однополосном мосту без возможности свернуть с проезжей части. Второй раз за неделю он был уверен, что вот-вот умрет, но, стиснув зубы и напрягая мышцы, он нажал на тормоз и по глупости потянул руль назад. И каким-то образом виляющий автомобиль остался на мосту и замедлился настолько, что в конце концов врезался в остановленный автомобиль на скорости три или четыре мили в час. Раздался тихий стук, как будто сминалась пивная банка, а затем на землю посыпался нежный, звенящий дождь осколков фары. Затем тишина и темнота.

Действуя инстинктивно, Гидеон отстегнул ремень безопасности, распахнул дверь, выбрался наружу и спрыгнул с моста в овраг несколькими футами ниже. Каким-то образом он приземлился на ноги и, пробираясь сквозь подлесок и грязь, побрел обратно к концу моста, с которого он пришел. Затем зажглись фонарики, послышались крики, и он нырнул обратно под мост и бросился в дурно пахнущую грязь за бетонной опорой моста. Он лежал на животе в слизи, тяжело дышащий и мокрый. Вдавив подбородок немного глубже в него, он смог оглянуться назад, к центру моста, откуда доносились крики.

Это звучало как итальянский. Они были злы, возможно, ругались друг на друга. Его глаза приспособились к ночи, и он смог разглядеть, что там было трое мужчин. Двое из них жестикулировали, обращаясь к третьему: высокому, стройному мужчине, который стоял молча и неподвижно. Лучи фонариков метнулись вниз с моста, играя на земле рядом с тем местом, где он прыгнул. Его было бы трудно найти, подумал Гидеон. Земля была неровной и усеянной камнями, с множеством кустов, достаточно больших, чтобы защитить его. Если только они случайно не будут искать в нужном месте, ему, возможно, удастся держаться от них подальше, пока он не доберется до берега оврага всего в двадцати футах позади него. Как только он вскарабкается на нее, земля станет плоской, по ней будет легко бежать, а деревья будут скрывать его из виду, пока он не доберется до маленькой деревушки в миле вниз по дороге.

Были, однако, две проблемы, обе серьезные. Во-первых, на местности между ним и берегом, лежавшей в тени моста, не было защитных кустарников; более того, земля была болотистой, полной мусора, и по ней было трудно передвигаться, особенно в темноте. Во-вторых, он сидел на корточках в одном из первых мест, куда они посмотрели бы, спустившись с моста, и увидели, что опоры на обоих концах обеспечивают очевидное укрытие. То есть, если бы они спустились вниз. На данный момент его лучшим выбором было оставаться там, где он был, пока у него не будет лучшего представления о том, что они имели в виду.

Внезапно раздался стук по гальке в нескольких футах позади него. Гидеон яростно дернулся, достаточно сильно ударившись головой о бетон, чтобы увидеть звезды. Между звездами он мельком увидел большого зайца, который рассматривал его широко раскрытыми блестящими глазами в течение доли секунды, а затем унесся прочь. В тот же момент лучи опустились туда, где только что был заяц, и раздался шквал выстрелов - Гидеон слышал, как некоторые из них врезались в землю, - в то время как огни неистово заиграли по всему району. Они стреляли почти прямо над ним. Гидеон мог видеть их пистолеты, три из них, выставленные над краем моста, подпрыгивающие от отдачи выстрелов.

Они пытались убить его. Он реагировал, не думая, с тех пор как фары ослепили его, и эта мысль стала неожиданностью. Они не пытались ограбить его, и у них не было вопросов об "этом", никаких шелковых нитей, чтобы выудить у него информацию. Они не кричали на него, чтобы он остановился или вышел с поднятыми руками. Они вообще не кричали; они просто стреляли в то, что они приняли за него, из оружия, которое издавало очень громкие хлопки.

Гидеон никогда особо не общался с оружием - вообще-то, совсем не общался - и его громкость ошеломила его. Он вздрагивал при каждом выстреле, как в театре, когда актер стрелял из пистолета. Когда они, наконец, остановились, возможно, прошло не более полминуты, он обнаружил, что его глаза плотно закрыты.

Он открыл их, чтобы увидеть лучи света, проносящиеся над оврагом и вдоль берегов. Заяц, по-видимому, сбежал. Это хорошо, подумал он. Они вели бешеную стрельбу, даже не сосредоточившись на своей цели и, возможно, даже не видя ее. Теперь они снова кричали друг на друга. Возможно, у него просто есть шанс.

За исключением того, что он не мог придумать, что можно сделать. Как только они начали стрелять, он передумал насчет того, чтобы переждать их. Он не собирался смиренно лежать там и позволить им убить его. Но без оружия, или даже с одним, он не мог противостоять трем вооруженным убийцам. Что касается побега, то в тот момент, когда он выйдет из-за опоры, они поймают его своими фонариками и прикончат. Все, о чем он мог думать, это бросить камень или ржавую консервную банку как можно дальше, чтобы привлечь их внимание, а затем побежать к берегу позади него.

Было трудно проникнуться энтузиазмом к этой идее. Камень или консервная банка, подпрыгивающие над землей, вряд ли могли кого-то обмануть. Это звучало бы точно так же, как это было на самом деле, и они направили бы на него свои лучи и свои пули в него, прежде чем он сделал бы три шага. Но у него не было никаких других идей.

Рядом со своей правой рукой он увидел пластиковый мешок с мусором, который был завязан на горловине; по крайней мере, это больше походило бы на тело, если бы он его выбросил. Он потянулся за ним и повернул голову, чтобы оценить пробежку, которую ему придется совершить. Местность была неровной и шла немного в гору, но на пути не было ни больших кустов, ни камней. Несмотря на весь этот мусор и лужи ила, ему пришлось бы внимательно смотреть, куда он идет. Ему пришлось бы принять стартовую позу бегуна - под мостом не было места, чтобы встать, - лицом к берегу в нескольких футах ниже по течению. Затем он выбрасывал мусор позади себя и немного выше по течению. В тот момент, когда это случится, он убежит. Если бы они клюнули на приманку, они были бы на стороне моста выше по течению, и сам мост защитил бы его. Ему приходилось пригибаться, когда он пробегал четыре, может быть, пять шагов, в стиле Граучо-Маркса. Еще два шага - и он оказался бы на берегу. Затем, если они еще не заметили его, он падал плашмя на живот и на дюйм отходил к группе деревьев. Однако, если бы они увидели его, он бы просто убежал изо всех сил.

Некоторый план: Вариант А - ползти, как змея; Вариант Б - бежать, как кролик. Тем не менее, кролик сделал это.

Казалось, что сейчас на мостике происходит какая-то целенаправленная активность. Гидеон мог видеть в лучах фонарика, что мужчины разделяются. Скорее всего, они разделились, чтобы найти его. Настало время.

Он заставил себя встать на колени и схватил мешок с мусором. Было приятно двигаться, сокращать его мышцы. Он почти чувствовал, как его автономная нервная система плавно переходит к работе, выкачивая адреналин. Скорее воодушевленный, чем напуганный, он теперь был настроен оптимистично по поводу того, что у него получится, и стремился попробовать. На самом деле он жаждал физической встречи, выяснения отношений, но он знал, что был бы сумасшедшим, если бы попытался это сделать.

Когда он переместил руку, чтобы обхватить горловину сумки для броска, кто-то опустил фонарик на расстоянии вытянутой руки за борт на дальнем конце моста, где он спрыгнул, и обвел лучом по кругу. Гидеону пришлось снова лечь плашмя, его взгляд упал на пространство между опорой моста и скобой. Как раз перед тем, как луч достиг его, он с ужасом осознал, что не выпустил сумку, что его правая рука была открыта, а не за опорой. Однако у него не было времени пошевелить им, прежде чем луч оказался на нем, осветив его влажное и блестящее предплечье, ему показалось, что оно подобно многогранному алмазу, отбрасывающему отражения и лучи во всех направлениях. Когда луч на мгновение завис, ледяной пот выступил на поверхности его кожи под более теплым слоем грязи. Он лежал, затаив дыхание, с напряженной грудью, ожидая пуль, напрягая все свое самообладание, чтобы не отдернуть руку от света, не встать и не пуститься бежать прямо тогда.

И луч двинулся дальше; каким-то образом они не смогли увидеть его. Он лежал, дрожа, в слизи. Его автономная нервная система, казалось, передумала; физическая встреча была последней вещью в мире, которой он хотел.

Когда он поднял голову, чтобы посмотреть в дальний конец моста, он увидел пару ног, свисающих с того места, где светил фонарик. Мужчина секунду посидел на краю моста, а затем с мягким шлепком упал в грязное русло ручья. Гидеон был удивлен, увидев, что перепад составлял добрых шесть футов. Ему повезло, что он не сломал ногу, когда вслепую прыгнул за борт. Затем первый мужчина помог спуститься второму - высокому, стройному - и они оба двинулись к опоре в дальнем конце с пистолетами и фонариками в руках. Гидеон почувствовал абсурдную вспышку облегчения от того, что он обратился за этой поддержкой вместо той; это дало ему, возможно, еще минуту, прежде чем его обнаружили.

Он вспомнил, что видел поблизости ручку от метлы, когда потянулся за мешком для мусора. Теперь, не отрывая глаз от двух мужчин, он шарил руками по грязи, пока не нашел это. Он был всего в два фута длиной, треснутый и расщепленный с одного конца; не слишком надежная защита от двух пистолетов.

Когда он подтянул его к себе, другая пара ног внезапно свесилась с борта почти прямо над ним. Не двигаясь с места, он мог бы прихлопнуть их метлой, если бы захотел. Он быстро присел, когда его нервная система снова включилась с почти ощутимым щелчком.

Человек над ним посветил фонариком вниз, чтобы проверить поверхность. Гидеон заметил, что она была у него в левой руке. Если бы у него было оружие, а Гидеон был уверен, что оно у него есть, это было бы правильно. Свисающие ноги немного подергивались, когда ягодицы над ними пытались получше ухватиться за край моста. Гидеон мог видеть, что брюки были плотно скроены, а на туфлях были высокие стильные каблуки. Наконец, тело оттолкнулось, пошевелив ногами, и мужчина упал.

Гидеон развернулся и бросился на темную фигуру за долю секунды до того, как ноги коснулись земли. Он хотел ударить его в тот самый момент, когда тот приземлится, когда он на самое короткое мгновение сосредоточится на своем равновесии. Подойдя к нему сзади, Гидеон ударил рукояткой метлы по тыльной стороне правой руки мужчины.

Три вещи пошли не так. Во-первых, левая лодыжка Гидеона, казалось, подогнулась под ним, когда он выходил из приседания, и он поскользнулся. Во-вторых, раздутый, скользкий мешок для мусора каким-то образом встал у него на пути и чуть не опрокинул его. В-третьих, мужчина неловко приземлился и повернулся всем телом, пытаясь сохранить равновесие. Таким образом, удар Гидеона был запоздалым примерно на треть секунды; фигура была почти лицом к нему вместо того, чтобы приземляться спиной к нему; и цель - правая рука, держащая пистолет, - размахивала левой рукой Гидеона вместо того, чтобы неподвижно висеть справа, где ей и полагалось быть.

В результате ручка метлы опустилась мужчине сбоку на шею, небрежно, но сильно. Выражение его лица было таким невинно изумленным, что на нелепую секунду Гидеону захотелось извиниться. Ему было всего около двадцати, худощавый и мощно сложенный, но меньше Гидеона. Даже в темноте Гидеон мог видеть, что он был сильно потрясен.

Они стояли, глядя друг на друга, смехотворно долгое время. Затем Гидеон внезапно сказал: "Послушайте, это безумие. Я не хочу причинять тебе боль ..."

Мальчик отпрыгнул назад и направил пистолет прямо в лицо Гидеону. Гидеон пригнулся и схватил его за запястье левой рукой. Вместо этого он поймал дуло пистолета. Он отвел его в сторону, указывая в сторону от них, и, потеряв равновесие, попытался высвободить его. Каким-то образом мальчик удержал его и сумел выстрелить. Немедленно с другого конца моста раздался крик.

"Марко!"

Марко, его запястье согнуто почти вдвое, но он все еще держался за пистолет, панически ахнул и слабо ударил Гидеона фонариком в левой руке по лбу. Гидеон отправил его, вращаясь, на землю тыльной стороной палки, как раз в тот момент, когда они оба были освещены ярким светом мощных фонарей других. Он знал, что у него было всего несколько секунд. Остальные мужчины находились не более чем в сотне футов от нас, и неровная земля их не сильно остановила бы. Он должен был отобрать пистолет у Марко, и он должен был оставаться достаточно близко к нему, чтобы они не посмели стрелять.

Он изо всех сил крутанул ствол пистолета. Запястье Марко, казалось, описало полный, бескостный круг, но он все еще держался и царапал лицо Гидеона другой рукой. Гидеон ударил его по лицу ручкой метлы. Марко издавал ужасный мяукающий звук, но держался и продолжал царапаться. Он запустил пальцы в нижнюю губу Гидеона и сильно выкручивал. Гидеон почувствовал, как что-то поддалось, и горячая кровь хлынула ему на подбородок. Слезы подступили к его глазам от внезапной боли.

"Брось это!" - хрипло прокричал он сквозь раздирающие пальцы. Его щека ужасно дернулась. Он ударил Марко дубинкой снова, а затем еще раз.

Пальцы мальчика крепко сжимали пистолет, хотя его лицо внезапно было измазано кровью и странно перекошено. Гидеон продолжал крушить черенком метлы. Он был диким - почти в истерике - от боли и ужаса.

"Брось это, черт бы тебя побрал!" - закричал он. "Брось это, брось это, пожалуйста, Боже, брось это!" Затем он услышал свой бессловесный крик, чтобы заглушить нарастающий крик изуродованного, окровавленного лица Марко.

Наконец, Марко обмяк, и Гидеон вырвал пистолет из его руки как раз в тот момент, когда двое других добрались до них. Гидеон стряхнул хватающую руку и развернул полубессознательного Марко, просунув руки под подмышки мальчика так, чтобы он поддерживал безвольное, стонущее тело между собой и ними. Он прижал конец ствола пистолета к сердцу Марко и безумно уставился на двух мужчин. Он попытался заговорить, но не смог. Влажные, сальные волосы Марко касались его носа; он чувствовал запах пота и дешевого масла для волос.

За всю свою жизнь Гидеон никогда так дико не выходил из-под контроля. Он не мог перестать задыхаться, или, может быть, это были рыдания, и он был полон устрашающей ярости. Быть преследуемым маньяками с пистолетами; стоять там в темноте, покрытый кровью и слизью, с разорванной губой, насколько он знал; приставлять пистолет к животу мальчика; быть вынужденным ударить дубинкой по этому юному лицу, превращая его в кровавое…

Один из мужчин обратился к нему ленивым, высокомерным тоном. "Оливер, если бы я был на твоем месте ..."

Гидеон крикнул ему, чтобы он заткнулся, только то, что вырвалось у него, было не словами, а нечленораздельным, диким ревом, который, казалось, исходил от какого-то зверя - какого-то буквального, материального зверя внутри него.

Это было так свирепо, что оба мужчины отскочили назад. Даже Гидеон был шокирован его жестокостью; по глупости, он успокаивающе похлопал Марко.

Пока двое мужчин смотрели на него, направив пистолеты ему в грудь - точнее, в голову Марко, - Гидеон попытался проанализировать свою ситуацию. Он знал, что был ранен и ослаблен, и что его мышление было нечетким. Он не был уверен, сколько грязи на нем было кровью, и сколько крови было его собственной. Он не мог высвободить руку, чтобы исследовать свой рот, но он был уверен, что он был ужасно изранен. Он думал, что его лицо было порезано и в других местах. Самое главное, что была острая боль в его лодыжке, когда он развернул Марко и поддержал его. Он сделал с этим что-то серьезное, и он знал, что не сможет убежать от этого или даже утащить себя и Марко, угрожая убить мальчика, если они последуют за ним. Более того, он не был уверен, что жизнь Марко в любом случае будет иметь для них какое-либо значение; они были старше мальчика - жестче, другой породы. И когда дошло до этого, он понял, что не сможет выстрелить в это беспомощное, избитое тело. Он думал, что двое других поймут, что он блефует.

Старший из двух мужчин, тот, что говорил раньше, казалось, знал, о чем он думал.

"Оливер", - снова протянул он, - "это действительно ни к чему хорошему не приведет, ты знаешь. Я бы предпочел не подвергать опасности нашего бедного друга там, но если с этим ничего нельзя поделать, уверяю вас, у меня нет никаких угрызений совести по этому поводу, никаких ". Его речь напоминала речь английской государственной школы, уверенную в себе и превосходную, с сильным итальянским подтекстом.

Гидеон не ответил, но продолжал прижимать пистолет к животу Марко. У него было меньше нежелания стрелять в двух других, но он знал, что никогда не сможет убить их обоих. Он сомневался, что сможет попасть хотя бы в одного. Он даже не знал, нужно ли нажимать на курок или просто нажать на спусковой крючок. По тому, как они держали свое оружие, было ясно, что двое других были с ними в близких отношениях.

Марко пошевелился и попытался тверже встать на ноги. Его руки поднялись к предплечьям Гидеона, а затем исследовали его собственное лицо. Он застонал; Гидеон вздрогнул, но усилил хватку и прижался к телу мальчика.

"Оливер", - снова сказал мужчина постарше, - "Давай будем разумными. Понимаете, мы просто хотели бы поговорить с вами. Я не совсем уверен, как мы дошли до этого нелепого момента, и я был бы намного счастливее, если бы мы не указывали друг на друга такими вещами, не так ли?"

Он улыбнулся, и это была неплохая улыбка. Гидеон ничего не сказал, но продолжал наблюдать за ним. У него было морщинистое лицо с высоким носом, аристократичное на итальянский манер, а его улыбка придавала теплоту его глазам. Стоять посреди ночи в луже сицилийской грязи казалось ему не более правдоподобным, чем Гидеону.

"Вот что я тебе скажу", - продолжил он. "Тогда почему бы мне не убрать свое?" Он так и сделал, сунув пистолет в наплечную кобуру под хорошо скроенным пиджаком. Затем он поднял свои пустые ладони.

"Убери свет из моих глаз", - сказал Гидеон.

Мужчина опустил свой фонарик и жестом попросил другого сделать то же самое. "Вот, - сказал он, - так лучше? Теперь предположим, что на счет три вы и мой друг, который на самом деле гораздо более сочувствующий, чем кажется, оба опускаете оружие, пока оно не будет направлено в землю. Тогда вы оба можете отказаться от них одновременно, и мы продолжим наш разговор. Итак, как это звучит?"

По тому, как он говорил - медленно и успокаивающе, как будто разговаривал с ребенком, - Гидеон понял, что его собственные быстро угасающие способности были очевидны. Какими бы явно обманчивыми ни были его инструкции, Гидеон страстно желал им следовать. Боль в его лице и лодыжке была невыносимой, его разум с каждой секундой становился все более затуманенным - должно быть, он потерял много крови, - и мир начал наклоняться и медленно вращаться. Ему ужасно хотелось сесть, но он держался и продолжал прижимать пистолет к ребрам Марко, хотя тот покачивался на ногах.

"Как утомительно", - сказал холодный голос. "Ну, старина, ты прекрасно знаешь, что на самом деле ты не собираешься стрелять".

Гидеону было трудно видеть. Он моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Внезапно пистолета больше не было в его руке. Мир полностью перевернулся с ног на голову, и он наконец обнаружил, что сидит на земле. Он не мог представить, куда ушел Марко.

Стройный мужчина больше не улыбался. Он сказал несколько быстрых слов другому, который с каменным лицом двинулся к Гидеону. Смутно Гидеон понимал, что его собираются застрелить. Он вздохнул и стал ждать, его разум был пуст.

С мостика вспыхнул свет, гораздо более мощный, чем фонарик, охвативший их всех своим яростным сиянием.

"Брось оружие! Быстрее!"

Мужчина постарше развернулся и посветил фонариком на голос. Гидеон увидел, как осветилось знакомое лицо. Итак, кто это был? Давайте see...it не было никого в его семье, ни папы, ни Сола. Это был один из детей, с которыми он играл?… Хм, нет, потому что это был мужчина, а его друзья были всего лишь детьми. Или, может быть, это был он сам? Он хихикнул. Почему его лицо стало таким мокрым?

Было больше криков и других звуков, но они были далеко, гулкие и медленные, как пластинка, прокрученная на неправильной скорости. Он снова захихикал. Что мама собиралась сказать о его грязной одежде?…И как получилось, что его лицо стало таким мокрым?

СЕМЬ

Медсестра - крупная, опрятная и симпатичная - суетливо вошла с подносом и излучала ауру ответственности, такую же желанную и естественную в военно-морском госпитале Сигонелла, как это было бы в Канзас-Сити Дженерал.

"Ну, как поживает мой любимый пациент? Мы решили немного вздремнуть? Просыпайся, соня. Время обеда!"

"Я не могу дождаться", - сказал Гидеон, но он был рад видеть ее. "Какого цвета солому я получу сегодня? Можно мне снова взять желтый? Тот, который сгибается?"

"Сегодня нет соломинок. Доктор говорит, что ты сейчас на твердой пище. Что ты об этом думаешь?" Она поставила поднос перед ним. Там была тарелка темно-серой каши, чашка светло-серого пудинга и стакан молока.

"Это твердые частицы?"

"Ну, это не жидкости. Ты бы поверил в муши?"

"Я возьму их. Я голоден. И это очень приятное ощущение ". Он поднялся в сидячее положение.

"Мы должны быть осторожны с ложкой, сейчас. Старайтесь держать это подальше от левой стороны. Твоя щека все еще будет немного нежной. О, у вас посетитель. Он придет после того, как ты поешь".

"Кто это, Сью?"

"Меня зовут Джон Лау. Хороший парень. Говорит, что он старый друг ".

"Старый друг" немного преувеличивал, но лишь немного, учитывая обстоятельства. "Ты не можешь отправить его сейчас? Я имею в виду, конечно, если правила позволяют."

"Они этого не делают, но я сделаю исключение, видя, что ты будешь таким хорошим мальчиком и съешь всю вкуснятину".

Через несколько секунд после того, как она вышла из комнаты, вошел рослый полицейский с мерцающей улыбкой, которая была хороша для души Гидеона.

"В чем дело, док?"

"Я в это не верю", - сказал Гидеон. "Что ты делаешь на Сицилии? Или я снова в Германии?"

"Не повезло; ты в солнечной Италии". Как всегда, детский смех Джона заставил Гидеона тоже рассмеяться. Затем он поморщился; швы сняли только этим утром.

"Эй, мне жаль, док. Тебе снова нужна медсестра?"

"Нет. Мне больно, только когда я смеюсь ". Он быстро поднял руку. "Также, когда ты смеешься".

Джон улыбнулся, что было уже лучше. "Не позволяй мне мешать тебе есть. Это выглядит замечательно ".

"Я скажу вам, это самое близкое к настоящей еде, что я пробовал с тех пор, как береговой патруль доставил меня сюда в пятницу. Пять дней. Присаживайтесь." Он поковырялся в каше и осторожно отправил ложку в рот. Сью была права; там все еще было довольно сыро.

Джон скорчил гримасу. "Что это за вещество?"

"Я не знаю. Наверное, каша."

"Не, каша пожиже". Джон в добродушном молчании наблюдал, как Гидеон расправляется с кашей, которая оказалась замечательной на вкус. С горячей едой в нем и дружелюбным лицом рядом, он снова начинал чувствовать себя почти человеком.

"Парень", - радостно сказал Джон, - "ты действительно выглядишь ужасно".

Гидеон отложил свою ложку. Он не видел себя с тех пор, как сняли бинты. "Я, конечно, чувствую себя как в аду. С таким же успехом я могу увидеть худшее. Как насчет того, чтобы передать мне зеркало вон там, на бюро?"

Джон дал это ему. "Ты пожалеешь".

"Святая макрель", - сказал Гидеон, - посмотри на это." Потребовалось двадцать швов, чтобы зашить рваную рану на стыке его верхней и нижней губ, и шесть, чтобы закрыть порез сбоку от левого глаза, вероятно, от того, что он ударился головой о опору моста. Над его правым глазом было наложено еще четыре шва (фонарик Марко?) и несколько серьезных ушибов, из-за которых большая часть его лица стала коричневой, черной и фиолетовой. Добавьте к этому клочковатую пятидневную щетину, и Гидеон был удивлен, что чувствует себя так же хорошо, как и раньше, что было не так уж и хорошо.

Джон вернул зеркало на место. "Как насчет лодыжки?" он спросил.

"Выглядит хуже, чем есть", - сказал Гидеон, указывая на выступ в конце кровати, образованный металлическим каркасом, который удерживал покрывало у его ног. "Растянул пару связок. Я должен встать завтра, но мне придется некоторое время пользоваться тростью ".

"Ну, док, ты определенно попадаешь в довольно странные ситуации для милого, с мягкими манерами профессора".

"Как ни удивительно, та же мысль приходила в голову и мне. Проклятие Посетителя, без сомнения."

"Проклятие кого?"

"Ты не знаешь? Это почетное проклятие; соответствует моему положению. Последний студент, два семестра назад, погиб в автомобильной аварии, а тот, что был до этого, исчез. Или, может быть, у меня все наоборот ".

Джон достал свой блокнот из кармана рубашки с клапаном и записал в нем. "Продолжай", - сказал он.

"Это все. Доктор Руфус рассказал мне об этом… канцлер. Он был немного смущен тем, что я вообще узнал об этом; он точно не фонтанировал информацией ".

Джон кивнул. Гидеон видел, как он напечатал "Руфус" в блокноте. "Хорошо, док. Послушай, если так пойдет и дальше, тебя убьют - или, что более вероятно, убьют кого-то другого. Давайте попробуем выяснить, что, черт возьми, происходит. Итак, я просмотрел полицейские отчеты и расшифровки ваших показаний, и у меня все еще есть несколько серьезных вопросов ..."

"Подожди минутку, Джон. У меня самого есть несколько довольно серьезных вопросов. Я хотел бы сначала спросить их, если это нормально ".

"Стреляй". Он захлопнул блокнот и опустил его в карман.

"Прежде всего, что ты здесь делаешь на самом деле?"

Оскорбленное удивление Джона было явно искренним. "Эй, смотри, на тебя напали с намерением убить. Знаете, это преступление даже здесь, а я полицейский ".

"Я знаю, я знаю, но почему ты? Это более чем в тысяче миль от Гейдельберга. Неужели здесь нет других копов? И почему это вообще вопрос безопасности НАТО? Почему не местные депутаты?"

Джон прислонил свой стул к стене. "Позвольте мне выразить это так: USOC - это мой ритм. Соглашение, которое у них есть с армией, предусматривает защиту преподавателей, куда бы они вас ни послали, ребята. И поскольку единственные места, куда они вас отправляют, - это базы НАТО, естественно, что ответственность лежит на NSD. Путешествие для нас не проблема. Мы просто пересаживаемся на рейс MAC ".

"Зачем нам вообще нужна защита? И почему местная военная полиция не может справиться с этим?" Гидеон спросил снова.

"Поверьте мне, это намного проще, чем вести переговоры с местными сотрудниками службы безопасности каждый раз, когда вы куда-то идете, и объяснять, кто и что вы такое, что не всегда так просто. Вы не военные, вы не на гражданской службе, вы не технические представители - и вы ходите в довольно странные места ".

Гидеон принял сидячее положение, так что его глаза оказались на одном уровне с глазами Джона. Это потребовало больше усилий, чем он ожидал. "Послушай, позволь мне быть с тобой откровенным, и, может быть, ты сделаешь то же самое со мной. Я по уши увяз в этом шпионском бизнесе, в который сам себя втянул. Что мне интересно, так это то, ты действительно коп, или ты шпион, или агент, или как они там это называют?" Джон начал отвечать, но Гидеон прервал его. "И я что, какая-то пешка? Мне не нравится, когда меня используют, особенно когда из-за этого меня чуть не убивают ".

Джон нахмурился, подбирая слова. Он снова наклонил свой стул вперед на все четыре ножки. "Моя отрасль - безопасность", - медленно произнес он, делая тщательное ударение на каждом слове. "Защита жизни и имущества. Мы такие же, как члены парламента, только мы получаем задания, которые выходят за их рамки. С этого года я назначен в USOC. До этого я делал то же самое для USAREUR, до этого в AFCENT в Голландии. А до этого я был обычным, заурядным полицейским в Сан-Диего и Гонолулу. Я не смог бы быть более заурядным, даже если бы попытался. До тех пор, пока ты не начал делать мою жизнь сложной, то есть."Это была длинная речь для Джона. Он выдохнул, как будто рубил деревья.

Гидеон медленно кивнул. "Я верю тебе", - сказал он. "Скажи мне это, Джон. Как вы думаете, есть ли какая-либо связь между тем, что Маркс и Дельво просили меня сделать, и этими вещами, которые происходят со мной?"

"Я не знаю, о чем они просили тебя сделать, но я задавался тем же вопросом". Он указал на пудинг. "Эй, давай, ешь свое что бы это ни было".

Гидеон сделал небольшой жест нетерпения. "Это действительно так? Чего ты не знаешь? Трудно поверить, что организация может функционировать таким образом, когда правая рука не знает, что делает левая ".

"Док, мы должны действовать таким образом. Мы работаем, исходя из необходимости знать. Чем меньше людей знают о грязных вещах, тем лучше. У разведки не возникает проблем с выяснением того, что мы делаем, потому что мы не занимаемся грязными трюками и конфиденциальной информацией. Но они не говорят нам, что они делают, а мы не спрашиваем." Он сделал паузу. "В любом случае, мы не должны этого делать".

Это был намек, которого Гидеон ждал. "Ну, я все равно хотел бы тебе сказать. Все это безумие должно быть связано. Глупо относиться к этому как к куче несвязанных инцидентов ". Он ждал приглашения продолжать, но Джон просто посмотрел на него со слабой улыбкой. "Кроме того," продолжил Гидеон, "я не доверяю Марксу. Я действительно доверяю тебе ".

"О, вы можете доверять ему, - сказал Джон, - он просто, ну..."

"Ботаник. Джон, не скомпрометирую ли я тебя, рассказав об этом?"

"Да", - сказал Джон тихим, строгим голосом. Затем он улыбнулся, и затем улыбка превратилась в смех школьников, делящихся секретами.

Гидеон рассказал ему об интервью в Гейдельберге, краже носков и последующем собеседовании в прачечной базы. Джон слушал, расхаживая по комнате, не делая заметок и не задавая вопросов. "Ха", - сказал он наконец. "Как насчет этого?"

"Да ладно, Джон, не будь со мной загадочным. Все это должно быть взаимосвязано, не так ли?"

Полицейский вернулся к стулу и сел. "Вот чего я хотел бы: я был бы рад, если бы ты съел свой десерт, и если бы я мог, пожалуйста, быть полицейским, и я задавал вопросы, а ты на них отвечал. Понятно?"

Гидеон рассмеялся и снова поморщился. "Хорошо".

Он зачерпнул ложкой комок серого пудинга и отправил его в рот языком. "Боже мой, что это за дрянь? Это неразрешимо ".

"Что, пудинг или дело?"

Гидеон вспомнил, что нужно взять себя в руки, прежде чем рассмеяться. "Ну, Джон, это забавно".

Лау принял комплимент легким кивком. "Давайте пройдемся по нескольким вещам. Я предполагаю, что ни один из этих парней не был таким же, как те, что напали на тебя в Гейдельберге ".

"Правильно. Это были итальянцы".

"Ты хочешь сказать, что они говорили по-итальянски".

"Нет, они были итальянцами. Я не понимаю языка, но носитель языка..."

Лау поднял руку. "Ладно, я забыл. Мы уже проходили через это раньше. Ритмы речи и так далее."

"Правильно".

Лау склонил голову в притворном поражении. "Хорошо. А как насчет того, кто появился в конце, того, кто, по-видимому, спас тебя? Ты сказал береговому патрулю, что он выглядит знакомо. Был ли он одним из них?"

"Один из тех, что из Гейдельберга?" На мгновение Гидеон не был уверен. Мог ли он быть человеком с лицом хорька? Казалось, что человек на мосту двигался таким же сдержанным, мощным, опасным образом. Нет, морда хорька была более компактной, более свернутой.

"Я так не думаю", - сказал он. "Нет, определенно нет. На самом деле, я предположил, что он был из берегового патруля, но они сказали мне "нет ".

"Но он говорил как американец?"

"Да, он сделал - я думаю. На этот раз я не совсем уверен. В то время я не слишком хорошо концентрировался ".

"Док, если бы вы могли попытаться вспомнить, где вы его видели, это могло бы иметь большое значение".

"Ты говоришь мне. Я так много думал об этом, что больше не уверен, был ли он мне знаком. Джон, вернемся на минутку назад; почему ты думаешь, что один из этих ублюдков из Гейдельберга будет спасать мне жизнь сейчас?"

"Ну, мы действительно уверены, что он пытался вам помочь? В то время ты был довольно слаб, и ты не видел, чем это закончилось ".

Гидеон рассеянно проглотил языком еще один кусочек пудинга. "И все же, это не имело бы смысла ..."

"Нет, я тоже так не думаю. Я просто пытаюсь найти связь между двумя инцидентами ".

"Значит, ты думаешь, что оно есть?"

"Конечно, у меня нет сомнений. Такого рода вещи не случаются с людьми в реальной жизни. Один раз - это уже достаточно странно, но дважды - э-э-э, что-то происходит ".

"Боже, я рад слышать, как ты это говоришь. Я начал думать, что становлюсь параноиком ".

Вошла медсестра, чтобы забрать поднос Гидеона. "Я поздравляю шеф-повара", - сказал он. "Внушительный.

"Не будь умным. Доктор будет очень разочарован, когда я скажу ему, что ты съел не всю свою дрянь ".

"Как ты думаешь, Сью, я мог бы принести немного горячего чая?" Мне нужно что-нибудь, чтобы растворить эту гадость ".

"Конечно". Она повернулась к Джону. "Кофе?"

"Это было бы здорово. Спасибо."

"Джон", - сказал Гидеон, когда дверь закрылась, "меня в чем-нибудь подозревают? Своего рода вовлеченность в… все это? Наркотики или что-то в этом роде?"

"Послушайте, док, я сам не знаю, что происходит, поэтому я ничего не исключаю. Но я не думаю, что кто-то всерьез подозревает тебя в чем-либо. Меньше всего я".

"Спасибо тебе. Я ценю, что ты это говоришь ".

Чай и кофе были безмолвно принесены застенчивой симпатичной продавщицей конфет, которая быстро ушла, и двое мужчин несколько минут потягивали их в тишине. Гидеон чувствовал себя очень расслабленным, а чай действовал успокаивающе. Он пил и наблюдал за пылинками, плавающими в лучах яркого сицилийского солнца, которое наполняло больничную палату.

Вздрогнув, он понял, что задремал, и, подняв глаза, увидел улыбающегося ему полицейского, допившего кофе.

"Я знаю, что я не лучший в мире следователь, - сказал Джон, - но обычно я не усыпляю их".

"Мне жаль ..."

"Нет, ты выглядишь так, будто можешь это использовать. Если вы будете готовы к этому завтра, я бы хотел, чтобы вы посмотрели на несколько фотографий в офисе службы безопасности. Я зайду около одиннадцати".

"Картинки...?" Прежде чем он смог закончить мысль, Гидеон снова уснул. Его разбудили на ужин из тушеной курицы с овощами, он с аппетитом поел и крепко проспал до утра.

"НИЧЕГО, да?"

"Ничего особенного". Гидеон отодвинулся от стола, потер затылок и откинулся на спинку стула. Он целый час листал фотографии. "Откуда у тебя все эти персонажи?"

"Местные плохие парни", - сказал Джон. "Мафия, гангстеры, несколько других. Любой, о ком я подумал, мог бы стать хорошей ставкой ".

"Но ты на самом деле не думал, что они появятся".

"Нет".

Они сидели, тихие и немного подавленные, пальцы Джона мягко постукивали по столу. В дверях появился клерк и указал на него. "Телефон".

Когда он вернулся, он сказал: "У них есть машина".

"Кто? Какая машина?"

"Парни, которые устроили тебе засаду. Они нашли свою машину на дороге в Таормину, недалеко от Мангано ".

"Откуда они знают, что это та самая машина? Я не смог бы описать это береговому патрулю ".

"Нет, но они проанализировали краску, которую нашли на бампере, где вы его протаранили; она совпадает с краской на вашей машине. По этому поводу нет никаких сомнений ".

"Отлично. Что еще?"

"Не так уж много. По-видимому, он делал около сотни, съехал с дороги, взорвался и сгорел так сильно, что вы едва могли сказать, что это была машина. Они собрали достаточно информации, чтобы идентифицировать это как Lancia, которая была украдена из гаража в Катании в четверг, но на этом все. Кто-то все еще был в нем, но сгорел дотла. Карабинеры вылетели с экспертом, судебным патологоанатомом из Рима. Все, что он мог сказать, это то, что это определенно был человек. Он даже не мог с уверенностью сказать, был ли это мужчина или женщина. Там нет ничего, кроме нескольких костей ".

"Кости?" Гидеон внезапно был взволнован. "Черт возьми, Джон, мне все равно, в какой они форме, я мог бы сказать о них больше, чем это. Я должен их увидеть ".

"Поверь мне, ты не мог..."

"Джон, ты, кажется, решительно настроен забыть, что я по профессии физический антрополог". В ответ на снисходительную улыбку Джона он продолжил. "И чертовски хорошее".

"Расслабься, док, расслабься. Я видел этот материал. Несколько костей пальцев и прочее, все треснутое и обожженное. Вы могли бы положить их все в кофейную чашку, и все равно осталось бы место для чашки кофе ".

"Ты видел их? И ты мне не сказал? Я думал, они только что нашли это!"

"Нет, они нашли это в пятницу, на следующий день после засады".

"Ну, какого черта ты не сказал мне раньше?"

"Ты можешь успокоиться? До этого момента я не был уверен, что это та машина, которая мне нужна ".

"Да, но..."

"И вчера ты не выглядел так потрясающе. Упоминание об этом не показалось мне такой уж отличной идеей ".

"Конечно, но..."

"Привет, док!" Тон Джона изменился. Он начинал злиться. Гидеон закрыл рот на середине предложения и раздраженно откинулся на спинку стула.

Джон сердито посмотрел на него и ткнул в него указательным пальцем. "Знаешь, тебе не обязательно рассказывать все. Я полицейский. Все, чем ты являешься, - это паршивая жертва ". Затем его хмурый взгляд расплылся в веселых складках, когда он разразился своим внезапным детским смехом.

"Хорошо, - сказал Гидеон, - но я все равно хотел бы увидеть эти кости, мистер Коп, сэр".

"Так-то лучше. Они в полицейском управлении в Катании. Я подвезу тебя позже, если хочешь. Эй, как насчет того, чтобы перекусить? Я умираю с голоду".

Джон хотел сходить в кафетерий базы за гамбургерами, но Гидеон, воспользовавшись его ослабленным состоянием, уговорил его пойти в чистую, скромную маленькую тратторию в нескольких милях вниз по дороге. Там Джон заказал полноценный обед; Гидеон заказал суп и макароны со свежими сардинами и небольшим количеством сливочного масла.

"Ты знаешь", - сказал Джон, а затем ему пришлось остановиться, пока он прожевывал последний кусок тонкого, жесткого стейка пиццайола, который он заказал вопреки совету Гидеона и поглощал с явным удовольствием, - "Ты знаешь", - от глотка красного вина во рту пересохло, - "Ты знаешь, я не так уверен, что эти два нападения в конце концов связаны".

"Брось, Джон", - сказал Гидеон, - "ты сам сказал, что это было бы довольно диким совпадением, если бы две такие вещи просто произошли".

"Верно, но дикие совпадения действительно случаются. Ситуации слишком разные. В Гейдельберге на вас напали и обыскали двое парней, которые точно знали, что они искали. Здесь, на Сицилии, они пытались убить тебя на месте - ни больше, ни меньше ".

"Как ты можешь знать это наверняка? Откуда нам знать, что они тоже не искали это - что бы это ни было - и что мое убийство не было просто легким способом заполучить это?"

"Потому что они поставили машину у тебя на пути на скоростной дороге темной ночью. Были чертовски велики шансы, что они разнесут тебя и твою машину в клочья. Так что же они собирались искать? Э-э-э, они хотели твоей смерти ".

Гидеон угрюмо ковырнул в своей последней сардинке и отодвинул тарелку. "Я не знаю. В любом случае, это не имеет никакого смысла ".

Когда официант принес фрукты и сыр, Гидеон взял совсем немного Бель Пезе; его рот был не в состоянии справиться с яблоками или грушами. Джон потянулся за самым большим и красным яблоком и откусил от него мощными резцами.

Внезапно образ вернулся к Гидеону. "Эй! Парень на мосту. Я помню его! Я видел его в ресторане, в Aci Trezza! Он наблюдал за мной! Он ел яблоко!"

"Как он выглядел?" Джон был взволнован.

"Я не помню. Крепкий на вид. Он был с другим парнем. Но он ел яблоко - своим ртом".

"Какое яблоко?" крикнул Джон. "Что ты имеешь в виду, его ртом?" Кому какое дело до яблока?" Он наполовину привстал со своего стула.

"То, как он это ел, означает, что он был американцем".

"О Боже", - сказал Джон, откидываясь на спинку стула, его энтузиазм пропал. "Еще одна антропологическая теория". Он снова с оглушительным хрустом откусил от яблока.

"Нет, Джон, теперь послушай. "Ты только что откусил от этого, верно? Европейцы так не поступают, вы это знаете - особенно итальянцы. Они очищают его ножом, нарезают на маленькие кусочки и едят их вилкой ".

"О, да ладно, док".

Гидеон обвел взглядом переполненный маленький ресторан. "Посмотри вон туда, например". Через два столика от нас серьезный мужчина в очках и черном костюме хирургическим путем надрезал кожуру банана, готовясь удалить вилкой его содержимое. "Видишь?"

"Я знаю, я знаю; европейцы в основном едят фрукты таким образом, американцы в большинстве случаев нет. Док, в основном это не всегда. Это не совсем доказательство ".

Гидеон был немного задет. Это был первоклассный вывод, подумал он. "На данный момент нам не нужны доказательства; нам нужны некоторые подсказки. Не забывай, мне показалось, что он говорил как американец, когда кричал им, чтобы они бросили оружие ".

"Хорошо, допустим, ты прав. О чем это говорит нам, чего мы не знали раньше?"

"Черт возьми, я не знаю. Ты коп; я просто паршивая жертва. Разве ты не должен собрать все это воедино?"

"О-о-о, теперь я разозлил его. Все, что я имел в виду, это то, что я думал, у тебя есть какая-то теория на этот счет ".

Энергия Гидеона, казалось, внезапно иссякла. Его лодыжка начала пульсировать. Было бы хорошо лечь и поднять его ногу. Может быть, трех часов на свежем воздухе было достаточно для первого дня.

"Это не теория, Джон, - сказал он, - я не знаю, что это доказывает. Я думаю, ты прав; вероятно, это не важно ".

На некоторое время воцарилась тишина. Гидеон скатал немного сыра в шарик между большим и указательным пальцами. "Я думаю, может быть, мне следует вернуться в больницу".

"Хорошо, ты хочешь оставить кости до завтра? Или просто забыть о них?"

Кости. Он забыл. Его лодыжка перестала болеть, и к нему приливом вернулась энергия.

ВОСЕМЬ

В подвальной лаборатории полицейского управления в Катании они ждали за столом, накрытым большим листом мясной бумаги. Разговор Джона на пиджин-английском с дородным капитаном полиции был комичным и сбивчивым, а Гидеон смог лишь немного помочь со своим элементарным итальянским. Сначала капитан, щедро жестикулируя, отказал им во входе в лабораторию. Затем он сказал Джону, что они могут войти сейчас, но что они не могут увидеть останки. "Нет, нет, нет, нет, нет. Невозможно, синьор. Lei scherza!

В конце концов, без использования единого слова, но с помощью самой необычной серии жестов, которые Гидеон когда-либо видел - включая индивидуально поднятые брови, поджатые губы, наклоненную голову и чудесный аккомпанемент движений рук и перстов - ему удалось передать сообщение почти дословно: Ах, но я так и не понял! Если вы американцы, которых мы ожидали, тогда, конечно - конечно - вы можете их увидеть. Мои извинения; я такой глупый ".

Чуть позже худощавый смуглый полицейский принес им конверт из манильской бумаги на пластиковом подносе в стиле кафетерия. Джон расстегнул металлическую застежку. "Говорю тебе, ты не сможешь много извлечь из этого".

"Вы знаете, я антрополог".

"Так ты продолжаешь говорить мне". Он осторожно вытряхнул содержимое на разделочную бумагу.

Это было правдой, подумал Гидеон; они не выглядели как нечто особенное. Семь или восемь осколков, пепельных и обесцвеченных огнем, среди них ни одной целой кости… Верхний конец правой большеберцовой кости - у взрослого человека, это видно по соединению эпифиза со стержнем; это было одно из последних сращений длинной кости, которое произошло ... Фрагмент нижней челюсти с двумя зубами на месте - с маленькой стороны - возможно, Марко…Несколько осколков лопатки, слишком обожженных, чтобы что-то сказать ему…Кусок затылочной кости…И несколько деревянных щепок, которые "эксперт" из Рима, очевидно, принял за кость.

"Джон, могу я одолжить немного бумаги и ручку? И как вы думаете, вы могли бы посмотреть, есть ли в этом месте пара штангенциркулей или линейка, в любом случае? И если бы вы могли раздобыть чашечку кофе, это было бы здорово ".

Джон улыбался своей улыбкой с прищуренными глазами.

"Что тут смешного?" - Спросил Гидеон.

"Ты есть. Ты просто внезапно стал похож на профессора. Ты действительно выглядишь так, будто находишься в своей стихии. Все, что вам нужно, это увеличительное стекло, трубка Шерлока Холмса и белый халат ".

"Отличная идея. Увеличительное стекло было бы очень полезно, спасибо." Он ухмыльнулся. "Оставь трубку и пальто".

Когда он ушел, Гидеон понял, насколько прав был Джон. Он был в своей стихии. Сидеть перед кучей костей и играть в детектива, терпеливо раскрывая их секреты один за другим; не было ничего более увлекательного, ничего более удовлетворяющего, ничего, чем он предпочел бы заниматься. По крайней мере, этого не было уже два года. Дрожь медленно пробежала по его спине. С каким удовольствием он делился с Норой своими небольшими остеологическими выводами, которые он сделал. Она забирала его в лабораторию, и он повторял их вместе с ней, шаг за шагом. ("Я был действительно озадачен, пока не заметил, что трещина в левой теменной кости частично зажила. Это не вызывало сомнений в двух вещах: что удар по голове был нанесен, когда он был еще жив, и что он прожил не более трех или четырех недель. Поэтому...")

И она бы охала и ахала.

Когда она умерла, он был близок к самоубийству, и это был единственный раз в его жизни, когда он когда-либо думал об этом. Он не знал, как вообще сможет жить без нее. Каким-то образом он это сделал, но даже сейчас он не позволял себе думать о ней, за исключением тех случаев, когда он иногда просыпался ночью и видел сны, возвращаясь назад…

Так что же он делал сейчас, подперев подбородок руками, поставив локти на стол, уставившись остекленевшим взглядом в никуда? Нужно было кое-что сделать. Он потянулся к нижней челюсти и сдул с нее слой порошкообразного пепла. Это был левый задний угол челюсти, где восходящая ветвь соединяется с базилярным сегментом. Он слегка провел по нему указательным пальцем. Нет, это был не Марко. Лицо, которое прикрывало эту челюсть, было более мускулистым. Это можно было определить по грубым выступам, к которым была прикреплена мощная жевательная мышца. Это точно был самец; слишком грубый для женщины.

Он дотронулся до фрагмента затылочного бугра; да, толстый, приподнятый верхний затылочный гребень, свидетельство массивной трапециевидной мышцы. У этого человека была тяжелая челюсть, толстая шея и широкие плечи. Это был не Марко, и это был тоже не тот, с итонским акцентом; он был слишком худым. Тогда это, должно быть, другой, тот, кто собирался застрелить его. Он был мускулистым и ширококостным… Нет, это тоже было неправильно. Эти кости были крепкими и объемными, но не большими. На самом деле, челюстная кость была определенно маленькой.

Более того ... он посмотрел на это еще раз, чтобы убедиться ... да, он был прав! Это был не европеец, это был монголоид. Несмотря на то, что большая часть угла обвалилась в огне, вы могли видеть, где у него были признаки широкого распространения под нижнечелюстным углом. Это было типично для монголоидных черепов; это была одна из особенностей, которая придавала восточному лицу его широкий, плоский вид. Признаки мощной мускулатуры также подтверждали монголоидную гипотезу. Вспышка была произнесена недостаточно для американского индейца, но сильнее, чем можно было ожидать от китайца. Скорее всего, японцы.

Пока все хорошо. Теперь зубы. Два из них все еще были на месте: второй и третий коренные зубы. Третий коренной зуб прорезался идеально и полностью, что не всегда бывает с зубом мудрости, и это еще одно доказательство того, что человек был взрослым. На них, казалось, были какие-то признаки неодинакового износа, которые могли бы помочь ему точно определить возраст, но огонь потрескал их обоих и затруднил определение… Черт, где был Джон с этим увеличительным стеклом?

Он нетерпеливо оглянулся через плечо на дверной проем и сильно вздрогнул, когда увидел Джона, стоящего всего в двух или трех футах позади него.

"Фух, Джон! Не делай этого! Как долго ты там стоишь?"

"Ты был так глубоко погружен в свои мысли, что я не хотел прерывать". Джон поставил на стол два бумажных кофейных стаканчика. Его собственный был уже пуст; должно быть, он выпил его во время просмотра. "С отличным итальянским кофе, который они варят здесь, я не знаю, почему кто-то пьет этот паршивый растворимый, но это все, что здесь есть. Вот увеличительное стекло. Ты все еще хочешь штангенциркули? До сих пор я не был в состоянии понять язык жестов для них ".

"Нет, правитель был бы прекрасен".

"Хорошо, вернусь через минуту".

Гидеон сделал глоток кофе, не почувствовав вкуса, и подставил нижнюю челюсть под стакан. Да, он был прав. Острия второго коренного зуба были определенно изношены.

На третьем коренном зубе было обнаружено меньшее истирание - просто небольшое истирание кончиков выступов и краев зубов. Конечно, было невозможно сделать надежную оценку возраста на основе износа зубов, если вы не знали, какую пищу обычно употребляли. Диета может изменить мир к лучшему. Относительный износ разных зубов, однако, предоставил некоторую полезную информацию.

Его образованный глаз изучил два зуба. Второй коренной зуб был примерно в два раза более изношен, чем третий. Теперь, предположим, что второй моляр прорезался в двенадцать, а третий, скажем, в двадцать (здесь на первый план выходят простые догадки, время прорезывания третьего моляра, как известно, варьируется), затем - предположим, что зубы изнашивались с одинаковой скоростью с тех пор, как они появились - в каком возрасте был бы человек, когда второй моляр жевал в два раза дольше первого и, следовательно, был в два раза более изношенным?

Это было похоже на загадку из воскресной газеты. Он сделал еще глоток кофе, попробовал этот и поморщился. Затем он составил простую матрицу на одном из листов бумаги, которые Джон аккуратно вырвал из своего блокнота, и заполнил ее.

Двадцать восемь. В двадцать восемь лет второй коренной зуб жевался бы шестнадцать лет, третий - восемь. Но двадцать восемь лет казались молодыми для этих костей. Что, если третий коренной зуб прорезался поздно, в двадцать пять? Тогда ему было бы ... тридцать восемь, и в это время второй коренной зуб стачивался бы двадцать шесть лет, а третий - тринадцать. Тридцать восемь выглядели примерно так, как нужно для этих останков. Он не был уверен, откуда ему это известно, но он давно научился доверять своим инстинктам, когда дело касалось кости. В любом случае, это были не инстинкты; это были интуитивные реакции на подсознательные, но хорошо выученные сигналы. Да, он бы поставил на тридцать восемь, плюс-минус пару лет.

Чему же тогда он научился до сих пор? Он знал, что в конверте то, что осталось от мужчины, лет тридцати восьми, невысокого и мускулистого, восточного типа, и определенно не одного из нападавших - по крайней мере, такого, которого он видел. Кто же это был тогда? Что он делал в машине?

Внезапно осознав, что он напряженно наклонился вперед в абсолютной концентрации в течение пятнадцати минут, он откинулся на спинку стула и допил остатки кофе, удовлетворенный и сознающий, что ему это очень нравится. Он снова поднял нижнюю челюсть. Было что-то еще в схеме изнашивания зубов, что-то, что заставило задуматься…

Джон вернулся с металлической линейкой. "Эй..." Гидеон поднял руку, и Джон послушно остановился, пригвожденный к полу.

Его беспокоил второй коренной зуб - странно изъеденное, вогнутое углубление на переднебуккальном крае. Он уже видел нечто подобное раньше; где это было?

С поразительной ясностью это вернулось к нему. Это был один из величайших триумфов его выпускных лет в Висконсине. Он и великий, нарочито эксцентричный профессор Кэмпбелл находились в лаборатории, изучая череп и нижнюю челюсть, которые были вспаханы фермером, а затем переданы полицией Мэдисона в лабораторию физической антропологии университета для помощи в идентификации. Это было обычным явлением. Обычно такие кости оказывались остатками индейских захоронений многовековой давности, но это было не так.

Они уже идентифицировали череп как череп кавказца лет пятидесяти, похороненного между десятью и тридцатью годами ранее. Профессор Кэмпбелл попыхивал своей трубкой, громко жуя черенок, его густые, тщательно расчесанные брови высоко изогнулись. Он бормотал себе под нос о замечательных углублениях в форме блюдца в первом и втором коренных зубах. "Хм, - сказал он (пуфф), - хм. Что ты думаешь, Оливер? Что бы это могло быть (пуфф-пуфф), что могло это сделать? Хм?"

Гидеон, аспирант второго года обучения, сидел, застенчивый и почтительный, ожидая, когда великий человек ответит на его собственный вопрос.

"Просто не знаю", - сказал профессор Кэмпбелл сквозь завесу ароматного дыма. "Что могло это сделать? Никогда не видел этого раньше ". Знаменитые брови нахмурились в знак поражения.

Гидеон прочистил горло. "Сэр, - сказал он, - может быть, это из трубки? Поможет ли курение трубки в течение, возможно, десятилетий?"

Профессор был в восторге. Он вскрикнул, поднял свое массивное тело со стула и, ковыляя к своему столу, порылся в ящиках, пока не нашел стоматологическое зеркало. Вместе они исследовали его собственные правые нижние коренные зубы. Гидеон был смущен и восхищен близостью, и они быстро нашли это: то же самое углубление в том же месте.

"Оливер, - сказал профессор, - это великолепно, великолепно!"

Спустя почти двадцать лет Гидеон все еще мог купаться в лучах славы. Это было даже немного больше. "Профессор, - сказал он, осмелев от успеха, - как вы думаете, мы могли бы выдвинуть гипотезу, что он был правшой?" Разве большинство курильщиков трубки не держат свои трубки в доминирующих руках? И не надо..."

"Конечно! Превосходно! Люди, которые держат свои трубки в правых руках, обычно вставляют их в правую часть рта. Замечательно! Полиция никогда этого не поймет. Определять принадлежность к руке по нижней челюсти! Они будут говорить об этом годами!"

Гидеон проверил в тот же день выборку из пятидесяти курильщиков трубки в Стерлинг-холле (курение трубок было обязательным для серьезных аспирантов в 1963 году) и обнаружил, что сорок четыре из них обычно засовывают трубки в рот с той стороны, с которой они держали их в руках, и что сорок обычно держали их в доминирующих руках. Несколько месяцев спустя, когда полиция определенно установила личность останков - жертвы массового убийства в 1940-х годах, - было подтверждено, что он курил трубку и был правшой.

И вот это было снова, то же самое углубление во втором коренном зубе. Мужчина курил трубку, и, по всей вероятности, он был левшой. Теперь-

"Э-э, док, - сказал Джон, - вы не возражаете, если я посмотрю?"

"Конечно, нет", - сказал Гидеон.

"Не могли бы вы объяснить мне по ходу дела? То есть, если бы я мог это понять?" Он был немного застенчив; Гидеон был тронут.

"Конечно", - сказал он. "На самом деле, это не сложно. Что я собираюсь сделать, так это оценить высоту ".

"Вы можете сказать, какого роста был парень по этим?"

"Я могу сделать грубое предположение".

"Я тоже могу, но это не делает это правильным". Джон сказал это агрессивно, вызывающе, но Гидеон начинал понимать его стиль. Через секунду он бы разразился смехом.

Он сделал, и Гидеон тоже рассмеялся. "Ну, в этом разница между профессором и полицейским", - сказал Гидеон. Послушайте, это довольно сомнительно, но с этого можно начать. Это большеберцовая кость, во всяком случае, ее ближайшая часть. Это кость твоей ноги, от колена ниже. Это единственная из всех этих фигур, которую мы можем использовать для оценки высоты. Вы можете сделать это только с помощью длинных костей. Идея достаточно проста; у людей с длинными большеберцовыми костями обычно длинные бедра - бедренные кости, а если у них длинные бедренные кости, то у них, вероятно, длинные позвоночные столбы и так далее. Те же отношения справедливы для невысоких людей. Итак, если вы можете измерить одну из длинных костей, вы можете спроецировать остальные, а также общий рост.

"Но не у всех высоких людей длинные ноги". В голосе Джона звучал неподдельный интерес, как у одного из студентов-антропологов Гидеона.

"Верно, только большинство так и делает. Если бы у меня здесь была сотня голеней, я был бы уверен в оценке среднего общего роста. Несколько высоких с короткими ногами уравновесили бы нескольких коротышек с длинными ногами. Но только с одним, откуда мне знать, что у меня нет одного из чудаков? Я не верю, но шансы на моей стороне ".

"Достаточно справедливо".

"Хорошо. Мы можем немного сократить расчеты. Если я правильно помню, мы можем получить приблизительную общую высоту большеберцовой кости, умножив длину большеберцовой кости на десять, разделив пополам и отняв около пяти процентов. Чем выше человек, тем менее надежным он становится, но я думаю, что этот парень невысокий. В любом случае, давайте измерим это ".

Джон сидел, по-детски сосредоточившись на осколке в руке Гидеона. Когда Гидеон долгое время ничего не предпринимал, он, наконец, спросил: "В чем дело?"

"У тебя есть правитель".

Джон радостно хихикнул и передал его. Гидеон понял, что Джон Лау начинает ему очень нравиться.

Фрагмент большеберцовой кости был длиной 113 миллиметров. "Хорошо", - сказал Гидеон, - "время для большого скачка веры. Я предполагаю, что здесь у нас около трети всей кости - вы можете определить это по подколенной линии, этому выступу на спине. Это составило бы общую длину… 339 миллиметров, скажем, 340."

Он набросал несколько цифр на листе бумаги. "Общая высота 1615 миллиметров", - сказал он. Еще заметки. "Примерно без пяти четыре".

"Все, что вам нужно сделать, это знать формулу? И это все, что нужно для этого?"

"Это то, что Ватсон всегда говорил Холмсу ... после свершившегося факта".

"За исключением того, что Шерлок Холмс всегда был прав". Увлеченный студент уступал место скептически настроенному полицейскому. "Без обид, док, но вы, несомненно, сделали там много непроверяемых предположений. Может быть, с ними все в порядке, когда вы измеряете неандертальцев возрастом в десять тысяч лет. Кто мог бы доказать, что вы были правы или неправы? Но этот материал никогда не подтвердился бы в суде ".

Джон был совершенно прав, Гидеон знал. У него часто возникали похожие мысли о доисторических находках. Но он также каким-то образом знал, что его оценка была точной. "Возможно, я ошибся на дюйм или два, но не более. Вы можете на это рассчитывать." Раздраженно добавил он, "И неандертальцам намного ближе к пятидесяти тысячам лет, чем к десяти".

"Ладно, док, ты эксперт. Только я все еще не убежден. Но что ты предлагаешь? Что это тот самый малыш, Марко?"

"Марко?" Гидеон забыл, что Джон не был в курсе остальных его открытий. "Нет, это не Марко. Марко было около двадцати. Этому было почти сорок. И японский. И сложен как борец, скажем, 145 фунтов."

Все это было изложено гораздо более уверенно, чем того требовали данные, но сильный фронт казался уместным. Затем переворот:

"И, если это вас интересует, он был левшой и курил трубку".

Эффект был больше, чем Гидеон надеялся. У Джона отвисла челюсть, и он действительно заикнулся. "Ты говоришь мне, что знаешь все это из ... каких-то ... костей черепа и ... куска кости ноги? У тебя нет никаких костей руки - никаких, никаких костей предплечья! Откуда ты можешь знать, что он левша?" Джон рубил воздух обеими руками, его причудливый нрав был на подъеме.

"Осторожно, Джон. Я не разыгрываю тебя ".

Медленно, просто Гидеон начал объяснять свои выводы. Однако Джон был вспыльчивым и ворчливым, оспаривая каждый пункт. У Гидеона не было на это сил. Через несколько минут его энтузиазм иссяк. "К черту все это, Джон; мне наплевать, купишься ты на это или нет. Реши все это сам. Послушайте, не могли бы мы вернуться? Я действительно выбит из колеи ". Он мог чувствовать, как разорванные мышцы на его щеке обвисли, сбивая его речь. Его лодыжка снова начала пульсировать, и казалось, что она сильно распухла.

"Отлично", - сказал Джон таким тоном, как будто ему тоже было наплевать. "Если ты не против, мы заедем в офис службы безопасности по пути, чтобы посмотреть, не поступило ли чего-нибудь нового".

Гидеон не ответил. Это был не вопрос.

В машине он дулся большую часть пути. Джон был молчаливым и беспокойным. Когда они приблизились к базе, Джон внезапно сказал: "Послушайте, док, я знаю, что вы много чего знаете о боунсе. Если бы это был какой-нибудь старый ископаемый скелет, я бы с вами не спорил. Что я знаю? Но я не могу просто слепо принять то, что ты мне говоришь. Что я должен указать в своем отчете? ‘Профессор посмотрел на обгоревший кусок челюстной кости и опознал жертву как японца ростом пять футов четыре дюйма с родинкой на левом ухе и прыщом на заднице’?"

Глаза Гидеона были закрыты. Он открыл их. "Пять-четыре был неправ", - медленно произнес он. "Эта формула была для мужчин-европеоидов. Этот парень был монголоидом - у него была бы меньшая длина ног по сравнению с общим размером тела. Это значит, что я недооценил. Ему, наверное, около пяти футов пяти дюймов. И измените его вес на сто пятьдесят."

"Давай, док!"

"Джон, не беспокойся об этом, ладно? Я просто разговариваю сам с собой. Верьте во что хотите".

Некоторое время он снова молчал, немного подремывая в лучах послеполуденного солнца. Затем, после того, как лучезарно улыбающиеся итальянские охранники помахали им рукой, пропуская через ворота базы, он сказал: "Джон, я хочу попросить тебя об одолжении. Больше никто не называет меня Док. Никто никогда не называл меня Док. Никто никого не называет доком. Меня зовут Гидеон."

Джон загорелся. "Ладно, ты в деле, Гид".

" Гид? О Боже, пожалуйста. Если нам придется выбирать между Гидом и Доком, я выберу Дока." Он покачал головой. "Гид! Иисус Христос!"

"Какая примадонна", - сказал Джон. Они оба рассмеялись, радуясь, что снова стали друзьями.

"Если мне придется выбирать между Доком и Гидеоном, я остановлюсь на Доке. Требуется меньше времени, чтобы сказать ".

"Да будет так", - сказал Гидеон. "Я смирился".

В офисе службы безопасности Джон оставил Гидеона в машине, а сам направился в белое каркасное здание. Мгновение спустя он вернулся и наклонился к окну Гидеона.

"Ничего нового. Тебе звонят из Гейдельберга. Не хочешь зайти и перезвонить?"

"Heidelberg? Черт возьми, я забыл! " Доктор Руфус позвонил ему за два дня до этого, полный отеческой заботы и заверений. Гидеон не должен был беспокоиться о лекциях в Гейдельберге на той неделе; когда до них дошли новости о "несчастном случае" с Гидеоном, они заключили контракт с немецким профессором из Гейдельбергского университета, чтобы он проводил их через переводчика. "Не совсем Оливер эклат, - сказал доктор Руфус, - но адекватный".

Что касается лекций на следующей неделе в Мадриде, они также позаботятся об этом, если необходимо. Гидеон должен был сосредоточиться только на выздоровлении в своем собственном темпе.

Гидеон, однако, не собирался провести следующие пару недель на больничной койке. Вложив в свой голос ту малость бодрости, которая у него была, он сказал доктору Руфусу, что будет готов вылететь в Мадрид к следующим выходным, но что он позвонит через день или два, чтобы подтвердить. Потом он совсем забыл об этом.

Джон передал послание Гидеону. Прикрепленная к нему маршрутная квитанция показывала, что звонок поступил в Образовательный центр вчера. Сообщение было отправлено в больницу, а затем в службу безопасности. Оно было от Эрика Боззини, а не от доктора Руфуса, и в нем говорилось: "Пожалуйста, перезвоните. Побуждение." На мгновение он не мог вспомнить Эрика Боззини. Когда он это сделал, он задался вопросом, почему непринужденный калифорниец должен звонить ему - с импульсом. Призыв, не меньше.

Даже используя свою трость, ему нужна была поддерживающая рука Джона, чтобы выйти из машины, подняться по трем ступенькам и войти в офис.

"Боже мой, я чувствую себя так, словно мне сто лет", - пробормотал он, падая в кресло за обшарпанным деревянным столом с телефоном на нем.

Джон пошел поговорить с персоналом береговой охраны, пока Гидеон звонил. К его удивлению, он дозвонился с первой попытки.

"Привет, Эрик, это Гидеон Оливер".

"Эй, Гид!" - крикнул Эрик. Гидеон поднял глаза к потолку, но ничего не сказал. "Что ты на это скажешь, чувак? Эй, чувак, что происходит? С тобой произошел несчастный случай, да? Теперь ты в порядке?"

"Да, Эрик, я в порядке. В чем дело?"

"Ты знаешь, я был в Sig в пятницу", - сказал Эрик. "Пытался увидеться с тобой, но они сказали, что посетителей нет".

"Сейчас мне намного лучше. В чем дело?"

"Руф сказал уточнить у тебя, собираешься ли ты выступать в Испании". Гидеон чуть не рассмеялся. Эрик был отстранен еще больше, чем когда-либо.

"Конечно, Эрик. Мне жаль, что я не смог перезвонить раньше ".

"Фантастика, чувак. Мы предполагали, что ты это скажешь. Типа, шоу должно продолжаться, верно? Ну, я работал над вашей логистикой - не знаю, знали ли вы, что Синди Порецки пришлось вернуться в Штаты, поэтому меня назначили исполняющим обязанности директора по логистике?"

"Ага", - сказал Гидеон, хотя он понятия не имел, о чем говорил Эрик. Он начал сожалеть, что не подождал до завтра, чтобы перезвонить.

"Итак, я работал над вашей логистикой. Хотите верьте, хотите нет, но самый простой способ добраться из Сицилии в Испанию - это вылететь обратно в Германию и без пересадок добраться из Рейн-Майна в Торрехон. Итак..."

"Подождите, я начинаю путаться. Я думал, что еду в Мадрид. Где Торрехон?"

"Торрехон - это название базы, на которую ты направляешься. В двадцати милях от Мадрида. Классное место. Фантастические цыпочки". Удивительно, подумал Гидеон; должно быть, он позаимствовал свой словарный запас из фильмов 1950-х годов.

"Да, чувак", - сказал Эрик с ухмылкой, которую Гидеон мог почувствовать по проводам. "Получи столько испанских киск, сколько захочешь".

Перенеси это на фильмы 1970-х, подумал Гидеон. "Прекрасно", - сказал он. "Что мне делать?"

"Что ж, если вы сможете вылететь завтра, мы получили для вас специальное разрешение на военный перелет из Зига в Рейн-Майн. Тогда приезжай в Гейдельберг на пару дней - мы забронировали для тебя номер в отеле Patrick Henry. Затем в воскресенье вы вылетаете коммерческим рейсом из Франкфурта в Мадрид. Автобус ВВС отправится в Торрехон через час после того, как вы прибудете туда, и мы уже разместили вас в штаб-квартире ".

Гидеон был впечатлен вопреки себе. "Это действительно помогло, Эрик, спасибо. Я даже не думал о том, как я туда попаду ".

"Мы здесь действовали сообща, чувак. Служение - это наш девиз, верно? Послушайте, я слышал, Джон Лау из NSD что-то замышляет. Можете ли вы соединиться с ним?"

Гидеон улыбнулся. "Я верю в это".

"Хорошо, свяжись с ним и позволь ему устроить так, чтобы ты вернулась с ним. Это сэкономит вам кучу бумажной волокиты ".

"Будет сделано, Эрик. Еще раз спасибо ".

"Успокойся, чувак. Увидимся в Гейдельберге".

Гидеон повесил трубку и, развернувшись на стуле, увидел Джона, сидящего на краю стола посреди группы людей из береговой охраны, которые смотрели на него со странно расчетливым выражением. Не спрашивая, Джон взял лист бумаги, какой-то бланк, из рук человека, сидящего за столом, и подошел к Гидеону, не меняя выражения лица. Он молча протянул бланк.

Это вызвало у Гидеона нервозное чувство вины. "Что это, Джон? В чем дело?"

"Прочти это". Гидеон наполовину ожидал, что он швырнет в него газету, но тот осторожно положил ее на стол.

Форма была незнакомой. Гидеон поерзал на стуле, чтобы облегчить боль в лодыжке. "Это заявление о пропаже человека?"

Джон кивнул, все еще наблюдая за ним с тем странным выражением. "Один из работников кафетерия на базе. Пропал без вести с прошлой пятницы ".

"Джон, я не собираюсь валять дурака. Не могли бы вы рассказать мне, что происходит, пожалуйста?"

"Прочти эту часть". Он провел указательным пальцем на треть страницы вниз. "Прочти это вслух".

Гидеона раздражала эта игра. Он прочитал это про себя: Имя Кеннет Ито; Рост 5футов5 дюймов, Вес 148…В этот момент он не смог удержаться от крика. "Азиатская раса! Это тот самый парень!" При менее мрачных обстоятельствах он бы завопил от триумфа.

Джон кивнул. "Это он", - сказал он почти комично уважительным тоном. "Береговой патруль сказал мне, что он работал в ночную смену и поехал домой по дороге на свалку. Они, должно быть, убили его, посадили в машину, а затем сожгли ее. Чтобы полиция подумала, что водитель все еще в нем, и не стала утруждать себя его поисками." Он покачал головой. "Черт возьми, док, это действительно что-то".

Гидеон читать дальше: 38 лет; Левша. Все догадки были верны, удивительно верны. "Это раздел отличительных характеристик", - сказал он. "Они забыли сказать, что он курил трубку".

Джон повернулся и позвал береговой патруль. "Эй, ты не знаешь, этот парень курил трубку?"

Один из них крикнул в ответ: "Верно, я забыл. У него во рту всегда была металлическая трубка, одна из тех, для работы с воздушным охлаждением! Эй, как, черт возьми, ты узнал?"

Джон повернулся обратно к Гидеону. "Это действительно что-то", - снова сказал он. "Я никогда не видел ничего подобного. Я должен перед вами извиниться ". Он покачал головой. "Я с трудом могу в это поверить. Из тех маленьких кусочков кости. Док, откуда вы знаете, что он курил? Как вы можете сказать, что он был левшой?"

Гидеон улыбнулся. "Вы знаете мои методы, Ватсон".

"Нет, серьезно".

"О нет", - сказал Гидеон. "Я пытался объяснить это однажды раньше, и ты не доставил мне ничего, кроме неприятностей. Я думаю, что просто припасу несколько трюков в рукаве ".

"Эй, не будь таким". Джон внезапно улыбнулся. "В любом случае, ты был на два фунта меньше его веса".

Гидеон нахмурился. "Хм, - сказал он, - это невозможно. Он притворился, что озабоченно изучает бланк. "Ах, вот, - сказал он с притворным облегчением, - это все объясняет. У него были редеющие волосы. Когда я сказал сто пятьдесят, я предполагал, что у него была густая шевелюра. Я никак не мог сказать иначе. Добавь пару фунтов на волосы, и ты получишь сто сорок восемь." Он передал бланк Джону.

Ошарашенное выражение лица Джона было самой восхитительной вещью, которую Гидеон видел за весь день. "Неужели волосы так много весят? Док, вы издеваетесь надо мной?"

"Стал бы я тебя разыгрывать?" Гидеон сказал.

ДЕВЯТЬ

Поездка в Гейдельберг прошла гладко и легко. Они покинули Сигонеллу в 11:00 утра; в 5:00 Джон вернулся в свой офис, а Гидеон был в вестибюле общежития для холостых офицеров, пытаясь связаться с Томом Марксом по телефону. У него было к нему довольно много вопросов, и Джон посоветовал ему пойти дальше и задать их, хотя он сомневался, что получит какие-либо ответы.

Фрау Штеттен сообщила ему, что мистера Маркса не было на месте. Возможно, доктор Оливер мог бы прийти на следующий день? Гидеон сказал, что на следующий день была суббота. Был ли мистер Маркс в своем офисе по субботам?

"Мы работаем, когда должны", - прозвучал высокомерный тевтонский ответ, и в голове Гидеона вспыхнул образ кованого железа Arbeit macht frei, которым когда-то встречали новоприбывших в Дахау. "Мы скажем, в девять часов, да?"

"Отлично", - сказал Гидеон. "Большое вам спасибо". Про себя он добавил: "Хайль Гитлер".

Он повесил трубку и стоял, хмурясь на себя за то, что был подвержен такому беспочвенному, стереотипному мышлению, когда он осознал, что Джанет

Парень, тепло улыбающийся и выглядящий высоким, чистым и симпатичным, наблюдал за ним в течение некоторого времени.

"Прости, я не хотела тебя будить", - сказала она. "Ты выглядишь как первый в мире рассеянный профессор".

Слова, которые так часто произносила Нора, заставили его сердце перевернуться, и пока он бессмысленно пытался что-то сказать, его еще больше взволновал мягкий свет, который внезапно озарил ее лицо. Никто не смотрел на него так уже очень долгое время. На иррациональный миг показалось, что Нора снова вернулась, что прошлое каким-то образом изменилось, что время повернулось вспять.

Она протянула руку к его щеке и остановилась кончиками пальцев в нескольких дюймах от нее.

"Ты действительно прошел через это, не так ли?" - сказала она с чем-то в голосе, чего не было на званом ужине неделю назад.

До Гидеона наконец дошло, что она реагирует на его лицо. Он забыл, насколько оно было повреждено. "Это ничего не значило", - глупо сказал он, наблюдая за ней.

Джанет опустила руку обратно к своему боку. "Ничего?" она сказала. "Ты определенно выглядишь как ад".

"Так мне говорили люди. Но это далеко не так плохо, как кажется ". Его голос звучал в его ушах соответственно спокойно, но его сердце учащенно билось. Первые несколько месяцев после смерти Норы, конечно, он всегда видел ее на улице или в кампусе, или садящейся в автобус. Но этого не происходило по крайней мере год.

"Я очень надеюсь, что нет", - сказала она. "Я вижу, ты пользуешься тростью".

"Только еще на день или два. На самом деле, со мной все в порядке ". Он сделал паузу и прочистил горло. Просить о свидании было тем, что в тридцать восемь лет давалось ему не легче, чем в восемнадцать, и ему пришлось опустить глаза, чтобы сделать это. "Я полагаю, ты не занят сегодня на ужине?"

Она рассмеялась. "Большое спасибо".

Гидеон сначала был сбит с толку. Затем он тоже рассмеялся. "Я имею в виду, я не думаю, что ты свободен сегодня вечером? Я подумал, что мы могли бы поужинать вместе."

"Звучит заманчиво", - сказала она.

"Прекрасно. Где мне тебя взять?" Он немного отступил назад, боясь, что она услышит, как колотится его сердце.

"Понимаешь меня? Я живу здесь".

"Ты живешь в БОКЕ?"

"Конечно. Почему бы и нет? Самое дешевое место в городе и раковина в каждой комнате. Я в Двадцать первом. Приходи через час".

Гейдельберг - один из немногих немецких городов, который ни разу не бомбили во время Второй мировой войны. В результате здесь царит атмосфера Старого Света, более аутентичная и повсеместная, чем в большинстве других древних городов Германии. В Старом городе, во дворце в стиле барокко, находится музей Курпфальцихов. В свой первый день в Гейдельберге Гидеон отправился туда, чтобы посмотреть на выставку Homo erectus heidelbergensis, знаменитой челюстной кости возрастом 360 000 лет, которая потрясла научный мир семьдесят лет назад. Он был разочарован, увидев, что на витрине был только гипсовый слепок с кости, но был рад обнаружить элегантный ресторан, расположенный в одном из углов внутреннего двора. Тогда он там не ел, но отметил это место как место, куда можно прийти в другой раз. Именно сюда он забрал Джанет.

За стейками из телятины со сливочным соусом в сопровождении превосходного "Бейлштайнер Мозель" она задумчиво, почти нежно, выслушала его описание нападения на Сицилии. Наслаждаясь ее вниманием, он постарался вызвать в рассказе как можно больше сочувствия, затем вздохнул и откинулся на спинку стула с соответствующим благородным выражением на избитом лице.

"Но почему они это сделали?" Спросила Джанет. "О чем это было?"

Гидеон был близок к тому, чтобы раскрыть свою причастность к NSD, но передумал. Чем меньше она знала, тем лучше для нее. Боже мой, подумал он; принцип необходимости знать. Он начинал думать, как они. "Полиция понятия не имеет", - сказал он. "Они считают, что это было делом рук мафии, что меня приняли за кого-то другого".

"Ты в это веришь? Это не похоже на мафию ".

Он внезапно насторожился. "Что ты имеешь в виду?"

Она пожала плечами и протянула свой бокал. Он заполнил его. "Джанет, - сказал он, - что на самом деле случилось с теми двумя другими посетителями?"

"Ты думаешь, здесь есть связь?" Она сделала глоток, а затем деликатно слизнула фруктовое вино с губ.

Гидеон с усилием сосредоточился на разговоре. "Ну, - сказал он, - такого рода вещи случаются с обычным преподавательским составом?"

"Нет", - сказала Джанет. "Это странно, теперь, когда ты упомянул об этом. Насколько я знаю, ни один профессор USOC никогда не был здесь убит или даже серьезно ранен, за исключением того другого парня, а теперь и тебя ".

"А как насчет того парня по экономике, о котором вы с Эриком говорили на прошлой неделе?"

"О, Пит?" Она поискала его фамилию. "Пит Бергер? Я не так уж хорошо его знал. Никто не сделал. Он был своего рода странной птицей; неуклюжий, застенчивый, с ним было трудно разговаривать, он никогда особо не общался. Я знаю, что у него была плохая репутация из-за пропусков занятий, и доктор Руфус подумывал о его увольнении. Но он никогда не пострадал, насколько я знаю. Он просто исчез навсегда в один прекрасный день и больше никогда не появлялся… О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Да, это необычно, не так ли?"

"Да, не так ли? Где он был, когда исчез?"

"Где-то на севере. Я думаю, в Бремерхафене. Я хотел бы рассказать тебе больше ".

"А как насчет другого?"

"Парень, которого убили? Я никогда не встречал его. Я только что слышал, что его машина съехала с дороги в Италии ".

Они помолчали, пока официант приносил им по чашке кофе.

"Джанет", - сказал Гидеон, размешивая немного сахара в крепком, ароматном напитке, - "когда ты рассказывала мне об этом на прошлой неделе за ужином, Эрик пытался заставить тебя замолчать, помнишь? Почему он это сделал?"

Он изучал ее лицо. Она посмотрела на него открытыми, невинными глазами. Прекрасные глаза, действительно, с чистыми, прекрасными карими радужками.

"О, я думаю, он просто не хотел тебя отпугнуть. Но мы все были изрядно пьяны, насколько я помню ". Она отпила кофе и осторожно поставила чашку на блюдце. "На что вы намекаете всеми этими вопросами? Что здесь была замешана нечестная игра?"

"Я не знаю, что я предлагаю. Я просто пытаюсь найти в этом смысл." Он подождал, пока снова не поймал ее взгляд. "Вы не предполагаете, что они были вовлечены в работу под прикрытием, какой-то вид шпионажа, или ...?"

"Шпионаж? Шпионы? Ты серьезно?" Ее недоверие сказало ему одну вещь, которую он хотел знать; набор преподавателей NSD не был обычным делом. К Джанет, по крайней мере, они не обращались.

Некоторое время они пили свой кофе в тишине. Это было в три раза дороже, чем в американском ресторане, и не было никакой заправки, но это было восхитительно. Гидеону было комфортно с Джанет, и телятина хорошо сидела в нем. Он слушал плеск фонтана во внутреннем дворе и наблюдал, как Джанет, задумчиво нахмурившись, смотрит на свой кофе. Она была очень красива, даже больше, чем была Нора, на самом деле, и хотя воспоминание о том, как она расплескивала вино по столу во время того алкогольного тет-а-тет с Эриком, все еще немного отталкивало его, кто он такой, чтобы критиковать? Как она и сказала, он и сам был изрядно напоен.

"Как насчет прогулки?" - сказал он. "Сегодня прекрасная ночь, и это пошло бы моей лодыжке на пользу".

"Я бы с удовольствием", - сказала Джанет, и прозвучало это так, как будто она имела в виду именно это.

Гидеон оплатил счет, довольный, когда она не потребовала разделить его.

Они медленно шли по Хаупштрассе, Гидеон опирался на свою трость, мимо оживленных уличных кафе и ресторанов. Четыреста лет Хаупштрассе была главной улицей Гейдельберга; теперь она была открыта только для пешеходного движения, в этот мягкий осенний вечер заполненная гуляющими, большинство из которых жевали сосиски или пирожные, купленные у уличных торговцев. Запахи колбасы и кофе и звуки немецкого разговора, как ни странно, казались по-домашнему теплыми. Когда Джанет взяла его под руку, Гидеон слегка задрожал и засиял, и попытался выглядеть как хайдельбергер, отправившийся на спазиганг со своей фрейлейн.

"Sehr gemutlich, nicht wahr?" сказал он, похлопывая по руке, которая лежала на сгибе его локтя.

"Джавол", - ответила она и сжала его руку.

Он купил им в кондитерской пакет миндальных и шоколадных пирожных, и они жевали, как и все остальные, улыбаясь прохожим и бормоча "Guten Abend.

Джанет, чувствуя себя с ним более непринужденно, чем раньше, рассказала ему о диссертации, над которой она работала: история женщин-коллекционеров книг на американском Среднем Западе девятнадцатого века.

Гидеон издавал сочувственные звуки и задавал заинтересованные вопросы, но в глубине души он тихо вздыхал: "О, нет". Он любил женщин, действительно любил их, больше, чем мужчин, и уважал их по крайней мере не меньше. В его собственной области культурными антропологами, которых он больше всего уважал, были Маргарет Мид и Рут Бенедикт. И все же феминистки часто наводили на него скуку, а иногда и раздражали своей мрачной, спорной риторикой. Он надеялся, что с Джанет этого не случится.

"Как ты собираешься это назвать?" спросил он, откусывая пирожное.

"Хранители письменного слова: исследование угнетения, сексизма и библиофилии".

Она произнесла громоздкие слова так тяжело, несмотря на полный рот орехов и шоколада, что он подумал, что она шутит. Он рассмеялся.

Это была ошибка. Она оперлась на его руку, чтобы заставить его остановиться и повернуться к ней лицом. "Ты находишь это забавным?" Ее глаза были холодными и серьезными.

Гидеон поморщился и даже сделал крошечный вдох сквозь стиснутые зубы, пытаясь заставить ее думать, что она непреднамеренно повредила его лодыжку, но он стоически пытался скрыть это от нее. Конечно, это был дешевый трюк, предназначенный в первую очередь для того, чтобы отвлечь ее, а во вторую - чтобы вновь разжечь в ней то теплое сочувствие, в котором он купался, пока не появились эти чертовы женщины-коллекционерки книг. Он думал, что справился с этим довольно хорошо, но, возможно, он был слишком изощрен; на ее лице не было жалости.

"Что в этом такого смешного?" - спросила она. "Как вы думаете, женщины-библиофилы не подвергались притеснениям? Можете ли вы хотя бы представить, каково это - быть женщиной-интеллектуалкой в обществе, в котором доминировали ...

"Джанет, не надо со мной полемизировать. Все, над чем я смеялся, это, ну, то, что в наши дни во всех серьезных названиях должно быть двоеточие. Раньше у них были субтитры. Теперь это все одно название с двоеточиями. Я не знаю почему, но это кажется мне забавным ".

Это было настолько удивительно неуместно, что послужило столь необходимой непоследовательностью. Бросив на него острый взгляд, Джанет, казалось, решила, что он говорит правду. Она открыла рот, чтобы заговорить, а затем закрыла его.

"Ты знаешь", - спросил Гидеон, осторожно ведя их вперед, "я еще не был ни в одной из студенческих таверн. Разве Красный бык не рядом? Как насчет пива?"

"Я не думаю, что ты из таких", - сказала Джанет, все еще готовая сражаться. Гидеон невинно улыбнулся ей, хотя при других обстоятельствах он мог бы спросить ее, что она имела в виду.

Она внезапно улыбнулась, и тепло вернулось в ее глаза. "Что ж, - сказала она, - я полагаю, что нельзя приехать в Гейдельберг, не подняв кружку пива в Red Ox. Что бы подумал Зигмунд Ромберг?"

КОГДА они вошли в прокуренный, шумный ресторан Zum Roten Ochsen, он обнаружил, что она была права. Ему это совсем не понравилось. Почерневший от времени потолок большой таверны звенел от похотливых мужских голосов, распевающих песни военного звучания, и от звона пивных кружек, отбивающих такт на старых дубовых столах. Все это было очень весело и живописно, но это угнетало его.

Он знал, что эти песни исполнялись в этой комнате почти триста лет. Он знал, что образы от принца-студента должны были всплыть в сознании посетителя. Они этого не сделали. То, что он увидел вместо этого, было зловещей сценой из 1930-х годов: раскрасневшиеся, потные лица, остекленевшие и пылкие глаза… Это было не для него; может быть, в другой раз.

"Ты прав", - прокричал он, перекрикивая пение. "Давай пойдем куда-нибудь еще".

Они повернулись, чтобы уйти, и были почти сбиты с ног крепкой, вспотевшей служанкой, которая, возможно, сошла с картины Франса Халса: розовые щеки, херувимская улыбка, корсаж в стиле ку-ку семнадцатоговека и все такое. Подняв руки, она сделала вираж, направляясь к ним, очевидно, используя центробежную силу, чтобы не пролить четыре литровых кружки пива, которые она несла в каждой красной руке.

Джанет поднырнула под одно мускулистое предплечье, Гидеон под другое, и они, смеясь, рука об руку вышли на улицу, где Гидеон врезался прямо в невысокого мужчину, стоявшего на тротуаре у входа. Его первой реакцией было беспокойство. Они двигались со значительным напором, и Гидеон весил более ста восьмидесяти фунтов. Он был уверен, что человек на улице вот-вот будет сбит с ног. Автоматически он протянул руку, чтобы поддержать его.

Второй реакцией Гидеона, почти последовавшей за первой, было изумление. Наткнуться на неподвижную фигуру было все равно, что налететь на двухтонную статую. Он не только не улетел; он не сдвинулся с места. Это был Гидеон, которого чуть не сбили с ног.

Его третьей реакцией была смесь тревоги и ярости, едва ли в таком порядке. Это был человек с лицом хорька, уставившийся на него с выражением, более близким к отвращению, чем к угрозе. Мужчина начал отворачиваться.

"Эй!" Гидеон плакал. "Ты! Подождите!" Он выставил свою трость, чтобы преградить мужчине путь. Мужчина поменьше спокойно схватил его и прижал к груди, дернув Гидеона к себе и развернув его на пол-оборота. Затем опытным, экономным движением, как инструктор по боевым искусствам, демонстрирующий перед классом, он поднял ногу и опустил подошву на икру левой ноги Гидеона. Колено Гидеона подогнулось, как картонное, и он упал на землю, отчаянно извиваясь, чтобы перенести свой вес на поврежденную лодыжку. Трость вырвали у него из рук и с грохотом отправили на улицу.

Будучи боксером в колледже, Гидеон научился предугадывать движения противника, наблюдая за его глазами. Теперь, даже когда он тяжело приземлился на спину, он посмотрел в лицо над собой и был ошеломлен пылающим взглядом, полным превосходящего презрения, театрального по своей интенсивности.

Мужчина моргнул, и немного блеска опасности покинуло его глаза. Затем он резко развернулся, словно заставляя себя уйти, и решительно зашагал прочь.

"Подожди минутку, ты..." - воскликнула Джанет, делая небольшой шаг вперед. Гидеон протянул руку, чтобы предостеречь ее, но она отступила сама, когда мужчина остановился, повернул свою змеиную шею и уставился на нее своими свирепыми глазами. Повернувшись немного дальше, он еще раз посмотрел на Гидеона таким взглядом, который говорил, что он обдумывает, не лучше ли ему вернуться и убить его в конце концов. Очевидно, решив не делать этого, по крайней мере, тогда и там, он повернулся еще раз и быстро исчез в темноте.

Весь эпизод занял около десяти секунд, недостаточно времени для того, чтобы собралась толпа, но четверо или пятеро людей, находившихся поблизости, внимательно наблюдали.

Гидеон смущенно поднялся, отмахиваясь от предложенной Джанет помощи. Он осторожно проверил свою левую лодыжку; удивительно, но она была не хуже, чем раньше. Джанет, тоже выглядевшая смущенной, начала отряхивать его руками.

Он неприветливым жестом отмахнулся от ее внимания, а затем сразу извинился.

"Мне жаль". Он потянулся к руке, которую только что смахнул.

"Я знаю", - сказала она, сжимая руку Гидеона. "Эй, как ты смотришь на то, чтобы подняться ко мне домой и посмотреть мои заметки к диссертации?" Она плутовато пошевелила бровями, но Гидеон почувствовал, как дрожит ее рука в его. Он нашел это странно трогательным. Уязвимость была той ее стороной, которую он раньше не замечал. Конечно, он подумал, что это, возможно, дрожит его рука; его сердце билось достаточно сильно.

Широко раскрытый, розовощекий подросток без слов протянул Гидеону его трость. Он взял его, кивнув в знак благодарности, и они пошли обратно по Хаупштрассе.

Джанет снова взяла его за руку. "Что это было, Гидеон? Это произошло так быстро, что я едва успел это заметить. Кто был этот подонок?"

"Он был одним из тех, кто был в моей комнате в Ballman; тот, с ножом. Он следовал за нами." Гидеон мог слышать раздражительность в своем собственном голосе. Его раздражала Джанет, но он не знал почему.

Немного неуверенно Джанет рассмеялась. Это не улучшило его настроения. "Я думаю, ты становишься параноиком", - сказала она. "Или, скорее, мелодраматический. Если он и следил за нами, то у него это не очень хорошо получалось. Он стоял прямо посреди улицы, таращась на Красного быка, как и все остальные ".

Гидеон так не думал. Морда хорька не произвела на него впечатления зеваки. "Нет", - нетерпеливо сказал он. "Я думаю, мы удивили его, вернувшись почти сразу же, как вошли, вот и все".

Джанет подумала об этом. "Могло бы быть". Она подумала об этом еще немного. "Знаешь, я никогда не видел, чтобы кто-то так двигался. Он уложил тебя на спину так быстро, что я едва успел уследить за этим ".

"Ну, черт возьми, Джанет", - сказал он, повысив голос, "у меня подвернута лодыжка, и эта чертова трость выводит меня из равновесия… Что, черт возьми, здесь такого смешного?"

Она снова смеялась, теперь легко и с нежностью, которая немного смягчила его раздражительность. "Ты забавный", - сказала она. "Ты говоришь в точности как двенадцатилетний подросток, которого только что избил соседский хулиган на глазах у его девочки".

"Черт возьми, Джанет ..." - начал он, а затем понял, что она была абсолютно права. "Вы абсолютно правы", - сказал он. "Это именно то, что я делал". Он остановился и посмотрел ей прямо в лицо; казалось важным сделать это правильно. "Джанет, я вел себя как незрелый болван. У меня не было права так на тебя огрызаться. Мне жаль."

Она улыбнулась ему - широкой, теплой улыбкой. "Профессор Оливер, вы очень приятный человек". Она прижала его руку к себе, и он почувствовал, как тыльная сторона ее руки коснулась ее грудей, сначала одной, а затем другой. Он вздрогнул, зная по изменению в ее глазах, что она почувствовала его дрожь.

"Итак, - сказала она, - что насчет тех заметок к диссертации?"

"Могу ли я доверять тебе?" он спросил.

"Что ты думаешь?" Она снова пошевелила бровями.

"Я надеюсь, что нет. Поехали".

ДЕСЯТЬ

Чтобы попасть в ее комнату в BOQ, им пришлось пройти мимо двери Гидеона. Он остановился там, чтобы подолгу разглядывать пол вокруг, даже используя свою трость, чтобы прощупать нити почти несуществующего коврового ворса. Не было никаких осколков от зубочистки. (Он перешел со скрепок для бумаг на кусочки зубочистки; их было легче отламывать и гораздо меньше шансов быть замеченным злоумышленниками. Он также взял за правило ставить по одному с каждой стороны двери для страховки.)

Когда Джанет спросила, что он делает, он объяснил и добавил: "Я полагаю, вы собираетесь сказать, что это тоже паранойя".

"Даже у параноиков есть враги", - серьезно сказала она.

Комната Джанет была точной копией его комнаты, за исключением беспорядка.

Джанет взяла комбинацию и блузку с зеленого пластикового кресла и бросила их на одну из кроватей. "Setzen Sie sich," she said. "Я приготовлю что-нибудь выпить".

Порывшись сначала в ящике стола, а затем в шкафу, она нашла бутылку скотча и налила немного в пару бумажных стаканчиков. Она дала Гидеону его напиток, скинула туфли и села на одну из кроватей, прислонившись спиной к белым металлическим прутьям в изголовье. Когда она подтянула ноги, Гидеон мельком увидел длинные загорелые бедра. Внезапно он был одновременно взволнован и застенчив. Он опустил взгляд в свою чашку и взболтал жидкость.

"Итак, скажи мне, - спросила Джанет, - как тебе нравится преподавать в USOC?"

"Все в порядке, но пока это было довольно скучно".

Джанет рассмеялась, поднося напиток к губам, при этом виски слегка расплескалось. Когда она делала это за вином с Эриком, это была раздражающая манерность, нарочито девчачья. Теперь это казалось спонтанным и очаровательным.

"Джанет Феллер", - сказал он. "Хорошее название. Прямо из подросткового романа. Ты знаешь, что я ничего о тебе не знаю?"

"Ах, тогда вы хотели бы услышать больше о диссертации? Превосходно. Позвольте мне прочитать вам первые двести страниц ..."

"Нет, я имею в виду о тебе".

Она рассказала ему. Больше часа, за тремя чашками скотча, она рассказывала ему, как выросла в Иллинойсе; как в восемнадцать лет, во время поездки в Афины со своими родителями, она влюбилась в водителя грузовика-грека; как она вышла за него замуж против желания обеих семей, а затем прожила два адских года в доме его матери в Пирее, так и не сумев выучить язык. Каким-то образом ее отцу, директору начальной школы, удалось устроить развод и вернуть ее в Шампейн, где она жила дома, работая над своей степенью бакалавра истории. Подарком ее отцу на выпускной стала поездка в Нью-Йорк. Там она быстро встретила другого водителя грузовика и вышла за него замуж. Это продолжалось два месяца.

Все это смутно беспокоило Гидеона. Джанет была полна сюрпризов. Каждый раз, когда он думал, что она заняла определенную нишу, она придумывала что-то новое.

"Хм, - сказал он, - ты, кажется, зациклился на водителях грузовиков, не так ли? Интересно, есть ли для этого название. Возможно, дальнобойщица".

Как только он это сказал, он пожалел. Он хотел, чтобы это было забавно, но все вышло наоборот.

Джанет, однако, казалось, была удивлена. "Это действительно так кажется, не так ли?" - сказала она, вставая, чтобы налить им четвертую выпивку. "Филия дальнобойщиков. Звучит неприлично. Скажи, ты случайно не водишь грузовик, не так ли?"

"Я мог бы научиться", - сказал он, чувствуя себя свободным и счастливым. "Я не понимаю, почему это должно быть сложно. Я супер-компетентен в кролике, за исключением парковки и движения задним ходом, а повороты доставляют мне небольшие проблемы ". Он потягивал свой скотч, наслаждаясь ее смехом. "Продолжайте, что произошло после этого брака?" Когда она запрыгнула обратно на кровать, Гидеон более открыто наблюдал за ее гладкими бедрами.

"Ничего; это все, что есть. Я провел четыре года в аспирантуре Чикагского университета, три года назад пришел в USOC, и с тех пор я преподаю и пытаюсь написать свою чертову диссертацию. О, и я так и не женился снова, и мне тридцать один".

Тридцать один, как он и предполагал. "Поразительно", - сказал он. "На мой взгляд, довольно хорошо сохранившийся".

"Так я и предположил, судя по всем этим плотоядным взглядам и тяжелому дыханию".

"Прости. Я не хотел быть таким очевидным ".

"Черта с два ты этого не сделал. Я так понимаю, ты любитель ног. Легофилик." Она мило улыбнулась. "Или я просто забыл надеть какие-нибудь штаны?"

Щеки Гидеона запылали. Женщины сильно изменились за десятилетие, прошедшее с тех пор, как он активно преследовал их. У него было мало практики в новом подшучивании, и, как он ни старался, на ум не приходило ни одного остроумного ответа. Разозлившись на себя за то, что был ханжой, он склонился над своей пустой чашкой, пытаясь скрыть тот факт, что покраснел.

Джанет наклонилась вперед и обхватила руками колени. "Привет, Гид", - тихо сказала она. В ее устах, в таком тоне, "Гид" звучало не так уж плохо. "Это было грубо, не так ли? Я выпил слишком много скотча. Теперь я смущен. Слушай, как насчет того, чтобы рассказать мне кое-что о себе? Ты знаешь обо мне все ".

"Рассказывать особо нечего", - начал он, но потом обнаружил, что есть. Сначала он рассказал о своем детстве в Лос-Анджелесе, о том, как он хотел быть антропологом еще до того, как узнал, что такое существует, о том, как он зарабатывал на жизнь, защитив докторскую диссертацию в Висконсине, множеством подработок на неполный рабочий день: официантом за столиками, ночным сторожем, разносчиком сигарет по торговым автоматам. ("Ты водил грузовик?" - спросила Джанет. "Только маленький", - сказал Гидеон, - "грузовик с панелями". "О, - сказала она, притворно надув губы, - это не считается".)

Он также рассказал ей о том, как боксировал в местных бойцовских клубах по пятьдесят долларов за бой, когда вакансий на неполный рабочий день стало меньше. Однажды, призвав на помощь талант, о существовании которого он и не подозревал, он два месяца жил на свои доходы в качестве акулы пинг-понга в Студенческом союзе. Они оба смеялись, и он снова почувствовал себя расслабленным. Но внезапно он оказался в опасном регионе, регионе, который он никогда ни с кем не делил. Он рассказал ей о Норе и о том, что она значила для него, и даже - по крайней мере, в той степени, в какой это могли сделать слова - о том, каково это было, когда она умерла.

Когда он закончил, она подошла к нему и опустилась на колени между его ног, положив голову ему на грудь и обняв его с неожиданной силой. Это заставило все тело Гидеона задрожать. Наклонив голову, он поцеловал ее мягкие, пахнущие свежестью волосы, затем поднял ее лицо и нежно поцеловал в губы. Их слабый малиновый вкус был неожиданным, волнующим.

Когда он отпустил ее голову, Джанет долго смотрела ему в лицо, а затем обняла его еще крепче. С почти невыносимым удовольствием Гидеон мог чувствовать ее груди напротив него, ее тело, крепко прижатое между его ног. Он провел руками по ее волосам и по ее лицу.

Поймав одну из его рук, она поднесла ее к своим губам и поцеловала.

"Ты хороший человек, Гидеон. Ты мне очень нравишься", - сказала она, положив голову ему на грудь. В ее голосе были гортанные нотки, которых раньше не было.

"Эм," сказал Гидеон, его собственный голос немного дрожал, "я ценю теплые и, без сомнения, сестринские намерения всего этого, но я должен признаться, что мои собственные чувства становятся скорее, эм, влюбленными".

Джанет сдвинула колени, чтобы прижаться еще теснее. Ее кончики пальцев нежно играли по его бедрам. "Я осознаю это, мой друг. Ты знаешь, я не ношу доспехи. Однако, я думаю, что слово "эротический" было бы более точным, чем ‘влюбленный’. На самом деле, я уверена", - сказала она, в то время как ее руки продолжали исследовать его. "И если ты думаешь, что я веду себя по-сестрински, то у тебя действительно забавная семья".

Гидеон затаил дыхание. Он забыл, как это может быть. "Джанет, Джанет, иди и ляг со мной", - сказал он.

Она подвела его к кровати и начала расстегивать блузку. Однако он остановил ее и дрожащими, благоговейными пальцами расстегнул пуговицы одну за другой, медленно и осторожно.

"ХМ?" - сонно произнес он. Он лежал на спине, не уверенный, бодрствовал он или спал. Голова Джанет покоилась у него на плече, ее тело прижималось к его боку, ее нога была перекинута через его.

"Что?" - ответила она, ее голос был приглушен его грудью.

"Нет, я спросил тебя, что ты сказал". Его рука сама по себе медленно двинулась вниз по ее боку к глубокой ложбинке на талии, вверх и по большому, восхитительному изгибу ее бедра, напоминающему американские горки.

"Ммм. Как, по-твоему, я должна концентрироваться, когда ты это делаешь?" - спросила она, и в ее голосе прозвучал интерес.

"Эй, ты в настроении еще немного ...?" Рука, которая лежала у него на груди, переместилась, и ее ладонь начала свой путь вниз по его животу.

Смеясь, он поймал и держал его. "Нет, подожди, имей сердце. Поверь мне, я расстрелял свою пачку ".

"Гидеон, какое грубое выражение. Ты меня удивляешь".

"Это совсем не мерзко. Фраза происходит от того, как вы стреляли из пушки в девятнадцатом веке. Ты берешь комок..."

"Я знаю, из чего это проистекает. Я имею в виду, что использование этой конкретной метафоры в данных конкретных обстоятельствах несколько грубо. Ты бы так не сказал?" Ее рука высвободилась и двинулась вниз по нему. "Кроме того, мне кажется, что старая пушка готовится выстрелить еще одним зарядом".

"Вот это отвратительно", - сказал он, снова хватая ее за руку и отводя ее. "Давай, подожди минутку и скажи мне, что это было, что ты сказал".

Она высвободила руку и ткнула его в бок. "Ого, значит, так оно и есть, не так ли? Старая история. Сначала все это были нежные мольбы, но теперь, когда он добился своего с ней, это ‘подожди минутку’, не так ли? Ты мерзкий... человек!" Она подчеркнула последнее слово еще одним тычком в бок.

"Ой!" Смеясь, он наклонился и прижал оба ее запястья к кровати. "Знаешь, мне уже под сорок. Я не могу заниматься подобными вещами всю ночь. Итак, что ты там сказал?"

"Хорошо. Я не знаю, что, по-вашему, я такого важного сказал, но все, что я сказал, это то, что я рад, что вы останавливаетесь в Гейдельберге. Это такой сюрприз?"

"Это было не то, что ты сказал. Ты сказал, что рад, что я не поехал обычным маршрутом прямо из Сигонеллы в Торрехон."

"Так в чем же разница? Гидеон, ты делаешь больно моим запястьям."

Он сразу отпустил ее, и она тут же снова вцепилась в него. Они перекатились, борясь и смеясь, и закончили долгим, сладким поцелуем, который успокоил их обоих и почти заставил Гидеона потерять нить, за которой он пытался следовать. Лежа в объятиях Джанет, прижавшись к ней с головы до ног, он сделал последнее усилие.

"Разница в том, Джанет, что Эрик сказал мне, что прямого пути не существует; что единственный способ добраться из Сигонеллы в Торрехон - это проехать через Франкфурт".

"Это безумие. Поскольку вы все равно летели военным рейсом, вы могли бы легко отправиться просто в Неаполь, а затем в Торрехон, или, может быть, даже прямым рейсом. Или вы могли бы лететь коммерческим рейсом из Катании в Рим, а затем в Мадрид. Это не причина возвращаться в Германию ".

"Ты уверен?"

"Ну, я так думаю. Я работаю неполный рабочий день в офисе логистики и составляю множество маршрутов ".

"Ты работаешь с Эриком?" В его голосе чувствовался легкий холодок.

"О, ради бога, не изображай из себя зеленоглазого монстра передо мной. Леди должна обеспечивать себя сама, ты знаешь."

Она быстро поцеловала его. Затем она включила лампу возле кровати и приподнялась на одном локте. Гидеон перевернулся на спину, заложив руки за шею.

"Этот странный маршрут, - сказала Джанет, - как ты думаешь, это как-то связано с теми забавными вещами, которые с тобой происходят?"

"Я уверен, что не был бы удивлен. Очевидно, мой друг с лицом хорька знал, что я вернулся ". Он сделал паузу, прикусив губу. "Может быть, меня даже вернули обратно, чтобы он мог сделать то, что у него было на уме. Или имеет в виду."

"Но какое отношение к этому может иметь Эрик?"

"Я не знаю, но я намерен выяснить". Он снова повернулся к ней. Она все еще стояла на одном локте, ее округлая грудь мягко покачивалась в нескольких дюймах от его лица.

"Боже мой, Джанет, - тихо сказал он, - как ты прекрасна". Он взял в ладонь таинственную тяжесть одного прекрасного шара и поднес его к губам.

"Будь серьезен, Гидеон, не делай этого", - сказала она, но Гидеон заметил, что она не отстранилась. "Эта штука пугает меня. Ты думаешь, что ты в опасности? Вовлечен ли в это Эрик? В чем вообще может быть смысл?"

"Ммм", - сказал Гидеон.

"Гидеон, не делай этого", - снова сказала она, но ее голос был хриплым. Она начала гладить его по волосам.

"Ммммммм", - сказал он.

Глубокой ночью ему приснился детский кошмар. Ослепительный монстр - зомби в стиле старого фильма с вытянутыми руками, но с хорошо знакомыми чертами лица - преследовал его. Он не мог бежать; его ноги увязли в липкой грязи. Должно быть, он закричал, потому что его разбудила Джанет, гладившая его по щеке.

"Ш-ш-ш", - сказала она. "Все в порядке, я здесь. Тихо."

Когда он освободился от сна, она сказала: "Ты хочешь поговорить об этом? Это имело отношение к маленькой крысе на Хаупштрассе?"

Как только она это сказала, он понял, кому принадлежали эти черты.

"Да", - сказал он. "Ты знаешь, как тот парень смотрел на меня сегодня вечером… как если бы я был... был..."

"Жирный зеленый червяк, которого он нашел в своем супе".

"Фу. Да. Вот так. Это то, что беспокоит меня больше всего. Этот человек ненавидит меня, абсолютно презирает меня - и я даже не знаю, кто он. Это так..."

Джанет приложила пальцы к его рту, а затем нежно обхватила ладонями его лицо. "Ш-ш", - снова сказала она. "Четыре утра - неподходящее время, чтобы пытаться что-то обдумать. Мы поговорим об этом утром. Обними меня, пожалуйста ".

Но когда он вскочил с постели четыре часа спустя, Джанет открыла только один глаз. "Ик", - сказала она. "В моей комнате голый мужчина". Она фыркнула и снова погрузилась в сон.

Гидеон надел достаточно своей одежды, чтобы пройти по коридору в свою комнату. Проверка ковра, ставшая к настоящему времени почти привычной, не выявила осколков от зубочистки. Войдя в комнату, он нашел ее приятно строгой, почти монашеской, после беспорядка Джанет. Не то чтобы он жаловался. Небольшой беспорядок был не самой худшей вещью в мире.

Пока он брился и принимал душ, его разум продолжал счастливо прокручивать события предыдущей ночи, хотя он знал, что должен был сформулировать вопросы для Маркса. Конечно, он не был влюблен в Джанет; он сомневался, что когда-нибудь снова полюбит кого-нибудь по-настоящему. Но она, несомненно, была лучшим, что случилось с ним после Норы. Он осторожно прощупал свой разум в поисках следов вины или нелояльности, но их там не было. Прошлой ночью он преодолел большой барьер. Дела определенно шли на лад.

К тому времени, как он закончил одеваться, он уже насвистывал. Было 8:25. Если бы он не мешкал, у него было бы время выпить чашечку кофе с булочкой в Офицерском клубе, прежде чем отправиться в центр.

У двери в свою комнату он остановился, чтобы поискать осколки от зубочистки, чтобы вставить их обратно. Они, конечно, выпадали всякий раз, когда он открывал дверь, и он обычно подбирал их при входе. Однако, когда он вернулся из комнаты Джанет, в одной руке у него была трость, а в другой - кое-какая одежда, поэтому он не стал беспокоиться.

Или был? Их не было на полу. Панический вид тревоги прошел через него, когда он рылся в своей памяти. Нет, он был уверен, что не подобрал их. Широко открыв дверь, он проверил, не застряли ли они каким-то образом в косяке или петлях и не провалился ли пол. Этого, конечно, не произошло. Деревянные щепки просто исчезли.

Снова закрыв дверь, он стоял, прислонившись к ней спиной, его разум лихорадочно работал. Мог ли он забыть положить их перед тем, как пойти на свидание с Джанет прошлой ночью? Он не был уверен. Он не мог вспомнить, как делал это, но он также не мог вспомнить, чтобы не делал этого. Нет, подумал он, он должен был; он ни за что не забыл бы это сделать. Значит, кто-то, должно быть, был в его комнате - возможно, ночью, возможно, раньше, когда он гулял с Джанет. Его проверка ковра, когда они вернулись, ничего не значила, так или иначе.

В конце блокнота он нашел список статей, которые он сделал на Сицилии, и начал ходить по комнате, отмечая что-то. Все еще казалось невозможным, что там кто-то был; это могло означать, что кто-то видел, как две крошечные щепки упали на пол, когда открылась дверь, и просто убрал их. Гидеон просто не мог этого принять. Каждая полоска была заостренным концом зубочистки, длиной менее одной шестнадцатой дюйма. Если бы вы не знали, что ищете, они были бы незаметны на фоне пестрого бежевого ковра. Нет, это было невозможно. Никто не мог их видеть.

Но кто-то это сделал. На его столе, точно посередине, лежал лист белой бумаги, которого он раньше не замечал, его края были аккуратно выровнены с границами стола. В середине листа бумаги ручкой для разметки был нарисован жирный черный круг. А в середине круга, аккуратно параллельно друг другу, положите два крошечных кусочка дерева.

Почувствовав прилив энергии, Гидеон поспешил просмотреть свой список. Ничего не пропало. Насколько он мог судить, не было никаких признаков того, что там кто-то был, за исключением бумаги на столе. Вернувшись к столу, он остановился, глядя на осколки, пытаясь проанализировать, что он чувствовал. Возникло ставшее уже знакомым чувство вторжения в частную жизнь, уязвимости; он чувствовал это и в Гейдельберге, и на Сицилии, когда обнаружил, что кто-то побывал в его комнате. Но теперь было что-то другое. Тогда страх был заметной эмоцией. Не сейчас. Он даже отдаленно не испугался. Этот сукин сын с лицом хорька вошел в его комнату, когда его там не было, бесследно замел свои следы, а затем имел наглость выставлять напоказ тот факт, что он это сделал, как будто Гидеон был настолько глуп, что никогда бы сам до этого не додумался. Что оказалось правдой, но это было к делу не относится.

То, что он чувствовал, было холодным, осознанным гневом. В зеркале над столом он увидел свое собственное избитое изображение: красные рубцы от порезов вокруг глаз, багровый шрам на разорванной щеке, исчезающие, но все еще заметные синяки по всему лицу. Чего зеркало не показало, так это тревоги, с которой он жил с тех пор, как морда Хорька и его друг впервые пробрались в его комнату и устроили засаду две недели назад.

Что ж, ему надоело быть пешкой. Если НРД и Джон Лау, если уж на то пошло, не смогли защитить его, он защитит себя сам. И он сам сведет свои счеты. Больше никакого пассивного ожидания, пока его в следующий раз не побьют.

Он скомкал бумагу вместе с обрывками и выбросил их в корзину для мусора. Когда он подошел к двери, его спина казалась более прямой, чем за долгое время. Уходя, он бросил трость на кровать. Он чувствовал себя очень, очень хорошо.

ОДИННАДЦАТЬ

Молодой охранник в мрачном вестибюле был тем же, кто дежурил раньше. Он кисло посмотрел на удостоверение, которое Гидеон держал перед толстым стеклом.

"У меня назначена встреча с мистером Марксом", - сказал Гидеон.

Охранник смахнул наполовину съеденный шоколадный батончик "О Генри" с машинописного листа на стойке перед ним, затем смахнул арахисовую и шоколадную крошки тыльной стороной ладони. Он долго изучал лист. Наконец, со вздохом и пожатием плеч типа "какого-черта-мне-насрать", он сказал: "Продолжай".

Гидеон был настроен на драку, но не с неотесанным подростком, который даже не знал, что был груб. Он прошел по захудалому коридору в кабинет Марка, где обнаружил Фрару Штеттен, нависшую над своей пишущей машинкой. Не прекращая печатать, она взглянула на Гидеона и кивнула на дверь во внутренний офис.

"Спасибо вам и вам тоже доброго утра", - сказал Гидеон.

Как обычно, ехидство сразу вызвало у него отвратительное чувство. Проходя мимо нее, он поймал ее взгляд и улыбнулся ей так приятно, как только мог. В ответ она одарила его весьма небрежной улыбкой, которая заставила его пожалеть, что он не оставил ее в покое.

Маркс полусидел на подоконнике в задумчивой, судейской позе, сложив руки на груди и наклонив голову, зажав дужку очков в роговой оправе между поджатыми губами.

Человек тысячи ролей, подумал Гидеон. Принимал ли он такую позу с девяти часов, или он прыгнул туда по какому-то секретному сигналу фрау Штеттен? Возможно, охранник предупредил о приближении Гидеона. Все возможности соответствовали тому, что он видел о Марксе до сих пор.

"Садитесь, доктор Оливер", - сказал он, не двигаясь. "Просто обдумываю здесь небольшую сложную проблему".

С приветливой улыбкой Гидеон сел на металлический приставной стул. Столешница была завалена остатками предыдущей встречи: половина кофейника из-под кофе, три или четыре пластиковые чашки, три пончика, два из них нетронутые.

Гидеон указал на них подбородком. "Сегодня утром не было возможности позавтракать. Ты не возражаешь?"

"Что?" - отвлеченно спросил Маркс из лабиринтных коридоров глубокой мысли. "Да, конечно. Я имею в виду, нет, конечно, нет ".

Гидеон проглотил пончик с ванильной глазурью. Это было восхитительно. Кофе был тепловатым, поэтому он налил в чашку то, что осталось от молока из металлического сливочника, и выпил это. Поскольку Маркс все еще жевал очки, Гидеон бодро принялся за следующий пончик, с начинкой из желе. Помимо хорошего вкуса, его импровизированный завтрак, казалось, сбил его с толку, что было прекрасно. Гидеону нужно было от него много информации, и если он был сбит с толку, тем лучше.

Маркс вынул очки изо рта и сел за свой стол со словами "Ах, ну ...", которые объявили, что он, к сожалению, вернулся в приземленный мир, представленный Гидеоном Оливером. Он закурил сигарету, наблюдая, как Гидеон слизывает остатки желе со своих пальцев.

"Я думал, у нас назначена встреча на девять часов", - сказал Маркс.

"Прости. Кто-то вломился в мою комнату прошлой ночью. Это поддерживало меня ".

"Это правда? Только не говори мне, что Сицилийский бандит в носках снова нанес удар?"

"Это должно быть смешно? Послушайте, мистер Маркс..."

"Оливер, давай прекратим валять дурака. Это не работает. Мы выбрали не того человека. Давайте забудем обо всем этом". Он глубоко затянулся сигаретой.

Гидеон был так удивлен, что все, что он мог сделать, это тупо повторить за Марксом: "Забыть все это?"

"Это верно. Считай, что ты уволен. Без предрассудков, конечно."

"Уволен? Черт возьми, ты никогда не нанимал меня!" Гнев, который Гидеон носил в себе, перешел из стадии кипения в стадию кипения. Это было приятно. "Теперь давайте все проясним. Пару недель назад вы попросили меня взять на себя задание - ради дела мира, если я правильно помню. Для меня не было никакой опасности, практически никакой, как ты выразился ...

"Monsieur Delvaux."

"Что?"

"Это сказал директор, не я".

Гидеон пристально посмотрел на него. Взгляд был вежливо возвращен сквозь пелену сигаретного дыма. Маркс был не совсем таким клоуном, каким был в прошлый раз.

"С тех пор," продолжал Гидеон, "меня дважды избивали, на меня нападала вооруженная банда, в мою комнату вламывались по меньшей мере два раза ..."

"Не совсем верно; тебя избили всего один раз. Первый раз, когда тебя избили, был до того, как ты принял задание. Помните, мы говорили с вами в пятницу, на следующий день после ...

"Черт возьми, Маркс, не валяй дурака со мной!" Он зажал рот ладонью; так не пойдет. Использование ненормативной лексики было с ним редкостью, верный признак того, что он перешел от холодного, рационального гнева, с которым он вошел, к своего рода грубой истерике, которую он презирал. Это он, а не Маркс, сбился с пути. Он сделал долгий, медленный вдох.

Маркс заложил руки за голову и лениво откинулся назад, прищурив глаза от дыма сигареты, свисающей у него изо рта.

"Некоторое время назад ты сказал, что выбрал не того человека", - сказал Гидеон более спокойно. "Я был бы признателен, если бы узнал, что, по вашему мнению, я сделал не так".

Маркс приподнял правую бровь над очками в роговой оправе жестом, который, должно быть, отрабатывался часами в зеркале. "Послушай, Оливер, ты просто не тот тип. Наши люди должны быть ненавязчивыми. Кажется, у тебя есть способ попадать в ситуации насилия. Если быть предельно откровенными, мы думаем, что в вас есть что-то нестабильное, и мы не можем этим рисковать ".

"Неуравновешенный?" Гидеон больше не мог сидеть спокойно. Он вскочил на ноги. "Я не могу в это поверить! Ты на самом деле обвиняешь меня в том, что происходит?"

"Ради бога, вы ввязываетесь в уличные стычки! Как прошлой ночью на Хаупштрассе ... просто потому, что кто-то врезается в тебя… Я имею в виду, на самом деле..."

"Врезается в меня! Маркс, это был не кто-то! Это был человек, который пытался убить меня пару недель назад. Он следил за мной..." Гидеон остановил себя, осознавая, насколько он был эмоционален и как мелодраматично это звучало. Внезапная мысль поразила его. "Подожди минутку. Как ты узнал об этом? Вы, люди, преследуете меня повсюду?" Он откинулся на спинку стула.

"Да, мы не спускали с тебя глаз. Мы бы не отпустили вас просто так, без защиты. И это доставило нам больше хлопот, чем мы можем себе позволить ".

"Защита!" Гидеон сказал. Он знал, что продолжает повторять знаки, но ничего не мог с собой поделать. Каким-то образом Маркс взял ситуацию под свой контроль, и каждое его заявление было настолько возмутительным, что это повергало Гидеона в новое замешательство. "Если вы таким образом защищаете свой народ, неудивительно, что свободный мир в беде".

"Это правда?" Впервые в голосе Маркса прозвучали сердитые нотки. "Как ты думаешь, кто вытащил тебя из той канавы на Сицилии?"

"Человек на мосту? Это был один из ваших людей? Тогда ты должен знать, кто были эти ... головорезы ".

"Забудь об этом. Я уже сказал тебе больше, чем должен был ".

"Маркс, я имею право знать. Я был ужасно близок к тому, чтобы быть убитым ".

"Мы не действуем по принципу "право знать". Мы действуем по принципу "нужно знать", помните? И тебе не нужно знать ".

"Знаки..."

"Оливер, нет смысла продолжать это. Я буду настолько честен, насколько смогу ". Он прикурил еще одну сигарету от окурка старой и глубоко затянулся. "Мы прекращаем наши отношения с вами, потому что это ни к чему хорошему не приводит. Это все, что я могу вам сказать." Он потянулся к папке из плотной бумаги на столе и открыл ее. "Сейчас у меня много важных дел". Гидеона снова уволили.

"На свободе, черт возьми", - сказал Гидеон. "Ты знаешь об этом не больше, чем я, не так ли? Я не знаю, зачем я трачу свое время, разговаривая с мальчиком на побегушках Дельво." Он снова встал.

Как бы просто это ни было, это сработало. Маркс все еще был Марксом. По бокам его горла появились два красных пятна. Он захлопнул папку. "Русским что-то было нужно от Сигонеллы; они это получили. Им что-то было нужно от Рейн-Майна; они это получили. Они получили это, не обращаясь к вам ". Пока он говорил, изо рта у него повалил дым, как будто его язык горел огнем. "Ты им не нужен. Очевидно, что они получают то, что им нужно, каким-то другим способом. Так что ты не приносишь им - или нам - никакой пользы. Более того, от тебя чертовски много неприятностей. Так что спасибо за всю вашу помощь, и до свидания. Ты больше не участвуешь ". Он снова открыл папку.

Гидеон положил руки на стол и склонился над Марксом. "Это не так просто. Есть что-то в том, когда тебя сбивают с дороги, в тебя стреляют, удушают и размахивают ножом перед твоим лицом, что в высшей степени увлекательно - даже захватывающе. Нравится это НРД или нет, я вовлечен, и я намерен сказать вовлечен ".

Маркс посмотрел на Гидеона, его руки лежали на папке. "Это тоже не так просто. Я снова меняю твое расписание. Боюсь, вы не попадете ни на какие более секретные базы. Так что шансов на участие будет не так уж много ".

"Что ты имеешь в виду, говоря "снова"?" Это ты заставил доктора Руфуса изменить мое расписание в первую очередь?"

"Что?" - спросил Маркс с притворным удивлением. "Ты хочешь сказать, что ученый профессор не разобрался в этом? Да, конечно, это были мы, и мы намерены сделать это снова. Можете расцеловать романтичного Торрехона, доктор. В понедельник ты отправляешься во Франкфурт ".

"О нет", - сказал Гидеон с большей уверенностью, чем он чувствовал. "Ни за что. Я учитель; я не работаю на NSD. Я согласился поехать в Торрехон, и именно туда я и направляюсь. Я потратил слишком много времени на подготовку своих лекций, чтобы менять расписание за один день ". Это было не совсем правдой, но это не повредило бы.

Вынув сигарету изо рта, Маркс подавил притворный зевок. "Посмотрим", - сказал он.

Мысленно Гидеон нарисовал воздушный шарик из комикса с пунктирными линиями. "Пошел ты", - написал он в нем. (Воображаемая ненормативная лексика не в счет.) вслух он сказал: "Что ж, спасибо, что уделили мне время". Уходя, он снова улыбнулся фрау Штеттен, получив в ответ равнодушный и невинный кивок.

"Пыхтящая пшеница", - сказал доктор Руфус из-за его спины.

"Прошу прощения?" Сказал Гидеон, поворачиваясь в своем кресле и начиная вставать.

"Нет, оставайся на месте, мой мальчик", - сказал доктор Руфус, подходя к Гидеону и хлопая его по плечу. "Я сказал, что предмет, который вы держите в руке и так тщательно изучаете, - это зернышко вспученной пшеницы".

Он пришел в поисках доктора Руфуса несколькими минутами ранее, прямо из штаб-квартиры NSD. Секретарь канцлера сказал, что он где-то в здании, и проводил Гидеона в его кабинет, чтобы он подождал. Он занял кресло с толстой обивкой в группе у окна, и его внимание сразу привлекла большая стеклянная чаша на кофейном столике рядом. Он думал, что в нем полно чечевицы или камешков, пока, сунув туда палец, не обнаружил, что они полые. Он как раз взял одну из них, чтобы понюхать, когда вошел доктор Руфус.

Со вздохом канцлер плюхнулся своим медвежьим телом на диван напротив Гидеона. "Ах, да, пыхтящая пшеница, не мог без нее жить. Лучшая закуска в мире. Жуй их весь день и не наберешь ни грамма. Да ведь во всей миске, вероятно, не содержится и десяти унций. Конечно, вы должны покупать хорошие сорта, а не те, что в пластиковых пакетах; они на две трети состоят из осадка ".

Он откинулся назад и закинул одно пухлое бедро на другое. "Так, так, так, я слышал, у тебя было довольно мучительное приключение. Надеюсь, теперь с тобой все в порядке?" Его лицо осунулось, когда он впервые внимательно взглянул на Гидеона. "О боже! Тебе действительно было больно, не так ли? Я понятия не имел ..."

Гидеон улыбнулся, что теперь он мог делать совсем без боли. "Видели бы вы меня на прошлой неделе. Сейчас я в порядке, и они говорят мне, что пройдет совсем немного времени, прежде чем я стану самим собой или, по крайней мере, прежде чем я снова стану преимущественно телесного цвета ".

"Я уверен в этом. И все же, я просто понятия не имел ... " Доктор Руфус медленно покачал головой взад-вперед.

Сочувствие заставляло Гидеона чувствовать себя неловко. До этого он был скорее доволен улучшением своей внешности. "Сэр, - сказал он, - я только что пришел из NSD. Том Маркс сказал мне, что причина, по которой вы изменили мое расписание несколько недель назад, заключалась в том, что они могли использовать меня в качестве информатора в Сигонелле и Торрехоне. Это правда?"

"Что ж", - сказал доктор Руфус, нахмурившись и запустив руку в пыхтящую пшеницу, - "Что ж, теперь ..."

"Доктор Руфус, я через многое прошел с тех пор, как пришел в USOC. Я, безусловно, был бы признателен за правду ".

Доктор Руфус рассеянно отправил в рот зернышко. "Хорошо, Гидеон, я согласен с тобой". Он все еще хмурился, и Гидеон мог видеть маленькие бусинки пота, блестящие на его розовом лбу. "Я просто не уверен, сколько мне позволено ..." Он вытер лоб, с силой фыркнул и, казалось, пришел к решению.

"Хорошо", - сказал он, выглядя крайне неуютно. "Примерно за неделю до прихода нового факультета в Гейдельберг мне позвонил мистер Маркс. У него был список, о-о, из вас троих или четверых. Там были вы, и доктор Кайл, и, эм, мистер Морган, я думаю. Мистер Маркс спросил меня, могу ли я назначить кого-нибудь из вас к Сигонелле и Торрехону в качестве одолжения Директорату безопасности НАТО. Ах, нет, это был не мистер Морган, это был доктор Гордон. Я помню, потому что..."

"Ты имеешь в виду, что он забрал бы любого из нас? Он не хотел конкретно меня?"

"Конкретно ты? О, нет, нет. Они провели проверку поступающих преподавателей, и вы трое - вы знаете, я думаю, это был Морган - были признаны полностью заслуживающими доверия; ‘чистыми’, как выразился мистер Маркс. Боюсь, что выбор тебя был моей заслугой ".

"Почему ты выбрал меня?"

"Видите ли, доктор Кайл преподает физику, а Торрехон только в прошлом семестре сдавал физику; и мистер Морган - да, это был Морган, я уверен в этом - преподает только на курсах бакалавриата, а Сигонелле нужно было предложение для выпускников. Ты, с другой стороны..."

"... попал в эту невероятную ситуацию, потому что мне довелось преподавать антропологию для выпускников".

Доктор Руфус выглядел раскаивающимся. "Боюсь, что это так. Я не могу выразить вам, как мне жаль, что это привело к таким большим неприятностям для вас. Если бы я имел хоть малейшее представление, что тебе будет больно ..." Он развел руки ладонями вверх в бессильном жесте сочувствия.

"Доктор Руфус, - сказал Гидеон, - прости меня, но как ты думаешь, что именно NSD имела в виду?"

Канцлер горестно покачал головой. "Полагаю, я не думал. Мистер Маркс заверил меня, что никакого риска не будет. И я, ну, я чувствовал, что долгом USOC было оказывать помощь НАТО, пока это не мешало нашим планам ".

"Ну, это определенно помешало моим личным планам".

Доктор Руфус рассеянно съел еще немного пшеничных хлопьев. "Конечно, - сказал он, - я не знаю, о чем вас просил Маркс; я никогда не знаю. Но вы уверены, что ваше, э-э-э, - он указал на покрытое шрамами лицо Гидеона, - является результатом вашего ... гм, сотрудничества с NSD?"

Гидеон проигнорировал вопрос. "Что вы имеете в виду, говоря, что вы никогда не делаете? Маркс просил тебя сделать это раньше?"

"Что?" Удивленный вопросом, доктор Руфус положил обратно в миску зернышко, которое собирался съесть. "Ну, да, конечно, конечно. Разве я этого не говорил? Почти каждый семестр. Они всегда хотели бы, чтобы мы внесли какую-нибудь небольшую перестановку в расписании или программе. Если мы можем, мы делаем. Если мы не сможем, это конец всему. Но ничего подобного раньше не случалось… Сицилийские гангстеры стреляют в тебя ..."

"А как насчет двух предыдущих приглашенных стипендиатов?"

"О нет, конечно же, ты не думаешь... Почему, я действительно не могу recall...Mr . Маркс просит нас не вести записи о подобных вещах… Но смотрите, на доктора Ди не нападали; он погиб в автомобильной аварии в Италии ".

"И я был бы таким же, если бы не смог вовремя затормозить. Доктор Руфус, я не могу поверить, что вы позволили так использовать свои способности."

Полное раскаяния выражение лица канцлера заставило его немного смягчиться. "Конечно, - продолжал Гидеон, - я понимаю, почему вы хотели бы помочь НАТО. Я чувствую то же самое. Но просто делать все, что они хотят, не задавая никаких вопросов, и ставить своих сотрудников в опасные ситуации, когда они даже не подозревают об этом ... " Чувствуя себя неприятно ханжеским, он пропустил фразу мимо ушей. Доктор Руфус не ставил его в такое положение; он сделал это сам. Если бы он не хотел идти вместе с NSD, у него был шанс сказать об этом Марксу и Дельво.

Доктор Руфус вытер сзади шею и положил носовой платок в карман. Казалось, этот жест говорил, что с него хватит потеть. Он сел прямо, положив руки на колени. "Вы совершенно правы", - сказал он. "Ты знаешь, я всегда неоднозначно относился к такого рода вещам. Я никогда не должен был этого допускать. Боже мой, подумать только, что я могу быть ответственным… Мой мальчик, мы, конечно, отменим твое задание в Торрехоне. Где бы вы хотели вместо этого читать свои лекции? Я лично организую это в любом месте, где у нас есть образовательный офис. Мы, безусловно, многим обязаны вам. Рим? Афины? Как насчет Стамбула? Berlin?"

"Торрехон".

Доктор Руфус смотрел на него с открытым ртом. Гидеону захотелось бросить туда вспученное пшеничное зернышко.

"Да, Торрехон. Теперь, когда я в этом участвую, я хочу в этом остаться. Слишком много незавершенных дел, чтобы я мог просто отказаться от этого ".

"Но мой мальчик, мой мальчик, тебя уже чуть не убили. О, я бы никогда не позволил тебе... О нет, об этом не может быть и речи. Я бы никогда не простил себе ..." Платок был извлечен и снова за работой. "Кроме того, мистер Маркс, мистер Дельво… Они бы никогда этого не допустили ..."

"Вы хотите сказать, что, будучи ректором, вы должны получить их разрешение на назначение вашего собственного факультета?"

"Ну, в таком случае, как этот…Почему, я думаю, я должен… В конце концов..."

"Доктор Руфус, меня дважды чуть не убили. У меня на лице тридцать с чем-то швов. Я был вынужден причинять боль другим людям, возможно, убивая одного. Моя личная жизнь неоднократно нарушалась. И, - сказал он, впервые осознав, в чем была суть всего этого, - меня заставили почувствовать себя марионеткой, пешкой ... дураком. Я не жажду мести; по крайней мере, я так не думаю. Но я не могу просто уйти от этого сейчас и позволить этому бродить до конца моей жизни ". Смущенный и немного удивленный своей горячностью, он остановился.

Доктор Руфус посмотрел на Гидеона со смесью гордости и беспокойства, как отец мог бы смотреть на сына, уходящего на войну. "Очень хорошо, мой дорогой мальчик, я понимаю, больше, чем ты думаешь". Он похлопал Гидеона по колену. "Это Торрехон. Мистер Маркс может катиться к черту. Но ты будешь осторожен, не так ли? Если есть какая-то помощь, которую я могу вам оказать ..."

"Спасибо, сэр; Джон Лау уже очень помогает. На самом деле, - сказал он, вставая, - я должен встретиться с ним за ланчем через полчаса. Затем мне нужно сделать здесь несколько деловых остановок ".

Канцлер встал и прошел с Гидеоном через кабинет. "Ах, да, вам придется забрать свои командировочные, билеты и прочее. И обязательно зайдите в библиотеку. Брюс придержал для тебя несколько новых книг ".

"Я сделаю. В любом случае, я должен вернуть ему немного ".

"Прекрасно". Положив руку на плечо Гидеона, чтобы остановить его у двери, он заговорил низким, серьезным голосом. Его честное лицо, близкое к лицу Гидеона, благоухало лосьоном после бритья и пшеничными хлопьями. "Гидеон, ты уверен, что поступаешь правильно? Не следует ли оставить это профессионалам? Мой мальчик, если с тобой что-нибудь случится..."

"Не волнуйтесь, доктор Руфус. Я точно знаю, что я делаю", - сказал Гидеон, сильно желая, чтобы он это сделал.

ДВЕНАДЦАТЬ

Он договорился встретиться с Джоном в маленьком кафе на Рыночной площади. Он пришел на пятнадцать минут раньше, поэтому заказал пиво и сел за столик на открытом воздухе, наслаждаясь видом на старую церковь в ста футах от него. Как и замок выше, ему удалось пережить Орлеанскую войну семнадцатого века и пожары. Но медленное опустошение времени, которое превратило замок в поразительную вдовствующую особу, таинственную и манящую, превратило Хайлиг-Гейст-Кирхе в неряшливую неряху. Однако, в некотором смысле, подумал Гидеон, замок был мертв и забальзамирован, музейный экспонат; церковь все еще была жива. Грубые деревянные прилавки стояли между его позднеготическими контрфорсами, точно так же, как это было в средние века. Когда-то они, должно быть, выставляли оленину, масло и крепкое пиво. Теперь это были газеты, журналы и цепочки для ключей с надписью "Старый Гейдельберг".

Начал накрапывать туманный дождь, первые осадки, которые Гидеон видел с момента приезда в Европу. Туристы на площади растаяли, а торговцы начали закрывать свои похожие на шкафы прилавки или накрывать их зеленым брезентом. Гидеон, однако, остался снаружи, защищенный красно-белым настольным зонтиком с рекламой пива Grenzquell и наслаждающийся запахом мокрой глины от дождя. Будучи уроженцем северной Калифорнии, он полюбил туман и дождь, предпочитая ненастные дни солнечным. Здесь, в Гейдельберге, он был очарован туманом, который теперь скрывал часть замка, и дождем, который блестел на старинных булыжниках площади.

Как было бы здорово, если бы Джанет сидела с ним, подумал он. Его сердце внезапно сжалось; он подумал о Джанет, а не о Норе. Он чувствовал... как? Виновен? Грустно, потому что он наконец-то попрощался с Норой? С надеждой, потому что отчаянию, возможно, наконец-то придет конец?

Он потряс головой, чтобы прояснить ее. Будучи зависимым от этого, он знал, что самоанализ своих эмоций бессмыслен. Психиатрическая догма, утверждающая обратное, что эмоции человека сами решат свои проблемы, или они этого не сделают; размышления о них не помогут.

Десять минут спустя появился Джон, защищенный плащом и большим черным зонтом, и выглядевший замерзшим.

"Эй, док! Для чего ты сидишь снаружи?"

"Привет, Джон. Это прекрасно под дождем".

"Не для меня. Я не собираюсь отсиживаться здесь. Ты что, сумасшедший?"

"Хорошо", - сказал Гидеон. Он взял свое пиво и, под защитой зонтика Джона, они оба вошли внутрь. Найдя столик в углу, они заказали нюрнбергскую сосиску и вайнкраут

"Эй, где трость?" Джон сказал.

"Я оставил это дома. Этим утром лодыжка чувствовала себя довольно хорошо. Еще не пропустил это ".

"Это здорово", - сказал Джон с такой неподдельной теплотой, что Гидеон был тронут. "Мне жаль, что я опоздал. Я узнал много хорошего ".

"Например, что?" Гидеон сказал.

"Сначала скажи мне, что ты узнал от Маркса".

"Не очень". За их тарелками с маленькими острыми сосисками и вареной сладкой капустой он рассказал Джону о том, что узнал от Маркса и доктора Руфуса. Он также сказал Джону, что у него нет реальных доказательств того, что что-либо из этого было правдой.

"Э-э-э", - сказал Джон, пережевывая сосиску, - "Я думаю, что это правда, все верно. Это согласуется с тем, что я выяснил ".

"Но это не имеет смысла. Почему они послали этого парня на Сицилию только для того, чтобы защитить меня? У меня не было никакого реального задания, и, по-видимому, я был всего лишь одним из вереницы сотрудников USOC, которых они использовали. Конечно, у них не может быть достаточного количества людей, чтобы обеспечить такую защиту всем своим информаторам. Или они?"

"Да, они это делают. Послушайте, что бы вы еще ни думали о Марксе и остальной разведке, они не просто бездушно используют людей. Если бы они думали, что есть шанс, что ты можешь попасть в беду, да, держу пари, у них была бы защита для тебя. Иногда они используют людей из службы безопасности. У меня было задание такого рода ".

"Это то, что ты делал на Сицилии на прошлой неделе?"

"Нет, я пришел как часть моей обычной работы - защищать жизнь и здоровье USOC".

Джон, который больше слушал, чем говорил, закончил свою трапезу. Некоторое время он потягивал пиво, наблюдая, как ест Гидеон.

"Док, - сказал он наконец, - мне неприятно это признавать, но вы были правы насчет яблока".

"Придешь снова?"

"Парень на мосту. Вы сказали, что он американец, потому что он ел яблоко ртом ".

Гидеон забыл. "Правильно!" - взволнованно сказал он с набитым колбасой ртом. "Он был американцем?"

"Ага".

"Ha! Вы видите, что может сделать научное рассуждение? Кем он был?"

"Да ладно, я не могу тебе этого сказать. Ты хочешь, чтобы я пошел на компромисс ..."

"Я знаю, принцип "нужно знать". Я не имел в виду, кто он, я имел в виду, что он такое?…Откуда он?"

"Оттуда, откуда тебе сказал Маркс. Он американец, агент разведки NSD, и его заданием было следить за вами ".

"Что ж, я бы хотел, чтобы он поостерегся немного раньше".

Полицейский продемонстрировал внезапную вспышку гнева. "Тебе повезло, что он оказался там, когда это сделал. И что он был достаточно храбр, чтобы рисковать своей жизнью ради тебя."

Гидеон принял упрек. "Ты прав. Он спас мне жизнь. Он не пострадал, не так ли?"

"Да, он был ранен", - сказал Джон, все еще сердитый.

"Мне жаль это слышать. Надеюсь, не всерьез."

"Достаточно плохо", - пробормотал Джон в почти пустую кружку. "Примерно как ты. Рваные раны, ушибы, сломанная ключица." Он демонстрировал всеобщую и понятную заботу полицейского о своем брате. Гидеон все время забывал, что он в значительной степени полицейский.

"Послушай, Джон, я сожалею о том, что я сказал о том, что он добрался туда раньше. Я хотел, чтобы это было смешно, но это не так. Если бы наши позиции поменялись местами, я не знаю, хватило бы у меня смелости остановиться и перестреляться с теми парнями. Я обязан ему своей жизнью. Я хотел бы как-нибудь поблагодарить его за это ". Гидеону было легко вложить убежденность в свои слова; он имел в виду каждого.

Джон, казалось, смягчился. "На это не так уж много шансов. Я сам знаю только его кодовое имя. Случилось то, что прожектор погас, и плохим парням удалось добраться до своей машины. Наш парень некоторое время преследовал их, но в конце концов съехал с дороги недалеко от Катании. Вот где он пострадал ".

"Ты знал об этом, когда мы были на Сицилии?"

"Нет, я только что узнал. Я нарушаю всевозможные правила, чтобы получить информацию, которую получаю, не говоря уже о том, чтобы рассказать вам. Но я думаю, что NSD поставил вас в затруднительное положение, и я не так уверен

Маркс знает, что он делает. И ты, черт возьми, уверен, что нет ".

"Большое спасибо. Я ценю ваше доверие ".

Джон улыбнулся. "Ты знаешь о костях и о языках; я даю тебе это. Но вы действуете в другом мире - с другими правилами и очень неприятными людьми ".

"Я знаю это, Джон. Поверьте мне, я приму любую помощь, которую смогу получить ".

"Ты собираешься выпить еще пива?" Джон сказал.

Гидеон покачал головой. "У меня уже было два".

Джон сделал знак принести пиво, а затем подождал, пока официант принесет его и уйдет, прежде чем начать. "Ты знаешь, какие вопросы ты продолжаешь задавать? Если мы не знаем, что именно пытаются выяснить русские, и мы не знаем, почему они хотят это знать, что заставляет нас думать, что они что-то ищут?"

Гидеон кивнул. "И почему, - сказал он, - мы думаем, что они будут искать это на Сигонелле и Торрехоне, в отличие от сотни других баз?"

"Верно", - сказал Джон. "Оказывается, ответы довольно просты. НРД месяцами перехватывала сообщения КГБ, в которых говорится именно это ".

"Что они тоже не знают, чего ищут?"

"Нет, что им нужна информация ‘X’ с определенных баз, таких как Торрехон и Сигонелла. Проблема в букве "X’. Сообщения зашифрованы, и шифры постоянно меняются. Мы - то есть шифровальщики нашей разведки - смогли уловить суть большинства сообщений - где содержится информация; когда она нужна. Но не самые важные части, не буква "X’. Русские, похоже, используют для них какие-то специальные коды. Возможно, они не хотят, чтобы их собственный полевой персонал знал, что они ищут ".

"Подожди минутку, Джон. Это не имеет смысла. Как вы можете искать что-то, если вы не знаете, что это такое? Как ты узнаешь, когда найдешь это?"

"Вы бы знали, когда какой-то человек, которого вы ждали - кажется, они называют это вашим источником - вручил вам конверт или посылку, или, может быть, даже просто дал вам какое-то кодовое слово или номер, которые вы должны были передать обратно. Тебе не обязательно было бы знать, что это значит ".

"Я тебя не понимаю".

"Это потому, что я еще не дал тебе пинка. Док, вы уверены, что не хотите еще пива?"

"Понадобится ли оно мне?"

Глаза Джона на мгновение сверкнули в знакомой улыбке, затем стали трезвыми. "Нет, ты можешь справиться с этим. Фишка в том, что в этом замешан кто-то из USOC ".

"На их стороне?"

"Ага. Источник - парень, который получает информацию с базы и передает ее русским, - он из USOC'r. ".

"Елки-палки", - сказал Гидеон. "Это начинает звучать как фильм. Может быть, я выпью это пиво ".

Они снова подождали, пока официант уйдет, прежде чем продолжить.

"Кто это?" - Спросил Гидеон.

"Не знаю. По крайней мере, так говорит мне мой контакт. Очевидно, русские называют его только кодовым именем. Но я думаю, нет никаких сомнений в том, что он из USOC ".

"Джон, позволь мне прояснить это. Вы хотите сказать мне, что кто-то на факультете USOC является русским шпионом?"

"Ну, американский предатель. Это сводится к одному и тому же. Что бы они ни искали, USOC'r получает это и передает им ".

"Ты хочешь сказать, что у Маркса нет никаких зацепок? Я имею в виду, это звучит не так уж сложно. Если они знают, откуда берутся материалы, и когда это необходимо, все, что им нужно сделать, это выяснить, кто из сотрудников USOC был на всех нужных базах в нужное время, и это должен быть он ".

"Очень хорошо; ты начинаешь думать как полицейский. Проблема в том, что это продолжается уже долгое время, год или больше. Было задействовано по меньшей мере десять баз. Мы все еще не выяснили, какими были первые семь - никогда не взламывали коды. Затем коды изменились или что-то в этом роде - это не по моей части, помните, - но мы все равно смогли вычислить только последние три, которые были нужны русским: Рейн-Майн, Сигонелла и Торрехон. Теперь остался только Торрехон. Если они получат там то, что им нужно ..." Джон наклонился вперед, положив локти на стол. Он откинулся на спинку стула и медленно передвигал свой стакан по столу. "Если они получат там то, что им нужно, тогда у них будет все, что им нужно ... для какой бы цели им это ни понадобилось. И никто с нашей стороны не знает, что это такое. Или кто является источником утечки. Эй, док, ты даже не притронулся к своему пиву."

Гидеону показалось, что он понял, к чему ведет дискуссия, и ему стало не по себе. "На самом деле я этого не хочу. Чего бы мне действительно хотелось, так это прогуляться под дождем. Как насчет этого? У тебя есть плащ, и этот твой чудовищный зонтик укроет нас обоих ".

"На улице под таким дождем? Брр ... Но ладно, тебе пришлось нелегко; я тебя ублажу ".

После духоты ресторана влажный, прохладный воздух придал Гидеону сил. Даже звук дождя, шуршащего по брусчатке, освежал. Они прошли квартал до реки, каждый в своих мыслях, и оказались у подножия Альте Брюкке, старейшего из трех мостов Гейдельберга через Неккар. Некоторое время они стояли, глядя на башни-близнецы, которые отмечали вход, каждая из которых была увенчана "немецкой каской", которая влажно поблескивала.

"В одной из этих башен есть камера, ты знал?" Гидеон сказал.

"Очаровательно", - сказал Джон.

"Да, тот, что слева. Или, может быть, правильное, я не уверен. В тринадцатом или четырнадцатом веке там был заключен в тюрьму папа римский. Или двенадцатый? Может быть, это был епископ, а не папа, если подумать об этом .." Он сделал паузу. "Я думаю, мне лучше вернуться к путеводителю".

Они прошли большую часть пустынного моста в тишине. Затем Гидеон, наконец, сказал то, что было у него на уме. "Что касается двух последних баз - Рейн-Майн, Сигонелла - есть один человек из USOC, который был на обеих".

"Да, - сказал Джон, - ты. Вы прибыли в Рейн-Майн из Штатов."

"Да. Подозревает ли Маркс меня?" Он внезапно остановился, пораженный мыслью, которая должна была быть очевидной. Джон сделал еще шаг, и мягкий дождь упал на лицо Гидеона. Он поспешил догнать.

"Нет, он не мог", - сказал он, отвечая на свой собственный вопрос. "Маркс - это тот, кто отправил меня в Сигонеллу".

"Это верно. В любом случае, Маркс не участвует в этой части этого. Его работа - вывести на чистую воду агента КГБ. Найти USOC'r, предателя, это ответственность Четвертого бюро. И они, и Маркс не делятся своей информацией ".

"Принцип необходимости знать в действии. Это действительно безумие, не так ли?"

"Нет, по правде говоря, я думаю, что в этом есть смысл. Вы не могли бы выполнять обычную полицейскую работу - такую, какой занимаюсь я, - таким образом ... Отдельные расследования, совершенно разные системы. Но шпионаж - это совсем другое дело. Нам потребовалось много времени, чтобы понять, что вы не можете посвятить даже своих собственных агентов в секреты других агентов ..."

"Да ладно, Джон, правда..."

"Нет, это правда. Вот почему у британцев есть МИ-5 и МИ-6. У русских тоже есть свои отдельные отделы, но они продолжают менять названия. Даже в США, если уж на то пошло, есть ФБР и ЦРУ. Русский шпион в Техасе - это дело ФБР; тот же шпион переходит границу в Мексику - это дело ЦРУ ".

"Хорошо, я покупаюсь на это…Я не знаю, правда ... Но если Маркс не расскажет Четвертому бюро причину, по которой я был в Сигонелле, разве они не заподозрят меня?"

"Маркс сказал им. Они общаются, когда должны. Они на одной стороне, ты знаешь. Они просто не делают этого больше, чем это абсолютно необходимо ".

В дальнем конце моста они повернули налево по тропинке, идущей вдоль берега Неккара. Дождь перешел в туман; Гидеон отошел от зонтика Джона, чтобы насладиться ощущением того, как он увлажняет его лицо и собирается в волосах.

"Ты сумасшедший", - сказал Джон. "Тебе действительно нравится мокнуть, не так ли? Ты подхватишь адскую простуду ".

"Ты не..."

"Вы не простудитесь от дождя. Я знал, что ты собираешься это сказать." Джон был слегка раздражен. "Простуды вызываются промоканием и усталостью", - продолжил он. "Черт возьми, то, что ты профессор, не означает, что ты знаешь все обо всем. Какого черта ты хочешь рисковать? Ты только что вышел из этой чертовой больницы ".

Тон Джона был точь-в-точь тоном встревоженной матери, отчитывающей пятилетнего ребенка, который вышел под дождь без галош. Он был не столько зол, сколько обеспокоен, понял Гидеон с уколом вины.

Гидеон вернулся под прикрытие зонтика. "Ты прав", - сказал он.

"Глупо рисковать".

"Ты прав", - снова сказал Гидеон.

Когда они достигли современного Теодора Хойсса Брюкке, они повернули назад. Дождь прекратился, и было видно голубое небо.

"Джон", - сказал Гидеон через некоторое время, - "Мне только что пришло в голову, что есть кто-то еще из USOC, кто был в Сигонелле. Знает ли об этом Четвертое бюро?"

"Кто?"

"Ты знаешь Эрика Боззини?"

"Я так думаю. Типичный серфер средних лет?"

"Да. Когда я позвонил ему из Сигонеллы, он сказал мне, что был там за несколько дней до этого. Кажется, он сказал "Пятница". Это было на следующий день после того, как я попал в засаду ".

"Ты знаешь, почему он был там?" Это был профессиональный вопрос. Джон не был впечатлен.

"Не могу вспомнить. Что бы это ни было, в то время это звучало законно ".

"Вероятно, так оно и было. Он занимается логистикой. Должен посетить множество баз. То же самое делают некоторые другие администраторы: доктор Руфус, миссис Суиннертон ..."

"И все же, кажется, стоит передать информацию в Бюро четыре, не так ли?"

"Хорошо", - сказал Джон без энтузиазма. "Я расскажу об этом своему контакту, и они услышат об этом, если еще не знают. Но я не могу просто подойти к Четвертому бюро и сказать: ‘Вот некоторая информация, которой я располагаю по этому сверхсекретному делу, о котором я не должен знать’. Я бы даже не знал, с кем поговорить, и я не хочу знать ".

Прекрасно. Если Джон не считал, что стоит бороться с бюрократией, тогда Гидеон сам обсудил бы это с Эриком. В каком-то смысле он был доволен. Это дало ему направление, с чего начать. Не то чтобы он верил, что Эрик мог быть шпионом или - ужасное слово - предателем. Но тогда, мог ли Брюс Данциг, или Джанет, или доктор Руфус, или кто-либо еще, кого он встретил в USOC?

"Я все еще немного озадачен", - сказал Гидеон.

"Совсем немного? Тогда ты в лучшей форме, чем я. В чем твоя проблема?"

"Я не могу понять, какой была бы роль USOC'r. У нас просто низкий уровень допуска; у нас не было бы доступа к секретным материалам или зонам повышенной секретности. Что любой из нас мог бы сделать для русских?"

"Это правда", - сказал Джон. "Хм".

Они снова достигли Старого Брюкке и начали возвращаться по нему в Старый город. Теперь, когда погода прояснилась, машины неслись по узкому центру, поэтому им приходилось держаться пешеходной дорожки вдоль одной стороны.

"Хм", - снова сказал Джон.

Довольный тем, что задал вопрос, который не приходил в голову полицейскому, Гидеон попытался ответить на него. "Возможно ли, что USOC'r является посредником? Что кто-то, кто работает на базе, получает информацию и передает ее ему, а он передает ее агенту КГБ?"

Гидеону это показалось абсурдным, когда он это сказал. Говорить об агентах КГБ так буднично было нелепо, как разыгрывать спектакль.

Но Джон был взволнован этой идеей. "Да, да! Это верно! Может быть". Как всегда, когда он был взволнован, его речь стала страстной, с эякуляцией. "Кто-то на базе получает информацию. Он отдает это церкви США. Они называют это живой каплей. Президент США уходит, когда захочет, и передает это дальше, возможно, в другой стране. Конечно! В этом есть смысл. Эй, хорошая мысль!"

Он так сильно ударил Гидеона по спине, что чуть не столкнул его с бордюра на полосу встречного движения, затем тем же движением оттащил его назад. Они оба рассмеялись.

"Я рад, что ты считаешь это таким блестящим, - сказал Гидеон, - но в нем полно дыр. Если сотрудник базы может получить материал, чем бы он ни был, почему бы ему просто не передать это самому агенту КГБ? Зачем усложнять ситуацию с посредником?"

"Потому что российский агент попытался бы избежать прямого контакта с кем-либо, имеющим доступ к секретной информации НАТО. Нам было бы слишком легко во всем разобраться. Но что подозрительного в том, что какой-нибудь сотрудник Sigonella, который работает, скажем, с компьютерными программами планирования полетов, разговаривает с инструктором или консультантом USOC? И почему у NSD должны возникнуть подозрения, когда тот же самый USOC'r месяц спустя оказывается за одним столом с незнакомцем в Вене? Зачем NSD вообще следить за ним?"

"Я полагаю, да", - с сомнением сказал Гидеон. "Но..."

"На самом деле, - сказал Джон, рубанув рукой по воздуху, - им вообще не пришлось бы встречаться! Они могли бы использовать тайники! Сотрудник базы просто оставляет информацию в каком-то заранее определенном месте на базе, а USOC'r забирает ее позже. Затем USOC'r использует другую каплю, чтобы доставить ее в КГБ, возможно, за тысячу миль отсюда. Что в этом плохого?"

"Это слишком сложно, вот что", - сказал Гидеон. "Если они используют ... тайники, тогда им не нужен USOC'r, не так ли? Ты всегда говоришь мне, что чем меньше людей вовлечено, тем лучше. Почему сотрудник базы не мог просто сам доставить это в Вену? Никто никогда не увидит, как он встретится с человеком из КГБ ".

"Он не мог этого сделать, потому что он никогда бы не покинул базу с этим в первую очередь", - сказал Джон. "Кто-то, кто работает в сверхсекретной зоне базы, получает довольно основательное потрясение, когда уходит. По крайней мере, я думаю, что так оно и есть. Но такого парня, как ты, просто пропускают, верно?"

"Ну, да, но теперь послушайте; если все это так важно, почему они просто не проверяют всех, кто покидает базу? Они делают это, когда получают предупреждения ".

"Блестящий вопрос", - сказал Джон. "Я спросил это сам. И ответ в том, что мы не хотим, чтобы русские знали, что мы знаем, что они что-то замышляют. Если мы приведем базы в боевую готовность, они поймут, что мы вышли на них, и это может ускорить то, что они планируют сделать. Это именно то, чего мы пытаемся избежать. Просто, да?"

Гидеон покачал головой. "Боже мой, это все равно что слушать, как кто-то читает налоговое руководство IRS".

Они вернулись в окрестности Рыночной площади. Джон указал на серый "Фольксваген". "Возвращаешься в администрацию USOC? Могу я подвезти тебя? Ты выглядишь слишком растерянным, чтобы воспользоваться штрассенбаном."

Они не разговаривали, пока Джон сосредоточенно вел машину по узким, оживленным улицам Старого города. Даже Volkswagen beetle испытывает трудности с улицами с двусторонним движением, предназначенными для проезда одиночного экипажа, запряженного лошадьми. Джон вел машину мастерски, однако, так же быстро и уверенно, как и сами немцы. Через несколько минут они уже ехали по скоростному шоссе Фридрих-Эберт-Анлаге, а затем плавно выехали на Рорштрассе.

"Джон", - сказал Гидеон. "Без обид, но ты действительно понимаешь, о чем говоришь? Или ты все это выдумываешь?"

Джон запрокинул голову и радостно рассмеялся. "Ответы ‘нет" и "нет". Я ничего из этого не выдумываю, но я также не знаю, о чем говорю ". Он сделал паузу, выглядя нерешительным. "Послушайте, док, - медленно произнес он, уставившись на свои руки на руле, - я понимаю, почему вы проходите через это дело Торрехона, и я восхищаюсь вами за это, но, ну ..."

"Джон, если бы ты был на моем месте, ты бы сделал то же самое", - сказал Гидеон с внезапной горячностью. "Я не могу просто уйти от этого, как будто это никогда не случалось со мной. Мне нужно выяснить, в чем дело ".

"Конечно, но что ты собираешься делать?"

"Что вы имеете в виду, говоря "делать’?"

"Что ты имеешь в виду, что я имею в виду? Я имею в виду "делай ". Джон тоже был взволнован, снова рубя воздух. "Как ты собираешься выяснить, о чем это? Ждать, пока кто-нибудь снова попытается тебя убить?"

"Нет. Я собираюсь проверить и посмотреть, появятся ли какие-либо другие американские организации, или были ли они там недавно, и…У меня точно нет плана, не так ли?"

"Ты чертовски уверен, что нет".

"Хорошо, так что бы ты сделал?"

"Я? На вашем месте я бы попросил меня спуститься и помочь вам ".

"Ты серьезно? Ты бы действительно пришел? Почему ты не сказал этого раньше?"

"Я ждал, когда ты спросишь меня. Ты немного забавно относишься к этому; я подумал, может быть, ты хочешь сделать все это сам ".

"Черт возьми, нет. Я бы хотел, чтобы ты был там, Внизу, Джон ".

"Хорошо. Я не могу сделать это официально, вы понимаете, но у меня много отпуска, и прямо сейчас мне больше нечего делать. Если я получу военный рейс в Торрехон завтра днем, я прибуду туда на несколько часов позже вас ".

"Отлично, и кто знает? Может быть, меня зарежут, или застрелят, или я сбегу с дороги, и тогда ты сможешь остаться там официально и покончить с этим ".

"Конечно", - сказал Джон. "Мы всегда можем надеяться". Они оба рассмеялись.

"Мне нужно идти, док. Увидимся там завтра". Он неловко протянул руку. Гидеон принял это. "Это был хороший день, док. Я думаю, мы к чему-то приближаемся ".

Помахав Джону в ответ, когда большой полицейский отъехал, Гидеон не был уверен, что согласен. Конечно, было чудесно, что Джон сошел с дистанции, и было приятно иметь некоторые убедительные, хотя и запутанные идеи о том, что замышляли русские, но он не чувствовал себя ни на йоту ближе к ответу на самые неотразимые вопросы из всех: какое отношение все это имело к нему? Почему кто-то пытался его убить? Почему в его комнату врывались три раза - по крайней мере, три раза - за две недели? Зачем кому-то понадобились три пары его носков? И почему его преследовал человек с лицом хорька?

Возможно, Эрик Боззини мог бы дать некоторые ответы.

ТРИНАДЦАТЬ

"Я не могу говорить с тобой сейчас, чувак. Это действительно поразило фанатов ". Его стол был завален бумагами, Эрик говорил с помощью шариковой ручки, зажатой в зубах, в то время как одна рука подняла телефонную трубку, а другая потянулась, чтобы набрать номер. Его непринужденный образ демонстрировал признаки напряжения. Даже его тщательно уложенные волосы выглядели растрепанными, пряди разделились в решающий момент, обнажив большое пространство голой, блестящей кожи головы под ними.

"У меня нет времени возвращаться позже", - сказал Гидеон. "Мне нужно поговорить с тобой сейчас". Он сел.

"Давай, чувак. Расписание всех занятий испорчено. Половина баз посвящена учениям; повсюду объявлены тревоги..."

"А как насчет моего расписания? Меняется ли это?"

"Куда ты должен был пойти? Торрехон?"

"Да".

"Ибо пойми это, чувак. Я не знаю, куда ты направляешься, но ты не отправишься в Торрехон ". Он пошарил среди бумаг и папок на своем столе. "Что?" - спросил он, уставившись на бумагу, которую он откопал. Он передал это Гидеону.

Заголовок гласил, Испания, октябрь-декабрь 1981 года. Высшее подразделение и выпускник. Остальная часть листа состояла из одной колонки, в которой были указаны базы НАТО и предлагаемые курсы. Большинство курсов были зачеркнуты ручкой.

Сарагоса: Все курсы вычеркнуты.

Расписание: Все вычеркнуто.

Торрехон: Среди нескольких других списков было появление человека ОЛИВЕРА по АНТХ 242. Как и другие, это было вычеркнуто. Однако, в отличие от них, вокруг него был нарисован красный круг и на полях также красным написано примечание: ПРОВОДИТЬ ЗАНЯТИЯ По РАСПИСАНИЮ. ФРР, 5/10

ФРР. Это, должно быть, Фредерик Р. Руфус; 5/10 было 5 октября по европейскому стилю. Сегодняшняя дата.

"Сукин сын", - сказал Эрик. "Я знаю, что этого не было сегодня утром. Ха." Он сидел, уставившись в газету.

Доктор Руфус, должно быть, зашел и проверил расписания сразу после того, как поговорил с Гидеоном, и убедился, что его просьба Торрехона была выполнена.

Эрик встал и подошел к картотечному шкафу, где он стоял спиной к Гидеону, просматривая несколько картонных папок. Рубашка в западном стиле подчеркивала мягкую выпуклость, которая переходила за пояс сзади. Если уж на то пошло, он стал немного пухлее за последние две недели.

"Да, вот оно, чувак", - сказал он, поворачиваясь. "Я полностью подготовил вашу посылку; так и не удосужился ее отменить. Билет на поезд до Франкфурта, Lufthansa до Мадрида. Расписание автобусов до Торрехона. БОК тоже зарезервирован ". Он передал пакет Гидеону. Его лоб блестел маслянистым, нездоровым блеском. "Тебе это понравится; фантастические цыпочки".

"Так ты сказал. Эрик, почему ты направил меня через Гейдельберг, чтобы доставить в Мадрид?"

"Что ты имеешь в виду?"

"Почему бы не отправиться прямиком из Сигонеллы в Торрехон? Или через Рим? Зачем проделывать весь этот путь обратно в Германию?"

Эрик ощетинился. Его рука нервно потянулась к волосам. "Черт возьми, я не помню, почему мне попался именно ваш маршрут.

Возможно, все прямые рейсы были забронированы. Это происходит постоянно. Инструкторы обычно все равно предпочитают останавливаться в Гейдельберге; воспользуйтесь библиотекой, повидайтесь с некоторыми людьми. Я думал, что делаю тебе одолжение ".

"Я ценю это, Эрик. Просто это действительно кажется слишком длинным обходным путем ".

"Эй, послушай, чувак, мне нужно беспокоиться о сорока гребаных маршрутах". Тыльной стороной ладони он раздраженно провел по бумагам на своем столе. "Ты знаешь, сколько это стоит? Черт, я разговаривал по телефону с авиакомпаниями по восемь часов в день в течение двух недель. В этом чертовом месте повсюду туристы. Черт." Он плюхнулся обратно в свое кресло; подушка издала сочувственный, свистящий вздох.

"Я не знаю, Эрик..."

"Черт возьми, я обсуждал это с Руфом; он думал, что это нормально".

"С доктором Руфусом? Он участвует в такого рода деталях?"

"Да, иногда. Особенно с тобой. Ты приглашенный парень, а это такое большое дело ". Выражение его лица подразумевало иное мнение. "Кроме того, тебя били каждый раз, когда ты оборачивался. Он просто проверял, правильно ли с тобой обращаются. Он не ссорился, и я не понимаю, на что ты жалуешься. Господи, иногда мне приходится направлять людей через Осло, чтобы доставить их в Испанию ".

Гидеон вздохнул. "Позволь мне задать тебе еще один вопрос, Эрик ..."

"Послушай, чувак, ты не мог бы позвонить мне на следующей неделе? Прямо сейчас я увяз по самые подмышки ". Он хлопнул по подлокотникам своего кресла. "Ах, что за черт. Хочешь немного кофе?"

Гидеон покачал головой. Подойдя к захламленному столу в углу комнаты, Эрик налил воды из чайника на плиту с одной конфоркой, затем добавил растворимый кофе, помешивая его пластиковой ложкой. Он сделал глоток, скорчил гримасу, добавил сахар той же ложкой и вернулся на свой стул.

"Итак, каковы вопросы?" Он залпом выпил кофе, как будто это была порция бурбона.

"Мне было интересно, что ты делал в Сигонелле на прошлой неделе".

"Я совершал свой итальянский обход. Логистика проверяет каждую из наших баз не реже одного раза в два года. Просматривает помещения, улаживает жалобы, заключает новые контракты и тому подобное ". Он нахмурился. "Почему?"

"Просто жаль, что я скучал по тебе", - сказал Гидеон. "Если ты собираешься быть в Торрехоне на следующей неделе, давай поужинаем".

Эрик отхлебнул еще кофе, подозрительно глядя на Гидеона поверх края чашки. "Хорошо, я просто могу быть там".

"О?" - сказал Гидеон, чувствуя, как его дыхание участилось.

"Да, у меня запланированы поездки в Испанию и Грецию в ближайшие несколько недель. Конечно, со всеми этими предупреждениями, я не знаю. Я позвоню тебе".

Тогда, как ни трудно было в это поверить, все начинало указывать на этого измотанного, непринужденного, не очень умного администратора. Он был в Сигонелле в нужное время, и он собирался быть в Торрехоне в нужное время.

Эрик допил остатки своего кофе и скорчил еще одну гримасу. "Фу".

Затем они долго сидели и смотрели друг на друга. Гидеон попытался прочитать выражение лица Эрика. Пытался ли он пристально посмотреть на него сверху вниз, или эти полуприкрытые, тусклые глаза отражали не более чем бычью покорность продолжающемуся присутствию Гидеона? Гидеон не мог сказать.

Наконец Эрик нахмурился с выражением человека, которому было что сказать. Он закрыл глаза и рыгнул - удивительно глубокий, звучный звук, вокруг которого ему удалось с большой ясностью произнести слово "блевать".

В коридоре ожидаемый восторг Гидеона не оправдался. Каким бы красноречивым ни было присутствие Эрика в Сигонелле, а также его запланированная поездка в Торрехон, Гидеон не мог заставить себя поверить, что калифорниец был шпионом. Если повсеместность была доказательством шпионажа, то Гидеон тоже был проверенным шпионом. Интересная мысль; несмотря на заверения Джона, все еще оставалось возможным, что Четвертое бюро NSD подозревало его на тех же основаниях, на которых он подозревал Эрика. И когда они узнали - если они уже не знали, - что Гидеон собирался быть в Торрехоне по его собственному настоянию и по не очень убедительным причинам, он стал еще более подозрительным.

Нет, единственная разница между ним и Эриком заключалась в том, что Гидеон знал, что он не шпион, что оставляло Эрика единственным американским офицером, насколько ему было известно, который был на ключевых базах в нужное время. И все же, Эрик просто не чувствовал себя хорошо в роли шпиона. Могут ли шпионы быть настолько глупыми, настолько прозрачными? Более того, его объяснение маршрута Гидеона через Гейдельберг было похоже на правду.

Все равно, он проследил бы, чтобы информация об Эрике попала в Четвертое бюро, если бы мог. Ему пришлось бы сделать это через Джона и его "контакт". Как абсурдно, что он не мог поговорить с ними сам, но он не знал, кто или где они были, и они не были в официальных отношениях с Марксом. Смешно. Это был не способ вести холодную войну.

"Так, так, Гидеон Оливер, разговаривающий сам с собой, как ветеран USOC, и всего через три недели. Мой, мой."

Сам того не осознавая, он зашел в факультетскую библиотеку. За столом за стойкой сидел Брюс Данциг, разглядывая его из-под шутливо приподнятых бровей, губы сложились в чопорную ухмылку.

Гидеон быстро перешел к делу. "Привет, Брюс. Я хотел вернуть книги, которые позаимствовал перед поездкой на Сицилию ". Он положил два тонких текста на стойку. "Я понимаю, вы приберегли для меня несколько новых".

"Боже, разве мы сегодня не деловые?" Сказал Данциг. Затем он понизил свой голос, подражая голосу Гидеона. "Да, сэр, профессор Оливер, сэр!" Его подбородок, никогда особо не выдававшийся, скрылся за воротником, когда он отвесил педантичный насмешливый салют.

Гидеон без энтузиазма вернул это с короткой, формальной улыбкой. "Если у вас есть книги в наличии, я был бы признателен, если бы вы их увидели".

Легкомыслие покинуло выражение лица Данцинга; его голос стал ледяным. "Боюсь, я не совсем уверен, что вы имеете в виду. Ты просил меня подержать для тебя несколько книг?"

О Боже, теперь я задел его чувства, подумал Гидеон. Он не хотел; он просто был не в настроении разбираться с тонкими остротами Данцига. Он попытался звучать более дружелюбно. "Нет, но доктор Руфус упомянул мне, что вы были достаточно любезны, чтобы найти несколько книг, которые, по вашему мнению, я мог бы использовать".

"О да, я вспоминаю. Это был доктор Руфус, не я. " Он фыркнул; жест презрения, предположил Гидеон. "Мы просматривали вновь прибывших, и он, а не я, заметил некоторых, которые, по его мнению, могли бы вам пригодиться. Поскольку вы проявили так мало интереса к нашей коллекции раньше, я должен признать, что лично я не предпринимал никаких серьезных попыток найти ресурсы для вас ".

"Я думаю, ты собрал отличную коллекцию, Брюс. Просто в прошлый раз мне ничего не было нужно. Но теперь, с этой серией ‘Появление человека ’, мне нужна вся помощь, которую я могу получить ".

Маленького библиотекаря не удалось переубедить. Он продолжал холодно наблюдать за Гидеоном.

Черт с ним, подумал Гидеон. "Послушай, ты не хочешь позволить мне увидеть их...?"

"Конечно". Серией тщательных движений - задвинуть ящик стола, деликатно отодвинуть стул, повернуться вправо - Данциг встал и подошел к полкам за прилавком. Он нашел сразу четыре книги и принес их Гидеону с ехидной улыбочкой.

Без всякой причины, которую он мог придумать, внезапная мысль поразила Гидеона. "Я полагаю, ты не собираешься быть в Торрехоне на следующей неделе?"

"Торрехон? Нет, почему? Зачем мне ехать в Торрехон?"

"О, я просто подумал, что мы могли бы собраться вместе. Разве я не слышал, что вы были в Сигонелле на прошлой или позапрошлой неделе? Тогда я скучал по тебе ".

"Я, в Сигонелле? Нет, ты путаешь меня с Боззини, боже упаси. К счастью, моя работа не требует, чтобы я путешествовал. Кроме того, я ненавижу Средиземноморье. Так вы хотели эти книги или нет?"

Очень плохо, подумал Гидеон. Из Данцига получился бы более удовлетворительный шпион. Бегло просмотрев книги, он увидел, что две были переработанными изданиями старых вводных текстов, но третьим была превосходная "Эволюция человека" Кэмпбелла, а четвертая была перепечаткой массивного черепа Sinanthropus Pekinensis Вайденрайха тридцатилетней давности, одной из тех классик, до которых у него почему-то так и не дошли руки.

"Я возьму этих двоих", - сказал он, подписывая карточки. "Спасибо, Брюс. Увидимся на следующей неделе".

"Я жду, затаив дыхание".

Когда Гидеон вернулся в BOQ в 4:30, Джанет еще не вернулась из библиотеки Гейдельбергского университета. Он оставил записку на ее двери, прося ее зайти, и пошел в свою комнату. В то утро он не оставил в двери ни щепок, ни скрепок, ни волосков - какой в этом был смысл сейчас?-но он внимательно оглядел комнату, держа в руке список статей. Все казалось таким, каким он его оставил.

Казалось. Однако он знал, что имеет дело с более тонким и опытным противником, чем он думал ранее. Почему у него вообще был антагонист, вот в чем был реальный вопрос. Если бы он знал, почему морда Хорька преследовал его, почему он смотрел на него с такой ненавистью ... Но он не знал, и было слишком поздно после долгого дня делать какие-либо серьезные предположения по этому поводу.

Он налил себе немного скотча, нашел три кубика льда в крошечном отделении холодильника и сел с текстом Кэмпбелла - было полезно сбросить вес с лодыжки - для размышлений другого рода. В конце концов, он был антропологом, а не шпионом, и вскоре был поглощен элегантными теориями Кэмпбелла об эволюции двуногой локомоции.

Джанет постучала в его дверь незадолго до шести. Его сердце слегка подпрыгнуло, когда он увидел ее. Коллекционируют женщины книги или нет, она была самой привлекательной женщиной, которую он видел за долгое время. На самом деле, единственное.

"Добрый день в библиотеке?" спросил он, удивленный тем, что его голос слегка охрип.

Она стояла в дверях, странно колеблясь.

"Заходи", - сказал он. "Выпей чего-нибудь. Возможно, я даже смогу выкопать еще немного льда ".

"Я не могу, Гидеон. У меня не так много времени ".

"Почему, в чем дело?"

"Ну, у меня свидание".

"Свидание?" Он стоял там с напитком в руке. "С кем-то еще?" добавил он глупо.

"Да, почему бы и нет? Что в этом такого удивительного?" Когда он ничего не сказал, она раздраженно продолжила. "Ты думал, я просто приду и скажу: "Возьми меня, я твой?’ Послушай, Гидеон, ты только вчера вошел в мою жизнь, и завтра ты снова уходишь. Я не собираюсь сидеть и изнывать только потому, что прошлой ночью лег с тобой в постель ".

"С кем у тебя свидание?" Это было все, что он мог придумать, чтобы сказать.

"Я не понимаю, почему это должно вас как-то беспокоить". Гидеон задавался вопросом, из-за чего она должна была злиться.

"Да, вы совершенно правы", - сказал он. "Я думаю, моя мужская шовинистическая система ценностей сбежала вместе со мной. Наслаждайся своим свиданием. Спасибо тебе за прошлую ночь. Я черкну тебе строчку из Торрехона ".

К его удивлению, ее глаза внезапно наполнились слезами. В своем раздражении на них она топнула ногой, как маленькая девочка. Гидеону очень хотелось заключить ее в объятия и поцеловать влагу, блестевшую на ее мягкой щеке. Однако он сдержался, наполовину из-за того, что, как он знал, было детской местью, наполовину потому, что не был уверен, как она отреагирует.

"Это то, что я ненавижу в женщинах", - сказала она. "Черт возьми. Мы плачем по пустякам. Это ничего не значит. Наши железы устроены по-другому". Он был уверен, что она хотела смахнуть слезы, но она позволила им остаться. "Хорошо, это с Эриком. Это просто дурацкий ужин в доме какого-то дурацкого профессора из Гейдельберга ".

Джанет с Эриком - грубый, толстый Эрик. Гидеон подавил образы, которые быстро возникли у него в голове.

"Чудесно проведите время", - сказал он. "Было очень приятно познакомиться с вами. Возможно, я увижу тебя снова, когда вернусь в Гейдельберг".

"Будь ты проклят, Гидеон, если ты хотел увидеть меня сегодня вечером, ты мог бы спросить меня сегодня утром, вместо того, чтобы предполагать, что я принадлежу тебе, как какому-то пещерному человеку. Ты глупый человек!" Она посмотрела на него сквозь слезы, выглядя удивительно привлекательной для объятий. "Глупый человек!"

Его настроение было двойственным, когда он смотрел, как она идет по коридору. С одной стороны, ему действительно было очень жаль, что он не проведет вечер в ее компании и (еще одно мужское шовинистическое предположение) ночь в ее объятиях. Но было также безошибочное, хотя и несколько тоскливое чувство отсрочки; очевидно, он едва не завяз в значимых отношениях. Он вздохнул. Может быть, позже он был бы готов попробовать это. В то же время, он был бы счастлив довольствоваться Значимым опытом или даже Умеренно значимыми отношениями. Хорошая перепихонка тоже была бы не такой уж плохой.

Он налил себе еще виски и устроился поудобнее, чтобы провести вечер, разбираясь в тонкостях брахиации обезьян.

Вскоре после полуночи он услышал ее голос за дверью.

"Гидеон!"

Не надевая халат и почти не просыпаясь, он вскочил с кровати и приоткрыл дверь на несколько дюймов.

"Да?" сказал он, моргая на нее в ярком свете освещенного коридора. От нее пахло прохладой ночи, и когда она мягко рассмеялась над ним, он задрожал от ... вожделения? Любовь? Он не был уверен.

"Над чем ты смеешься?" он сказал.

"Ты. Посмотри на свои волосы. Ты выглядишь так, как будто только что вышел из шестимесячной спячки. Открой дверь еще немного. Держу пари, на тебе ничего нет ".

Как он и предполагал, она внезапно толкнула дверь. Он оказал сопротивление самого символического рода, и она быстро оказалась внутри, включив свет, когда он заключил ее в объятия и прижался губами к мягкой, чистой коже ее щеки, как раз там, где он хотел поцеловать ее ранее. Шероховатость ее шерстяного костюма на его обнаженной коже и скользкость сорочки под ее юбкой сразу возбудили его.

"Ик", - сказала она. "Именно так я и думал. Здесь тоже есть голый мужчина. Святые небеса, это место полно ими ".

"Ммм", - сказал он, уткнувшись носом в ее слегка надушенную шею. "Как прошел ужин?"

"Паршиво. Я не мог дождаться, когда вернусь сюда, чтобы кое-что тебе сказать ".

Ее серьезность заставила его поднять лицо, но он не отпустил ее. "Что это?"

"Ну ..." - сказала она, кладя голову ему на плечо, желая, чтобы ее уговорили.

"Давай, расскажи папе", - сказал Гидеон, его обнаженная кожа подпрыгнула там, где на нее легли ее длинные волосы.

"Ну... просто... возьми меня, я твой". Она подняла на него глаза. "Если ты хочешь меня".

Без предупреждения его глаза наполнились слезами.

"Гидеон", - сказала она, пораженная, - "что это?" Пробный палец исследовал его мокрую щеку.

Гидеон изобразил грубое смущение. "Итак, я плачу. Вопреки вашей теории, слезные железы не являются половозрелыми органами. У мужчин они тоже есть ".

"Как поэтично ты излагаешь вещи", - сказала она. "Это прекрасно".

Он поцеловал ее в губы - долгим поцелуем с закрытыми глазами, вдыхая персиковый аромат ее дыхания.

Когда он вынырнул, чтобы глотнуть воздуха, она сказала: "Знаешь, я чувствую себя несколько переодетой для такого случая".

"Я понимаю, что ты имеешь в виду", - сказал Гидеон, его пальцы уже были на пряжке ее ремня. "Почему бы нам не прилечь и не обсудить это?"

Утром он взял за правило просить об удовольствии составить ей компанию, когда вернется на следующей неделе.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Когда вы въезжаете в Мадрид с востока, по шоссе из Сарагосы и Торрехон-де-Ардос, вы наблюдаете, как чистая, каменистая сельская местность с ее редкими стадами овец уступает место сначала безликим фабрикам, выстроившимся вдоль дороги, а затем кварталу за кварталом унылых высотных квартир, от которых замирает сердце. Воздух, особенно жарким летом и осенью, становится серо-коричневым и удушливым; шум сигналящих клаксонов и тормозящих мотороллеров становится почти невыносимым; а пробки на дорогах достигают пределов, достойных Рима или Парижа. К тому времени, когда вы добираетесь до парковки в центре города, единственное, что удерживает вас от того, чтобы развернуться и выехать обратно, - это мысль о том, что вам снова придется проезжать через все эти пробки.

А затем вы выходите на Пасео дель Прадо.

Это один из величайших путей в мире. Величественные пропорции, длинные ряды зеленых деревьев, прохладные, журчащие фонтаны и элегантные, располагающие к отдыху уличные кафе создают убежище тишины и покоя посреди оглушительного шума. Как только Гидеон увидел это, мышцы его челюсти, которые были напряжены во время жаркой полуторачасовой поездки, расслабились.

Он остановился у первого уличного кафе, в которое они зашли. "Мне нужно выпить чего-нибудь холодного прямо сейчас, прямо здесь", - сказал он Джону.

"Я за это", - сказал Джон. "Что угодно, лишь бы отвлечь внимание от Прадо". Они сели за столик в тени дерева и заказали два пива. Джон прислонил спинку своего стула к широкому стволу дерева.

"Здесь красиво", - сказал Гидеон. "Боже, как здорово быть на свободе".

"Да ладно, док, в твоих устах Торрехон звучит как Остров дьявола".

"Это когда у тебя всего пять дней в Испании, и ты проводишь три из них на авиабазе, которая выглядит, ощущается и звучит так, как будто она находится в центре Оклахомы. И пахнет тоже так же ".

"Ты когда-нибудь был в Оклахоме?"

"Нет".

"Именно так я и думал".

Они оба были подавлены, разочарованы тремя днями усилий, которые ничего не дали. Старые зацепки испарились, а новых не было. Следуя предложению Джона, они заняли смежные комнаты в БОК, и Джон оставался внутри, по свою сторону тонкой стены, всякий раз, когда Гидеон выходил, но никто так и не пришел. В других случаях Гидеон оставался в комнате Джона, пока Джон проверял у службы безопасности все удостоверения личности и временные пропуска, которые были выданы в течение предыдущих двух месяцев; единственным сотрудником USOC'r, который был там до Гидеона, был "местный" инструктор по управлению бизнесом, американка, которая жила и преподавала в Испании. Она ушла несколько недель назад по окончании летней сессии.

Единственный волнующий момент наступил, когда Гидеон, притаившийся со стороны Джона за стеной, услышал, как кто-то вторгся в его собственную комнату. Игнорируя инструкции Джона, он промчался через смежную ванную и в бешенстве ворвался к пожилой горничной-испанке, которая закричала и ударила его подушкой.

Эрик Боззини приехал поздно утром в понедельник и ушел в четыре часа дня. Джон узнал время своего прибытия, и Гидеон встретил его на арендованной машине, чтобы проехать полторы мили до Офицерского клуба на ланч. Он также отвез его обратно в конце дня и провел с ним несколько утомительных часов в перерывах. Эрик был словоохотлив и добродушен, по-видимому, нисколько не стремясь отделаться от него. Когда Гидеона не было с ним, Джон следил за ним на расстоянии. Конечным результатом стала уверенность в том, что Эрик не занимался ничем иным, как логистическим бизнесом в Торрехоне. Что бы он мог сделать, если бы их там не было, они не могли знать, но Гидеон был более чем когда-либо убежден, что Эрик не был таинственным американцем из русских сообщений.

Американские базы НАТО являются одними из наименее экзотических, но и наиболее обыденных мест в мире. После двух дней в Торрехоне Гидеон, становясь все более беспокойным, начал задаваться вопросом, не обманывал ли он себя, ожидая несуществующего приключения. Почему он был так уверен, что то, что с ним произошло, не было простым совпадением? Совпадения, в конце концов, случались, и не были ли они, по определению, маловероятными наборами причинно не связанных событий? После того, как НРД оборвала свои связи с ним, что заставило его думать, что он все еще будет представлять интерес для русских, если вообще когда-либо был? Откуда он знал, что они уже не получили то, за чем охотились в Торрехоне? После всего, через что он прошел, он все еще не знал, кого или что он искал. Он также не был очень ясен в своих "где" или "когда". Это оставило "почему" и "как"; там тоже не так жарко.

Во вторник вечером, на их обычном собрании после занятий в комнате Джона, Джон сказал ему, что ему приказали вернуться в Гейдельберг и ему пришлось вылететь из Торрехона поздно вечером следующего дня.

С меньшим трудом, чем он ожидал, Гидеон убедил его, что они должны отказаться от охоты и поехать посмотреть что-нибудь в Мадриде в последний день Джона. Джон немного поворчал по поводу того, что Гидеону небезопасно находиться вне базы, но ему не потребовалось много времени, чтобы согласиться на поездку в Прадо; он был так же расстроен и заскучал, как и Гидеон.

Теперь, когда они наконец выбрались на улицу, пиво, еда и Пасео - все это начало поднимать им настроение. Попытавшись пошутить, Джон стукнул пустым стаканом по столу. "Я все еще не готов ко всем этим картинам. Как насчет еще креветок? И давайте разделим еще одну бутылку пива".

Оба мужчины расслабились за бокалом освежающего пива и позволили своим глазам блуждать по окружающей их сцене. Гидеон с удовольствием посмотрел на колоннаду Прадо восемнадцатого века и на длинные ряды узких окон. Три недели в Европе едва ли уменьшили его отношение "Я-не-могу-поверить-что-я-действительно -здесь-вижу-все-эти-замечательные-места". Джон, однако, переводил взгляд с посетителей ресторана на прохожих с более чем случайным интересом.

"Ищете кого-то конкретного?" - Спросил Гидеон.

"Нет", - ответил Джон, его глаза продолжали двигаться. "Привычка полицейского, я полагаю. Просто проверяю, не наблюдает ли за нами кто-нибудь, или кто-нибудь еще, похожий на копа или агента. Любой, кто не совсем принадлежит ".

"Я понимаю, как вы заметили бы полицейского - он бы стоял спиной к дереву или стене, как это делаете вы, - но как вы сообщаете агентам?"

"Ты учишься. Это часть работы ".

"Ты что-нибудь находишь?"

"Наверное, нет", - сказал Джон, улыбаясь и очищая креветку пальцами. "Есть несколько человек, которые не похожи на испанцев. Мне просто интересно, может ли один из них быть русским. Светловолосый парень, прислонившийся к фонтану - тот, кто так усердно изучает путеводитель."

Гидеон отхлебнул пива и несколько мгновений смотрел на высокого молодого человека поверх края своего стакана. "Нет", - сказал он.

"Нет, что?"

"Нет, он не русский".

"Если ты имеешь в виду, что он читает путеводитель по Германии, я это тоже вижу, но это ничего не доказывает".

"Конечно, нет; я смотрел на него с антропометрической точки зрения".

"О боже", - сказал Джон.

"О боже, что?"

"О боже, я сейчас получу чушь собачью".

"Как ты можешь так говорить?" - сказал Гидеон, лишь с усилием сохраняя серьезное выражение лица. "Я просто собирался указать, что он является классическим образцом характеристик нордической подрасы: чрезвычайно доликоцефальный -черепной индекс не более семидесяти пяти; лепториновый носовой индекс. Да ты посмотри на сжатые алые и скуловые кости. Только посмотрите на эти углы наклона!"

"Видишь? Я всегда могу сказать, когда это произойдет. Итак, если он не русский, то кто он?"

"Швед, или, может быть, с норвежского нагорья, или даже с севера Германии или Англии. Но определенно не русский ".

"Как бы он выглядел, если бы был русским?"

"Если бы он был русским, он мог бы быть одним из нескольких антропоморфных типов или составным. Во-первых, он..."

"Я уже сожалею, что спросил", - пробормотал Джон.

"- может быть восточнобалтийским брахицефалом, или он может быть динарским акроцефальным брахицефалом, или арменоидом..." Гидеон не смог удержаться от смеха, увидев выражение отвращения на лице Джона. "Ты ведь не сомневаешься во мне, не так ли?"

"Док, я никогда не знаю, шутишь ли ты, когда делаешь это. Иисус Христос, акрилово-шифоновый..."

Гидеон допил свое пиво и вытер губы матерчатой салфеткой; он чувствовал себя намного лучше. "В любом случае, - сказал он, - я бы все равно поспорил, что этот парень скандинав".

"Но..."

"В любом случае, в чем разница? Вам не обязательно быть русским, чтобы быть русским шпионом. И он мог бы происходить от скандинавских родителей, но сам быть русским. Невозможно определить это по строению черепа. Но как ты можешь думать о шпионах в такой день в таком месте, как это?" "Дело не в этом. Ты только что закончил рассказывать мне ..."

"В любом случае, это спорно". Гидеон кивнул головой, и они оба смотрели, как высокий молодой человек уходит от них в сторону парка Эль Ретиро, все еще уткнувшись в путеводитель.

Джон вздохнул с притворным раздражением. "Знаешь, ты единственный парень во всем мире, с которым я никогда не выигрываю ни в одном споре".

"Это потому, что я доктор философии. и поэтому знаю все виды умных вещей".

Джон серьезно кивнул и снова вздохнул, как человек, смирившийся со своей судьбой. "Думаю, теперь я готов к выставке Прадо".

Джон был хорошим спортсменом в этом, но было очевидно, что бесконечные галереи серьезно проверили его выносливость. Он выразил значительно большую признательность нескольким посетительницам, чем любому из произведений искусства, и всегда был на несколько шагов впереди Гидеона, увлекая его к следующей картине, в следующую комнату. Гидеон быстро отказался от художественного образования Джона и сосредоточился на том, чтобы самому наслаждаться картинами.

После трех часов в музее с него было достаточно. Пообещав многострадальному Джону сделать десятиминутный крюк, он повел их обратно в "Комнаты Веласкеса", чтобы еще раз взглянуть на Лас-Менинас. У входа в Большую ротонду Гидеон остановился.

"А вот и ты", - сказал он, указывая на неуклюжего мужчину с лохматыми темными волосами, который стоял перед портретом Филиппа IV, неловко восседающего на лошади. "Это абсолютно классическая арменоидная композиция. Акроцефалия, мезорина, головной индекс не менее восьмидесяти пяти, вывернутая нижняя губа ...

"Вы хотите сказать, что он русский?"

"Может быть. Больше похоже на балканско-румынское, югославское, болгарское..."

Джон пристально посмотрел на мужчину, наблюдая, как тот медленно подошел ко второму портрету нескладного Филипа и наклонился поближе, чтобы рассмотреть богато украшенную раму.

"Не волнуйся, Джон. Что бы здесь делал агент?"

"Дело не в этом. Я просто думаю, что ты ошибаешься. Я говорю, что он англичанин ".

"Английский! У этого парня нет английского гена во всем теле. Он чистокровный балканец".

"Известный профессор однажды сказал мне, что чистого ничего не существует".

"Вот и все для знаменитых профессоров", - сказал Гидеон.

"Сколько ты хочешь поставить?"

Неодобрительный охранник приблизился с протянутыми ладонями и нахмуренным лбом. "Сеньоры ... прошу прощения..." Они извинились и отошли от входа.

"Держу пари, что ты поужинаешь в Zum Ritter, когда мы вернемся в Гейдельберг", - сказал Гидеон шепотом.

"Ты в деле", - сказал Джон. "Я говорю, что он англичанин; вы говорите, что он румын или что-то в этомроде. Что, если он ни то, ни другое, или и то, и другое?"

"Если он не из Восточной Европы, или его семья не из Восточной Европы, я куплю. Но как мы должны это выяснить?"

"Давайте пойдем и спросим его".

Гидеон, застенчивый с незнакомцами, слегка дрогнул. "Ты не можешь просто подойти к нему и спросить, откуда он".

"Почему бы и нет? Как насчет того, чтобы просто сказать ему ‘добрый день’ по-английски и посмотреть, как он ответит? Я думаю, что это сразу же все уладит ".

Когда они двинулись вперед, Гидеон коснулся руки Джона. "Но почему, черт возьми, ты так уверен, что он англичанин?"

Джон широко улыбнулся и постучал указательным пальцем по виску. "Кто еще стал бы носить большой черный зонт в такой день, как этот?"

Гидеон увидел безумие в его глазах, как только мужчина повернулся к ним. Джон этого не сделал.

"Добрый день", - бодро сказал Джон. "Прекрасные картины, не так ли..."

С криком, который был наполовину визгом, наполовину рычанием, мужчина замахнулся на Джона зонтиком. Заставив его потерять равновесие, когда он пригнулся, удары обрушились на его плечо с удивительно сильными глухими ударами, заставив его отшатнуться назад и, наконец, уложив на пол в сидячем положении. Быстрый взгляд на его лицо сказал Гидеону, что он был скорее удивлен, чем обижен. Мужчина снова поднял зонтик.

Комната, казалось, взорвалась от поднятого зонтика. Люди бежали к выходам или прижимались спиной к стенам. Несколько женщин закричали, а некоторые мужчины упали на пол. Гидеон, выйдя из кратковременного паралича, в который он был потрясен, прыгнул за зонтиком, обеспокоенный почти так же Капитуляцией в Бреде, которая висела в нескольких дюймах от размахивающего металлического наконечника, как и за Джона. Ему удалось обхватить рукой древко и резко потянуть его вниз, подальше от холста. Мужчина, изогнувшись, когда ему вывернули руку, шагнул вперед как раз в тот момент, когда зонт опустился, так что острие ударило его по левой ноге. Гидеон услышал отчетливый, резкий щелчок и предположил, что удар, должно быть, сломал плюсневую кость.

Эффект на мужчину был экстраординарным. С судорожным вздохом он отскочил на шаг назад и крепко прижал зонтик к телу. Его глаза, мгновение назад полные паники и безумия, пронзили Гидеона взглядом, настолько полным отчаяния, что Гидеон инстинктивно шагнул вперед, чтобы помочь. На секунду крупный мужчина замер, его глаза закатились к потолку, как у внезапно ожившего неподалеку святого Себастьяна Сурбаранского, который в своей Страсти двадцатого века обнимал зонтик вместо креста.

Нерешительное прикосновение Гидеона подстегнуло его, и со сдавленным криком мужчина оттолкнул его в сторону и побежал к выходу, расталкивая людей на своем пути. Джон, поднимаясь с пола, бросился на несущуюся фигуру, но не смог дотянуться до него, так что он долгое время висел, распростертый и подвешенный, как стоп-кадр ныряльщика, прежде чем с грохотом рухнул на пол.

На выходе охранник, который ранее попросил их вести себя тихо, предпринял нерешительную попытку заблокировать дверной проем, но затем с пепельным лицом отступил к стене перед натиском нападающего. Мужчина со всех ног бросился к выходу.

Когда потрясенная тишина в комнате сменилась внезапным бормотанием, Гидеон подошел к Джону и помог ему подняться.

"С тобой все в порядке?" - Спросил Гидеон.

"За исключением моей гордости".

"Ты ничего не мог сделать. Это произошло слишком быстро. Большую часть этого я сам просто стоял там с открытым ртом ".

"И все, что я делал, это продолжал падать ниц".

"Не всегда твое лицо", - сказал Гидеон. "Джон, у тебя есть какие-нибудь идеи, о чем это было?"

Джон пожал плечами и поморщился, потирая плечо. "Чертовски тяжелый зонт. Нет, я не знаю, о чем это было. Я думаю, мы просто выбрали сумасшедшего англичанина для разговора ".

"Полагаю, да", - сказал Гидеон, улыбаясь. Он сделал паузу, пока они смотрели друг другу в глаза. "Ты действительно в это веришь? Что это было просто еще одно совпадение?"

"Конечно, нет. Что вы об этом думаете?"

Они вышли из Большой ротонды под благоговейными взглядами толпы, снова притихшей, когда те смотрели им вслед. Охранник у двери, все еще бледный, нерешительно двинулся к ним, как будто собирался заговорить, но передумал и позволил им беспрепятственно пройти.

"Я действительно не знаю", - сказал Гидеон. "Это еще одно безумное событие, которое, кажется, ни с чем другим не связано, но должно быть. Что бы это ни было, что-то в тебе напугало того парня до полусмерти ".

"Или что-то о тебе".

К тому времени, как они свернули с шоссе в Торрехоне, они исчерпали все теории, которые были хотя бы отдаленно правдоподобны, и Гидеон был задумчив и отвлечен, пока они шли через терминал базы к самолету Джона. "Вы видели, что произошло, когда зонт ударил его по ноге?" он сказал. "Это было так, как если бы он был большой надутой куклой, и острие зонтика проткнуло его и выпустило весь воздух. Или что его большой палец был его ахиллесовой пятой", - Гидеон скривился от своей метафоры, но Джон не заметил, - "и что удар по нему означал его конец, и он знал это".

"Док", - серьезно сказал Джон у выхода на посадку, - "вы пытаетесь разобраться во многих загадочных вещах, которые никто не смог разгадать, поэтому я не могу винить вас за то, что вы хотите соединить их вместе. Но вы знаете только малую часть шпионской картины, и я знаю не намного больше. Не заставляй себя думать, что ты - центр всего, что происходит, или что все преследуют тебя, или что ты можешь спасти мир ".

Гидеон криво усмехнулся. "Вы только что дали хрестоматийное описание классического параноидального психоза: мания преследования, мания величия и построение сложной, внутренне логичной системы для объяснения всего". Он сделал паузу. "Возможно, ты прав".

ПЯТНАДЦАТЬ

Трое стариков сидели бок о бок на древней скамейке из кованого железа, выглядя как восьмидесятилетние тройняшки, одинаково одетые и поставленные любящей столетней матерью, склонной к гротеску. На каждой голове прямо сидели бесформенные черные береты, натянутые до ушей. Залатанные сюртуки ржаво-черного цвета, одинаково бесформенные, могли быть скроены из одного рулона ткани. И каждый седой, с редкими бакенбардами подбородок опирался на пару узловатых рук, обхвативших рукоятку деревянной трости, такой же потертой и покрытой шрамами, как и сами мужчины . Их глаза следили за группой незнакомцев - иностранцев, городских жителей, - которые оставили свои машины на обочине дороги сразу за маленькой деревушкой и теперь приближались к пыльной площади, смущенные и неуместные.

"Это твой профессор и его ученики, Игнасио?" - спросил один из троих, не поворачивая головы. "Они взрослые, а не дети. Я не могу сказать, кто из них профессор. Ты думаешь, это они?"

"Откуда мне знать?" - сказал тот, что слева, с подобающим безразличием. На самом деле, он знал, что они были, и он знал, что другие знали. Кем еще они могли быть? Не туристы, конечно. В Торральбе не было никаких туристов.

Когда власти построили уродливый маленький музей на холмах за пределами деревни, они сказали, что сюда придут толпы туристов, чтобы посмотреть на откопанные кости слона, и что они будут останавливаться в деревне, чтобы купить еды, газировки и шляп, которые можно носить на солнце. Но Игнасио Монтес им, конечно, не поверил, и никто другой тоже. И, естественно, там не было никаких орд туристов.

Во-первых, зачем кому-то проделывать такой путь из Мадрида или Сарагосы только для того, чтобы увидеть какие-то старые кости? Вот, если бы у них была косточка от мизинца какого-нибудь старого святого, это было бы другое. Но это были всего лишь кости слонов, по крайней мере, так они сказали.

Только Игнасио знал, что там не было никаких слоновых костей, что бы ни говорили власти. Если эти штуки были слоновьими костями, что они делали под землей? Кто мог похоронить слона в такой земле? Он был в том маленьком здании тысячу раз, и он должен знать. Однажды он позаимствовал у Хоакина молоток, чтобы отколоть кусок, и убедился, что он сделан из камня.

Кроме того, все знали, что в окрестностях Торральбы нет никаких слонов, и никогда их не было. Слоны прибыли из Китая. Даже он, который не умел читать и никогда не ходил в школу, знал это. И даже если бы там были слоны, и даже если бы эти камни были костями, зачем кому-то хотеть увидеть их, когда они могут увидеть настоящих, живых слонов - из Китая - в зоопарке Барселоны, всего в нескольких часах езды отсюда? В прошлом году школьники поехали в Барселону на большом автобусе, и они пошли в зоопарк и увидели живых слонов, привязанных цепями к ногам.

А что касается тех камней, которые власти назвали инструментами пещерных людей, то это было самое глупое из всех. Был ли каждый отколотый камень, который вы могли держать в руке, инструментом? Тогда власти могли приходить и каждый год выкапывать все, что они хотели, с пшеничных полей. Это сделало бы всех счастливыми.

И все же, когда он был мэром четыре года назад, и ему предложили "честь" быть хранителем музея, он согласился и спокойно сохранил этот пост, хотя он больше не был мэром. Оставляя в стороне огромную славу этого, если они были достаточно сумасшедшими, чтобы давать ему 500 песет в месяц за то, что он выметал пыль раз в неделю (более или менее) и за то, что он открывал это сумасшедшим профессорам, которые приходили посмотреть на это, почему он должен был возражать? И потом, конечно, были пропины - подсказки. Если бы Рафаэль или Хоакин знали об этом, они бы боролись за эту работу.

Уже сегодня он получил пропину в 500 песет - месячную зарплату - от уродливого человека со свирепыми глазами. Ему не нравился этот человек, не нравилась его внешность - маленький, сердитый человечек с телом обезьяны и хитрой мордочкой хорька. И глаза! Брр, плохой человек. Но он заплатил хорошие деньги, и все, чего он хотел, это ключ от музея и обещание Игнасио никого больше не впускать в тот день, даже этого профессора и его студентов. И в довершение всего Игнасио было обещано еще 500 песет после этого. Он сомневался, что действительно получит это, но кто знал? В любом случае, он безусловно, следовал бы его инструкциям. Человек с лицом хорька был не из тех, кого он хотел бы разозлить.

Но профессор собирался разозлиться. Он уже отправил Игнасио телеграмму два дня назад - чтобы получить свою первую телеграмму, ему пришлось прожить восемьдесят два года, - в которой говорилось, что он приедет со своими учениками, чтобы осмотреть это место. Что ж, пусть он злится. Игнасио утверждал бы, что он никогда не получал его. Откуда профессору было знать?

На другой стороне площади один из них нерешительно заговорил со старым Висенте, который указал на Игнасио. Мужчина вежливо поблагодарил старого Висенте и начал пересекать площадь, за ним последовали остальные. Итак, это был профессор. Крупный мужчина, но с мягкой улыбкой. Лучше разозлить его, чем другого.

Игнасио не составило бы труда пустить пыль в глаза. Мысленно он репетировал, что скажет: Телеграмма, сеньор? Для меня? Конечно, нет, никогда в моей жизни. И я крайне сожалею, но музей закрыт по четвергам. Может быть, завтра? За небольшой депозит я могу зарезервировать его полностью для вас…

Отказ в посещении маленького музея был для Гидеона серьезным разочарованием, настолько сильным, что он сердито обвинил старика во лжи. И тут же устыдившись самого себя - хотя он был уверен, что был прав, - он дал ему на чай десять песет, а затем пошел с классом на площадку, чтобы посмотреть, можно ли спасти день.

Он обнаружил, что это действительно может. Для Гидеона было достаточно просто быть там, стоять на самом сайте, читая лекцию всей жизни, лекцию мечты профессора антропологии.

Они стояли посреди плоской впадины диаметром в несколько сотен футов, у подножия засушливого крутого холма. Вдалеке небольшие, выжженные пшеничные поля неровно взбегали вверх по широкому, пологому склону холма. Кроме них, единственным признаком присутствия человека был приземистый маленький музей из бетонных блоков на краю впадины. В пятистах футах от нас линия изящных деревьев отмечала почти пересохшее русло реки Амброна и была единственным утешением в выжженном, мерцающем ландшафте серовато-коричневого, бежевого и охристого цветов. Небо было затянуто тонкой серо-белой пеленой облаков, которая приглушала блеск солнца, но не давала никакой защиты от его жары.

Вокруг него полукругом расположились пятнадцать восторженных студентов, настолько увлеченных, что забыли о конспектировании.

Профессор Гидеон Оливер выложился по полной: "Значит, именно на том месте, на котором мы стоим, Homo erectus перестал быть животным-падальщиком, которое передвигалось разрозненными, голодными группами. Именно здесь родился человек. Именно здесь зародилось человечество, здесь были посеяны первые семена цивилизации ... триста тысяч лет назад ... десять тысяч поколений".

Насыщенные слова, описывающие невообразимый промежуток времени, взволновали его не меньше, чем студентов, и его голос завибрировал и воспарил от эмоций.

"Это должно было быть в это время года, во время осенней миграции в низменности. Тридцать из них - Elephas antiquus, огромный слон с прямыми бивнями - с криками и трубами перешли бы через этот холм с северо-запада ". Пятнадцать голов повернулись вслед за его указательным пальцем; пятнадцать пар глаз с тревогой вглядывались в выжженный склон холма, как будто давно вымершие монстры собирались обрушиться на них.

"Там, где мы сейчас находимся, было болото; этот бесплодный склон был покрыт деревьями и высокой травой. Погоня за слонами была гигантским пожаром травы. Ветер дул на юго-восток, и слонов унесло вниз по склону в болото. Вон там, - он снова указал, на этот раз в сторону журчащей реки, - были разведены другие костры, чтобы помешать им перебраться на твердую землю.

Гидеон сделал паузу и глубоко вздохнул, наслаждаясь борьбой, которая была для него такой же живой, как двадцатый век. "И так они остались здесь", - сказал он более глубоким и тихим голосом, - "охваченные паникой и спотыкающиеся в глубокой грязи; гигантские мужчины, женщины ... младенцы. На краю болота стояли охотники, разжигатели огня. Им оставалось только ждать - и они были терпеливы, - когда увязшие слоны станут беспомощными. Затем, один за другим, они были убиты камнями и деревянными копьями. На следующий день они были зарезаны. Это было самое раннее известное свидетельство подобного предприятия за всю историю мира ".

Гидеон снова глубоко вздохнул. Он устал. Сайт содержал глубокий смысл для его концепции человека, и он изо всех сил старался передать это в течение тридцати минут. Судя по остекленевшим, измученным взглядам студентов, он добился успеха.

"Подводя итог, - сказал он немного устало, - что делает Торральбу эпохальной в истории человечества, так это то, что здесь впервые был предпринят проект, который потребовал сотрудничества двух или, может быть, даже трех семейных групп из двадцати или тридцати человек - доверять друг другу, идти на риск. Это было началом всего - языка, математики, законов. Здесь мы сделали первый пробный шаг от заботы только о кровных родственниках к тому, чтобы стать членами человеческого общества ".

Зарождающийся ветерок взъерошил их волосы и издал мягкий звук в сухих зарослях на холме. Секунд, наверное, двадцать длилось уважительное молчание. Слова Гидеона эхом отозвались в его собственном разуме, как, он знал, они звучали в умах его учеников. Двое или трое из них наклонились к усыпанной гравием земле и задумчиво ковыряли пальцами вросшие фрагменты. Гидеон точно знал, что их интересовало: Является ли этот камень прямо здесь, в моей руке, одним из камней, которые они бросали в слонов так давно? Лежало ли оно здесь нетронутым в течение трех тысяч веков, пока я, здесь и сейчас, не подобрал его? Был ли последний, кто прикасался к нему, голым, диким человеком-обезьяной?

Именно такого рода почти мистические размышления впервые привлекли Гидеона к антропологии, и от них до сих пор у него по спине пробегали мурашки.

Настроение испортил один из менее восприимчивых студентов, бойкий бородатый штатский из отдела кадров.

"Пара вопросов, доктор Оливер". По его тону Гидеон понял, что это будут аргументы, а не вопросы. Он собрался с духом. "Во-первых, из того, что вы говорите, было ли это началом цивилизации, или это действительно не было началом нашего насилия над окружающей средой? Что мы подразумеваем под ‘цивилизацией’?- Способность убивать животных сотнями?"

Гидеон сердито посмотрел на него, но безрезультатно.

"И я продолжаю задаваться вопросом об использовании антропологом слов "человек’ и ‘человечество’. Разве это не должно быть ‘people’ и ‘personalkind’? Были ли там только пещерные люди? Там не было никаких пещерных женщин?" Он быстро оглядел круг в поисках одобрения, но получил только мрачные взгляды.

Гидеон без особого энтузиазма составлял свой ответ, когда одна из женщин, лейтенант в форме, стоявшая на коленях в грязи, спасла его.

"О, ради христа, Деннис, я не хочу сейчас разбираться с этим дерьмом".

Несколько человек пробормотали "Отлично". Мысленно Гидеон аплодировал. Он не мог бы сказать это лучше. Деннис открыл рот, чтобы заговорить, но лейтенант перебил его.

"Доктор Оливер, что бы мы увидели в музее, если бы попали туда?"

"Я не совсем уверен, Донна", - сказал Гидеон. "Возможно, некоторые кости слона на месте. Там не было бы никаких человеческих костей, потому что ни одной не было найдено. Вероятно, некоторые из каменных орудий с этого места. Может быть, какие-нибудь фрагменты копья; вы знаете, здесь было найдено древнейшее известное оружие в мире ".

"Теперь, вы видите, это моя точка зрения", - сказал Деннис, готовясь к речи. Его снова прервали, на этот раз криком студента, который подошел к приземистому зданию.

"Эй, музей открыт!"

Вместе с остальными Гидеон подошел к зданию. Когда они только прибыли, несколько мужчин стояли друг у друга на плечах, чтобы заглянуть через высокие окна в темный интерьер, но никому и в голову не пришло попробовать открыть дверь. Теперь Гидеон мог видеть, что на ржавой задвижке не было навесного замка. Студент, который окликнул, приоткрыл зеленую металлическую дверь на дюйм или два и смотрел на Гидеона, ожидая одобрения, чтобы открыть ее до конца.

Инстинктивно законопослушный, Гидеон на мгновение заколебался, но только на мгновение. Это был Торральба, и он, возможно, никогда больше не пройдет этим путем. Кроме того, инцидент со старым смотрителем выявил его непокорную сторону. Он кивнул, и студент толкнул дверь шире.

"Что-то блокирует это", - сказал студент, прислоняясь к нему всем телом. Внезапно он напрягся и отпрыгнул назад. "Эй, там внутри парень!"

Дверь оставалась примерно на три четверти открытой. Освещенное лучом мягкого солнечного света, который струился сквозь него, тело лежало на левом боку на земляном полу, спиной к дверному проему. Его ноги были согнуты в коленях так, что ступни не давали двери полностью открыться. Это был темноволосый мужчина, одетый в коричневую ветровку. Там, где должно было быть его правое ухо, было отвратительное месиво из разорванной плоти и сухожилий. Большое красно-коричневое пятно тускло блестело на спине куртки и обесцветило бледную землю вокруг плеч и головы мужчины.

Двое студентов, мужчина и женщина, опустились на землю и положили головы между колен. Остальные смотрели в немом, жадном шоке. Мужество изменило Гидеону. Он ощутил непреодолимое чувство надвигающейся обреченности, желание развернуться и убежать, оставить нетронутым то, что лежало внутри.

"Что ж, давайте посмотрим, в чем дело", - услышал он свой тихий голос.

Студенты безмолвно расступились перед ним. На входе его поразил потрясающий запах крови, вонь скотобойни. Он на мгновение успокоился, держась руками за дверной проем по обе стороны от него, закрыл глаза и заставил себя не чувствовать тошноты. Теплый пот на его теле стал холодным; ледяная капелька замерзла у него подмышкой вниз по боку. Он заставил себя вдохнуть зловонную атмосферу. Затем он перешагнул через тело, старательно избегая крови, и решительно повернулся, чтобы посмотреть мужчине в лицо.

Это был не Джон.

До этого он даже не осознавал, что это был за иррациональный страх, но теперь поток облегчения бросил его на колени, не обращая внимания на кровь и разинувших рты студентов.

Он снова закрыл глаза и возблагодарил древних примитивных богов, которые витали там с момента зарождения человечества.

Но за его опущенными веками мелькнуло узнавание, неприятное воспоминание…

Ему на ум пришел давно забытый анекдот Сартра из "Бытия и ничто": ты опаздываешь на встречу со своим другом Пьером в кафе. Вы не уверены, ждал ли он вас. Когда вы входите, вы быстро просматриваете всех клиентов в переполненном зале и видите, что его там нет. Но что именно вы видели? Узнали бы вы кого-нибудь из ста клиентов, если бы увидели их снова? Нет. На самом деле вы их не видели. Ты знаешь, что они не Пьер, вот и все. Только когда вы прекратите поиски Пьера, они станут узнаваемыми существами сами по себе, на переднем плане, а не на заднем плане…

Так было и с искалеченной вещью, возле которой он преклонил колени. Сначала он знал только, что это был не Джон. Теперь он знал, кто это был. Он открыл глаза и посмотрел.

Морда хорька. С жалостью и отвращением, но также и с ощущением, что с его плеч свалился огромный груз, он изучал мертвеца. От правой стороны его лица почти ничего не осталось. Сквозь обрывки красных мышц и блестящих связок Гидеон мог видеть круглый желтый мыщелок раздробленной нижней челюсти. Один глаз был полуоткрыт, другой закрыт, а нижняя часть лица была странно перекошена из-за сломанной челюсти. Несмотря на это, и даже с засыхающей кровью, покрывавшей черты лица, это была безошибочно морда хорька.

Охотник сам был выслежен. Но кем? Гидеон почти равнодушно прокрутил этот вопрос в уме, но не мог сосредоточиться. Он был больше поглощен сиянием триумфа - порочным, но, несомненно, приносящим удовлетворение. Я все еще здесь, живой, пронеслись его мысли, а ты мертв. Я победил; ты проиграл. С усилием он отбросил неприятные мысли и посмотрел на студентов, столпившихся у двери.

"Ну, он определенно мертв", - сказал Гидеон, его голос эхом отдавался в прохладном бетонном здании. Его слова вывели молодого студента с короткой стрижкой ежиком из оцепенения.

"Вам лучше ничего не трогать, профессор". Когда Гидеон поднял на него глаза, он покраснел и смущенно добавил: "Я из военной полиции. Нам придется сообщить в гражданскую гвардию ". Снова самодовольная, смущенная пауза. "Это похоже на убийство".

Гидеон подавил странное желание рассмеяться. Похоже на убийство. Что он думал - что сердечный приступ снес половину головы мужчины? Он встал, осознавая кровавые пятна на коленях своих бежевых брюк.

"Вы, конечно, правы", - сказал он. "Может быть, в деревне есть телефон".

Член парламента вышел вперед и предложил Гидеону руку, чтобы помочь ему переступить через труп и пропитанную кровью землю. Когда Гидеон взял его и вернулся в дверь, мальчик напрягся и замер с широко раскрытыми от ужаса глазами.

"Иисус Христос, там еще один!"

Гидеон развернулся и заглянул внутрь. В дальнем конце узкого двадцатифутового прохода, разделявшего здание пополам, лежало то, что могло быть брошенной куклой в натуральную величину. Оно лежало на спине во мраке, его руки были подбоченены, ноги раскинуты, а голова и плечи прислонены к основанию бетонной стены.

Это был человек из Прадо: человек с зонтиком.

ШЕСТНАДЦАТЬ

Гидеон сделал еще один большой глоток, и тепло и расслабление, наконец, начали распространяться из его желудка. Это был его второй бурбон, и он пил его в тусклой атмосфере коктейль-лаунжа бара Офицерского клуба на базе. Тупая боль в задней части шеи напомнила ему, что он сидел неподвижно с тех пор, как вошел, и он позволил себе со вздохом откинуться на черную пластиковую обивку кабинки.

С тех пор, как он нашел второго мертвеца, его разум работал с каким-то потусторонним пылом, возбужденный и стремительный, замыкаясь в себе, задавая вопросы, проверяя, сомневаясь - и все же это не произвело ничего существенного и мало что дало на пути логического мышления. Гидеон оставил попытки направить свои скачущие мысли несколько часов назад и теперь сидел там, как наблюдатель, наблюдая, как его собственный разум движется туда, куда ему заблагорассудится. Однако, бурбон, казалось, помогал. Он сделал знак официантке принести еще.

Первое, что он сделал, вернувшись из Торральбы, это позвонил Джону в Гейдельберг из вестибюля BOQ, но Джона не было в офисе.

Вместо того, чтобы пытаться найти другую линию, чтобы позвонить ему домой, он попросил разрешения поговорить с Марксом. Его сразу соединили, и он вкратце описал, что произошло. Маркс велел ему не возвращаться в свою комнату, а пойти в Офицерский клуб и ждать там телефонного звонка в будке рядом с баром.

Гидеона успокоила оперативность Маркса и тот факт, что он был знаком с такими деталями, как расположение телефонной будки в Торрехоне. Однако он нарушил приказ и вернулся в свою комнату, чтобы принять душ и сменить окровавленную одежду.

Когда зазвонил телефон, Гидеон взял свой напиток с собой в кабинку.

"Алло?" Гидеон сказал.

"Кто это?" Это был Маркс.

"Ради Христа, это я. Гидеон Оливер."

"Ты один?"

"Нет, со мной в кабинке одиннадцать приятелей из КГБ. Смотри, Маркс..."

"Хорошо. Придержите коней. Теперь слушайте. Ты не должен возвращаться в свою комнату ни при каких обстоятельствах. У нас есть место для тебя ..."

"Почему бы и нет?" - Спросил Гидеон.

"Не волнуйся. Ты должен уйти..."

"Я не взволнован. Ты только что сказал мне не возвращаться в мою комнату. Я хочу знать, почему нет ".

"Не ставь меня в трудное положение, Оливер. Ты уже причинил гораздо больше неприятностей, чем ты того стоишь ".

Гидеон почти повесил трубку. Вместо этого он сделал большой, медленный глоток своего напитка и мысленно нарисовал пунктирный воздушный шар. Но он не мог придумать, что бы в нем написать.

Маркс, очевидно, услышал позвякивание льда в стакане. "Ты ведь не пьешь, не так ли? Так не пойдет. Я не собираюсь, чтобы ты ..."

"Позволь мне напомнить тебе", - сказал Гидеон, успокоенный алкоголем и знакомой агрессивностью Маркса, "что я не работаю на тебя. Меня уволили, помнишь?" Маркс начал перебивать, но Гидеон перебил его. "Я даю тебе тридцать секунд, чтобы сказать то, что ты хочешь сказать, а затем я вешаю трубку. Иди".

"Ты глупый..."

Гидеон повесил трубку и стал ждать, когда телефон зазвонит снова. Он знал, что был более самоуверен, чем это было хорошо для него, но швырнуть трубку было импульсом, который нельзя было отвергнуть. Как только он начал беспокоиться, что Маркс может не перезвонить ему, телефон зазвонил снова. Он дал ему прозвенеть пять раз, прежде чем поднять трубку.

В наушнике раздался голос Маркса. "Кто говорит, пожалуйста?"

"Это Том Маркс, звонит, чтобы поговорить с Гидеоном Оливером", - сказал Гидеон.

На другом конце провода воцарилось молчание. Через несколько секунд Маркс заговорил, подавляя гнев, очевидный в мягких, отчетливых словах: "Оливер, мы не уверены, в опасности ты или нет, но мы не хотим рисковать. Если они не будут знать, где ты, ты будешь в большей безопасности. Держись подальше от своей комнаты ".

"Кто такие ‘они’?"

"Кто такие ‘они’? КГБ."

"Значит, вы думаете, что КГБ охотится за мной? Почему?" Несмотря на ужасные события дня, Гидеон начинал чувствовать определенную веселость. Преследование КГБ не обошлось без elan.

"Я не вправе обсуждать это", - предсказуемо сказал Маркс. "Теперь послушай, пожалуйста. Мы позаботились о том, чтобы вы провели ночь в общежитии на базе. Мы приготовили для вас дом с двумя спальнями. Вы должны пойти в офис службы безопасности и попросить ключи, которые хранятся у полковника Уэллмана."

"Что, если они попросят идентифицировать себя? Кроме того, некоторые из сотрудников службы безопасности знают меня ".

"Не беспокойся об этом; это устроено. Оставайся в доме и жди нашего звонка. Мы свяжемся с вами сегодня вечером или рано утром. Не выходи на улицу. Просто ждите нашего звонка ".

"Ты знаешь, завтра у меня запланирован отъезд в Гейдельберг".

"Мы знаем; завтра днем. Вы получите известие от нас задолго до этого ".

"Хорошо", - сказал Гидеон. Он повесил трубку и допил свой бурбон, сидя в телефонной будке.

Звонок поступил в 7:00 утра Гидеон только что проснулся и в первый сверхличный момент тихо лежал, осознавая, что произошло что-то неприятное, но не помня, что это было. Он с некоторой тревогой ждал возвращения полного сознания и испытал некоторое облегчение, когда вспомнил предыдущий день. За всю его жизнь худшие моменты были в течение трех или четырех месяцев после смерти Норы, когда он проснулся с душераздирающим осознанием того, что ее больше нет рядом. С тех пор ничто не казалось слишком плохим.

Он забыл отметить местоположение телефона перед тем, как лечь спать, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы найти его в гостиной.

"А, доктор Оливер, это Илер Дельво. Ты помнишь меня?"

"Конечно. Доброе утро."

"Не могли бы вы встретиться со мной в Офицерском клубе за завтраком?"

Сонный разум Гидеона медленно обрабатывал вопрос. "Ты здесь, в Торрехоне?"

"Безусловно".

"Я буду там через двадцать минут".

Он был там в десять. Поскольку бритвенные принадлежности и зубная щетка все еще были в офисе, его туалет занял пять минут. Месье Дельво сидел за маленьким столиком у стеклянной стены, которая выходила на зеленый центральный внутренний дворик клуба. Если он и заметил неопрятный вид Гидеона, то не подал виду.

Но тогда месье Дельво не казался пристальным наблюдателем за модой. Он был одет точно так же, как и тогда, когда Гидеон видел его в последний раз: мятая белая рубашка с мятым воротником и брюки, подпоясанные так нелепо высоко, что Гидеон мог видеть пряжку, когда смотрел на него через стол. Он ел тост и пил кофе. Как только он увидел Гидеона, он вытер рот и вскочил, продолжая жевать.

"А, доктор Оливер", - сказал он с очень заметным французским акцентом: "Доктор О-ле-вер". "Не хотите ли чего-нибудь поесть?"

"Нет, я не думаю, что смог бы что-нибудь съесть. Но ты продолжай, пожалуйста ".

"Да, - сказал Дельво, - вы, должно быть, очень встревожены. Ты ведешь не совсем тихую профессорскую жизнь. Уверяю вас, я сочувствую ". Его голос звучал довольно весело. "Вы были удивлены, обнаружив меня здесь, да?" сказал он, впиваясь в хлеб своими короткими зубами, его голубые глаза сверкали.

"Да, я был", - признал Гидеон. "Я предполагал, что ты в Гейдельберге".

"In Heidelberg? " - воскликнул он с восторгом. "Вчера вечером в восемь часов я был в Гейдельберге. В девять тридцать я был в Бельгии. В полночь в Голландии. И я был в Испании с пяти. Хорошая ночная работа для старика, не так ли?"

Гидеон был впечатлен. У Дельво был явно растрепанный вид, но не более, чем при их предыдущей встрече. Для мужчины под шестьдесят - может быть, ему за семьдесят, - который провел большую часть ночи в самолетах и аэропортах, он был очень бодрым.

"И все из-за тебя", - любезно продолжил Дельво. "Ах, и я многое узнал, очень многое. Я думаю, вам будет интересно ". Он прожевал свой тост и улыбнулся Гидеону, ожидая ответа.

"Мне интересно", - сказал Гидеон.

"Прежде всего, я полагаю, вы знакомы с этим джентльменом". Он тщательно вытер пальцы, используя салфетку, как будто это была мочалка, и потянулся к мятому пиджаку из прозрачной ткани, который висел на спинке его стула. Он достал из бумажника хмурую фотографию хорьковой морды анфас. "Ты знаешь, кто он?"

"Нет", - сказал Гидеон. "Только то, что он следил за мной. И, конечно, то, что он сейчас мертв ".

"Ах, действительно, чрезвычайно мертвый. Я осматривал тело час назад. И тот, другой, тоже."

Этот опыт не повлиял на аппетит Дельво. Откинув голову назад, он с нежным звуком допил свой кофе и вытер губы. Затем, глядя Гидеону прямо в глаза, он продолжил:

"Он один из наших агентов".

"Один из ваших агентов...!"

"Хо-хо, я думал, ты будешь удивлен". Дельво широко рассмеялся, как будто он только что преподнес Гидеону неожиданный подарок. "Ну, не один из моих, лично, но да, агент NSD. Он был из Четвертого бюро. Ты знаешь, что это такое?"

"Боюсь, я не смогу поддерживать порядок в бюро. Это контрразведка?"

"Нет, нет", - сказал Дельво. "Это Второе бюро. Четвертое бюро…Ты не возражаешь, если я налью себе еще кофе?" Не дожидаясь ответа Гидеона, он лучезарно улыбнулся ему и бодрой походкой направился к очереди в кафетерий с чашкой в руке.

Разум Гидеона снова погрузился в смятенный водоворот. Морда хорька была на их стороне… на его стороне, скорее…и все же он преследовал Гидеона, смотрел на него с сокрушительной ненавистью, чуть не убил его. Теперь он был мертв, убит, а Дельво, казалось, ничуть не встревожился. Совсем наоборот.

Дельво вернулся к столу с наполненной до краев чашкой, сел и наклонился вперед. "Итак. Четвертое бюро. Четвертое бюро - это та часть НРД, о которой мы не говорим. Они - наши внутренние сторожевые псы, наша тайная полиция. Они вынюхивают - я так понимаю, вы назвали его "Лицо хорька"; очень проницательный - они вынюхивают риски безопасности внутри НРД. Они также иногда… заманивать в ловушку граждан стран НАТО, которых они считают сотрудничающими с коммунистами".

"Месье Дельво, у меня создается впечатление, что вы не слишком высокого мнения о Бюро четыре".

"Я ненавижу их. Они похожи на СС. Они идут, куда хотят; они делают то, что хотят. Они ответственны только перед своим собственным директором. Куда бы они ни пошли, их желания превыше приказов высшего офицера на местах ". Блеск покинул его глаза. Он спокойно потягивал свой кофе.

"Можете ли вы сказать мне, почему он был… Как его звали? Я не могу продолжать называть его мордой хорька ".

"Джозеф Монкс".

"И был ли я прав, предположив, что он был американцем, который провел много времени в Германии?" Вряд ли это имело значение, но Гидеон не смог удержаться от вопроса.

"Да, он был в Европе с 1959 года. И да, он жил в Германии почти все это время. Один из ваших лингвистических выводов, я полагаю? Очень умно". Увидев удивленное выражение лица Гидеона, он улыбнулся и добавил: "Прошлой ночью я провел час, разговаривая с Джоном Лау".

"Джо Монкс", - сказал Гидеон. Название как-то подходит. "Можете ли вы сказать мне, почему он следил за мной?"

"Я действительно могу". Дельво опустил подбородок и посмотрел на Гидеона из-под кустистых, взъерошенных белых бровей. "Теперь вы должны взглянуть на это с чувством юмора, определенной отстраненностью". Гидеон, который пытался вспомнить, на кого был похож Дельво, внезапно вспомнил: Ворчун из Семи гномов - но хитрый, веселый Ворчун.

"Я попытаюсь", - сказал он с улыбкой. "Я почти готов рассмеяться".

" Bien. Он следил за тобой, потому что думал, что ты работаешь на КГБ." Он поднял руку, когда Гидеон открыл рот. "И почему, спросите вы, он решил, что вы шпион?" Потому что, я отвечу", - тут его глаза буквально сверкнули, - "потому что он знал, что источником КГБ был кто-то из USOC, и он очень умно определил, что вы были или будете единственным, кто находился на критических базах - Рейн-Майне, Сигонелле и Торрехоне - все примерно в критические моменты".

Дельво радостно подождал, пока до него дойдет смысл сказанного, и продолжил: "Но, вы скажете, не русские устроили мне поездку туда; это сделал сам NSD в лице уважаемого мистера Маркса. Так почему же, скажете вы, мистер Монкс не знал об этом? И я, я отвечу..."

"- принцип необходимости знать".

"Именно! Браво! Неужели вы не признаете, что в этом приключении есть и юмористическая сторона?"

Гидеон криво улыбнулся. "Да, я вижу в этом определенный элемент фарса". Затем он покачал головой и рассмеялся. "Знаешь, это действительно невероятно".

"Я согласен". Дельво тоже рассмеялся. "Мы использовали вас как приманку - простите мне неудачное выражение - как соблазн выманить нашу добычу. Но русские не были бы втянуты в это, как и источник USOC, который, кстати, до сих пор остается загадкой. Единственными, кто - "укусил", я полагаю, вы говорите? ... были наши собственные люди из Четвертого бюро." Он покачал головой. "Один для книг, один для книг". Он вздохнул с большим удовлетворением. "И теперь у меня есть еще кое-что, чем я могу поделиться с вами".

Гидеон внезапно проголодался и, извинившись, ушел, чтобы позавтракать. Он вернулся с огромным блюдом, полным пережаренной, но тем не менее аппетитной яичницы-болтуньи с беконом, сосисками, жареным картофелем, печеньем, соком и кофе, и сел напротив Дельво, который снова наполнил свою чашку.

Дельво посмотрел на полный поднос со смесью восхищения и отвращения. " Внушительный. Мы, европейцы, не можем есть такой завтрак. Кроме англичан, конечно." Его гримаса подытожила его мнение об английской кухне. "Итак, на чем я остановился?"

"Прежде чем вы продолжите, у меня есть вопрос. Я был не единственным USOC'r в Сигонелле и Торрехоне -"

Дельво кивнул. "Эрик Боззини. Джон Лау рассказал мне."

"Так почему Манкс думал, что это должен был быть я? Почему не Эрик?"

"Я не думаю, что он знал о нем. Ваше расписание было составлено заранее. На бумаге. У Эрика Боззини такого не было". Он улыбнулся. "Кстати, я сам подозреваю мистера Боззини не больше, чем вас. Вы, он и другие, возможно, находились на одних и тех же основаниях. Путешествовать по Европе Сегодня очень легко. Но давайте вернемся к, э-э, недоразумению между вами и мистером Монксом."

Пока Гидеон говорил о своей еде, Дельво несколько минут в одиночку поддерживал беседу. Как глава крупного регионального отделения, пояснил он, он отвечал за все функции НРД в Германии, за исключением функций Четвертого бюро. Деятельность этого бюро держалась от него в секрете благодаря строгому применению логики необходимости знать, которую он одобрил… в принципе.

Естественно, возможность подобной путаницы, которая произошла, всегда рассматривалась, и фактически случалась раньше в меньшем масштабе - например, агенты одного бюро начинали составлять досье на агентов другого. По этой причине в систему на самых высоких уровнях были встроены определенные меры предосторожности, чтобы не допустить непоправимой ошибки. И ни одно из них никогда не заключалось, до вчерашнего дня.

После звонка Гидеона Марксу накануне вечером Дельво заподозрил неладное и немедленно позвонил директору NSD в SHAPE - Верховную штаб-квартиру союзных держав в Европе - в Монсе, Бельгия. Серия телефонных конференций в отдаленных аванпостах империи NSD и личных встреч в Монсе и Брунссуме, Голландия, выявили факты.

Мертвецом, несомненно, был Джо Монкс, и он определенно шел по следу Гидеона с тех пор, как каким-то образом узнал о расписании Гидеона на ключевых базах. Даже при том, что он ничего не обнаружил в ходе своих поисков в отеле "Баллман", он убедил себя, что Гидеон был предателем из USOC, который передавал жизненно важные военные секреты Советскому Союзу. С тех пор он преследовал Гидеона в трех странах.

"Это он стоял за нападением на Сицилии?" - Спросил Гидеон.

"Нет. Он был порочным человеком, но этого он не делал. К этому я вернусь позже".

Гидеон медленно покачал головой, наливая сливки в свой кофе. "Я думал, ты говорил, что существуют меры предосторожности против такого рода вещей".

"Существуют, и они строго соблюдаются. Но агенты Четвертого бюро другие - я уже говорил вам, как и в СС. Они индивидуалисты, свободомыслящие. Они делают все по-своему, и не многие осмеливаются с ними спорить, включая иногда их собственных руководителей ".

Месье Дельво допил свой кофе. Он задумчиво посмотрел на траву и деревья во внутреннем дворике, затем посмотрел прямо на Гидеона. "Его начальник считает, что Манкс был эмоционально неуравновешенным, что, возможно, ваше сопротивление ему и его коллеге в Гейдельберге породило личную ненависть к вам, которая стала навязчивой идеей".

Гидеон мог в это поверить. Он снова медленно покачал головой. "Я бы сказал, что к вашему принципу "нужно знать" нужно присмотреться".

Дельво рассмеялся; казалось, он в восторге от этой фразы. "Да, на это нужно посмотреть! Это, безусловно, так. И уже вносятся определенные изменения, чтобы это никогда не повторилось. В данном случае этот принцип полностью отменяется. Я был назначен ответственным за все аспекты этого вопроса. Все." Он откинулся назад с детской гордостью, которую Гидеон находил очаровательной, и ждал, что Гидеон что-нибудь скажет.

"Поздравляю, месье Дельво".

"Спасибо тебе, мой хороший друг". Он весело улыбнулся в

Гидеон. "Ты закончил свой завтрак? Может, выйдем на улицу? День кажется приятным".

День был не из приятных. Невещественные облака предыдущего дня сгустились, так что необычная серая духота окутала базу. Однако в простых белых зданиях была долгожданная нормальность; аккуратные широкие лужайки; и звуки простой, домашней американской речи вокруг них. Дельво, казалось, был доволен тем, что шел в дружеской тишине, сцепив руки за спиной. Через некоторое время Гидеон заговорил.

"То, что вы мне рассказали, конечно, чрезвычайно интересно ..."

Дельво искоса взглянул на Гидеона из-под своих диких бровей. "Я должен так думать".

"Но я не понимаю, почему вы взяли на себя труд прийти сюда, чтобы предоставить мне информацию. Зачем ты мне все это рассказываешь?" Гидеон остановился, чтобы сфокусировать разговор, но Дельво продолжал рассеянно. Гидеон сделал большой шаг, чтобы догнать невысокого мужчину.

"Мы причинили вам много неприятностей", - сказал Дельво. "Я чувствовал, что мы обязаны вам это объяснить. Поскольку мне в любом случае нужно было приехать в Испанию - осмотреть тела, забрать некоторые вещи мистера Монкса и так далее - не составило особого труда провести час или два с вами. Кроме того, - сказал он, улыбаясь Гидеону, - очевидно, ты уже знаешь об этом гораздо больше, чем притворяешься."

"Прошу прощения?"

"Ваш превосходный друг Джон Лау был очень свободен вчера вечером, рассказав мне об информации, которую он передавал вам".

Нахмурившись, Гидеон снова остановился. На этот раз Дельво остановился вместе с ним. "Месье Дельво, у Джона из-за этого неприятности? Я могу заверить вас, он не давал мне никакой... конфиденциальной информации - "

"- которое вы, в любом случае, не узнали бы, если бы оно укусило вас за нос, а?" Дельво рассмеялся. "Не волнуйся. Джон был немного нескромен, но к его чести, он раньше всех нас понял, что вы в опасности. Было бы лучше, если бы он пошел по официальным каналам ... Но кто знает? Мы, вероятно, не стали бы слушать. В любом случае, я удовлетворен тем, что он не передавал и не получал - и не пытался получить - особо конфиденциальную информацию ".

Они снова начали ходить. "В одном мистер Монкс был очень скрупулезен, что является нашей удачей", - сказал Дельво. "Очевидно, он проявлял скрупулезную осторожность при документировании дела против вас".

"Да, удача всегда улыбалась мне".

Дельво рассмеялся. "Он вел очень тщательный дневник. Сегодня утром мы расшифровали достаточно из этого, чтобы ответить на многие наши вопросы ".

Они прошли несколько кварталов. По предложению Дельво они уселись на трибунах поля для софтбола, на котором шесть или семь подростков играли в беспорядочную игру. Шутливость Дельво исчезла. Он говорил серьезно.

"Манкс наблюдал за вами или заставил вас наблюдать с той минуты, как вы прибыли в Торрехон, но он никогда не видел, чтобы вы делали что-либо подозрительное. Тем не менее, он был убежден, что вы каким-то образом получили информацию, которую искали."

"Что бы это ни было".

"Что бы это ни было. Он последовал за тобой в Прадо. Он был убежден, что вы собирались встретиться там со своим куратором - вашим контактом -. Он надеялся поймать вас на том, что вы передаете информацию."

"Но Джон был со мной. Он, должно быть, знал, что Джон из NSD ...?"

"Ну что ж..." Дельво по-галльски пожал плечами. "Возможно, он думал, что Джон тоже был перебежчиком. В любом случае, в тот момент, когда он увидел Шолокова в музее, он был уверен, что был прав ".

"Заметил кого?"

Дельво похлопал себя по бедру. "Ах, я забыл. Вы бы не знали Виктора Шолокова, высокопоставленного агента КГБ… с Отделом V."

По тону Дельво и многозначительному взгляду Гидеон понял, что он должен быть впечатлен. Он вопросительно поднял брови.

Дельво говорил с легким удивлением по поводу невежества Гидеона. "Отдел V - это их подразделение по расследованию убийств. И очень эффективный ".

"Вы предполагаете, что этот Шолоков был там, чтобы убить меня?"

"Конечно. Но, конечно, обезьяны этого не знали. Он думал, что Шолоков был твоим связным. И когда он увидел, как тот напал на Джона с зонтиком ..."

"Это был Шолоков? Был ли я прав тогда? Был ли он балканцем?"

Дельво улыбнулся. "Ученый, подтверждающий свою теорию. Да, он был румыном. Весьма впечатляюще, профессор."

"Ha!" Ликующе сказал Гидеон. Он все же заберет этот ужин у Джона. Затем он нахмурился. "Но подождите минутку; этот отдел V убивает своих жертв зонтиками?"

"Вы не так уж далеко ошибаетесь, но я вернусь к этому через несколько мгновений. В любом случае, Манкс предположил, что Шолоков заметил его и что атака "амбреллы" была просто способом предупредить вас, чтобы вы не назначали с ним встречу. Шолоков, - добавил он, видя, как Гидеон смущенно нахмурился. "Итак, обезьяны ..."

"Подождите, пожалуйста. Я начинаю сбиваться с пути. Почему этот Шолоков напал на Джона? Он пытался убить его?"

"Нет, нет", - сказал Дельво. "Разве ты не помнишь? Вы с Джоном подошли прямо к нему, чтобы поговорить с ним. Разве это не так? Это то, что сказал мне Джон ".

"Да, это правильно, но я все еще не понимаю".

"Мне это кажется совершенно ясным", - сказал Дельво с оттенком нетерпения. "Шолоков предположил, что вы с Джоном каким-то образом узнали его и приближались к нему, чтобы задержать или, возможно, убить. Вероятно, он думал, что в Прадо полно агентов NSD. И поэтому он запаниковал, а затем убежал. По крайней мере, это то, что мы думаем ".

Недоуменно качать головой не было привычным жестом для Гидеона, но он сделал это в третий раз за час. Ответы, которые он получал, были такими же сложными и парадоксальными, как и вопросы. "Значит, за мной охотился убийца, который думал, что я охочусь за ним, и которого Манкс считал моим сообщником?"

Дельво расхохотался, как будто услышал шутку. "Именно, именно!" Он промокнул уголок рта носовым платком. "После инцидента в Прадо Монкс решил остаться с Шолоковым, а не с вами. В конце концов, он знал, где вы остановились, и мог наложить на вас руки в любое время. Он последовал за ним в отель недалеко от Алькала-де-Энарес и прослушивал его телефонные звонки ".

Гидеон не потрудился спросить, как происходит прослушивание телефонных звонков. Он предположил, что существует быстрый, логичный, невероятный ответ.

"Как только Шолоков добрался до своей комнаты, он позвонил в Управление образования здесь, на базе, и узнал твое расписание на следующий день; что ты везешь свой класс в Торральбу ..."

"Они сказали ему это?"

"Почему бы и нет? Звонит человек, представившийся люксембургским военным офицером, которому нужно поговорить с вами ..."

"Но разве у него не было русского акцента?"

"Ах, но не у всех есть твои способности к лингвистике. И многие ли из тех, кто знает, как звучит люксембургский? А?"

Гидеон почти снова покачал головой. Вместо этого он вздохнул. Мальчики перестали играть и ушли, оставив их одних. Гидеон предложил им пройтись еще немного и повел их в общем направлении торгового центра base. Он хотел, чтобы вокруг были люди, американцы, занятые повседневной, рутинной деятельностью.

"Итак, - сказал Дельво, шагая, снова сцепив руки за спиной и выставив вперед голову на короткой шее, - Монкес поехал в Торральбу за несколько часов до того, как вы должны были там быть, с магнитофоном и камерой, чтобы застать вас врасплох вместе с Шолоковым ..."

"... кто на самом деле собирался в Торральбу для еще одной попытки убить меня?"

"Так мы предполагаем. То, что произошло потом, это ..."

"Дай угадаю. Когда Манкес добрался до Торральбы, он обнаружил, что единственное место, где он мог наблюдать за мной, оставаясь незамеченным, было в музее, поэтому он заплатил смотрителю, чтобы тот впустил его и не впускал никого другого. Затем Шолоков тоже пришел раньше, и он обнаружил, что музей был единственным местом, где можно было хоть как-то прикрыться, и ... что? Я полагаю, они застали друг друга врасплох, подрались и убили друг друга?" Гидеон говорил как ни в чем не бывало. Продолжающиеся разговоры о шпионах и убийствах стерли острую грань неправдоподобия.

"Это невозможно сказать. Дневник Монкса, конечно, не включает в себя встречу. Но мы думаем, что именно это и произошло. Итак, книга закрыта ".

Они добрались до торгового центра. Даже в девять тридцать здесь царила веселая, приносящая удовлетворение суета. Киоск с хот-догами уже был открыт, и Гидеон нашел аромат неотразимым. Он не был уверен, был ли он все еще голоден из-за того, что пропустил ужин прошлой ночью, или ему просто нужно было откусить кусочек родной Америки. Дельво просто вздрогнул, когда Гидеон спросил его, не хочет ли он хот-дог, поэтому Гидеон купил один для себя и густо намазал его горчицей. Они нашли ближайшую скамейку и сели. Гидеон откусил, наслаждаясь чистым вкусом американской горчицы.

В облаках все-таки появились ярко-синие пятна, а звуки и движение в торговом центре были удивительно будничными. Он начал понимать достоинства военных баз, которые выглядели как кусочки Оклахомы, независимо от того, в каком экзотическом месте они находились.

"Знаешь, - весело сказал Дельво, - это очень приятно пахнет. Я верю, что оно у меня будет ".

Он промаршировал к трибуне на своих коротеньких ножках, как солдат, идущий в бой, и вернулся с хот-догом, аккуратно намазанным горчицей.

"Мои прелести" ‘ухт дохг", - провозгласил он со своим самым ужасным акцентом. Затем он рассмеялся, и Гидеон тоже рассмеялся.

После нескольких спокойных минут приятного пережевывания Дельво снова заговорил.

"Ах! Чуть не забыл! Ты узнаешь это?" Он положил себе на колени потрепанный черный зонтик.

Гидеон смутно заметил, что он нес его во время их прогулки.

"Нет, должен ли я?"

Месье Дельво отправил в рот последний кусочек хот-дога. "Посмотри сюда", - сказал он, указывая на одну из нескольких вмятин на зонтике. "Вы антрополог. Не могли бы вы сказать, что это углубление соответствует строению черепа месье Лау?"

"Это зонтик Шолокова?" Гидеон сказал.

Дельво энергично слизнул несколько крошек с кончиков пальцев, затем потер руки друг о друга. Они издали сухой, шуршащий звук. Он отвинтил металлический наконечник на конце зонта, снял черную ткань с подкладочными распорками и отложил их в сторону на скамейке. То, что осталось, было обычной ручкой из искусственного бамбука, прикрепленной к очень необычной алюминиевой трубе длиной чуть более фута и диаметром в дюйм. В двух дюймах ниже рукоятки из трубы выступало нечто, очень похожее на спусковой крючок.

"Потяни за это", - сказал Дельво.

Гидеон сделал; раздался щелчок и мощное сотрясение внутри трубы. Дельво забрал у него инструмент.

"Нажатие на спусковой крючок высвобождает внутреннюю пружину", - сказал он. "Пружина приводит в движение поршневой молоток - вы знаете, что такое поршневой молоток?"

"Вроде того", - сказал Гидеон.

"... продвигает поршневой молоток на два дюйма вперед. Внутри трубки находится или был небольшой баллон с газом, который прикреплен к полой игле. Ты так далеко за мной следишь?"

"Более или менее. Продолжайте".

"Поршень вводит иглу на два миллиметра в кожу жертвы - скажем, в вашу кожу - в то же мгновение, когда газ вдавливает крошечную гранулу, менее миллиметра в диаметре, в крошечный прокол кожи. Игла тут же втягивается, не оставляя вам ничего, кроме ощущения мимолетного укола ... и невидимой ядовитой гранулы, застрявшей под вашей кожей. Остроумно, не так ли?"

Среди звуков обычной жизни торгового центра Гидеону было трудно поверить в устройство, фактически, во весь разговор. Неподалеку восьмилетний ребенок и его мать разговаривали у автомата с горчицей.

"Мама, мог ли Иисус Христос победить Кинг-Конга?"

"Да", - сказала мать, не слушая.

"Если бы Кинг-Конг преследовал меня, я бы ударил его в живот ударом карате".

"Это верно, милый", - сказала мать.

Гидеон поднял оружие и посмотрел на него. Спаянные соединения были на удивление неаккуратными. "Знаешь, мне трудно поверить, что такого рода вещи действительно существуют".

Дельво улыбнулся. "Это было довольно успешно использовано в Мюнхене в 1963 году, в Вене через несколько лет после этого ... и кто знает, сколько еще раз? Яд неизвестен и его почти невозможно обнаружить ".

"Почему он не использовал это на этот раз?"

"Я думаю, мы можем предположить, что он готовился к ‘случайному’ столкновению с вами, когда - так он думал - вы заметили его".

"Но почему он не использовал это тогда вместо того, чтобы ударить Джона этим по голове?"

"Яд медленно действует. Через четыре часа жертва замечает некоторое затруднение дыхания. Через двадцать четыре часа, к этому времени он совсем забудет о кратком, жгучем ощущении предыдущего дня, он умрет. Отлично подходит для неспешных убийств, но, как видите, не слишком подходит для быстрого бегства."

"Я убил его, не так ли?" - тихо сказал Гидеон. "В потасовке. Я услышал щелчок."

"Трудно сказать", - сказал Дельво. "Его несколько раз ударили ножом в драке с Манкесом. Но да, у него также была дробинка в ноге. Вскрытие еще не проводилось. Вероятно, гранула убила бы его достаточно скоро ".

Дельво посмотрел в лицо Гидеону, в его глазах внезапно появилась озабоченность. "Мой дорогой друг, ты не можешь позволить себе страдать из-за этого. Это была не твоя вина. Он был наемным убийцей, профессиональным убийцей. Это было его собственное оружие, предназначенное для тебя. Он сам навлек это на себя".

Гидеону стало интересно, что Дельво увидела на его лице. То, что он чувствовал, если вообще что-либо, было отстраненным, умеренным интересом; было трудно убедить себя, что хоть что-то из этого было реальным, не говоря уже о том, что это касалось его. "Вы объяснили, почему Манкс охотился за мной," медленно сказал он, "но почему Шолоков? Почему КГБ хотело бы убить меня?"

"Мы считаем, что это также из-за недопонимания ..."

"Я, безусловно, рад это слышать".

Дельво улыбнулся, не без дружелюбия. "Позвольте мне вернуться немного назад. Как вы знаете, нам уже некоторое время было известно, что сотрудник вашего университета поставлял чрезвычайно важную информацию русским в связи с таинственным предприятием, известным нам только как операция "Филидор". Назначая вас на Сигонеллу и Торрехон, две оставшиеся базы, мы надеялись выманить этого человека. Мы надеялись, что он, или, возможно, она, чувствуя себя преследуемым и подвергаясь личной опасности, может обратиться к вам, наивному, невежественному новичку - вы понимаете смысл, в котором я говорю, - за помощью в получении необходимой информации. Мы, конечно, не думали, что он - или она - обратится к вам напрямую, но мы подумали, что он может попытаться каким-то образом использовать вас. И поэтому мы отправили тебя на Сигонеллу, и мы очень внимательно наблюдали за тобой ..."

"Да, я все это понимаю. Но почему они хотели убить меня? Если он думал, что меня использовали, чтобы заманить его в ловушку, все, что ему нужно было делать, это игнорировать меня - "

"Правильно, и это, по-видимому, то, что он сделал. Но мы, - тут он сделал паузу, чтобы самым величественным образом по-галльски пожать плечами, - мы, в нашем блеске, не только полностью одурачили нашего собственного мистера Монкса, но и весь могущественный КГБ. У них создалось впечатление, что доктор Гидеон Оливер на самом деле является одним из самых грозных и опасных агентов контрразведки NSD ". Он начал собирать зонтик.

"Ты имеешь в виду под ассоциацией? Они узнали, что я был в контакте с тобой?"

"Да, это идея. Они совершили, похоже, ту же ошибку, что и мистер Монкс. Они обнаружили, что тебе было поручено отправиться в Сигонеллу и Торрехон, и что ты уже был на Рейн-Майне - и все это в критические моменты. Они предположили - правильно, в последних двух случаях, - что эти назначения не были простым совпадением. Их вывод?… Что вы, должно быть, агент NSD, посланный на эти базы в попытке помешать им. Я думаю, мы также можем предположить, что они узнали, что вы были в нашей штаб-квартире в Гейдельберге - за зданием, конечно, ведется наблюдение, - и поэтому такой вывод с их стороны был действительно вполне разумным ".

Через мгновение Гидеон сказал: "Месье Дельво, такого рода вещи случаются каждый день в вашей области? Или мне просто повезло, что я был вовлечен в необычайно ... интересное приключение?"

Месье Дельво рассмеялся с неподдельным весельем. "Я работаю в разведке тридцать три года, и я никогда - ни-че-го -не сталкивался с подобным делом. И ты, дьявольский счастливчик, попадаешь прямо в это с первого раза!" Он снова рассмеялся. "Знаете ли вы, несколько недель назад мы начали перехватывать российские сообщения, в которых упоминался агент NSD, который шел по их горячим следам - это правильная фраза? Мы много часов ломали голову, пытаясь определить, о ком в мире они говорили. Только после ужасного нападения на вас на Сицилии мы начали думать, что это могли быть вы. Это, конечно, причина, по которой мы прекратили наши отношения, или пытались прекратить, когда ты в последний раз был в Гейдельберге - беспокойство за твою жизнь ".

"Хотел бы я, чтобы Маркс сказал мне это. Я бы не настаивал на том, чтобы приехать сюда, поверьте мне ".

"К сожалению, общение с другими не является сильной стороной мистера Маркса. Он сделал то, что ему сказали. Но я удивлен, что доктор Руфус согласился отправить вас сюда."

"Знал ли он, что русские тоже охотятся за мной? Знали ли об этом все, кроме меня?"

"Ты и обезьяны. Нет, доктор Руфус не знал. Но он знал, что мы не хотели, чтобы вас отправляли сюда, и этого было достаточно для него в прошлом ".

Сурово поджатые губы Дельво свидетельствовали о более чем небольшом недовольстве доктором Руфусом. Гидеону захотелось подробнее расспросить о соглашении между NSD и USOC. Вместо этого он защищал доктора Руфуса.

"Он был не очень рад моему приходу. Я довольно сильно на него опирался. И я специально попросил его не информировать вас ". Он не был полностью уверен в этом, но ему не понравилась идея о том, что у доктора Руфуса, который так неохотно говорил об этом, возникли трудности из-за него.

"Итак", - сказал Дельво. "Что ж". Он положил обе руки на свои пухлые бедра. Он был готов уйти. Интервью закончилось.

"Прежде чем ты уйдешь", - сказал Гидеон, - "есть небольшой вопрос, который меня немного беспокоит. КГБ думает, что я какой-то супер-пупер агент, который собирается сорвать их план взорвать мир или что бы это ни было. Они пытались убить меня дважды - по крайней мере, насколько нам известно, два раза. Кажется довольно вероятным, что эти усилия будут продолжаться, не так ли?"

"Нет, ты можешь перестать беспокоиться. Они больше не заинтересованы в тебе. Я гарантирую это".

"Я высоко ценю ваши гарантии, но мне, безусловно, было бы легче, если бы вы могли поделиться со мной причиной вашей уверенности".

Дельво улыбнулся. "Ты мне нравишься, ты знаешь? Не все американцы так хорошо обращаются со словами, даже на своем родном языке. Вот что мы сделали. За последние двенадцать часов мы отправили четыре секретных сообщения нашим агентам, которые предельно ясно дают понять, что вы больше не связаны с нами каким-либо образом, и что они не должны ни общаться с вами, ни принимать от вас какие-либо сообщения ".

"Но я должен беспокоиться о КГБ, не так ли? Что хорошего в том, чтобы... - Он замолчал, когда Дельво поднял руку.

"Видите ли, КГБ очень усердно работает над перехватом наших сообщений, точно так же, как мы делаем их. И мы хорошо осведомлены о некоторых наших собственных секретных каналах, которые не совсем такие секретные, какими они должны быть. Новые директивы, касающиеся вас, были направлены по нескольким из этих довольно негерметичных каналов ".

"Но как вы можете быть уверены, что они будут подобраны русскими? Вряд ли это кажется определенным ". Он начинал понимать, что чувствовал Джон во время их антропологических дискуссий. На каждый вопрос, который он задавал, получал ответ, оставлявший его невыносимо недоверчивым и в то же время полностью убежденным.

"О нет. Мы знаем. Видите ли, мы тоже довольно хороши в перехвате их сообщений. И за двадцать минут до того, как я позвонил вам сегодня утром, я получил сообщение, что КГБ уже разослал сообщение о том, что ... что это было? супер-пупер agent?...is больше не представляет угрозы, и его следует оставить в покое. Они, конечно, не назвали твоего имени, но нет никаких сомнений в том, что это ты. Тебе ничего не угрожает. Точка."

Разум Гидеона начал затуманиваться. Казалось, что у НРД был более надежный канал связи с КГБ, чем со своим собственным Четвертым бюро. "Но посмотри", - сказал он. "Если вы можете рассылать ложные сообщения с единственной целью быть перехваченными ими, что заставляет вас думать, что они не могут сделать то же самое? Откуда вы знаете, что послание этого утра обо мне достоверно?"

"Ах, мы можем быть уверены в этом. Когда сообщение зашифровано ..."

На этот раз Гидеон поднял руку. "Остановись. Я не хочу знать. Я больше не могу обрабатывать данные. Я верю тебе, я верю тебе".

Дельво тихо рассмеялся. "Это прекрасно". Он посмотрел на свои часы. "А теперь я должен идти. Есть ли что-нибудь еще, что я могу тебе сказать?"

"Да. Почему украли мои носки?"

"Ах, это забавно. У нас нет ни малейшего представления. Мы знаем, что мистер Монкс несколько раз заходил в вашу комнату в поисках информации, которую, как он думал, вы украли. Но носки, в них нет никакого смысла. Насколько мы можем судить, инцидент не имеет никакого значения ".

"Могло ли это быть КГБ?"

"Который украл твои носки? Вряд ли. Вот, если бы это были американские синие джинсы..."

Они попрощались у терминала. Гидеон с любовью пожал руку и почувствовал ответное пожатие.

"Куда ты сейчас направляешься?" - Спросил Гидеон.

"Теперь я возвращаюсь в Голландию, в Брунссум, чтобы посовещаться с герром Эмбахером, генеральным директором".

"Глава НРД? Это так же важно, как и все это?"

Дельво выразительно пожал плечами, но ничего не ответил.

Настроение Гидеона было вполне удовлетворенным, когда он смотрел, как отъезжает автобус. Дельво заверил его, что его личной безопасности больше ничто не угрожает. Тот факт, что он получил аналогичные заверения за две недели до этого, вызывал незначительное беспокойство. Что более важно, душа его ученого была довольна - или почти довольна; Дельво установил почти все недостающие части на свои места. Осталось всего несколько раздражающих вопросов: кто был шпионом среди сотрудников USOC? Чем на самом деле занимались русские?

И почему-то самое запутанное и надоедливое из всех по-своему: почему кто-то украл три пары его носков?

СЕМНАДЦАТЬ

Как только Гидеон увидел фигуру наверху лестницы, он понял, что в нем было что-то странное. Худощавый, смуглый молодой человек двадцати лет со сверкающими черными глазами, он выглядел явно неуместно в BOQ. Он, конечно, не был офицером военно-воздушных сил. Он выглядел бы как дома на сцене кабаре фламенко или со шпагой и мулетой в руках на Монументальной площади. Однако он был американцем; антропологическая интуиция Гидеона подсказывала ему это. У него была грациозная сутулость жителя Нью-Йорка или, возможно, Анджелено; мальчик из большого города вернулся безразличным солдатом на землю своих отцов.

Однако, что привлекло внимание Гидеона, так это нерешительная скрытность мальчика, скрытность, которая была почти привлекательной в своей наивности: внезапная испуганная остановка, когда он впервые увидел Гидеона у подножия лестницы, затем быстрый вдох для храбрости и явно притворная беспечность, когда он спускался. Он даже беззвучно насвистывал, когда проходил мимо Гидеона на середине лестницы.

Он уже почти прошел, когда Гидеон увидел, что он нес в руке. Гидеон протянул руку за спину и схватил мальчика за предплечье. Бицепс был жилистым и жестким.

"Я думаю, что это мое радио у вас там, не так ли?"

"Что?" - спросил мальчик. Его глаза быстро метнулись в сторону, и Гидеон усилил хватку. "Эй, отпусти меня, чувак. Какого хрена, по-твоему, ты делаешь? Если ты не отпустишь меня, я убью тебя!" Слова сопровождались рычанием, но стоящий за ними сжимающий сердце страх был очевиден: Он попытался стряхнуть руку Гидеона, и они оба грубо врезались в стену и, пошатываясь, спустились на пару ступенек.

Санитар, дежуривший за стойкой регистрации, крупный, мощный мужчина с огромными предплечьями, подошел к подножию лестницы. "Эй, что происходит?" он сказал.

"Этот парень просто выходил с моим радио", - сказал Гидеон.

"Как в аду", - сказал мальчик. "Это мое радио, чувак".

"Предположим, мы поднимемся в мою комнату и посмотрим", - сказал Гидеон.

"Сэр, вы хотите, чтобы я позвонил полицейским?" Санитар стоял посреди лестничного пролета, держась гигантскими руками за перила.

"Я думаю, это было бы хорошей идеей", - сказал Гидеон.

"Нет, подожди, чувак", - сказал мальчик. "Ладно, я взял радио, но… дверь была открыта…Я только что видел это there...it было глупо…Эй, отпусти меня, чувак. Я никогда не делал ничего подобного раньше ".

Гидеону было жаль мальчика, окруженного двумя угрожающими мужчинами, которые возвышались над ним, но он не поверил в его историю.

"Что ты здесь делал?" он спросил.

"Я курьер. Я передавал послание. Меня зовут Мэнни Пино", - вызвался он. "Послушай, парень..."

"Кому?" - спросил Гидеон.

"А?"

"Кому вы передавали послание?"

"Майор… Майор Розен."

Гидеон посмотрел на санитара. Мужчина покачал коротко стриженной головой. Никакого майора Розена там нет.

"Но, - сказал мальчик, - я не смог его найти, его здесь не было, поэтому я ..."

"Где послание?" - спросил Гидеон.

Мальчик начал плакать. Гидеон продолжал крепко сжимать его руку. "Вызовите полицейских", - сказал Гидеон.

Военная полиция больше ничего не смогла добиться от Мэнни Пино. В конце концов, они увели его, шмыгающего носом и напуганного. Они также забрали радио и сказали Гидеону проверить его вещи, чтобы посмотреть, не пропало ли что-нибудь еще.

Ворча, скорее раздраженный, чем сердитый, он нашел список своих вещей - настолько потрепанный, что он начал истираться на сгибах - и быстро проверил пункты. Как он почему-то и ожидал, больше ничего не пропало.

Он бросился в стандартное зеленое кресло и задумался. Он знал, почему он был так раздражен; он снова был в неведении. Всего несколько часов назад он считал, что все довольно хорошо завершилось. Дельво убедительно, хотя и неправдоподобно, объяснил почти все. Что касается Гидеона, то дело было закрыто; он был готов забыть о краже носков.

А потом он вернулся в свою комнату, чтобы собрать вещи перед отъездом в аэропорт, и обнаружил, что все снова распахнуто настежь. Зачем вообще кому-то понадобилось утруждать себя проникновением в его комнату, чтобы украсть пластиковый портативный радиоприемник стоимостью 14,95 долларов? Калькулятор, стоявший там на виду, стоил в пять раз больше. В этом было примерно столько же смысла, сколько и в носках.

Он, однако, знал несколько вещей наверняка. Он знал, и это было самым утешительным, что это определенно не было делом рук Хорька, если только Манкс не организовал это до того, как его убили; и он знал, что кража удачно произошла в то время, когда Маркс приказал ему держаться подальше от его комнаты. Это делало весьма вероятным, что тот, кто стоял за этим, имел доступ к инструкциям НРД ... или действовал по инструкциям НРД.

Возможно ли, что Дельво не был с ним откровенен? Он поразмыслил еще немного, безучастно хмурясь на аккуратные зеленые лужайки внизу.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Брансум, Голландия, расположен в Голландских Альпах, приятном регионе низких холмов, который служит местом отдыха для жителей равнинных земель, которые не могут позволить себе выехать за границу. Гурманам всего мира Брансум известен, если вообще известен, как хорошее место для ночевки во время паломничества в ресторан Prinses Juliana в Валкенбурге, расположенном в нескольких милях отсюда. С другой стороны, для военных Брунссум является штаб-квартирой AFCENT, союзных сил в Центральной Европе, их офисы расположены в глубоких пещерах старой шахты на окраине города.

Но для тех немногих счастливчиков, которые являются одновременно гурманами и военнослужащими, Брунссум хранит секрет, неизвестный Michelin, Фодору и Артуру Фроммерам: интернациональный обеденный зал в резиденции AFCENT. Вот то, что многие называют лучшим рестораном в Нидерландах; это, бесспорно, лучшая сделка.

Илер Дельво, предъявив удостоверение личности и заплатив свои 1,50 доллара у входа, прошел через очередь в кафетерии и заказал двойную порцию креветок с укропом и салатом из спаржи, а также консоме "мадрилен". У человека в футболке за прилавком он заказал знаменитое пятничное фирменное блюдо the hall - говядину по-веллингтонски со свежей нарезанной зеленой фасолью и грибами.

Теперь он сидел за столом с потрепанной пластиковой столешницей, перед ним стояла еда. Похожий на эльфа и пухлый, с его маленькими ножками, едва касавшимися пола, он производил странное впечатление среди худощавых солдат в форме, одетых в синюю, зеленую и коричневую форму семи разных армий.

Дельво весь день предвкушал говядину по-веллингтонски; он не раз описывал ее как единственный вклад Англии в мировую кухню. После хот-дога с Гидеоном тем утром он ничего не ел, чтобы сохранить аппетит. Но теперь он не был голоден. Мясо остывало на его тарелке, его корочка медленно становилась сырой.

Конференция с Эмбахером прошла плохо. Генеральный директор, с которым никогда не было легких отношений, по понятным причинам находился под давлением, требуя раскрыть это дело. Он разглагольствовал и стучал по столу даже больше, чем обычно: Кто был источником USOC у русских? Почему Дельво не смог его опознать? Какую информацию русские пытались получить из Торрехона? Что именно они собирались с этим делать? Поняли они это или нет? Что Дельво предложил, чтобы остановить их? Неужели Дельво не понимал, что осталось всего два дня до операции "Филидор", что бы это ни было, во имя всего Святого?

Да, подумал Дельво, помешивая стручковую фасоль вилкой, он очень хорошо понимал. Насколько кто-либо знал, операция "Филидор" могла быть небольшой авантюрной вылазкой ... или это могло быть началом Третьей мировой войны, концом европейской цивилизации. Но разве Эмбахер не мог осознать, с какими проблемами он столкнулся? Они удвоили штат его агентов до двадцати четырех, но как двадцать четыре человека могли следить за сорока четырьмя сотрудниками USOC? Они не могли - не тогда, когда требовалось по крайней мере три человека для постоянного наблюдения за одним человеком, и не тогда, когда у всего персонала были удостоверения личности, которые позволили бы им попасть практически на любую базу в Европе.

Позже, при масштабном просмотре записей авиакомпаний и таможни, а также военных архивов, возможно, обнаружится источник. Но насколько это изменило бы ситуацию позже? На данный момент это может быть любой из них. Ну, не профессор Оливер и, вероятно, не Фредерик Руфус. Но даже там, можно ли быть уверенным?

Он оттолкнулся от стола и пошел за кофе, по рассеянности чуть не врезавшись в двух шотландцев в килтах. Что ему было нужно, так это сотня человек; Эмбахер должен был привлечь агентов из ЦРУ, из МИ-5. Дельво предложил это, а Эмбахер только что разразился бредом и стал еще более багровым. Этот человек скорее увидит конец света, чем потеряет лицо. Вот к чему привело назначение политических назначенцев на такие должности. Оставив Дельво без вразумительных инструкций, он вышел из комнаты и помчался к самолету, который доставил бы его в штаб-квартиру SHAPE в Монсе.

Когда он сел за стол с кофе, к его столу, запыхавшись, подбежал помощник из офиса генерального директора; ему был срочный звонок из Испании. Придет ли он сразу?

"Да, Карл", - сказал Дельво в трубку, "я понимаю. Но я хочу услышать его точные слова. Не могли бы вы прочитать мне стенограмму, пожалуйста, с того места, где он признает, что он делал, или, скорее, непосредственно перед этим?"

Четкие, но хриплые и неубедительные слова исходили от агента в Мадриде:

Пино: Я не вор, чувак. Я ничего не крал. Я оставлял кое-что в комнате чувака.

Кроу: Так что ты делал с радио? Давай, Мэнни, тебе лучше начать говорить правду.

Пино: Я говорю правду. Я помещал некоторую секретную информацию в одну из его книг.

Ворон: Ты хочешь позволить мне повторить это снова?

Пино: Распечатки. Я скопировал кое-что из распечаток в компьютерном зале и написал их на маленьком листке бумаги, как сказал мне тот парень, и я пробрался в комнату этого парня и вложил их в его книгу, как он сказал мне.

Ворон: Кто тебе сказал? Оливер, парень, чья это была комната? Пино: Нет, я никогда не видел его раньше. Он не должен был знать об этом, чувак. Нет, это был парень, которого я встретил в баре.

Ворон: Ладно, неважно. Что это было, что ты скопировал?

Пино: Я не знаю. Парень назвал мне кодовый номер листа. В основном это были цифры. Ну, развертывание, что-то вроде этого. Да, схемы развертывания, что-то в этом роде. Тактические бойцы или что-то в этомроде. Я не помню.

Ворон: Хорошо. Теперь послушай меня, Мэнни. У тебя чертовски много неприятностей. Ты шпионил-

Пино: Эй, чувак, я не никакой-

Ворон: Ты шпионил, и это означает, что тебя могут казнить.

Пино: (Кричит и вскакивает со стула; его насильно удерживают.)

Кроу: Мэнни, ты только делаешь себе хуже. Теперь либо сотрудничайте-

Пино: Хорошо, хорошо, хорошо.

Ворон: Хорошо, тогда скажи правду. Я серьезно.

Пино: Я говорю правду. Смотри. Я нахожусь в этом баре в Мадриде в понедельник вечером-

Ворон: Как назывался бар?

Пино: Да ладно, чувак, я не знаю. Это было место, где находятся все эти бары, где продают этих креветок. Все парни ходят туда.

Ворон: Хорошо, продолжайте.

Пино: Итак, я нахожусь в этом баре, и ко мне подходит этот парень, и он репортер из "Нью-Йорк Таймс". Мистер Джонсон.

Ворон: Ты видел какое-нибудь удостоверение личности? Пино: Ты что, шутишь? Парень начинает разговаривать со мной в баре, я должен спросить его удостоверение личности?

Ворон: Как он выглядел?

Пино: Я не знаю - как репортер, я думаю. Он был довольно стар, пятьдесят или шестьдесят. Он казался нормальным парнем.

Ворон: Хорошо, продолжайте.

Пино: Итак, он говорит мне, что пишет эту историю о дрянной системе безопасности на американских базах. Как, как…

Ворон: Разоблачение?

Пино: Верно, верно. Итак, он говорит, что если я помещу материал в книгу этого парня, он украдет его с базы, и тогда Times опубликует большую статью, а затем они примут какие-то законы, чтобы усилить безопасность.

Ворон: Продолжай.

Пино: Ну, вот и все, чувак. Я знаю, что это глупо, но я сделал это. Я пытался быть патриотом.

Кроу: Он дал тебе денег, не так ли?

Пино: Ну, да, сто долларов, но я сделал это не поэтому.

Я

Вмешался Дельво. "Карл, он сказал тебе, как он узнал, в какую книгу это поместить?"

"Да, он..."

"Нет, прочтите мне стенограмму". На мгновение не было слышно ни звука, кроме потрескивания и гудения проводов.

"Вот оно", - сказал агент.

Пино: Парень в баре, он сказал мне поместить это в конец книги, просто засунуть между страниц, чтобы это не было видно.

Кроу: Просто любую книгу?

Пино: Нет, он дал мне имя. Я написал это на листе бумаги. Эй, у меня все еще есть это. Это в моем бумажнике. (Изучено содержимое бумажника. Найдена салфетка для коктейлей с надписью карандашом: Череп Sinanthropus Pekinensis, Франц Вайденрайх.)

"Почему он сказал, что забрал радио, Карл? Импульс?"

"Не-а. Вот, позволь мне найти это..."

"Нет, нет. Ты можешь просто сказать мне ".

"Он говорит, что мужчина в баре сказал ему взять это. Не обязательно радио, просто что-то. Пино сказал, что мужчина сказал ему, что это будет прикрытием ".

"Боюсь, я не понимаю ..."

"Ну - теперь это со слов Пино - предполагаемый репортер сказал ему, что у Оливера были способы узнать, был ли кто-нибудь в его комнате, даже если одна книга или что-то еще было сдвинуто на долю дюйма. Но если бы чего-то не хватало, идея заключалась в том, что Оливер был бы обречен подумать, что кто-то был там, чтобы что-то украсть; ему бы и в голову не пришло, что кто-то что-то оставил ".

Дельво сухо рассмеялся. "Что ты думаешь обо всем этом, Карл?"

"Мы еще не проверяли Пино на детекторе лжи, но я готов поспорить, что он не лжет. Я думаю, что все это настолько безумно, что, возможно, это правда ".

"Это именно то, что я думаю. Великолепная работа, Карл. Ты великолепно справился ".

Дыхание Дельво стало прерывистым от волнения, когда он положил трубку. Значит, Монкес все-таки был прав. Это был Гидеон Оливер, но невинный Гидеон Оливер, который по незнанию перевозил планы развертывания тактической авиации из Торрехона. Без сомнения, русские получили информацию таким же образом в Сигонелле, только тогда прикрытием служили три пары носков, а не радио.

Если бы только он тогда поверил жалобе Оливера и расследовал кражу…Но теперь для этого было слишком поздно. Теперь единственной важной вещью было найти Оливера и книгу до того, как это сделают русские. Как странно думать, что ключ к противостоянию Востока и Запада может лежать между страницами заумного текста на попечении блестящего, но пугающе наивного профессора антропологии.

Но где был Оливер? В тот день у него был запланирован рейс из Мадрида во Франкфурт. Вероятно, он уже был в Германии, на пути в Гейдельберг. Боже мой, неужели было уже слишком поздно? У них, должно быть, была сотня возможностей получить информацию от Оливера: в аэропорту Мадрида, в самом самолете, во франкфуртском аэропорту, на железнодорожной станции во Франкфурте… Нет, сказал он себе. Не становитесь легкомысленными в момент успеха. Будьте рациональны.

Не было времени, чтобы тратить его на размышления. Оливера нужно было найти быстро. Поскольку операция "Филидор" назначена на воскресенье, русские должны были получить информацию в течение следующих двадцати четырех часов, а это означало бы какое-то время завтра, без сомнения, в Гейдельберге. Кем бы ни был источник USOC, и каким бы терпеливым он ни был, он был бы напряжен из-за необходимости действовать по графику, который не оставлял места для ошибок. А напряженные шпионы были опасными шпионами; жизнь Оливера была бы в значительной опасности, пока у него были планы развертывания.

Нужно было многое сделать. Это была бы еще одна ночь без сна. Во-первых, звонок в SHAPE в Монсе, чтобы рассказать им о деле Пино. Затем он звонил Томасу Марксу в Гейдельберг. Найти профессора вряд ли могло стать проблемой даже для Маркса. Расписание поездов, прибывающих в Гейдельберг в тот вечер из Франкфурта, можно было легко достать, и одного или двух человек выставили на вокзале, чтобы перехватить Оливера. Для страховки Маркса можно было бы отправить в комнату Оливера в BOQ, чтобы он подождал его.

Дельво улыбнулся слабой, усталой улыбкой. И снова измученный профессор может неожиданно столкнуться с незнакомцами в своей комнате. Однако на этот раз у него не будет причин для жалоб. Пока Гидеон Оливер не был отделен от жизненно важной, смертоносной информации, которую он нес, его жизнь ничего не стоила. И чем ближе подходил срок окончания операции "Филидор", тем большей опасности он подвергался.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

В половине одиннадцатого той ночью Гидеон лежал обнаженный на боку, томный и довольный. Он проводил рукой по обнаженной спине Джанет длинными, медленными движениями, начиная с сильного нажима на ее волосы, затем вниз по всей длине ее торса и заканчивая нежной лаской ее твердых, гладких ягодиц. Джанет глубоко вздохнула.

"Я не знал, что люди могут мурлыкать", - мечтательно сказал он.

"Это был я?" она сказала.

"Ага".

"Тогда, я думаю, они могут", - сказала она и снова издала звук. "Ах, Гидеон, я так рад, что ты здесь, это пугает. Мне не нравится, что кто-то нравится так сильно ".

Гидеон рассказал ей всю историю, от первого домогательства со стороны NSD до смерти Монкса и кражи радио. Впоследствии, хотя они и занимались любовью ранее, они сделали это снова, с яростной, почти отчаянной нежностью со стороны Джанет.

В какой-то момент во время их занятий любовью она всхлипнула - один прерывистый всхлип, как у мужчины, - и сказала с болью,

"Они могли убить тебя", - ее голос приглушался его грудью.

"Что?" - спросил он.

"Ничего", - ответила она, но он услышал ее, и его сердце сжалось от удовольствия и беспокойства.

"Гидеон", - сказала она, - "как ты попал сюда так рано? Я думал, твой поезд прибудет не раньше одиннадцати."

"В самолете я сидел рядом с армейским капитаном из США. Его жена встретила его в аэропорту, и они подвезли меня прямо к двери. Это напомнило мне, - сказал он, начиная вытаскивать свою руку из-под нее, - мне лучше спуститься и зарегистрироваться. Я пришел прямо в твою комнату, не задерживаясь у письменного стола."

"Ты ведь на самом деле не хочешь вставать с постели, не так ли? Я все равно не позволю тебе сегодня спать в своей комнате, так почему бы тебе не зарегистрироваться утром?"

"Но..."

"Таким образом, ты получаешь непрерывное удовольствие от моего удивительно красивого тела".

"Что ж..."

"Плюс немедленное удовлетворение любых извращенных желаний, о которых вы хотели бы сообщить".

"Что ж..."

"К тому же вам не придется платить им шесть долларов за ночь".

"Теперь в этом смысл", - сказал он, прижимаясь к ней.

"Я думала, ты так и подумаешь", - сказала она. Затем, как раз когда они снова засыпали, она добавила: "Я возьму с вас только три".

"Вы берете дополнительную плату за извращенное удовлетворение желаний?"

"Первые два за счет заведения".

"Договорились", - сказал он и счастливо уснул.

В сорока футах дальше по коридору, в комнате 15, Том Маркс мрачно смотрел на свое отражение в зеркале. Он уже мог видеть мешки у него под глазами, и не было ли левого глаза немного налитым кровью? Он посмотрел на часы: почти 2:00 ночи, а ему нужно было вставать в 6:00. Он был человеком, которому нужно было выспаться. Если он не получал достаточно, у него весь день тошнило в животе, и он не мог нормально питаться. Даже если бы он ушел прямо сейчас и лег спать на раскладушке в офисе, у него было бы всего три часа сна. Как он должен был действовать в связи с этим? Его работа была очень требовательной, очень подробной.

Черт. Где был Оливер? Самолет в Мадрид прилетел вовремя, и Оливер был на нем; они знали это. Но поезд в 11:00 прибыл в Гейдельберг без него, а следующий будет только в 9:20 утра. Он не останавливался на ночь в отеле авиабазы Рейн-Майн, и пока полиция не обнаружила его ни в одном из отелей Франкфурта.

Было что-то подозрительное в этом красноречивом профессоре, даже если Дельво так не думал. Так или иначе, все, к чему он прикасался, было испорчено, включая сегодняшнюю ночь. В устах Дельво все звучало просто: "Когда он прибудет, вы получите у него книгу и сразу же отнесете ее, не открывая, майору Лафферу для хранения в хранилище с максимальной степенью защиты". Просто, за исключением того, что, если бы он не прибыл?

Это было нелепо. Он не был оперативником, привыкшим к круглосуточным наблюдениям. Он был официальным лицом; ему нужно было выспаться, и кто знал, когда, если вообще когда-нибудь, Оливер придет? И когда он, наконец, придет, он, естественно, будет без книги и с какой-нибудь фантастической историей о том, как на него напали испанские пираты, которые украли все его жокейские шорты, угрожая саблей.

И они бы проверили это, и это было бы правдой.

На самом деле не было никакого смысла продолжать ждать. У него могло бы быть некоторое представление о том, что делать, если бы Дельво посвятил его в свои тайны и рассказал, что такого особенного в книге, но директор, в своей мудрости, предпочел этого не делать. Вероятно, это был исходный код для какого-то кода. Что ж, с меня было достаточно.

Он вышел из комнаты, хлопнув за собой дверью. При этом шуме медленный, устойчивый храп из комнаты через коридор перешел в серию негромких всхлипываний и прекратился. Хорошо. Почему этот сукин сын должен спать, когда ему пришлось не спать всю ночь? Он поспешил вниз по лестнице, на случай, если прерванный сон выйдет узнать о шуме.

Он взял лист бумаги у сонного служащего за стойкой регистрации и написал: "Оливер, позвони мне немедленно, независимо от того, в какое время. Не выпускайте книгу, череп Sinanthropus Pekinensis, из виду. Чрезвычайно срочно. Том Маркс." Он положил листок в конверт, запечатал его, аккуратно написал "Оливеру - срочно" в центре и отдал его дежурному.

"Проследи, чтобы он получил это в ту же минуту, как прибудет".

"Проверка", - сказал служащий.

"Даже до того, как он зарегистрируется".

"Правильно".

Маркс сжал губы в тонкую, напряженную линию. "Это первого порядка величины", - сказал он.

"Я слышу тебя, я слышу тебя", - сказал служащий.

Маркс еще мгновение пристально смотрел на него, затем развернулся на каблуках и пошел домой, чтобы несколько часов с трудом заработанного сна.

Гидеон проснулся от нежного тычка носом высоко между лопатками. Он лежал на боку, а Джанет тесно прижималась к нему сзади, ее рука покоилась на его бедре, ее мягкий живот прижимался к основанию его спины, ее колени удобно располагались в ложбинках позади его собственных.

Так же мирно он просыпался с Норой тысячу раз по утрам. Нора... Черная тень горя и отчаяния внезапно омрачила его разум. Его желудок скрутило, и сильная дрожь пробежала по его спине от одного плеча до другого.

"О-о-о, оно проснулось, ребята. Лучше отойди, - сказала Джанет, прижимаясь еще теснее и нежно проводя губами по его плечам.

Черная тень прошла дальше.

Гидеон снова закрыл глаза и вздохнул. "Ах, Джанет, как хорошо ты себя чувствуешь".

"Мальчик, я когда-нибудь", - сказала она. Она положила руку ему на грудь - прикосновение возбудило его - и она еще крепче прижала его к себе. "Ммм, я рад, что у тебя волосатая грудь".

"Не всегда. Я просто ношу это с девушками, которым нравятся водители грузовиков ". Он пожалел, как только сказал это, и повернулся к ней лицом. Он приложил кончики пальцев к ее губам. "Мне жаль", - сказал он. "Это было глупо. Я рад, что нравлюсь тебе, Джанет. Я не думаю, что ты хоть представляешь, насколько я рад ".

Он отнял руку от ее губ и нежно погладил ее по щеке. Она лежала неподвижно, наблюдая за ним горящими глазами. Ее волосы были взъерошены, а щеки слегка раскраснелись. Что-то заставило Гидеона задержать дыхание у него в горле. Он нежно поцеловал ее в губы, долгим, безмятежным, расслабленным поцелуем, их головы легко покоились на ее подушке.

Это становилось серьезным. Если он не поостережется, то окажется по уши в Значимых отношениях, причем со странной женщиной, которую он едва ли одобрял, если вообще одобрял. Так или иначе, перспектива не смогла оттолкнуть его.

Ее рука оставалась на его груди и теперь начала слегка ласкать его сосок. Он наклонился к ней и снова поцеловал, на этот раз сильнее, и погладил ее длинные, крепкие бедра.

Она поймала его руку и поднесла к своим губам. "Не заставляй меня волноваться. У нас нет времени на это ".

"Сейчас шесть часов утра", - жалобно сказал он. "И сегодня суббота".

"Мы отправляемся в круиз по Рейну для преподавателей. Они делают это каждый год, с кем бы то ни было в городе. Кажется, я забыл упомянуть об этом ".

"Джанет, я ненавижу подобные вещи ..."

"Я знаю, но я должен идти. Я из административного персонала, помните, и доктор Руфус любит, чтобы все мы были там. Я просто подумал, что ты захочешь пойти со мной, поэтому я забронировал место. Ты не обязан, если ты не хочешь ".

"Ну, я еще не видел Рейн, но идея группового круиза ..."

"На самом деле это не так. Они только что зарезервировали тридцать мест на одном из регулярных рейнских пароходов из Рудесхайма."

"Как нам добраться до Рудесхайма?"

"Большинство остальных едут на армейском автобусе, но мы едем с Джоном и Марти в их машине".

"Кто они?"

"Джон Лау".

"Джон женат?"

"Конечно. Марти тебе понравится. Она действительно сошла со стены ".

"Ты знаешь, я понятия не имела, что он был женат?" Это заставило Гидеона почувствовать смутную вину за то, что он никогда даже не спрашивал. Были ли его отношения с Джоном такими же односторонними, как эти? "Ладно, - сказал он, - звучит неплохо. Я в игре".

"Отлично. Мы должны встретиться с ними в административном здании через полчаса. Поехали". Она поцеловала его с громким чмоканьем: небрежный поцелуй, которым делятся люди, которые целовались много раз раньше и знают, что за этим последует еще много. Затем она наклонилась и слегка дружелюбно покачала его гениталиями - как будто она чесала дружелюбную собаку за ушами - и спрыгнула с кровати.

Гидеону понравились собственничество и снисходительность, подразумеваемые этим жестом. Если оставить в стороне значимые отношения, он задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь снова разделить с какой-либо женщиной комфорт, который он начинал чувствовать с этой.

Со смешанными чувствами, все из которых были приятными, он наблюдал, как она идет к ванной.

"Гидеон, не смотри на меня, когда на мне нет никакой одежды", - сказала она. "Я выгляжу толстым сзади".

"Ты не выглядишь толстой", - искренне сказал он. "Ты прекрасно выглядишь".

"Нет, я не хочу. У меня толстые бедра". Она нырнула в ванную и встала под душ.

Гидеон встал и подошел к двери ванной. "Но это не какой-нибудь старый жирдяй. Это хорошая, сочная женская жировая ткань, такого рода жир, который вы можете достать горстями, такой жир ...

"Гидеон...!

"Нет, я серьезно", - прокричал он, перекрывая шум воды. "С точки зрения анатомии, все, что так здорово смотрится на женщинах, - это жир, если разобраться ..."

"Не могли бы мы, пожалуйста, поговорить о чем-нибудь другом?" она крикнула из-за занавески.

"Хорошо, но я намерен часто заглядывать тебе в зад - при каждом удобном случае. И я хочу, чтобы вы знали, как вы прекрасны там, внизу. В мире нет человека, который бы так не думал. Ты такой надежный, такой ...

"Большое вам спасибо. Как ты думаешь, у нас сегодня будет хорошая погода?"

"Дело в том, что женщины пытаются выглядеть стройными, как мужчины, и у них не получается. Нет, если у них есть женские гормоны. Именно то, что делает женщину такой привлекательной, - это именно то, что у вас есть: большое, красивое отложение подкожной жировой ткани в области вертела ".

Джанет высунула голову из-за занавески в душе. "Все ли антропологи говорят так же, как вы? Это как слушать любовную поэзию елизаветинской эпохи ".

Сквозь раздвинутые занавески Гидеон мог видеть, как вода блестит на груди Джанет и на одном длинном, гибком бедре.

"Привет", - сказал он. "Если у нас мало времени, почему бы мне не вмешаться? Будет быстрее, если мы примем душ вместе ".

"Хорошо, - сказала Джанет, - но без дураков".

Гидеон практически прыгнул в душ и притянул скользкое тело Джанет к себе. "Стал бы я дурачиться с толстой дамой?"

"У-у, ты крыса!" Джанет плакала и колотила его по бокам. Смеясь, они боролись несколько мгновений, но затем Гидеон прижал ее к кафельной стене и поцеловал ее влажный рот. Они медленно сползли по стене, напряженно прижавшись ртами друг к другу, не замечая брызг, которыми были пропитаны их волосы.

Они, конечно, поздно вышли из ее комнаты и были уже у входной двери BOQ, когда Гидеон вспомнил, что он все еще не зарегистрировался.

"Ну, сделай это как можно быстрее", - сказала Джанет. "Мы должны встретиться с ними прямо сейчас".

Гидеон поспешно показал клерку свои приказы TDY, расписался, взял запечатанный коричневый конверт, который ему вручили, и сунул его в карман. Затем он выбежал обратно за дверь, рука об руку с Джанет.

Большинство сотрудников собрались на парковке у штаб-квартиры USOC в ожидании автобуса, который отвезет их в Рудесхайм. Доктор Руфус, весь румяный и в приподнятом настроении, сразу же подошел к ним.

"А, я вижу, ты убедила его присоединиться", - сказал он Джанет. "Замечательно. Это должен быть славный день; Бахарах, Санкт-Гоарсхаузен, Лорелея, Райнфельс..."

Внимание Джанет привлек кто-то другой, и доктор Руфус взял Гидеона за локоть, отводя его в более уединенное место.

"Мой мальчик, - сказал он, надувая щеки, - я не могу передать тебе, какое облегчение я испытываю, когда ты возвращаешься целым и невредимым". Он вытер лоб носовым платком и крепче сжал локоть Гидеона. "Теплее, чем я надеялся, но с реки будет дуть ветерок". Он нежно улыбнулся Гидеону.

"Я полагаю, вы знаете, что там произошло, сэр?" Гидеон сказал.

"Ну, я слышал что-то о том, что были убиты несколько человек ..."

"Доктор Руфус, Илер Дельво сказал мне - ну, намекнул мне, - что ты сотрудничаешь с NSD более тесно, чем говорил мне ".

Голос доктора Руфуса понизился. "Ну, это не то, о чем принято говорить, мой мальчик. В некотором роде, э-э, сводит на нет смысл шпионажа, тебе не кажется?"

"Вы агент?"

Снова достал носовой платок и промокнул влагу из горла доктора Руфуса. "Гидеон, ты ставишь меня в щекотливое положение..."

"Я не собирался этого делать, сэр. Но прошлой ночью у меня украли радио. Я думаю, что это как-то связано с этим, и...

"С какой стати ты так думаешь?"

"Потому что это случилось в то время, когда NSD сказал мне держаться подальше от моей комнаты. Я сомневаюсь, что это было совпадением ".

Доктор Руфус, нахмурившись, молча смотрел в землю.

"Доктор Руфус, ты ведь знаешь о краже, не так ли?"

"Гидеон, - сказал доктор Руфус, - я не очень хорош в лицемерии. Я... ну, мне сообщили об этом, но…что ж, больше я ничего не могу вам сказать ... за исключением того, что я могу заверить вас ... безоговорочно заверяю вас… что НРД не имеет к этому абсолютно никакого отношения. Когда я услышал об этом прошлой ночью, они… то есть, мы ... были так же озадачены, как и вы. Я действительно больше ничего не могу сказать… Я надеюсь, вы понимаете мою позицию… А, Брюс, - воскликнул он с облегчением, - подойди и поздоровайся с нашим путешественником по миру".

"Так, так", - сказал Брюс Данциг с черносливоподобной улыбкой. "Профессор-странник, вставленный из своих странствий".

Доктор Руфус покатился со смеху. "Замечательно, Брюс! Как ты делаешь такого рода вещи?"

"Я готовлюсь заранее", - сказал Данциг.

Гидеон не сомневался в этом. "Аллитеративные архивариусы всегда отчуждают", - сказал он, довольно довольный собой.

"Туше", - сказал Данциг с некоторым удивлением. Затем, после паузы, во время которой доктор Руфус продолжал посмеиваться: "Это те книги, которые вы брали на прошлой неделе? Я должен на минутку вернуться внутрь; я могу забрать их для тебя ".

"На самом деле, я взял их с собой, надеясь, что смогу просмотреть их во время круиза. Но на самом деле меня интересует только одно из них; ты можешь взять другое ".

Данциг посмотрел на название книги, которую протянул ему Гидеон. "Кэмпбелл, Эволюция человека", - прочитал он вслух. "Значит, вы сохраняете Вейденрайх?"

"Всего на пару дней. Я впечатлен; вы обычно знаете свои книги, которые даете напрокат, наизусть?"

"Нет", - ровным голосом ответил Данциг, "Просто есть срочный запрос на этот проект, и я сказал, что он будет доступен в понедельник".

"Я принесу это в понедельник".

"Разве ты не собираешься в понедельник в Измир?"

"Хорошо, я занесу это завтра. Это не запоздало, не так ли? К чему такая спешка?"

"Ну-ну, - неловко сказал доктор Руфус, - давайте не будем придираться. Это важный день ".

"Я думал, что я единственный, кто преподает антропологию", - сказал Гидеон, изучая Данцига. "С чего бы кому-то еще интересоваться черепом Sinanthropus Pekinensis?"

"Нет, нет, нет, нет", - сказал доктор Руфус. "Абсолютно нет. Сегодня не разрешается спорить". Он взял их обоих за руки. "Автобус уже здесь, и я сажусь в него с нашим аллитеративным архивариусом. Вам, сэр, - обратился он к Гидеону, дружески подтолкнув его в сторону Джанет, - посчастливилось стать объектом нетерпения этой милой леди."

Он похлопал Гидеона по спине с искренним добродушием. "Действительно рад, что ты вернулся целым и невредимым", - сказал он и ушел, таща за собой раздраженного Брюса Данцига.

ДВАДЦАТЬ

По предложению Джанет они вчетвером поехали на север по Бергштрассе. Гидеон был в восторге от дороги. Всего в одной-двух милях от оживленного автобана и его унылого пейзажа Бергштрассе привела их в прекрасный мир старинных деревень с такими названиями, как Хеппенхайм, Цвингенберг и Бикенбах: маленькие городки с покосившимися фахверковыми домами и мощеными улочками. Между деревнями были аккуратные маленькие сады, которые, по словам Джанет, славились тем, что цвели на десять дней раньше, чем где-либо еще в Германии.

Какое-то время они наслаждались тишиной сельской местности, непринужденно болтая и лишь изредка. Гидеон, который ожидал увидеть знойную китайскую красотку, нашел Марти Лау сюрпризом. Долговязая, игривая двадцатипятилетняя девушка с большими руками и ногами, чья девичья фамилия была Голденберг, она была склонна к восклицаниям типа "yuckers" и "вау-вау". У нее было открытое, симпатичное лицо, на котором появлялись очаровательные ямочки, когда она улыбалась, что случалось каждый раз, когда они заговаривали с ней, или смотрели на нее, или смотрели так, как будто могли на нее посмотреть.

Кроме улыбок и "вау-вау", ее сообщения состояли из непоследовательностей, в основном в форме странных, абстрактных вопросов, на которые нельзя ответить, адресованных Гидеону. Она уже спрашивала его с сильным канзасским акцентом, как будут выглядеть человеческие существа через десять тысяч лет и почему в мире существует более одного языка. Сначала он пытался отвечать серьезно, что, казалось, приводило ее в восторг. Через некоторое время он просто улыбнулся и пожал плечами. Она выглядела не менее довольной.

Недалеко от Дармштадта они съехали с Бергштрассе и повернули через плоскую промышленную равнину Рейна ниже Франкфурта. Разговор перешел к приключениям Гидеона. Джон не знал о попытке кражи радиоприемника прошлой ночью и слушал с увлечением, пока вел машину.

"Забудьте о том, что ответственность лежит на NSD", - сказал он. "Это вообще не имеет смысла. Это должны быть русские. Но почему радио?" добавил он себе под нос. "Зачем радио?"

"У меня есть идея", - сказала Джанет. "Почему бы нам не попробовать небольшой творческий мозговой штурм по этому вопросу? Свободные ассоциации - все, что приходит вам в голову ".

"Ладно, - сказал Джон после нескольких минут молчания, - может быть, он украл его, чтобы продать, потому что его жене нужна была операция".

"Нет", - сказал Гидеон. "Это была действительно дешевая..."

Джанет прервала. "Держи это, держи это. Это работает не так. Никакого критического мышления, пожалуйста. Просто продолжайте выдвигать идеи. Дай своему бессознательному шанс".

"Хорошо", - сказал Гидеон. Он был счастлив и расслаблен, и автомобильные игры ему нравились. "Может быть, он хотел послушать футбольные результаты, а его собственное радио было сломано".

"Хорошо", - сказала Джанет. "Или, может быть, он мог слышать, как она играет через стену, а он ненавидит музыку, и он брал ее, чтобы выбросить".

"Или, может быть," - сказал Гидеон, входя в курс дела, " это звучало так, как будто он играл неправильно, и он вынимал его, чтобы купить для него новую батарейку".

"Эй, вау, понял!" Сказал Марти. "Как насчет того, если бы как там его, был в твоей комнате, делая что-то, что не имело никакого отношения к радио, но что он видел, как ты приближаешься - он мог бы сделать это через окно, не так ли?- и он просто схватил рацию и убежал с ней, чтобы вы не догадались, что он на самом деле делал ".

Это имело странный смысл для Гидеона. Он посмотрел на Марти с уважением. "Но что он делал на самом деле?"

Взволнованно вмешался Джон. "Используй что-нибудь еще в своей комнате в качестве тайника ... свой чемодан, свои принадлежности для бритья, свои книги, что угодно".

Гидеон кивнул. "Это возможно", - медленно произнес он. "Они могли оставить вещи в моей комнате, чтобы я мог унести их с базы. Даже с учетом предупреждения мой пропуск довольно легко провел меня через ворота ".

"Итак, если бы он что-то взял, радио, вы бы предположили, что он был просто вором", - сказал Джон. "Эй, наверное, то же самое случилось и с носками. Тебе никогда бы не пришло в голову, что кто-то что-то подкладывал в твою комнату ".

"Я не понимаю", - сказала Джанет. "Ты имеешь в виду, что таким образом они контрабандой вывозят вещи с базы? Ты выполняешь это ради них?"

Гидеон покачал головой. "Мы действительно верим во что-то из этого, или мы просто дурачимся?"

"Забавно, не правда ли?" Сказал Джон с небольшим, натянутым смешком. "Это означало бы, что ты был тем парнем, которого мы так усердно искали в Торрехоне".

Это был тот самый Рудесхайм, о котором Гидеон читал в книгах о путешествиях, но с удвоенной силой. То, что он прочитал, было "оживленной рейнской деревней с улицами винных магазинов и бирштубен, дружелюбной и общительной в любое время года". То, что он обнаружил, было буйным городом, битком набитым туристами, переполненным туристами. В основном немцы, в основном мужчины, и в основном большими группами, они неслись по улицам в составе бригад в желтых, зеленых или красных шляпах, подвыпив, следуя за туристическими лидерами с такими же высоко поднятыми зонтиками.

"Боже мой, - прокричал он сквозь шум, - здесь всегда так?"

Джанет заверила его, что это так. "Немцы усердно работают, - крикнула она в ответ, - и когда они играют, они усердно работают над тем, чтобы играть жестко".

И, очевидно, подумал Гидеон, именно сюда они приходят, чтобы сделать это.

"Ты еще ничего не видел!" - Воскликнул Джон, увлекая их за собой по улице. "Давай, у нас есть всего двадцать минут до отхода лодки".

Им пришлось пробираться гуськом, чтобы пробраться сквозь толпы мускулистых светловолосых мужчин, многие из которых шагали, распевая, обняв друг друга за плечи.

"Куда?" - спросила Джанет. "На Дроссельгассе?"

"Еще бы", - крикнул Джон.

Марти приветствовала: "Горячие щенки!"

Дроссельгассе была самой известной улицей Рудесхайма. Переулок, на самом деле, без места для транспортных средств, он был забит по обе стороны от одного конца до другого ресторанами, вайнштубен и бирштубен. И все они, по крайней мере, так это звучало, были полны людей, играющих на аккордеонах и поющих изо всех сил. Сам переулок был настолько забит людьми, что казалось невозможным пройти.

"Я не могу в это поверить", - сказал Гидеон. "Сейчас только девять тридцать утра. На что будет похоже это место в девять тридцать сегодня вечером?"

"То же самое", - сказал Джон. "Пойдем".

"Ты чокнутый", - сказал Гидеон. "Я не пойду туда".

"Вы можете купить лучшую сосиску в Германии на полпути по этой улице", - сказал Джон и потащил их в толпу.

Как оказалось, лучшие сосиски в Германии подавались в невзрачном киоске с неуместным названием "Clem's". Там хмурый, похожий на слона мужчина яростно снимал сосиски с гриля, ловко сворачивал их в твердые рулетики и менее чем за две марки за штуку с грохотом раскладывал их перед постоянной, благодарной очередью посетителей. Гидеон, поначалу настроенный скептически, изменил свое мнение после первого хрустящего кусочка и заказал второй, чтобы подкрепиться перед возвращением в переулок.

Он нуждался в этом. Казалось, что вся толпа хлынула вверх по Дроссельгассе в одном направлении, в то время как они вчетвером направлялись в другом. Гидеон предложил им развернуться и пройти с толпой до следующего угла, затем свернуть в боковой переулок и спуститься по другой улице, но Джанет отвергла эту идею как неспортивную.

Сжимая свою сосиску в одной руке и свой экземпляр "Вайденрайха" в другой, Гидеон изворачивался и уходил от нескольких столкновений с шумной немецкой толпой. Однако в самом конце Дроссельгассе, когда он думал, что благополучно добрался до нее, коренастый светловолосый мужчина нетвердой походкой выскочил из-за угла и сильно врезался в него. Сосиски полетели в одну сторону, череп Sinanthropus Pekinensis - в другую; самого Гидеона отбросило назад, почти в объятия лысого толстяка, который, по-видимому, думая, что Гидеон упадет, крепко обнял его и бурно извинился.

"Verzeihen Sie, bitte…

Первый мужчина, к удивлению Гидеона, был столь же заботлив. Он быстро, почти отчаянно, наклонился, чтобы поднять упавшую книгу, но был остановлен давкой пешеходов. Тем временем Гидеон высвободился и сам взял книгу, практически вырвав ее из пальцев блондина, исполненных благих намерений.

Гидеон выпрямился, изображая улыбку. Несмотря на раздражение - сосиски были восхитительны, и он не собирался возвращаться за другой - он был готов обменяться извинениями с двумя немцами, которые не желали ему зла и так быстро пришли на помощь. Он был поражен, увидев, что они ушли, уже поглощенные быстро движущейся толпой. Мгновение он стоял в замешательстве, улыбка погасла на его лице, разделяя встречный пешеходный поток, как ствол дерева может разделить воды разлившейся реки.

Джон схватил его за руку и вытащил из людного переулка. "Ты хочешь, чтобы тебя убили? Никогда не становись между любителем вина и вайнтрубой, не в Рудесхайме ".

"Не смотри так грустно", - сказала Джанет, смеясь. "Это была всего лишь сосиска. На корабле будет больше ".

"Ах, но не такое, как у Клема", - сказал Джон.

Взявшись за руки, как немецкие туристы, они вчетвером пробежали три квартала до пирса и прибыли всего за минуту до отправления корабля.

К его первоначальному разочарованию, корабль был битком набит людьми: не только группой USOC и многими немецкими семьями, но и двумя энергичными, хорошо смазанными туристическими группами, одна в желтых шляпах, другая в оранжевых. Тем не менее, Гидеон наслаждался поездкой. Тончайший туман, который висел над долиной Рейна, осенние краски, виноградники, тянущиеся почти вертикально вверх от реки, и над всеми замками - призрачными, с привидениями, потрясающе красивыми замками - все это настолько заворожило его, что он едва замечал шум на лодке.

После первых получаса Джон и Марти отправились на поиски вина и компании USOC, но Джанет осталась с ним на относительно немноголюдной корме, наблюдая за проплывающими мимо "каслс". Они приходили один за другим, буквально на каждом шагу. Едва ли было время, когда нельзя было увидеть два или три замка, возвышающиеся высоко в ущелье.

Когда они приблизились к "Лорелее", огромной скале, которая вдается в Рейн подобно носу огромного корабля, громкоговорители дважды взвизгнули, объявив "Умри, Лорелея", и издали серию глухих, жестяных звуков, в которых с трудом можно было узнать музыку Зильхера к знаменитому стихотворению Гейне. Сначала это огорчало Гидеона. Ему нравилась эта песня со времен урока немецкого языка в средней школе - это было почти все, что он помнил, - и он нашел колючий перевод безвкусным и коммерческим. Пассажиры не обращали внимания; они продолжали кричать, смеяться и наливать огромные бокалы вина и пива.

Затем, когда они приблизились к большой скале, шум стих. Один за другим немцы тихонько подхватывали песню, так что, когда они проплывали мимо возвышающегося утеса, скорбная, невероятно сладкая мелодия окутала корабль подобно грустному серебристому облаку. Гидеон был слишком поражен красотой этого, чтобы петь. Другие плакали, когда пели, и он почувствовал, как слезы подступают к его собственным глазам. Джанет, глаза которой тоже сияли, наклонилась ближе со своего стула и положила голову ему на плечо.

"О, ты аккуратный, сумасшедший мужчина", - сказала она хриплым голосом. "Это великолепно, не так ли?"

Он сжал ее руку и прислонился щекой к ее макушке.

Через некоторое время в тишине, которая последовала за песней, она заговорила снова, ее голова все еще лежала у него на плече. "Знаешь, все говорят о том, как это банально. Я тоже. Но в глубине души я всегда чувствовал, что это прекрасно. Я боялся, что тебе это не понравится, но я должен был знать ".

Должно быть, он тогда задремал в мирном солнечном свете, потому что, когда он почувствовал, как что-то сильно коснулось его руки, он вскочил, пораженный и готовый к бою. То, что он увидел, было несколькими туристами в желтых шляпах, шатающимися по палубе прочь от него.

"Полегче, полегче", - сказала Джанет с нежной заботой в голосе. "Они просто случайно задели тебя. Они немного косоглазые, вот и все ".

"Это уже дважды за сегодня", - сердито сказал он. "Почему они не смотрят, куда идут?"

"Будь справедлив сейчас. Это не так, как если бы они были одними и теми же людьми ".

"Для меня они выглядят одинаково. Тот парень справа, он определенно похож на того, кто практически переехал меня на Дроссельгассе ".

"Как ты можешь судить? Ты едва видел его ".

"Ну," сказал он, зная, как по-детски это звучит, " он блондин и большой, и полон пива, и ..."

"Как и девяносто процентов пассажиров". Она внезапно рассмеялась. "Боже, малыш становится сварливым, когда внезапно просыпается, не так ли?"

Он застенчиво улыбнулся и сел. "Думаю, что да. Я не уверен, почему ты терпишь меня ". Он перевернул череп Sinanthropus Pekinensis. Задняя крышка была частично оторвана. "Они чуть не выкинули его за борт, а вместе с ним и мою руку. У Брюса будет припадок ".

"Что ж, несмотря на все то, что ты прочитал в нем, ты мог бы оставить это у него сегодня утром".

"Я знаю. Тем не менее, я действительно собирался это прочитать ".

"Продолжай; это не будет меня беспокоить. В любом случае, я должен пойти пообщаться некоторое время. Позже я принесу тебе немного вина ".

После того, как она ушла, он понял, что лодка отправилась в обратный путь; он проспал дольше, чем думал. Когда полчаса спустя она вернулась с вином, книга лежала у него на коленях, все еще открытая на третьей странице. Со вздохом он закрыл его и охотно отдался Рейну, вину и Джанет.

Гидеон налил еще один бокал превосходного Johannisberger Auslese 1971 года из маленького серого керамического кувшина, стоявшего перед ним. Затем он откинулся на спинку стула, рассеянно поглаживая выпуклый гребень на кувшине и глядя на знаменитые виноградники, которые тянулись от края террасы почти до Рейна далеко внизу. Он был совершенно доволен. Русские шпионы, военные секреты, угрозы войны и оружие-зонт были частью другого мира.

За столом с ним Джон, Марти и Джанет выглядели одинаково расслабленными со своими бокалами и кувшинами. Посреди стола на двух тарелках были кремово-белые разводы и несколько темных крапинок - все, что осталось от огромной порции вайскасе и черного хлеба.

Они были на Рейнтеррасе в замке Йоханнисберг, в нескольких милях к югу от Рудесхайма, освежились, прежде чем продолжить путь обратно в Гейдельберг. Университет зарезервировал пять столиков в знаменитом замке, доме Меттернихов с начала 1800-х годов и главном источнике одного из лучших вин в мире. Как и каждый год, по словам Джанет, доктор Руфус платил за это из своего собственного кармана. Было произнесено несколько тостов в честь канцлера, и он щедро отвечал на них. Он, по сути, допил четвертый кувшин вина и был еще более краснолицым, дружелюбным и медведеподобным, чем когда-либо, переходя от стола к столу, хлопая по спине, хохоча и вытирая сияющее лицо.

"Хорошо, что он поедет домой на автобусе", - сказал Джон, улыбаясь, когда они смотрели, как он восторженно рычит над чем-то, что симпатичная преподавательница истории прошептала ему на ухо.

"Да", - сказал Гидеон. "Тем не менее, приятно видеть, что он хорошо проводит время".

Марти внезапно заговорил, обращаясь непосредственно к Гидеону: "Эй, кто изобрел вино?"

"Что ж, давайте посмотрим", - сказал он. "Я не совсем уверен. Это было у римлян и греков ..."

"Такое же вино, как это?" - спросила она, поднимая свой бокал.

"Я бы не удивился. Я думаю, что Рислинг восходит к римлянам, или, по крайней мере, к Карлу Великому. Я знаю, что он посадил виноградные лозы прямо на этих склонах около 800 года нашей эры".

Джон рассмеялся: "Док, откуда, черт возьми, вы это знаете? Ты даже никогда не был здесь раньше ".

"Ну, Карл Великий действительно посадил виноградники на холмах Рейнгау - это все знают - а Рейнгау не очень большой, и это единственные холмы, которые ..."

Он внезапно остановился, когда махал рукой над сценой. Двое грузных мужчин шли по Рейнтеррас, небрежно оглядываясь по сторонам. Гидеон пристально посмотрел на них. Затем он отвел взгляд. Джанет была неправа; теперь он был уверен в этом. Человек, который столкнулся с ним в Рудесхайме, и турист в желтой шляпе, который чуть не сбил его с шезлонга, были одними и теми же. И вот он снова здесь, снова с толстым лысым мужчиной, который сковал ему руки на Дроссельгассе.

"В чем дело, док? Что это?" Джон говорил настойчиво, его глаза обшаривали террасу.

Гидеон не ответил. Краем глаза он видел, как они заметили его и незаметно указали на бокал с вином в его руке. Но почему бокал вина? Он опустил взгляд на стол; бокал с вином, кувшин, книга…Книга!

Он внезапно вспомнил о конверте, который весь день носил во внутреннем кармане пиджака. Дрожащими от возбуждения пальцами он вытащил его и разорвал.

"Гидеон", - сказала Джанет, - "что это? Что случилось?"

"Подожди, - сказал он, задыхаясь, - просто позволь мне..." Он срочно прочел записку: "Не выпускай книгу "Череп Sinanthropus Pekinensis" из виду... " Боже милостивый!

"Док, ради Христа..."

"Джон, Джон!" - сказал он, его мысли беспорядочно метались. "Это книга! Книга!"

Он неловко схватился за книгу, чуть не уронив ее, и пролистал страницы. Сразу же, в конце он нашел половину листа бумаги для заметок с надписью карандашом на нем. Он прочитал это вслух ошеломленным шепотом: " Развертывание тактических воздушных сил. 1. Северный сектор: Истребители-бомбардировщики, оснащенные ракетами, 220 самолетов...’ Боже!" Это, наконец, щелкнуло в его голове. Он развернулся со своего стула лицом к двум мужчинам и крикнул остальным за столом: "Джанет, берегись! Джон -"

Он опоздал. Они оба бежали к нему, разбрасывая людей и опрокидывая легкие металлические столы.

Стаканы и кувшины разлетелись вдребезги на земле. доктор Руфус, оказавшийся прямо на пути мужчин, встал и протянул руку, чтобы остановить их. Не сбавляя шага, блондин сбил его с ног на каменный пол жестоким ударом предплечья в лицо.

"У него пистолет! Осторожно!" - крикнул доктор Руфус с земли сквозь перепачканные кровью губы, его голос был потрясенным и слабым.

Джон поднялся со стула и потянулся к своей куртке, когда они подошли. Лысый приставил пистолет к горлу Марти, заставив ее вскрикнуть. Джон сразу же упал обратно в кресло, его лицо посерело. Блондин, плосколицый и сильный, толкнул Гидеона в его кресло и схватил со стола книгу с бумагой внутри. Затем, сзади, он грубо схватил Джанет за горло сгибом той же руки и заставил ее подняться, задыхаясь. Он сильно упер пистолет ей в поясницу; она вздрогнула и издала тихий, испуганный звук.

Разум Гидеона бушевал от гнева и паники. Если они причинят ей боль… Он попытался заговорить, но захлебнулся словами. Оставь ее в покое, подумал он, возьми эту чертову газету, но оставь ее в покое, позволь ей жить…

Марти тоже подняли на ноги, и обеих женщин подтащили к перилам, приставив к их спинам пистолеты. На террасе воцарилась странная, тяжело дышащая тишина. Сердце Гидеона бешено колотилось. Позволь ей жить, позволь ей жить..

Блондин неуклюже перелез через перила, продолжая сжимать горло Джанет. Хрипло дыша, он начал тянуть ее за собой через перила. Гидеон собрался с силами, чтобы прыгнуть, но Джон толкнул его обратно вниз. Мужчина быстро оглянулся через плечо на обрыв в три или четыре фута, ведущий к винограднику внизу. Джанет с каменным от ужаса лицом внезапно начала сопротивляться, выбив его из равновесия. Пистолет злобно сверкнул, когда он взмахнул одной рукой, чтобы восстановить равновесие. Другая рука переместилась, чтобы понадежнее сжать горло Джанет.

И Гидеон начал действовать. Ему показалось, что он пролетел все десять футов, ни разу не коснувшись земли. Конечно, он был в воздухе, когда нанес удар, так что весь вес его тела пришелся на жесткую руку и вытянутую ладонь, которая попала мужчине прямо в лицо. Его длинные, сильные пальцы скручивали, сжимали и пихали одновременно. Рука мужчины слетела с шеи Джанет, когда его отбросило назад с террасы, и он резко приземлился на ноги в грязь внизу.

Гидеон сбросил Джанет с перил на пол террасы ударом руки назад, а затем упал на нее сверху и перекатился на бок, чтобы защитить ее от стрелявшего. Но стрелок не стрелял. Секунду он стоял ошеломленный, затем поднял книгу, которая упала на землю, и начал неуклюже бежать вниз по склону через ряды виноградных лоз.

Тем временем лысому мужчине удалось перетащить Марти через перила, продолжая целиться Джону в голову. Когда он спустился с ней на виноградник внизу, один из ее каблуков зацепился за мягкую вспаханную землю, сорвав с нее туфлю и повернув ее боком к земле. Мужчина держал ее за одну руку, пытаясь поднять на ноги, когда он поднял глаза и увидел Джона, перемахивающего через перила в большом, изогнутом прыжке. Он, спотыкаясь, отступил с дороги, сделав один резкий выстрел по большому воздушному телу, надвигающемуся на него, но сильно промахнулся. Джон неловко приземлился на одну ногу и одну руку и, потеряв равновесие, направился к Марти, который неподвижно лежал лицом вниз. Лысый мужчина выстрелил и снова промахнулся, затем побежал вниз по склону вслед за блондином. Джон упал, когда добрался до Марти, но сумел взять ее на руки. Она яростно обняла его. Он на мгновение уткнулся лицом в ее плечо, затем быстро встал.

Гидеон начал подниматься на ноги и помогать Джанет подняться. Когда он это сделал, он увидел три фигуры, движущиеся по диагонали через виноградник в нескольких сотнях футов внизу, бегущие по тропинке, которая должна была отрезать путь двум мужчинам, спускающимся по склону.

Джон вытащил свой пистолет из наплечной кобуры и закричал на убегающих мужчин. "Остановись! Остановитесь! Полиция! Polizei!"

Они продолжали бежать. Он выстрелил один раз в воздух, затем быстро прицелился и выстрелил в них.

"О, дорогой Боже", - сказала Джанет. Гидеон притянул ее к себе и спрятал ее лицо у себя на груди.

Джон выстрелил снова. Оба мужчины присели на корточки за рядом виноградных лоз и ответили несколькими быстрыми выстрелами.

Рейнтеррас, который был так странно притих, разразился шумом и действием. Пули рикошетили и грохотали, столы переворачивались, люди кричали и пригибались. Гидеон снова упал на пол, все еще держа Джанет на руках. На земле, прямо под террасой, он мог видеть Джона, казалось бы, невредимого, низко склонившегося и пытающегося заглянуть сквозь ряды виноградных лоз. Одна из его рук была на плече Марти, удерживая ее у земли.

Гидеон услышал далекий крик, несомненно, команду. Он посмотрел в направлении звука. Дальше вниз по склону, за низкой каменной оградой у дороги, находились трое мужчин, которых он видел, пересекающих виноградник. Они направляли приземистые, уродливые пистолеты на скорчившихся мужчин. Все трое были в одинаковых позах. Каждый стоял на одном колене, спокойно прицеливаясь по пистолету, который держал в вытянутой правой руке, в то время как левая рука сжимала правое запястье.

Они были другой породы, эти трое. Гидеон мог видеть это с расстояния в двести футов. Не такой, как напряженные, скрючившиеся мужчины с книгой; не такой, как Джон, возбудимый и галантный; конечно, не такой, как сам Гидеон, который мог перейти от неистовой, мужественной ярости к нерешительной робости и обратно, и все это в течение нескольких секунд. Эти трое были профессионалами, лишенными эмоций, просто делающими свою жестокую работу и ужасно уверенными в себе. Гидеон знал, что двое скорчившихся мужчин умрут. Холодная капелька пота скатилась по середине его спины.

Сидящие на корточках люди повернулись на выкрикнутую команду, вытягивая шеи, чтобы видеть сквозь лианы. Джон сдерживал свой огонь и наблюдал. На террасе снова воцарилась тишина и затаилось дыхание. Звук переключения передач тяжелого грузовика каким-то образом донесся с Рейнгольдштрассе вдоль Рейна, слабый и странно обыденный. Люди на террасе начали садиться или осторожно подниматься на колени. Джанет оторвала свое лицо от тела Гидеона и начала подниматься. Он положил руку ей на плечо, чтобы остановить ее, и они оба наблюдали, опираясь на локти.

Сидящие на корточках люди, наконец, увидели тех, кто был у каменного забора, и выстрелили, каждый по одному, прежде чем мужчины начали стрелять в ответ. Звуки были плоскими и невпечатляющими на открытом склоне холма, как крошечные взрывы дешевых петард. Но Гидеон мог видеть, как мощные последствия дергали руки людей у каменной ограды, как будто они были марионетками с веревочками вокруг запястий. Двигались только их руки. Они не пригнулись, не дрогнули и не изменили своих позиций. Они остались, каждый на одном колене, с прямыми спинами и бесстрастными, стреляя медленно и размеренно.

Светловолосый, мускулистый мужчина с книгой был ранен первым. Он внезапно встал, почти сердито, слегка выгнув спину, и перекинул книгу через плечо. Затем он, казалось, отскочил назад от своих ног, приземлившись плашмя на спину. Он дернулся и начал подниматься, доставая до колен и пьяно размахивая пистолетом, но смотрел не в ту сторону. Он ухватился рукой за опору из лозы, чтобы не упасть, затем еще раз дико дернулся и упал вперед, в ряд лоз. Там он лежал неподвижно, верхняя часть его тела поддерживалась решеткой и находилась в тени, колени и ступни касались земли. Гидеон увидел, как пистолет мягко выскользнул из его пальцев, и понял, что он мертв.

Лысый мужчина, который, казалось, на мгновение оцепенел при виде своего партнера, болтающегося на лозах, теперь встряхнулся, схватил книгу и начал быстро пробираться между двумя рядами саженцев, ползая по грязи на четвереньках, его толстые бедра колыхались. Гидеон увидел, что виноградные лозы давали ему слабую защиту; когда он дойдет до конца ряда, он будет полностью открыт. Гидеон хотел, чтобы он сдался. Его голый череп выглядел уязвимым и розовым; он выдержал бы пули примерно так же, как яйцо всмятку.

Трое мужчин у каменной ограды не побуждали его сдаваться. Они дали ему шанс; выбор был за ним. Бесстрастно, они медленно повернули свое оружие вправо, следуя за ним. В конце ряда виноградных лоз лысый мужчина собрался с силами. Его намерение было очевидным. Он делал несколько быстрых выстрелов, чтобы прикрыться, затем бросался через десять футов открытого пространства к началу следующего ряда. Но что тогда? Сдавайся, безмолвно убеждал Гидеон. Брось пистолет на землю. Мужчина выпрямился, как гонщик, готовый совершить свой забег.

"Сдавайся! Сдавайтесь!" Гидеон был поражен собственным хриплым криком и странно смущен, как будто он издал какой-то невоспитанный звук. На террасе лица с упреком повернулись к нему. Брюс Данциг, съежившийся под столом в нескольких футах от него, бросил на него взгляд, полный отвращения. Он наполовину ожидал, что остальные заставят его замолчать.

Он снова сердито крикнул: "Сдавайся, будь ты проклят! Они убьют тебя!"

Лысый мужчина не обратил на это никакого внимания. Он бросился через открытое пространство, нервно стреляя на бегу. Люди у ограды развернулись в спокойном унисоне, и их пистолеты дернулись одновременно, заканчивая небольшими взмахами, как будто они были формальной расстрельной командой.

Тем не менее, лысый мужчина пересек открытую местность под прикрытием виноградных лоз. Он пробежал несколько футов по рядам, затем сел, прислонившись спиной к опорному столбу. Гидеон увидел, как он глубоко вздохнул и опустил подбородок на грудь, как будто он тихо плакал.

Слава Богу, подумал он, с него хватит. Он расслабил напряженные плечи и вздохнул с облегчением. В то же время, он с тревогой осознавал, что маленькая темная часть его была разочарована, которая хотела бы увидеть, как это дело доведут до кровавого конца.

Когда он потряс головой, чтобы прогнать эту мысль, он увидел, как люди у забора встали и уверенно пошли вперед, держа оружие свободно. Озадаченный Гидеон посмотрел на толстого лысого мужчину. Он не двигался, не двигался, не смотрел на них. Он все еще сидел, прислонившись к столбу, его голова уныло поникла. Книга лежала открытой у него на коленях, как будто он читал ее.

И в середине его груди, чуть ниже подбородка, на его небесно-голубой рубашке быстро расцвел кроваво-красный цветок.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Доктор Руфус, еще менее связный, чем обычно, был воплощением ужаса. И все же было что-то в взволнованных чертах, искаженном выражении, что не совсем подходило, что-то, что беспокоило Гидеона, беспокоило его. Но он не мог указать пальцем, что это было. Он наклонился вперед и пристально наблюдал, как канцлер промокнул шею мокрым носовым платком и продолжал что-то бормотать.

Он уже некоторое время что-то бормотал. Как только стрельба прекратилась, один из агентов NSD подбежал к террасе - он был на удивление молод, если рассмотреть его вблизи - и бесцеремонно загнал группу USOC внутрь винного ресторана, где усадил их за несколько длинных столов. С сильным шотландским акцентом он засыпал их краткими, взволнованными вопросами: узнал ли кто-нибудь этих двух мужчин? Были ли они уже на террасе, когда прибыла группа? Кто увидел их первым? Что они делали? Они с кем-нибудь разговаривали?

Ответы были вялыми и неинформативными, и агент, все еще раскрасневшийся и раздраженный после убийств, быстро стал враждебным. Доктор Руфус, как защитник своего выводка, вскочил и начал болтать. Но что такого было в нем ...?

"... и когда я увидел, что у него был пистолет, - говорил он, - или, скорее, что у них были пистолеты…почему, я... я был так поражен, что не мог поверить своим eyes...in место, подобное этому ... Я все еще не могу в это поверить, просто не могу в это поверить..."

"Я хочу точно знать, как книга попала к нему в руки", - сказал агент, глядя в пол.

"Книга, да, книга!" - сказал доктор Руфус. "Зачем вообще ему красть книгу? Да ведь он просто подбежал прямо к столу и... и..."

Наконец до Гидеона дошло, с потрясением, которое заставило его моргнуть. Он смотрел на доктора Руфуса еще несколько секунд, затем внезапно вскочил на ноги. Канцлер остановился на полуслове; его глаза были прикованы к лицу Гидеона. Остальные подняли глаза, чтобы увидеть, что прервало успокаивающий, знакомый поток слов.

Гидеон указал дрожащим пальцем на доктора Руфуса и заговорил сдавленным голосом.

"Это ты, не так ли? Ты тот самый".

Каждый звук в комнате прекратился. Наступила напряженная тишина, электрическое оцепенение. Гидеону показалось, что все они были запечатлены на фотографии со вспышкой; единственным движением было дрожание его пальца, единственным шумом - стук в ушах.

"Шпион, крот, как бы они тебя ни называли", - сказал он. "Шпион USOC. Предатель."

Возмущенные крики вырываются из половины глоток в комнате. Эрик Боззини сердито вскочил, Джанет повернула потрясенное лицо к Гидеону. Джон выглядел так, как будто кто-то ударил его молотком по голове.

Уверенность Гидеона поколебалась. Ему не следовало быть таким импульсивным; ему следовало подождать, проверить свои идеи, поговорить с Джоном. Его палец все еще был драматично направлен к носу доктора Руфуса. Немного смущенный, он опустил руку вдоль бока.

Доктор Руфус наконец обрел голос. "Gideon...my дорогой мальчик, я знаю, ты на самом деле не имеешь в виду…Я едва знаю, что сказать ..." Его ладони были подняты, брови удивленно подняты.

Гидеон посмотрел на него еще немного. "Нет, с тобой все в порядке", - сказал он.

С факультета донесся еще один враждебный рев. Брюс Данциг вскочил со своего стула и деликатно стукнул кулаком по столу. "Будь ты проклят, Гидеон!" - прокричал он, тщательно выговаривая каждую гласную и согласную.

Агент шагнул в центр комнаты. "Теперь этого достаточно", - сказал он. "Всем сесть". Власть внезапной смерти все еще окутывала его. Все сели.

Агент посмотрел на Гидеона тусклыми глазами. "Итак", - сказал он. "Только ты".

Гидеон обратился непосредственно к агенту, прилагая все усилия, чтобы его голос звучал ровно. "Это доктор Руфус, который работает на КГБ, который поместил эту информацию в мою книгу, который организовал тех двоих ..."

Это было слишком для Данцига. Он снова был на ногах, его маленькая грудь вздымалась, как у птицы. "Ты идиот, ты не знаешь, о чем говоришь ..."

Гидеон прервал его. С замиранием сердца он рискнул. "Брюс, ты сказал, что был срочный запрос на книгу Вайденрайха. Кто просил об этом?"

"Что ж..." Данциг внезапно бросил взгляд на доктора Руфуса.

Гидеон надавил на него. "Это был доктор Руфус, не так ли?"

Данциг говорил осторожно. "Ну, это был кабинет канцлера. Но это происходит постоянно. Его секретарь..."

Гидеон продолжал настаивать. "И перед тем, как я уехал в Торрехон, доктор Руфус отправил меня в библиотеку. Он сказал, что ты держишь для меня какие-то книги. Где ты их взял? Кто предложил названия?"

Данциг безмолвно запнулся, но его растерянный взгляд на доктора Руфуса был достаточным ответом. Он медленно сел, моргая.

"Это ужасно большой интерес к моим книгам", - сказал Гидеон, разговаривая больше с самим собой, чем с Данцигом. "И я помню кое-что еще. Я также не планировал брать с собой в Сигонеллу какие-либо книги. Но он давил на меня - помнишь, Брюс?-он рассказал мне, какая у тебя прекрасная библиотека, и как тебе будет больно, если я ничего не возьму. И он удостоверился, что точно знал, какие книги я брал ..."

Он боялся смотреть на доктора Руфуса. Теперь он повернулся к нему. "...не так ли?" тихо спросил он.

Взгляд на канцлера иссушил воинственность Гидеона, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Доктор Руфус уставился на него, дрожа всем телом и надувая губы, как рыба на крючке у пирса. Он был похож на шпиона примерно так же, как Санта-Клаус. Сердце Гидеона потянулось к нему. Ему нравился доктор Руфус, действительно нравился. Он все еще это делал.

"Я думаю, нам троим следует немного поговорить наедине", - сказал агент без выражения. Он сделал резкое движение рукой в сторону доктора Руфуса, безмолвное "Вставай, ты". Лучше, чем слова, это подытожило внезапную, ужасную трансформацию роли, которая произошла с ректором Заморского колледжа Соединенных Штатов. Гидеону было грустно видеть, как он подчинился грубому жесту.

Они направились к маленькой отдельной комнате. Агент демонстративно ждал, пока доктор Руфус пройдет впереди него, даже небрежно подтолкнул неуклюжую фигуру с красным лицом.

Гидеон последовал за ней, его чувства были бурными и парадоксальными. Он, который только что публично осудил и унизил доктора Руфуса, сгорал от ярости из-за чрезмерного неуважения агента. И он, которого так подло предали, почему он должен чувствовать себя предателем?

"Так это были книги", - сказала Джанет, глядя из окна машины на темный, почти пустынный автобан.

"Да", - сказал Гидеон, - "оба раза. Они выбирали какого-нибудь мальчишку с широко раскрытыми глазами и говорили ему, что он служит своей стране, воруя что-то из компьютерного зала или диспетчерской и вставляя это в одну из моих книг. Патриотический акт. Очевидно, доктор Руфус был довольно убедительным репортером Times ".

"Да, конечно", сказал Джон, "с некоторыми вложенными деньгами на случай, если парень не был истинно голубым патриотом".

Джанет нахмурилась. "Но вы имеете в виду, что доктор Руфус сам прилетел в Сигонеллу и Торрехон, а затем улетел обратно?"

"Конечно, - сказал Джон, - здесь нет проблем".

Марти покачала головой. "Теперь подождите минутку, ребята. Гидеон, что заставило их думать, что ты не найдешь это, когда прочитаешь книгу?"

"Вот почему они должны были знать, какие именно книги были у меня с собой. Оба раза они помещали в них информацию в четверг вечером, после того, как у меня было последнее занятие, и они выбрали книгу, которая мне не понадобится для моего следующего курса, предполагая, что я не буду ее читать ".

Из ночи вынырнула машина, обогнала их и исчезла за считанные секунды, двигаясь со скоростью не менее ста миль в час. "Боже, эти немецкие водители", - сказал Джон.

"Я все еще этого не понимаю", - сказал Марти.

"Вейденрайх был со мной на курсах в Торрехоне. Мое следующее занятие в Измире посвящено распределению населения в верхнем палеолите, поэтому, естественно, от меня не ожидали, что я буду читать книгу о Homo erectus javanensis ".

"Естественно", - сказал Джон. "Любой дурак мог бы это увидеть. Ты меня удивляешь, Марти".

"Крысиная мелочь", - сказала она. "Как они могли быть уверены, что ты все равно не захочешь это прочитать?"

"Очевидно, они не могли", - сказала Джанет. "На самом деле, именно это и произошло на этот раз. Ты сохранил книгу, а они пришли за ней ".

"Боже, они это сделали", - сказал Гидеон со вздохом. Он был очень уставшим. Агент заставил его ждать в одиночестве, пока Дельво не прилетел на вертолете около 9:00 вечера. Последовали три часа вопросов и собирания кусочков воедино. Затем, в полночь, Гидеону предложили подвезти обратно в

Гейдельберг в вертолете с Дельво. Он отказался, не в силах смириться с перспективой иметь доктора Руфуса в качестве попутчика в наручниках, и отправился в обратный путь вместе с остальными незадолго до часа ночи. Некоторое время они возбужденно разговаривали, но затем, когда они направлялись из Франкфурта на юг, их настигла усталость, и они сидели, не произнося ни слова, в течение многих минут кряду.

Однажды Гидеон очнулся от дремоты, услышав, как Джон тихо спросил: "Дельво рассказал тебе, как ребята из NSD добрались сюда так быстро? Они следили за тобой?"

Рука Джанет, лежавшая в его собственной, дернулась; Гидеон знал, что она тоже спала. "Нет, - сказал он, - они не знали, где меня найти. Они следовали за Брюсом. Дельво подумал, что, возможно, он был их человеком ".

"Из-за книг. Да, - сказал Джон.

Гидеон нежно притянул голову Джанет к своему плечу и сел, чувствуя себя комфортно и в тепле, наблюдая за проплывающим мимо темным плоским пейзажем.

Чуть позже Джанет зашевелилась и села. "Подождите минутку", - сказала она. "Доктор Руфус предупреждал тебя, помнишь? И он попытался остановить их, и получил довольно хорошую затрещину по лицу. Было ли это актом?"

"Он сказал, что не знал, что там будет оружие, и он боялся, что мы пострадаем. Я верю ему, ты знаешь; но я думаю, Дельво думает, что это было просто притворство ".

Марти тихо заговорил: "Ради чего он это сделал, денег?"

Гидеон кивнул, затем понял, что она не могла видеть его в темноте. "Да, - сказал он, - так он говорит".

Примерно в 2:30 ночи, измученные голодом, они остановились у автоматизированной придорожной столовой AAFES, чтобы купить бутерброды и молоко. Первые укусы привели их в чувство, и они снова начали говорить.

"Ммм", - сказала Джанет, жуя свой сэндвич с яичным салатом с таким явным удовольствием, что Гидеон, который уже ел сэндвич с ростбифом, пошарил по карманам в поисках мелочи, чтобы купить еще один. "Ммм, вопрос", - сказала она. "Если доктор Руфус все равно проделал весь путь до Сигонеллы и Торрехона, почему он не поручил этим ребятам передать информацию непосредственно ему или самому отправиться на базу и передать ее ему там? Зачем привлекать посредника?"

Джон ответил за Гидеона. "Слишком большой риск. Ребята были любителями. Они бы нервничали, и бдительный охранник мог бы сказать, что что-то не так ". Он откусил огромный кусок своего сэндвича с пастрами и некоторое время с удовольствием жевал, пока снова не смог говорить. "А что касается того, что Руфус сам забрал это с базы" - Гидеон отметил, что опустил почетный титул; еще одно унижение, к которому доктору Руфусу придется привыкнуть - "зачем рисковать, когда старина Гид мог бы сделать это за него? В конце концов, всегда был шанс, что материал найдет охранник ".

"У кого-нибудь есть четвертак?" - Спросил Гидеон. Джанет дала ему один, и он пошел к автомату за бутербродом с яичным салатом. Он безуспешно потянул за пластиковую обертку, затем разорвал ее зубами. Внезапно в его голове всплыло воспоминание, и он задумчиво сидел с пластиковой оберткой во рту.

"Хочешь немного горчицы к этому?" Сказала Джанет. "Раскрывает вкус".

Он снял обертку. "Я просто думал о том, как доктор Руфус засыпал меня снегом. Когда я зашел к нему, и он спокойно ... и чертовски умно… сидел там, пока я уговаривал его позволить мне получить задание в Торрехоне. И все это время я играл прямо ему на руку ".

Некоторое время они молча ели и пили. Джон доел свой сэндвич с молоком и принес кофе для всех. Он сел с глубоким вздохом и посмотрел прямо на Гидеона.

"Хорошо, док, возложите это на меня. Думаю, теперь я смогу это выдержать ".

Гидеон непонимающе посмотрел на него.

"Марти, - сказал Джон, - ты спроси его. Я не могу заставить себя сделать это ".

"Йоуза, масса Джон", - сказал Марти. "Мы все умираем от желания узнать, как ты это сделал".

"Сделал что?" Гидеон сказал.

"Как ты узнал, что это был доктор Руфус, ты, индюк!" Сказала Джанет.

Гидеон рассмеялся. "О нет, ты не понимаешь. Каждый раз, когда я пытаюсь рассказать Джону о чудесах современного научного вывода, он спорит со мной."

"Нет, - сказал Джон, - я усвоил свой урок, док. Я обещаю, что ничего не скажу ".

Гидеон с нетерпением ждал этой сцены. Он не торопился, добавив в свой кофе немного порошкообразных сливок, попробовав их, а затем еще немного тщательно размешал.

"Я дам ему еще десять секунд. Затем я ударила его ", - сказала Джанет.

"Я расскажу тебе, но ты мне не поверишь", - сказал Гидеон, глядя на Джона.

"Я знал это, я знал это, - сказал Джон, - я уже сожалею, что спросил".

"Ты помнишь," - сказал Гидеон, "как доктор Руфус сидел там и рассказывал агенту о том, что произошло, и как он был поражен, и так далее?"

Все трое одновременно нетерпеливо кивнули.

"Каким удивленным он выглядел? Приподнятые брови, нахмуренный лоб, большие глаза, открытый рот, из которого вырывается дым?"

Они все снова одновременно кивнули, поощряя его продолжать. Это было похоже на выступление перед классом отличников.

"Ну, это классическое выражение удивления, все верно, за исключением трех вещей: его верхние веки были полностью подняты ..."

"Он был удивлен", - сказал Джон. "Когда ты удивлен, твои глаза широко открываются".

"Нет, и в этом моя точка зрения. Большинство людей думают, что удивление приводит к вытаращенным глазам. Это не так. Это поднимает ваши верхние веки только наполовину, вот так."

"По-моему, это выглядит как выпученный взгляд". сказал Джон.

Гидеон повернулся к Марти. "Разве я не слышал, как он сказал, что не собирается спорить?"

"Заткнись, Лау", - сказала она. Затем Гидеону: "Ты сказал, что было три вещи".

"Да. Номер два: боковые кончики его бровей были приподняты, как и следовало ожидать, но медиальные уголки - нет ".

"Я не понимаю. Продемонстрируйте, пожалуйста, профессор", - сказала Джанет.

"Я не могу. Большинство людей не могут добровольно приподнять медиальные уголки своих бровей. Это моя точка зрения ".

"Черт возьми, док", - взволнованно сказал Джон, его руки рубили воздух. Ты это говоришь уже второй раз. К чему ты клонишь?"

"Будет ли кто-нибудь любезен проконтролировать этого человека?" Гидеон сказал.

"Черт возьми, док ..."

Гидеон рассмеялся и похлопал Джона по руке. "Я хочу сказать, что сюрприз доктора Руфуса был сфабрикован. Он притворялся." Он отхлебнул остывающий кофе. "Он знал, что эти люди придут за мной, и он знал о книге. Следовательно, он был шпионом."

Джон с сомнением покачал головой. "Я не знаю..."

"Что такое третий пункт?" - спросила Джанет.

"Что выражение его лица было асимметричным; гораздо более выраженным с левой стороны".

"Я понимаю", Джанет. "Итак, вы предположили, что неврологические пути имеют подкорковое происхождение. Очень умно, если я сам так говорю. Как..."

"Ага", - сказала Марти. "Я схожу с ума. Кто-нибудь позволит нам, бедным смертным, поучаствовать в этом?"

Гидеон рассмеялся. "Есть два отдельных пути от мозга к лицевым мышцам, один для преднамеренных выражений, а другой для непроизвольных. И в результате у них получаются разные лица. Непроизвольные выражения обычно очень симметричны. Преднамеренные почти всегда более выражены с левой стороны."

"Док, - сказал Джон, - не сочтите за неуважение, но это ваша собственная небольшая теория, или для нее есть какое-то научное обоснование?"

"Это отличный вопрос… наконец-то. Существует множество доказательств. Дюшен провел некоторую предварительную работу над лицевыми мышцами в 1860-х годах, а Изард анализировал выражения лица в 1920-х годах в США, но основная работа выполняется Экманом из Калифорнийского университета и Фризеном. Экман даже разговаривал с ЦРУ - "

"Хорошо, хорошо, ты победил". Джон помолчал несколько мгновений. Затем он сказал: "Хорошо, я признаю это. Я впечатлен ".

Гидеон встал и потянулся. "И теперь, когда все без исключения были поражены подвигами научного обмана, почему бы нам не отправиться в путь и не вернуться домой?"

В темной машине Джон включил зажигание, затем выключил его и повернулся к Гидеону, положив руку на спинку сиденья.

"А вот и опровержение", - сказал Гидеон, ни к кому не обращаясь. "Я думал, это было слишком просто".

"Никаких опровержений, док. Мне просто пока не все ясно. Не имеет смысла, что русские пытались вас убить. Они получали свою информацию через тебя, верно? Так зачем им желать твоей смерти, а?"

"Да, а?" - сказал Марти.

Гидеон улыбнулся, хотя и знал, что никто не мог этого увидеть. "Принцип необходимости знать", - тихо сказал он. "Великий стандарт мира шпионажа. Просто оказывается, что русские такие же тупые, как и мы ".

Когда он замолчал на несколько мгновений, Джанет сказала: "Если это было объяснение, боюсь, я кое-что упустила".

"Ты знаешь, как вмешался NSD?" Гидеон сказал. "Как Разведка защищала меня, потому что я работал на них, но Четвертое бюро преследовало меня, потому что они думали, что я шпион?"

Послышался ропот согласия.

"Ну, то же самое - точно такая же чертова вещь - случилось с русскими. Их люди, занимающиеся шпионажем, знали, что я был их источником, но шпионаж и контрразведка не общаются друг с другом - совсем как мы - и, насколько это касалось контрразведки, я был опасен, оперативником НСД ".

"Которым ты и был", - сказал Джон.

"Которым я был". Он вздохнул. "Что, я уверен, и было. Я как сумасшедший охотился за источником из КГБ ... и это был я. И я повсюду искал тайник ... и он у меня был. ‘Один для книг", - сказал Дельво."

"Ха", - сказал Джон.

"Прыгающий Иосафат", - сказал Марти.

ДВАДЦАТЬ ДВА

На следующее утро Гидеон, погруженный в чтение "Интернэшнл Геральд трибюн", вздрогнул, когда пара рук мягко легла ему на плечи. "Джанет!" - сказал он. "Привет, присаживайся. Ты отлично выглядишь в желтом ".

Она отнесла его пустую чашку к кофейнику в задней части преподавательской и наполнила ее, а также одну для себя. Она не часто надевала летние платья, но сейчас было не по сезону тепло. Ее обнаженные руки были коричневыми, твердыми и очень гладкими.

Он улыбнулся ей, когда она вернулась и села.

"Это не улыбка, это плотоядный взгляд", - сказала она. "Я знаю хитрые взгляды, и это один из них".

"Эй, леди, могу я лизнуть вашу руку?" Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что у тебя чрезвычайно сексуальные руки?"

"Я больше не могу выносить комплименты", - сказала она. "Я все еще не привык к тому, что касается подвертельного, что бы это ни было".

"Отложение подкожной жировой ткани в вертелах. Ммм, это тоже неплохо ".

"Что с тобой? Ты не казался очень заинтересованным прошлой ночью. Ты заснул до того, как погас свет ".

"Я устал. Теперь я полностью проснулся ". Он протянул руку и погладил ее по руке.

Она накрыла его руку своей и сжала ее. Быстро оглядевшись вокруг, чтобы убедиться, что они одни, она наклонилась вперед и нежно поцеловала его.

Когда они отстранились, к его горлу внезапно подступил комок. "Ах, Джанет, боюсь, ты достала меня, а я не хотел, чтобы меня достали. Это будут долгие четыре дня в Измире без тебя ".

Ее глаза сияли, она улыбнулась ему. "Послушай, мне нужно рассказать тебе о собрании персонала".

"Оно было коротким, не так ли? Ты был там всего полчаса".

"Да, но произошли большие события. Во-первых, Эрик Боззини будет исполняющим обязанности канцлера, пока они не найдут замену ".

"Эрик?" Ты шутишь! Это нелепо".

"С ним все будет в порядке", - сказала Джанет. "Это еще не все. Во-первых, я собираюсь стать исполняющим обязанности директора по логистике. Я полагаю, что это исполняющий обязанности режиссера ".

Она казалась настолько довольной назначением, что он поздравил ее. "Это хорошая позиция для тебя?"

Она рассмеялась звенящим, раскатистым смехом, которого он раньше не слышал. Он надеялся, что услышит это еще много раз. "Кого волнует позиция?" она сказала. "Суть в том, что после того, как с русскими покончено и тревога снята, мы возвращаемся к нашему обычному графику. Разве это не здорово?"

"Наверное, да, - сказал он, - но я что-то упускаю?"

"Держу пари, что так и есть. Это означает, что директор по логистике должна покинуть свой офис и начать совершать выезды на места. И угадайте, какую базу не посещали два года?"

Он отхлебнул кофе, давая себе время определить, чувствует ли он себя счастливым или встревоженным. Он легко выбрал счастье. "Это был бы не Измир?" он сказал.

"Несомненно, так и было бы", - сказала она, а затем долго смотрела на него. "Это нормально?"

Ее руки были сжаты на столе. Он накрыл их своими, и она повернула ладони вверх, чтобы сжать его пальцы.

"Да, все в порядке", - сказал он с легким, болезненным комом в горле. "Думаю, я начинаю вроде как привыкать к тебе". Он сделал паузу. "Я когда-нибудь говорил тебе, какие у тебя красивые круглые глаза?"

Сердца мертвецов

Аарон Элкинс

“Хорошо, тогда объясните феномен Дрбала”, - потребовал Бруно Густафсон.

“Урна… Феномен Дрбала?” Гидеон сказал.

“Дело в том, ” сказал Бруно, его румяное лицо светилось от удовольствия научных дебатов, “ что если вы оставите старое лезвие бритвы в Большой камере пирамиды Хеопса, ориентированное точно с севера на юг, через двадцать четыре часа оно станет острым, как новенькое. Это известный факт, подтвержденный Drbal. Он мог бриться двести раз одним и тем же лезвием Gillette Blue ”.

“О, ” сказал Гидеон, “ этот Драбал”. Он отхлебнул виски с водой. “Что ж...”

Жена Бруно спасла его, по крайней мере, на данный момент. “Я думала, это пирамида Хуфу”, - как ни в чем не бывало сказала Беа Густафсон.

“Тот же парень”, - сказал Бруно. “Но дело в том, что это могла быть чья угодно пирамида. Дрбал сделал себе монетный двор, продавая маленькие картонные точилки для бритвенных лезвий в форме пирамидок. Чехословацкий патент номер 91304. Не спрашивай меня, почему я помню.”

“Очаровательно”, - сказал Руперт Армстронг Лемуан, сияя от своего белого вина. “Абсолютно очаровательно”.

На данный момент это был примерно тот уровень участия Руперта. Гидеон подумал, что это вполне объяснимое поведение вице-президента Вашингтонского университета по развитию в присутствии Беа и Бруно Густафсонов из Walla Walla, пары выпускников, чьи взносы в школу составили 150 000 долларов за каждый из последних двух лет. Гидеон также понял, почему Густафсонов за последние два дня угощали целой вереницей приемов, им выделили места в двенадцатом ряду на пятидесятиярдовой линии для субботнего матча с аншлагом между "Хаски" и "Аризоной", и теперь их угощали напитками и закусками в баре факультетского клуба, прежде чем проводить наверх на ужин.

Чего Гидеон не понимал, так это того, что он там делал. Он и Джули.

“Как ты думаешь, чем это объясняется?” - спросил очарованный Руперт. “Вибрации или что-то в этом роде?”‘ Академическое образование Руперта, долгое в области делового администрирования, было немного недостаточным в естественных науках.

“Что ж, это интересный вопрос”, - сказал Бруно. “Я думаю, что идея в том, что форма пирамиды похожа на, ну, на что-то вроде...”

“Резонатор”, - сказала Би. “Эта жареная моцарелла просто великолепна, ты так не думаешь, Джули?”

“Это, безусловно, так”, - сказала Джули, у которой до сих пор не было возможности сказать очень много.

“Резонатор, верно”, - сказал Бруно. “Для разных видов... ну, неизвестных частот из разных частей, эм, эм, космоса”. Казалось, он понял, что это было немного слабо. “Знаете ли вы, что если вы храните йогурт в картонной упаковке пирамидальной формы, он практически никогда не портится?” добавил он, чтобы усилить свой аргумент. “Известный факт. Так их продают во Франции. Я подумываю о том, чтобы протестировать это здесь. Йогурт Хеопса, что вы думаете? Я не понимаю, как он может промахнуться.”

Руперт одобрительно покачал головой взад-вперед, пока проглатывал полный рот крекера и паштета, “готовясь говорить.

Просто завораживающе, сказал себе Гидеон.

“Просто очаровательно”, - сказал Руперт. Он промокнул губы салфеткой для коктейлей. “Ну, если все готовы, предположим, мы поднимемся наверх на ужин?”

На ступеньках он и Гидеон замыкали шествие.

“Руперт, что я здесь делаю?”

“Тсс, они спрашивали конкретно о тебе”.

“Они, наверное, хотят, чтобы я одобрил йогурт Хеопса. Ты знаешь, я просто мог бы это сделать ”.

“Гидеон, не будь смешным, пожалуйста. Это заставляет меня нервничать ”.

“Но только если он согласится на мою цену”.

Пальцы Руперта умоляюще впились в его предплечье. “Гидеон, будь хорошим. Это не его вина, если он немного странный ”.

Бруно Густафсон, безусловно, был немного странным. Веселый, краснолицый и общительный, он был одним из тех бизнесменов, у которых не было никакого конкретного бизнеса. Он сколотил (и потерял) состояния на производстве пластмасс, металла и продуктов питания. По общему мнению, бывший приятель Спиро Агню, он был послом в Суринаме (или это был Сент-Китс?) в течение нескольких месяцев при администрации Никсона. Теперь он занимался коммерческой недвижимостью в восточном Вашингтоне, занимался молочным скотоводством и занимался малоизвестными исследованиями в области египтологии, или, скорее, на безумных окраинах египтологии.

Гидеон встречался с ним три или четыре раза, на том или ином университетском мероприятии, и каждый раз Бруно охотно засыпал его той или иной безумной теорией. В прошлый раз было высказано предположение, что пирамиды были построены как огромные защитные перегородки египетскими учеными-жрецами, которые открыли, как использовать энергию поясов Ван Аллена, транспортируя ее на землю по траекториям ионизированного лазерного луча. Небольшая ошибка в расчетах, как сказал ему Бруно, создала кратковременный переизбыток энергии, который сбил планету с ее оси в 3001 году до нашей эры., преждевременно прекращая эксперименты в этом направлении.

Несмотря на все это, или, возможно, из-за этого, Гидеону понравился Бруно. Ему нравились его энергия и дружелюбие, ему нравилась его щедрая филантропия, и ему нравился энтузиазм, с которым он атаковал египтологию, даже если он пошел прямиком по некоторым из ее более безумных путей.

Ему тоже нравилась Би Густафсон. Умная, дерзкая, миниатюрная женщина примерно того же возраста, что и Бруно, - шестидесяти или шестидесяти одного года, - она сама сколотила состояние в качестве инвестиционного менеджера и, очевидно, была равным партнером, или, может быть, чуть больше, чем равным партнером, в текущей финансовой деятельности Густафсонов. Из них получилась хорошая команда: один - провидец, мечтатель, человек с большими, но расплывчатыми идеями; другой - трезвоглазый, трезвомыслящий реалист, который твердо стоял на ногах и обеспечивал положительный денежный поток.

Оказавшись наверху, Руперт провел Бруно и Би к столику у большого окна и предложил им сесть лицом на восток, любуясь захватывающим видом на озеро Вашингтон с плавающим - а иногда и опускающимся - мостом Эвергрин Пойнт на переднем плане, а чуть дальше - выступающей зубчатой стеной Каскадов, поблескивающей под ранним слоем снега.

Декорации не были потрачены впустую на Бруно. “Неплохой вид”, - сказал он одобрительно. “Прямо над стадионом Хаски”.

Но как только они сели, он вернулся к своей теме, обращаясь ко всем. “Знаете ли вы, что в 1799 году Наполеон попросил своих людей оставить его одного внутри Великой пирамиды на несколько минут, точно так же, как это сделал Александр Македонский, когда-бы это ни было. И когда он вышел, он был бледен, как привидение. Когда они спросили его об этом, все, что он сделал, это покачал головой и сказал им, что никогда больше не хотел говорить об этом. Никто никогда не был в состоянии объяснить это ”.

“Если бы это пахло так, как пахло, когда я был там”, - сказал Гидеон, - “Я думаю, я мог бы это объяснить”.

Человек поменьше мог бы обидеться, но Бруно просто рассмеялся своим счастливым смехом. “Хорошо, но там есть какая-то энергия. Объясни мне, почему, если ты завернешь бутылку вина во влажную газету и встанешь на самую вершину пирамиды, и поднимешь ее над головой, и условия будут подходящими, искры вылетят из...

“Милый, ” сказала Би, “ дай бедняге немного отдохнуть. Давай сходим за едой, а потом сделаем твою подачу ”.

Это был средиземноморский фуршет в факультетском клубе. Джули и Гидеон оказались лицом к лицу за салатной частью фуршетного стола, над тарелками с хумусом, холодными фаршированными виноградными листьями и салатом из сыра фета и помидоров.

“Не то чтобы я плохо провожу время, ” сказала Джули, “ но ты уже понял, о чем идет речь?”

Гидеон покачал головой. Они задавались вопросом с тех пор, как Руперт позвонил, чтобы пригласить их на ужин. Гидеон преподавал в филиале университета в Порт-Анджелесе, в шестидесяти милях и получасе езды на пароме от главного кампуса в Сиэтле, и обычно приезжал в город не чаще, чем раз в две-три недели. Джули, старший рейнджер в штаб-квартире Олимпийского национального парка в Порт-Анджелесе, заходила еще реже. Прошло шесть месяцев с тех пор, как они в последний раз ужинали в факультетском клубе. И никогда раньше они не получали приглашения от Руперта Лемойна.

Но это было больше похоже на вызов, чем на приглашение, и Руперт был тверд в отношении присутствия Джули также. “Густафсоны хотели бы, чтобы она тоже была там”, - это все, что он мог или хотел сказать.

“Какой бы ни была его подача, тебе лучше сказать ”да", - сказала ему Джули, добавляя йогуртовую заправку в свой салат, “ или бедный Руперт может распасться прямо у нас на глазах”.

“Ну, ты знаешь, у него тяжелая работа”, - мягко сказал Гидеон.

Вернувшись за стол, Руперт передал карту вин Бруно, который оказался необычайно осведомленным. Для основного блюда была выбрана бутылка Сент-Эмильона и еще одна бутылка орегонского пино Гри, официантку в черном галстуке отправили восвояси, и дело было сделано.

“Держу пари, вы пытались выяснить, почему мы попросили Руперта взять вас двоих с собой сегодня”, - сказал Бруно.

“Вовсе нет”, - сказал Гидеон. “Приятно быть приглашенным”.

“Что ж, у нас есть предложение. Руперт, ты тоже послушай.”

Руперт прислушался.

“Что мы имеем в виду, Гидеон - почему бы тебе не объяснить это, дорогой?”

“Конечно”, - сказала Би. “Мы бы хотели, чтобы вы ...”

“Мы являемся Фондом Horizon”, - сказал Бруно. “Я в совете директоров, ты знаешь”.

“Мы бы хотели, чтобы ты, - снова сказала Би, - стал частью проекта...”

“Это было на стадии планирования больше года”, - сказал Бруно.

“Милая, ” пропела Би, “ если ты хочешь объяснить это, давай прямо сейчас”.

“Нет, нет, ты продолжай”.

“Тогда все в порядке”. Она подождала мгновение, чтобы понять, имел ли он это в виду, затем продолжила. “Фонд собирается снять документальный фильм ...”

“Тебе это понравится”, - вмешался Бруно, затем откинулся на спинку стула под силой хмурого взгляда Би и позволил ей закончить.

Гидеону это не понравилось.

Фонд "Горизонт" был некоммерческой организацией, базирующейся в Филадельфии, которая финансировала археологические проекты по всему миру, в том числе работы знаменитого дома "Горизонт" в Луксоре. Когда совет директоров фонда пришел к выводу, что фонд Horizon House нуждается в пополнении после тридцати лет инфляции, Бруно выступил с идеей рекламного и образовательного видеоролика об их деятельности. Более того, он и Би вызвались подписаться под этим. Густафсоны, которые в любом случае ежегодно посещают Египет, отправятся туда в конце ноября - через шесть недель - чтобы сопровождать съемочную группу документальных фильмов, которая снимет фильм "Возвращение истории: история дома горизонта".

Пока все хорошо. Но чего они просили сейчас - “подачи” - так это чтобы Гидеон пришел в качестве одного из рассказчиков; своего рода цветной человек, по словам Беа, который предоставил бы общую информацию о Древнем Египте и его жителях, чтобы сбалансировать более сухие, специализированные презентации сотрудников Horizon. Взамен и при условии, что он откажется от личного вознаграждения, они были бы рады сделать символическое пожертвование в размере 25 000 долларов, предназначенное для отдела антропологии. Сверх их ежегодного взноса, естественно.

“Что ж, это чрезвычайно щедро”, - пробормотал Руперт. “Гидеон, в таком случае,” сказал он лукаво, “я думаю, мы могли бы, в конце концов, найти способ достать тебе рентгеновский аппарат Гренца, о котором ты просил. Ты мог бы найти все те инородные частицы, за которыми ты всегда охотишься. Что ты скажешь?”

“Я так не думаю”, - неохотно сказал Гидеон.

Даже Джули выглядела удивленной.

Что ж, он был польщен, объяснил Гидеон, но его областью была эволюция плейстоцена, а не египтология; его единственным практическим опытом в последней была трехнедельная поездка в Египет, в течение которой он помогал измерять и анализировать коллекцию скелетов времен Двенадцатой династии. Он провел почти все это время в темном подвале Каирского музея, сбежав только на последней неделе в головокружительный тур на автобусе Volkswagen по Верхнему Египту, надеясь добраться до Луксора, но добрался только до Абидоса. Он останавливался у всех обязательных памятников - пирамид, Мемфиса, Саккары, Бени Хассана - иногда у трех за день, и к тому времени, когда он, пошатываясь, выходил из последнего, все они начинали казаться ему одинаковыми. Теперь, шесть лет спустя, они были не более чем размытым пятном.

Кроме этого, единственное, что он сделал в египтологии, это провел пару занятий по ней, пока обычный профессор был в творческом отпуске, но поскольку ему не нужно было им говорить, это вряд ли делало его экспертом, и, кроме того, это было много лет назад. Встать перед камерой и говорить о египтологии заставило бы его почувствовать себя мошенником, сказал он, и к тому же незваным гостем. Почему бы не обратиться к признанному эксперту в этой области?

“Я скажу тебе почему”, - сказал Бруно, - “во-первых, потому что не так много признанных экспертов, как ты думаешь, и, во-вторых, мы снимаем фильм не для профессиональных антропологов, мы делаем это для бизнесменов, которые, возможно, захотят выложить несколько долларов, и для старшеклассников, которые, возможно, захотят кое-чему научиться, поэтому нам не нужна какая-то модная научная галиматья. Что нам нужно, так это кто-то представительный, кто-то, кто может говорить перед камерой на понятном языке ”.

“Да, но...”

“Послушай, также не повредит, что ты Гидеон Оливер, детектив-Скелет. Это привлечет внимание людей. Сколько египтологов - знаменитостей?”

Упоминание прозвища, которое прилипло к нему, как ракушка, с момента его первого обнародованного судебного дела, было не лучшим способом расположить к себе Гидеона. Он хмуро уставился в свою тарелку. “Я не...”

“Я не думаю, что вам следует отвергать это слишком поспешно”, - вмешался Руперт.

“Как бы то ни было, “ сказала Би, - это была идея Эйба Голдстейна”.

Гидеон резко поднял взгляд от кусков шашлыка, которые он размазывал вилкой. “В чем была идея Эйба?”

“Что ты сделаешь часть повествования. Тогда он все еще был председателем правления, и как только возникла эта тема, он сказал, что ты идеально подходишь для этого. Верно, дорогая?”

“Абсолютно верно”, - согласился Бруно.

Впервые сопротивление Гидеона ослабло. Абрахам Ирвинг Голдштейн, тогда уже почти вышедший на пенсию, был его профессором в аспирантуре, его наставником, фигурой отца (или дедушки) и, наконец, его другом. Его смерть от почечной инфекции четыре месяца назад, в возрасте восьмидесяти одного года, оставила в жизни Гидеона, да и Джули тоже, пустоту, которую никто другой никогда не смог бы заполнить.

И повествование в фильме было именно тем, что Эйб придумал бы для него; что-то, что заставило бы его оторвать нос от пыльных переулков систематики гоминидов плейстоцена. Эйб никогда не переставал ворчать на Гидеона - мягко, конечно - по поводу того, что он проводит слишком много времени в библиотечных стеллажах и лабораториях по изучению скелетов и слишком мало среди людей, у которых еще сохранилось немного плоти на костях.

“Эйб действительно хотел, чтобы я это сделал?” - тихо сказал он.

При этом признаке колебания они решили: проект займет всего две недели. Его работа была бы нетребовательной. Никто не ожидал подготовленных презентаций, они просто хотели, чтобы он отвечал на вопросы интервьюера в непринужденной, разговорной манере; редактирование после факта сгладило бы все. Было сомнительно, что он будет нужен больше, чем на час или два в день, так что у него будет достаточно времени для осмотра достопримечательностей и отдыха.

Кроме того, еще один хороший, старый друг Гидеона тоже собирался быть вовлеченным. Поскольку Фил Бояджян все равно должен был быть в Египте, изучая одну из своих книг о путешествиях, они уговорили его поехать с нами, чтобы заняться логистикой, что гарантировало спокойное плавание и хорошую компанию.

“Ну...” - сказал Гидеон.

И, давайте посмотрим, не забыли ли они упомянуть, что частью этого будет неспешный недельный круиз вверх по Нилу, чтобы можно было снимать сцены в эль-Амарне, Дендере и других чудесах Древнего Египта? Фил уже приготовил одно из шикарных речных судов по Нилу для их эксклюзивного использования.

Гидеон рассмеялся. “Вы уверены, что мы говорим об одном и том же Филе Бояджяне? Редактор Египта по дешевке? Я знаю этого парня. Он точно не верит в шикарность ”.

“Послушай, ” сказала Би, - когда я еду в Египет, я становлюсь шикарной, и всем, кто едет со мной, просто лучше привыкнуть к этому”.

“Ну...” - сказал Гидеон.

И, о да, добавила Би, на круизном лайнере было более чем достаточно места для двоих, да и в Horizon House тоже. Они были бы рады, если бы Джули тоже смогла прийти, предполагая, что она сможет сбежать.

Было бы это, спросила она неискренне, чем-то таким, что могло бы им понравиться?

Естественно, это все запечатало. Джули и Гидеону не нужно было даже смотреть друг на друга, чтобы решить, понравятся ли им две зимние недели на Ниле и вокруг него. Это было лучше, чем если бы он шел один, это было точно. Он выдвинул несколько бледных возражений для проформы - во-первых, расписание его занятий придется скорректировать, - но Руперт беззаботно отмахнулся от них; вообще никаких проблем, об этих вещах можно позаботиться, предоставьте это ему, не беспокойтесь.

Когда Джули сказала, что, по ее мнению, изменение графика ее отпуска тоже не создаст никаких трудностей, вопрос был улажен, и несколько минут спустя они поднимали бокалы с Пино Гри за предстоящую экспедицию.

“Выпьем за отличный документальный фильм”, - сказала Джули.

“Выпьем за новый рентгеновский аппарат Grenz для антропологии”, - сказал Руперт.

Бруно рассмеялся. “Выпьем за пару недель веселья на солнце, давайте не будем забывать эту часть”.

“Аминь этому”, - сказала Би. “Выпьем за то, чтобы все мы через несколько месяцев сидели вместе за другим столом, потягивали вино и смотрели, как солнце садится за Нил”.

“Я выпью за это”, - сказал Гидеон с улыбкой. Но его чувства были смешанными. Выпьем за шесть недель зубрежки по Древнему Египту, подумал он.

Глава вторая

Клиффорд Хэддон остановился на середине предложения, поставил свой стакан скотча на приставной столик и встал, чтобы закрыть за собой окна. Даже когда они были закрыты, грохот сводил с ума. Восемнадцать лет в Египте, а ему еще предстояло привыкнуть к непрекращающемуся шуму. Когда он только начинал в Horizon House, ночи были почти терпимыми, но с тех пор, как какой-то вундеркинд в области связей с общественностью придумал эти неописуемые светозвуковые шоу в Карнаке и Луксорском храме - одно в трех четвертях мили к северу от Horizon House, другое в трех четвертях мили к югу - шум на набережной Корниш был нескончаемым с утра до полуночи. Если бы вы спросили его, движение в Луксоре было таким же оглушительным, как и в Каире, и с каждым разом становилось все хуже.

Он фыркнул. Египетский взгляд на автомобильные клаксоны, столь же удобно фаталистический, как египетский взгляд на все остальное, заключался в том, что они предназначены для использования, иначе зачем они? И они использовали их, с удвоенной силой. Никаких вежливых перекусов на улицах Луксора, Каира или Александрии. Шесть бесконечных, мучительных секунд - таково было среднее время, за которое проревел каждый отдельный сигнал; он знал, потому что потратил время, чтобы установить это эмпирически. Они трубили в свои драгоценные клаксоны под любым предлогом: чтобы выпустить пар, выразить приподнятое настроение, произвести впечатление на других водителей, запугать пешеходов, достаточно глупых или отчаявшихся, чтобы попытаться перебраться с одного бордюра на другой, и, он не сомневался, удовлетворить всеобщее желание добавить свои два цента к общему столпотворению, чтобы Аллах не заметил их присутствия.

Он вернулся к своему креслу и сел на прежнее место. “Вы когда-нибудь думали”, - размышлял он, обращаясь к трем людям, сидящим в креслах у потухшего камина в строгом, отдаленно баронском зале, известном как галерея, “какой замечательной страной был бы Египет ...”

“...если бы не египтяне”, - сказала одна из них, светловолосая женщина тридцати пяти лет с одной голой ногой, перекинутой через подлокотник ее кресла.

Хэддон нахмурился, слишком поздно вспомнив, что Тиффани Барофф была рядом с ним несколько дней назад, когда он произнес эту остроту, показывая группе приезжих австрийских ученых окрестности.

“Вот именно”, - ворчливо сказал он, возвращаясь на свое место, отводя взгляд от вульгарно болтающейся ноги, на колене которой он заметил одну из пластиковых полосок от Дональда Дака, которыми она прикрывала свои частые ссадины. Когда археологи начали выглядеть как надгробия-переростки?

И Тиффани, это было имя для археолога? Она сама предпочитала Ти Джея, но, по его мнению, это было еще более нелепо. Ее звали Тиффани, такой, какой она была, и, насколько он был обеспокоен, они оба придерживались этого имени.

Не то чтобы она была похожа на Тиффани. Теперь, Хельга, это подошло бы ей или Эдвине. Ширококостная, с узловатыми коленями, дерзкая и безжалостно, раздражающе здоровая, она любила мешковатые коричневые шорты, мешковатые мужские рабочие рубашки (которые носили с распущенными фалдами) и высокие кроссовки поразительно пневматического вида. В целом, она больше походила на нападающего женской команды по хоккею на траве, чем на руководителя полевых работ одного из старейших в мире египтологических институтов. И не только руководитель полевых работ, но и его главный помощник. И не только это, но и вероятный наследник директорства, когда он сам был вынужден уйти в отставку в следующем году по достижении семидесяти.

Только через его мертвое тело. Ни один полевой археолог, который не мог бы отличить демотический шрифт от ненормального иератического, не собирался управлять Horizon House, если бы ему было что сказать по этому поводу. Конечно, не та, которую зовут Тиффани, с нашивками Дональда Дака на коленях.

“Может, перейдем к делу?” он сказал. Он погладил свою жесткую серебристую бороду. “Похоже, нам придется скорректировать наше расписание на следующие несколько дней”.

Загорелая нога Тиффани перестала раскачиваться. Она настороженно наблюдала за ним. Справа от нее у Арло Гербера, главы отдела эпиграфики, был смутно встревоженный взгляд, но было ли в этом действительно что-то экстраординарное? По другую сторону от Тиффани Джерри Барофф, библиотекарь и регистратор (и муж Тиффани, которого следует очень пожалеть), попыхивал трубкой и тоже выглядел так, как выглядел всегда, то есть в другом месте.

“Как вы знаете, - продолжал доктор Хэддон, - мы, бедные ученые, находимся во власти нашего старого друга Форреста Фримена, Орсона Уэллса из cinema archeologique, который уже несколько дней обременяет нашу обычно простую и непритязательную жизнь в связи со съемками явно ненужного, удручающе трудоемкого и необычайно дорогого документального фильма - не то чтобы связанные с этим расходы беспокоили его спонсоров, уважаемых Беатрис и Бруно, находящихся среди нас в настоящее время из-за их ежегодное возложение рук и императорское...”

Он сделал паузу. “Да, Арло?”

“На самом деле, они не снимают фильм. Это видеокассета ”.

“О, да? Как интересно.”

“Я только имел в виду, что это не так дорого, как снимать фильм”.

“Спасибо тебе. Пожалуйста, обратите внимание, что рекорд был установлен ”.

Под нелепыми усиками Арло его рот дрогнул и сжался. Он осмотрел свои довольно грязные ногти. Доктор Хэддон распознал слишком знакомые признаки негодования и оскорбленного достоинства. Человек с утонченной чувствительностью, Арло Гербер.

“Могу я теперь продолжить?” - сказал доктор Хэддон. “Сегодня днем я встречался с Форрестом на некоторое время, чтобы обсудить изменения в нашем расписании. Похоже, у них возник конфликт с визовыми службами, и они должны сократить свое пребывание у нас на несколько дней. Вы легко можете представить, как я был безутешен этими новостями.

“Итак: наше первоначальное расписание предусматривало еще два дня здесь, в Horizon House, за которыми должен был последовать перелет в эль-Амарну, откуда мы должны были отправиться в роскошный недельный круиз обратно вверх по Нилу в Луксор - круиз по Нилу, да помогут нам небеса!- останавливаемся в самых разных местах, вспоминая многочисленные триумфы Horizon House прошлых лет. Затем мы должны были завершить еще пятью днями съемок - прошу прощения, Арло, видеосъемки - в Horizon House и вокруг него ”.‘

Он нахмурился на Тиффани, чья нога снова начала свои нетерпеливые и обвиняющие колебания. Какой неизменно раздражающей женщиной она была. На самом деле, не то чтобы он не знал прекрасно, что он повторяет то, что они уже слышали. Но с этой группой нельзя было повторять что-то слишком много раз. Повторяй это достаточно часто, и все стало возможным. Тиффани могла бы на самом деле перестать спорить, Арло мог бы сказать что-нибудь уместное, и Джерри мог бы даже быть пойман в редкий момент, когда он непреднамеренно обращал внимание на то, что происходило вокруг него.

Что-то из этого маловероятно, но нужно было попытаться.

“И теперь что-то изменится?” - Спросил Джерри.

Ну, вот ты где был.

“Да, Джерри. Чтобы соответствовать новым временным ограничениям, Эль-Амарна была исключена из расписания. Вместо этого мы начнем круиз в Абидосе, сэкономив несколько дней. И наш отъезд из Horizon House теперь состоится послезавтра, через день после того, как к нам присоединится Гидеон Оливер, этот хорошо известный образец научного приличия и сдержанности. Это исключит один день здесь, в Horizon House, и еще один день будет сокращен после того, как мы вернемся. Естественно, некоторые виды деятельности придется сократить или исключить. Во-первых, Джерри, они, очевидно, больше не могут проводить все утро в библиотеке. Я надеюсь, двух часов будет достаточно ”.

Плечи Джерри приподнялись в неопределенном, но согласном пожатии. “Конечно, я так думаю. Я даже не знаю, что я могу им сказать такого, что займет два часа ”.

“Очень хорошо. А Арло? Три часа в твоей секции?”

Арло отстраненно кивнул, как будто эти подробности были ниже его достоинства. Этот человек был все еще уязвлен. “Очень хорошо, если это все, чего можно избежать”.

“Очень хорошо. И я боюсь, что нам лучше полностью исключить посещение WV-29, поскольку ...

“О, сейчас, подожди минутку ...” Нога Тиффани была неуклюже перекинута через подлокотник кресла. Ее грязная кроссовка десятого размера прокатилась по низкому столику перед ней, выбив трубку Джерри из пепельницы и заставив его резко сесть, насторожившись, хотя бы на мгновение.

Тиффани наклонилась вперед, мрачно глядя на Хэддона. “Я в это не верю”.

Каким бы чрезмерным это ни было, такой ответ его не удивил. WV-29 было археологическим сокращением для Западной долины 29, двадцать девятого места, расположенного в засушливом, мрачном, малопосещаемом боковом каньоне Долины Царей сразу за Нилом. Это также был любимый проект Тиффани, сейчас идет пятый сезон раскопок, и она лелеяла надежду показать его потомкам.

“Поверьте мне, моя дорогая, ” сказал доктор Хэддон, - я огорчен этим больше, чем вы. Но подумайте о затраченном времени. Паром через реку, фургон на дне долины, пятидесятифутовый подъем по склону со всем этим оборудованием для съемки - Форрест чувствовал ...

“Черт возьми, Форрест не имеет к этому никакого отношения”, - сказала Тиффани. “Это ты. Тебе просто наплевать, включен сайт или нет ”.

Доктор Хэддон подумал было налить себе еще немного скотча, но передумал, несмотря на провокацию. По печальному опыту он знал, что более трех пальцев в сочетании с таблетками, которые он сейчас принимал для борьбы с различными проявлениями старости, сделают его утром жалким человеком.

С некоторым усилием он выдавил из себя добрую улыбку для нее. “Не так, моя дорогая. Дело в том, что я сильно поспорил с Форрестом, предложив, чтобы Horizon House был единственным местом съемок документального фильма, тем самым полностью исключив время прохождения. К сожалению, властный Форрест применил свои договорные ...”

“Ты сокращаешь время, которое они собираются потратить на твою среднеегипетскую парадигму порождающей грамматики?”

“Во-первых, это, ” сказал он решительно, “ никогда не планировалось занимать больше двух часов”.

“Значит, они получают два часа синтаксического анализа, на который всем было наплевать с 1932 года, ” выпалила Тиффани, “ но вы не собираетесь подпускать их к нашим единственным работающим раскопкам?”

Теперь он был раздражен. “Раскопки чего?” - раздраженно спросил он. “Скажи нам, что там можно увидеть наверху? Что это за удивительный WV-29, который потребляет так много наших ресурсов? Давно потерянная королевская гробница королевы Тии? Самого Эхнатона?” Черт бы все побрал, она ушла и заставила его потерять самообладание.

“Нет”, - сказала она, и на ее лице появилась раздражающая гримаса, которая предвещала одну из ее маленьких лекций. “Это не что-то давно утраченное королевское. Это была обычная рабочая деревня, в которой не было абсолютно ничего, представляющего королевский интерес. Просто обычные, заурядные люди, о которых не стоит беспокоиться ”.

Он еще раз взглянул на бутылку скотча: Teacher's Highland Cream, купленный по грабительской цене, но вполне оправдывающий себя по сравнению с варварскими египетскими духами. Возможно, при сложившихся обстоятельствах он мог бы позволить себе еще самую малость. Он налил, отхлебнул и почувствовал себя лучше.

“Моя дорогая Тиффани, я вполне осознаю...”

“Цель современных египтологических исследований”, - продолжила она автоматически - и почему бы этому не быть автоматическим, учитывая регулярность, с которой она произносила эту утомительную и дезинформированную речь?- “это не для того, чтобы обнаружить больше королевских захоронений, больше королевских стел, это для реконструкции более широкого ...”

“ - более широкие социальные и культурные институты Древнего Египта”, - уточнил доктор Хэддон. Око за око.

“... и...” Тиффани на мгновение запнулась, но только на мгновение. “Да, это верно, но до тех пор, пока мы продолжаем уделять больше внимания интерпретации, и переинтерпретации, и ре-ре-интерпретации чертовых объектов, которые выходят из-под земли, чем реальным знаниям, которые приходят в результате тщательных стратиграфических раскопок ...”

“Да, да, Тиффани, я знаю, но время нужно было где-то найти. Форрест полностью согласен с этим решением, и я действительно не вижу, чего от меня можно ожидать в связи с этим ”.

По-видимому, она тоже. Она сделала отвращающий жест рукой и скрестила руки на груди. “К черту все это”, - пробормотала она и затихла, побежденная.

Доктор Хэддон прочистил горло. “Теперь, если ни у кого больше нет возражений, я хотел бы обсудить несколько связанных с этим вопросов, чтобы убедиться, что не возникло недоразумений”. Он сделал паузу. “Есть какие-нибудь возражения?”

Джерри Барофф опустил подбородок и провел тыльной стороной ладони по рту, чтобы скрыть зевок. Тиффани угрюмо уставилась в пол, без сомнения, обдумывая опровержения и контрпредложения, которые она хотела бы сделать. Арло Гербер, похожий на черепаху и непрозрачный, производил убедительное впечатление человека, уделяющего свое внимание какому-то неприятному процессу пищеварения. То ли из-за злого умысла, то ли из-за врожденного недостатка, аудитория доктора Хэддона, казалось, погрузилась в непроницаемость.

Внезапно у доктора Хэддона случился один из его все более частых сердечных приступов. Мысль о завершении его долгой карьеры - его, который работал бок о бок с Олдредом и Джеймсом, - с этой жалкой командой, которая была его товарищами в стремлении к знаниям, тяжелым грузом легла на его стареющие плечи. Просто посмотри на них. Что происходило в этих закрытых и жестоких умах?

Было ли что-нибудь?

Глава третья

Как такие люди, как Клиффорд Хэддон, стали такими, спросил себя Арло Гербер, пока Хэддон болтал без умолку. Так полны собой, так влюблены в собственные голоса, так уверены, что любое замечание, слетевшее с их губ, попадало в уши, жаждущие уловить каждую блестящую фразу. Хэддон не беседовал, он произносил речи, потакающие своим желаниям и извилистые, густо пересыпанные ранее отработанными жемчужинами остроумия. Комментарии и вопросы были отброшены как множество досадных препятствий на пути великого повествования.

Действительно ли он работал под началом этого человека уже пять лет? Это казалось невозможным; пять лет неблагодарного производства, пять лет бесконечного напыщенного поведения Хэддона и мелочного деспотизма. С другой стороны, это были также пять лет вечеров, которые, к счастью, принадлежали только ему, пять лет, в течение которых его интерес к ювелирным изделиям Восемнадцатой династии, поначалу авантюрный, расцвел так радостно и неожиданно. Сначала была краткая, неуверенная заметка о его наблюдениях, опубликованная в "Журнале египетской археологии", затем две статьи, когда его уверенность возросла, и, наконец, контракт с издательством Университета Висконсина на выпуск всеобъемлющей монографии, дополненной его собственными цветными фотографиями.

Этот славный день наступил два года назад, и к настоящему времени оформление личных украшений времен Эхнатона было на пути к завершению, фотографии почти закончены, текст написан более чем наполовину. Если повезет и проявит настойчивость, еще год сделает это. Он не сомневался, что это послужит началом его карьеры, что это выведет его из этой выжженной и отсталой страны, из-под власти Хэддона и приведет к респектабельному академическому посту в Соединенных Штатах. В какое-нибудь цивилизованное место, с мягким, влажным летом и небольшим количеством снега зимой; в какое-нибудь место с облаками. Вирджиния или Мэриленд звучали неплохо.

Но насколько неудачной была эта новость об изменении расписания. До Арло доходили слухи о каких-то интересных драгоценностях в шкафах музея эль-Амарны, и он надеялся использовать этот визит как способ осмотреть их самому, но теперь “... в этом я полагаюсь на тебя, Арло”, - ни с того ни с сего сказал Хэддон.

Арло выпрямился, пытаясь что-то сказать. При всех незначительных недостатках Хэддона, пожилой мужчина все еще обладал способностью завязывать свой язык узлами.

“Я прошу у вас прощения… Я не был...”

Хэддон говорил с преувеличенным терпением. “Я полагаюсь на тебя, Арло, в том, что ты проследишь за тем, чтобы видеопродукция Форреста Фримена не привела к созданию искаженной, типично сенсационной программы, в которой подлинные достижения Horizon House тривиализируются или упрощаются в соответствии с телевизионным менталитетом. Как опытный фотограф, вы в состоянии тесно сотрудничать с ними в ежедневном редактировании ...”

“Но я ничего не знаю о создании документального фильма. Я ничего не знаю о видео. Это совершенно другая область, такая же разная, как... как...

“Тем не менее, я завишу от тебя. Мы все зависим от тебя, Арло ”.

“Но-но даже если бы я что-то знал об этом, как, черт возьми, я мог сказать им, что делать? У меня нет никаких полномочий...”

“Власть?” Хэддон схватил слово из воздуха, как лягушка может схватить жука. “Под чем ты подразумеваешь способность добиваться согласия?”

“Что ж...”

“Ну, теперь, Арло”, - сказал Хэддон, и педантичный, глянцево-добродушный подтекст был безошибочен. Сет-часть была на подходе. “Мне кажется, - сказал он, поудобнее скрещивая ноги, - что, по сути, существует четыре типа власти ...” Арло мрачно опустился на свой стул.

“... четыре типа власти. Во-первых, это авторитет компетентности, при котором сила человека влиять на других проистекает из его знаний и способностей. Во-вторых, существует авторитет уверенности, достигаемый только тогда, когда человек завоевал доверие своих товарищей. В-третьих, существует авторитет характера, построенный на силе чьей-либо личной целостности. И четвертое... ” губы Хэддона скривились, его голос пренебрежительно понизился. “- существует авторитет должности, который не имеет ничего общего с достижениями или опытом, но проистекает исключительно из привилегий титула и должности и вызывает - в лучшем случае - простую покорность. Кхм.”

Каким абсолютным болваном был Хэддон, подумал Джерри Барофф; без злобы, но с чем-то близким к восхищению. Это было потрясающе, старик просто никогда тебя не подводил. Каждый раз, когда вы думали, что он на самом деле собирается сказать что-то другое - что-то оригинальное, например, или что-то приятное о ком-то другом, или что-то отзывчивое или даже полезное, - он умудрялся выдать очередную порцию того же старого дерьма. Арло, бедняга, слушал лекцию номер 94, которую Хэддон обычно приберегал для любого сотрудника, достаточно тупого , чтобы упомянуть в его присутствии, что у него возникли проблемы с тем, чтобы уговорить власти Египта согласиться на то или иное.

И старый хрыч был в отличной форме, особенно учитывая, что он был пьян в стельку или был на пути к этому. Теперь осталась только развязка, та часть, где он резко наклонился вперед и сказал: “Теперь скажи мне, молодой человек, какого именно типа авторитета тебе не хватает?”

Хэддон резко наклонился вперед, глядя на съежившегося Арло. “Теперь, предположим, вы скажете мне, - сказал он с дрожащей бородой, “ какого именно вида авторитета вам не хватает?”

Для человека, который гордился тем, что терпимо и отстраненно наблюдал за причудами других, не позволяя людям действовать ему на нервы, Джерри был готов признать, что встретил достойного соперника в лице Клиффорда Хэддона. Обычно Хэддон, который даже не притворялся, что проявляет какой-либо интерес к сфере деятельности Джерри по управлению библиотеками и коллекциями, позволял ему идти своей дорогой с миром, но за последние несколько дней он виделся с директором чаще, чем за большинство месяцев, и у него начало проясняться, почему Тиффани, которой приходилось иметь с ним дело каждый день, примерно три вечера в неделю требовался массаж шеи, и у нее было такое выражение лица, когда упоминалось его имя. Тем не менее, если вы правильно посмотрели на это, вы должны были признать, что парень был забавным. Иногда тебе просто нужно было громко рассмеяться. Что, сам того не желая, он и сделал.

Хэддон повернулся и кисло посмотрел на него. “Тебя что-то забавляет?”

Джерри извиняющимся жестом поднял руки, в одной из которых была трубка. “Извините, доктор Хэддон, без обид. Кое-что просто показалось мне забавным ”. Он дружелюбно пожал плечами, улыбнулся Хэддону и сунул трубку обратно в рот.

Реплика доктора Хэддона была прервана появлением в арочном дверном проеме жилистого темнокожего мужчины в тюрбане и длинной, свободной, заляпанной грязью галабии, который, казалось, находился в состоянии легкого, приятного возбуждения. Это само по себе было экстраординарным событием. Одним из правил доктора Хэддона было то, что посторонним работникам не разрешалось входить в жилые помещения.

“Какого дьявола...” - начал он.

“Муми”, - объявил мужчина и замолчал.

“Муми”, - эхом повторил доктор Хэддон через мгновение. “Что, черт возьми, за муми?”

“Муми”, - снова сказал мужчина. “Сзади”.

У доктора Хэддон не было другого выбора, кроме как обратиться за помощью к Тиффани, единственной среди них, кто знал арабский язык лучше, чем требовалось для выдачи инструкций или ведения элементарной беседы. Она задала короткий вопрос. Мужчина многословно ответил.

“Он говорит, что нашел мумию, когда убирался”, - объяснила Тиффани.

“Мумия?” - недоверчиво воскликнул доктор Хэддон. “Здесь, на территории? Невозможно”.

Тиффани задала еще несколько вопросов и получила пространные ответы. “Очевидно, то, что он нашел, - это скелет или, по крайней мере, несколько костей. Он думает, что они люди ”.

Доктор Хэддон отмахнулся от этой идеи. “Абсурд. Где?”

“В старом складе за прачечной”.

“Что, ради всего святого, он там делал?” доктор Хэддон сердито посмотрел на мужчину. “Ты! Что ты там делал?”

Мужчина ухмыльнулся и кивнул. “Муми, да. Без проблем”.

“Он сказал, что они следовали вашим инструкциям, убирая все для moving pictures”, - сказала Тиффани.

“Да, конечно, но я не имел в виду старое хранилище, ради Бога. Неужели он думает, что они хотят... О, какая разница?” Хэддон устало потер глаза. “Иди и посмотри, о чем он говорит, Тиффани. Никто не возвращался туда целую вечность. Вероятно, это то, что осталось от какой-нибудь собаки, которая забралась внутрь ”.

Когда Тиффани ушла с египтянином, доктор Хэддон повернулся к остальным. “Я оторву вас от ваших кроватей всего на несколько минут”, - сказал он, зевая. “Итак, что я говорил ...”

ТИ Джей сбежал в ночь с чувством, что успел как раз вовремя. Еще тридцать секунд лукавого и жеманного позерства Клиффорда Хэддона, его мелкой подлости и неискренности, и она бы взорвалась. Скажи мне, какого именно авторитета тебе не хватает!… Поверь мне, моя дорогая, я огорчен этим больше, чем ты… Ааааа.

Она поняла, что дышит слишком часто - Хэддон сделал это с ней - и заставила себя сделать глубокий вдох и замедлить шаг. “Притормози, Рагеб”, - сказала она.

Египтянин, который шел впереди по темным, извилистым, пахнущим гибискусом дорожкам со своим мощным фонарем, повиновался.

Черт бы побрал Хэддона, он снова добрался до нее. Она все еще кипела от злости. Это было не просто из-за изменения расписания - хотя этого было бы достаточно, - но из-за его сверхъестественной способности заводить ее, просто оставаясь самим собой. Она не была эмоциональным человеком. Она ненавидела эмоциональных людей, и она ненавидела себя, когда взрывалась, как тогда. В чем был смысл? Сколько раз они были на одной и той же земле, и куда это их когда-нибудь заведет? Но Клиффорд Хэддон, как никто другой, кого она когда-либо знала, мог превратить ее в разглагольствующую крикунью, просто открыв рот. Это было потрясающе, на самом деле. Иногда, особенно когда он был за своим скотчем, он мог свести ее с ума, просто войдя в комнату. Эти вкрадчивые, жеманные речи, этот ужасный клок бороды маленького фараона, этот ограниченный, самодовольный…

И почему это была только она? Вот что было самым неприятным, так это то, что никто другой никогда не просаживал свой стек. В конце концов, Хэддон исключил из игры не только ее; он сократил время, которое Джерри пришлось бы потратить на показ библиотеки, и какова была реакция Джерри?

Да, конечно, шеф, что еще?

Нет, это было несправедливо. Джерри не был тупым, она знала это, ему, честно говоря, было наплевать. Вероятно, он был рад перемене. Если бы я вообще не втягивал его в это, возможно, это сделало бы его самым счастливым из всех. Как жаль, что она не могла больше походить на своего спокойного мужа, который все воспринимает как должное, когда дело доходит до общения с их презренным боссом, подумала она, не совсем имея это в виду. Но, слава Богу, он всегда был рядом, чтобы обеспечить TLC и поддержку после одной из ее сессий с Хэддоном. Возможно, ей понадобится немного сегодня вечером.

В нескольких шагах впереди нее Рагеб остановился у искореженных и покосившихся металлических ворот ограждения без крыши с оштукатуренными стенами, выступающего с задней стороны здания прачечной. Теперь ее глаза привыкли к темноте. Даже без фонарика она могла разглядеть груду хлама через открытые ворота: проржавевшие каркасы кроватей, разбитый надвое унитаз, спутанные клубки грязной, заплесневелой одежды, какие-то изъеденные ржавчиной загадочные детали двигателя, предположительно от мотоцикла 1925 года выпуска.

Рагеб ждал, когда она пойдет впереди него. Он говорил по-английски. “Муми здесь, мадам”, - вежливо сказал он.

Неожиданно она поймала себя на том, что колеблется. Здесь, на самом дальнем периметре комплекса Horizon и самого города, защищенного громадой зданий, знакомые звуки дорожного движения с Корниш были приглушенными и отдаленными. Цивилизованный аромат бугенвиллеи и гибискуса, доносившийся с хорошо засаженных участков, был слабым, а пепельный, первозданный запах обширной, невидимой Восточной пустыни сильным и таинственным. Даже привычный, дружелюбный Рагеб внезапно стал экзотичным и непостижимым. Редкий, холодный ветерок из пустыни окутал ее, поднимая крошечные волоски на затылке.

“Ну, тогда”, - сказала она, и ее собственный слишком громкий голос заставил ее вздрогнуть. “Давайте просто посмотрим, что у нас есть”. Она решительно направилась к ограде.

Тридцать секунд спустя, с мрачным лицом, она сказала Рагебу вернуться и забрать Хэддона.

Глава четвертая

Они поспешили выстроиться в шеренгу позади директора, который присвоил фонарик Рагеба и дважды направлялся к складскому помещению, его бородатый подбородок значительно опережал ноги, человек, который намеревался все исправить, клянусь Богом.

Но когда он достиг ограждения, он потерял импульс. Стоя у входа, слегка покачиваясь, он посветил фонариком от кучи к куче мусора. “Ну, тогда, где это? Не держи нас в напряжении ”.

ТИ Джей использовала свой собственный фонарик, чтобы направить его больший луч на песчаную землю возле грубого, заляпанного маслом верстака, встроенного в один из углов. Там, рядом с двумя заржавленными пятигаллоновыми банками с застывшим кровельным гудроном, одна из которых лежала на боку, в искусственном освещении тускло поблескивал грязно-коричневый неровный предмет.

Джерри заговорил первым. “Череп. Я думаю, нет особых сомнений в том, что это человек ”.

“Это больше, чем череп”, - сказал Ти Джей. Она направила тонкую полоску света на другие предметы, разбросанные в радиусе восьми или девяти футов по заваленной мусором земле: скрюченный, ужасный комок, состоящий из лопатки и плечевой кости, скрепленных несколькими порванными обрывками связок, все это было завернуто в скрученную грязную галабию; бедренная кость с обглоданными концами; крестец и безымянная кость, также скрепленные несколькими волокнистыми нитями. В нескольких футах от черепа лежало нечто, похожее на тюрбан, свернувшийся и грязный. Рядом с крестцом была треснувшая, скрученная сандалия.

“Араб”, - сказал Джерри. “Должно быть, шакалы набросились на него. Там еще осталось немного высушенной плоти, но немного.”

Арло вздрогнул. “Интересно, как долго он… это было здесь”.‘

“Кто знает?” Джерри сказал. Он наклонился, вглядываясь в бедренную кость, руки на коленях. “Десять лет, двадцать лет...”

“Невозможно”, - коротко сказал Хэддон. “Эта область регулярно использовалась до - когда это было?”

“До больших дождей пять лет назад, так что они были здесь меньше этого”, - сказал Ти Джей. “Самое большее пять лет. И я сомневаюсь, что шакалы смогут проникнуть на территорию лагеря. Собаки, более вероятно, или те чудовищные крысы.”

Лицо Арло, бледное в лучшие времена, было отчетливо зеленоватым в свете фонариков. Он отвернулся, когда Хэддон направил свой луч прямо на череп.

“Кто это?” - требовательно спросил режиссер, и его голос звучал совершенно обиженно. “Как он попал внутрь? Какого дьявола он здесь делал?”

Никто не ответил. “Никому лучше ничего не трогать”, - сказал Джерри.

Губы Хэддона опустились. “Уничтожь мысль”.

“И я думаю, нам лучше сообщить в полицию”.

“Полиция?” Хэддон набросился на него. “Боже милостивый, Джерри, ты когда-нибудь имел дело с египетской полицией? Зачем нам втягивать их в это? Этот-этот человек мертв уже много лет, и никто еще не хватился его, не так ли? Я думаю, достаточно ясно, что произошло. Бедняга каким-то образом проник сюда, надеясь найти в коллекции что-нибудь стоящее, и имел несчастье умереть на месте преступления. Забраны Мрачным Жнецом в самом акте грабежа ”.

Его свет беспорядочно метался среди беспорядочно выброшенных предметов. “Ха, видишь этот кусочек прямо там? Должно быть, он заходил сюда ...”

“Почему здесь!” Сказал Ти Джей. Она провела своим собственным лучом меньшего размера над грудами обломков. “Что бы ему здесь понадобилось?”

“Откуда мне вообще это знать? Кто знает, что было в сердце мертвеца? Возможно, он услышал, что кто-то приближается, и побежал сюда, чтобы спрятаться. Возможно, он прятался до наступления темноты, когда ему было бы легче совершить свой, э-э, побег. Что бы это ни было, ему просто не повезло умереть за это время ”.

“От чего?” ТИ Джей упорствовал. “Старость? Камни в желчном пузыре? Чувство вины?”

“Какова бы ни была причина”, - сладко сказал Хэддон, “мы можем быть спокойны, зная, что несчастный джентльмен находится в объятиях Осириса и его не волнует, что мы о нем думаем. Я едва ли вижу необходимость поднимать шумиху в столь поздний срок, и особенно не сейчас, когда Густафсоны здесь, деловито суют свои носы в каждый угол, не говоря уже об этой проклятой съемочной группе. И не забывайте, что завтра вечером ожидается прибытие человека, известного всем как Детектив-Скелет. Боже на небесах! Нет, мне кажется, это избавило бы всех от большого переполоха, если бы мы просто избавились от его останков, никого не беспокоя.”

“Ты шутишь!” Воскликнул Ти Джей.

“С достоинством, конечно”, - добавил Хэддон.

“Мы могли бы похоронить его прямо на территории лагеря”, - вызвался Арло, заработав удивленный взгляд Хэддона. Для Арло не было обычным делом обращаться к режиссеру, не поговорив с ним предварительно. “В северо-восточном углу, где Ламберт обычно закапывал свой мусор. Им больше никто не пользуется ”.

“Правильно ли я понимаю, что вы добровольно выполняете это задание?” - Спросил Хэддон.

“Я-я только имел в виду, что согласен с тобой”.

“Я не могу начать рассказывать вам, ” сказал Хэддон, “ каким источником утешения это является для меня”.

Джерри, который спокойно выполнял свой ритуал раскуривания трубки, выдохнул полные легкие ароматного дыма и погасил спичку. “Доктор Хэддон, у нас труп прямо на нашем заднем дворе. Мы не знаем, кем он был, мы не знаем, как он умер, и мы не знаем, что он здесь делал. Нужно вызвать полицию. Тут двух вариантов быть не может”.

Хэддон дрогнул. Несмотря на прохладу, он промокнул лоб носовым платком. “Я понимаю твою точку зрения, Джерри”, - сказал он с удивительной мягкостью, “но я не вижу никакой спешки...”

“И не забывай, Рагеб все об этом знает”.

“И если Рагеб знает, то знают все”, - сказал Ти Джей.

Хэддон открыл рот, чтобы ответить, снова закрыл его и пришел к решению, которое ему не понравилось. “Да, хорошо, ты, наверное, права”, - сказал он, устало проводя рукой по глазам. Виски наконец-то добрались до него. “Мы позвоним им из дома”. Он сделал слабый разочарованный жест фонариком, указывая путь для их возвращения. Они вернулись тем же путем, каким пришли, с Хэддоном впереди, а Арло замыкал шествие.

“Но как вовремя это произошло!” - Горько пробормотал Хэддон, когда они вошли в главное здание.

“Тем больше причин позаботиться об этом прямо сейчас”, - рассудительно сказал Джерри. “Может быть, они смогут закончить все это к завтрашнему дню. К тому времени, как Оливер доберется сюда, об этом забудут ”. Он нашел нужную страницу в крошечном местном телефонном справочнике, снял трубку и передал их оба Хэддону.

Хэддон воспринял это без энтузиазма. Его лицо было серым. “Завернуть что-нибудь к завтрашнему дню? Полиция Луксора? Не смеши меня. Нам повезет, если они доберутся сюда к завтрашнему дню ”.

Его правота быстро подтвердилась. Секретарь в приемной полицейского управления выразил сожаление по поводу того, что в настоящее время нет говорящего по-английски чиновника достаточного ранга, чтобы заняться этим серьезнейшим делом. Однако утренняя смена должна была прибыть в 8 утра, и в это время в "Хоризон Хаус" немедленно отправлялся ответственный следователь. Персоналу Horizon House было поручено обеспечить безопасность территории.

Хэддон повесил трубку с невнятным смешком. Казалось, он вот-вот заснет. “Немедленно. Это означает ... это может означать где угодно с восьми утра до восьми вечера Что ж, я не вижу, как этому можно помочь. Я собираюсь в-… в постель, и я предлагаю остальным сделать то же самое ”. Он глубоко вздохнул и направился к двери во внутренний дворик, за которой начинались жилые помещения. На полпути он накренился, сумев выпрямиться с помощью стены.

У двери он обернулся, оперся о косяк и устремил на них вопросительный и подозрительный взгляд. “Я не предполагаю ... не предполагаю, что кто-нибудь из вас знает что-нибудь п-... об этом?”

Тиффани покачала головой.

Арло покачал головой.

“Кто, я?” Джерри сказал.

Хэддон серьезно кивнул. “Всем спокойной ночи”, - провозгласил он, выпрямляясь, - “и всем спокойной ночи”. Мгновение спустя они услышали грохот, когда он споткнулся об одно из плетеных кресел во внутреннем дворике.

“Этого человека снова ударили”, - сказал Ти Джей.

“В обмороке”, - согласился Джерри. “В одну из таких ночей он упадет в фонтан и покончит с собой во время двухчасового обхода”.

“Он совершает обход?” - Спросил Арло. “Ночью? Я знал, что он страдал бессонницей, но...

“Ты его не видишь”, - сказал Джерри. “Твое окно выходит в другую сторону. Он бродит до двух или трех часов ночи, разговаривая сам с собой и спотыкаясь о всякую всячину ”.

ТИ Джей покачала головой. “Знаешь, на самом деле дело не в том, что он так много пьет. Это происходит из-за взаимодействия с лекарствами, которые он принимает; это лекарство от тревоги, или депрессии, или что там он принимает. Я удивлен, что он может видеть прямо.”

“Ну и из-за чего, черт возьми, он должен впадать в депрессию?” - Спросил Арло. “Мы те, кто должен работать на него”.

Джерри рассмеялся. “Если бы тебе пришлось быть Клиффордом Хэддоном, ты бы не был в депрессии?”

“В этом ты, безусловно, прав”, - сказал Арло, прижимая глаза кончиками пальцев. “Ну, я думаю, мне тоже лучше пойти спать”.

“Не я”, - сказал Джерри, потягиваясь. “Я оставил Форреста и его команду в пристройке с несколькими упаковками пива и пиццей, и держу пари, они все еще там. Я знаю, что не отказался бы от пары кружек пива ”.

“Видит Бог, я тоже мог бы”, - пылко сказал Ти Джей.

“Ты можешь сказать это снова”, - сказал Арло после минутного раздумья.

Глава пятая

Какая бы аура таинственности ни висела над складским помещением прошлой ночью, в пыльном, плоском солнечном свете 9 утра следующего дня ее не было видно. Помещение выглядело так, как оно и было, - убогий загон площадью пятнадцать квадратных футов, забитый бытовыми отходами прошлых лет. Большая часть этого - поношенная, безликая одежда, заплесневелые автомобильные подушки, выцветшие от времени газеты - мирно разлагалась. Некоторые из них - разбитый унитаз, искореженные пластиковые вешалки для одежды - будут повсюду, среди которых будущие поколения археологов смогут блаженно копошиться.

Майор Юсеф Салех и сержант Монир Габра из полиции провинции Кена, отдела уголовных расследований, возились в течение получаса. Они не были блаженными. В дополнение к костям, найденным прошлой ночью, они обнаружили другую половину таза, несколько длинных костей и ребер, которые они приняли за человеческие, и несколько неправильной формы мелких кусочков, которые, по их мнению, могли быть костями человеческих рук или ног. Они не нашли признаков нечестной игры и надеялись, что не найдут; перебирать сломанные инструменты, выброшенную посуду и ржавые, не поддающиеся идентификации куски металла в поисках вероятного тупого или заостренного орудия смерти было задачей, о которой ни один из них не хотел думать.

Следуя надлежащей полицейской процедуре, кости не трогали до тех пор, пока они не были сфотографированы, а их расположение зарисовано и описано. Затем, опустившись на колени на потрескавшуюся резинку, которую они нашли среди хлама, они осторожно перевернули череп.

Через мгновение двое мужчин посмотрели друг на друга с озадаченными выражениями.

“Да?” Клиффорд Хэддон поднял взгляд, недовольный тем, что его прервали. Когда он увидел, что это был майор Салех, его тон стал более сердечным. “Ах, да, майор, могу я вам помочь?”

“Не пройдете ли вы с нами, пожалуйста?”

Хэддон напрягся. Пятна более глубокого цвета выступили на его розовом горле. “Пойти с тобой - куда?”

“В хранилище”, - сказал Салех. “Я хотел бы спросить вас кое о чем, если вы можете уделить мне несколько минут”.

“Эти...” Пятна исчезли. “О, да, конечно. Конечно, майор.” Он встал и посмотрел на Ти Джея. “Вы тоже пойдете, пожалуйста, доктор Барофф?”

“Конечно, доктор Хэддон”, - сказал Ти Джей, формальность за формальность. Цель, как она предположила, заключалась в том, чтобы произвести впечатление на египетскую полицию деловым этикетом Horizon House. Что ж, то, чего они не знали, не причинило бы им боли.

Она закрыла файл с бюджетом, по которому она его инструктировала, чтобы он мог продолжать вводить в заблуждение приезжих Густафсонов, заставляя их думать, что он держит руку на пульсе операций Horizon House, и поднялась, чтобы присоединиться к ним. Она прекрасно знала, почему Хэддон попросил ее пойти с собой. Он боялся, что офицеры могут спросить его о чем-то, на что он не знал ответа - который охватывал чертовски много вопросов - и он хотел, чтобы Ти Джей, которая серьезно относилась к своей административной роли помощника директора, была на его стороне, чтобы выручить его.

Что ж, прекрасно. Все было лучше, чем сидеть с ним наедине в комнате, пытаясь объяснить пункт за пунктом, ни о чем из которых он ничего не знал, но по всем из которых он был сводяще готов читать ей умопомрачительно длинную лекцию.

“Значит, ты что-то нашел?” - Спросил Хэддон майора, когда они вчетвером шли по сети дорожек из гравия, обсаженных цветами, к складскому помещению.

Но майора Салеха там не было, чтобы отвечать на вопросы. “Эта область, как долго ею не пользовались?”

“Пять лет”, - сказал Хэддон. “Это верно, не так ли, доктор Барофф?”

“Верно, все в нем было разрушено теми колоссальными дождями”.

Салех кивнул, вспоминая. Поскольку в Верхнем Египте выпадает в среднем доля дюйма осадков в год, вряд ли кто-нибудь из живущих там забудет восемнадцатичасовой потоп, в результате которого за один день выпало больше осадков, чем большинству из них предстояло увидеть за всю оставшуюся жизнь.

“Итак, мы пристроили к гаражу новое крытое складское помещение, - продолжал Ти Джей, - и с тех пор старым не пользовались. Ну, какое-то время это была своего рода свалка для вещей, но не больше ”.

“Знаешь, ” сказал Хэддон, “ нам действительно следует вычистить это место и снести его. Это отвратительно. Место размножения крыс и всякого рода неприятных вещей. Я понятия не имел ”.

ТИ Джей стиснула зубы и впилась в него взглядом. Сколько раз она говорила это Хэддону за последние пять лет? Десять? Двадцать?

“Доктор Хэддон... ” начала она, но тут же закрыла рот. Не перед незнакомцами. Не перед кем-либо. Она выносила его все эти годы, ни разу по-настоящему, основательно не расклеившись, и она смогла пережить это до следующего сентября. Меньше чем через год он уйдет на пенсию, если повезет, ее назначат директором, и это будет яркий новый мир.

Конечно, к тому времени она была бы сумасшедшей, но никто, кроме нее, не должен был этого знать.

Оказавшись в ограде, полицейские подвели их к черепу, который был перевернут из перевернутого положения на правый бок. “Пожалуйста, изучите это сами”, - сказал Салех. Он отступил в сторону, чтобы дать им место.

Два египтолога смотрели на череп, ТИ Джей стоял на одном колене, Хэддон склонился над ним по пояс. Полицейские стояли спокойно, очевидно, ожидая ответа.

“Что мы, как предполагается, должны искать?” Спросил Ти Джей.

Но Хэддон был быстрее, чем она. Он с негодованием указал на череп. “Что это?”

Она проследила глазами за направлением его пальца. Там, на левой стороне лобной кости, строка букв, написанных выцветшими черными чернилами, едва виднелась на фоне коричневатой слоновой кости кости. Нет, не буквы, цифры. Она наклонилась ближе.

“F4360”, - пробормотала она. “Будь я проклят”.

“Что это значит?” Потребовал Хэддон, обращаясь к майору. “Кто это написал?”

“Да, это нужно знать”, - согласился Салех.

“Это одно из наших”, - сказала Ти Джей и откинулась на пятки, едва удерживаясь от смеха. “Эта чертова штука из нашей собственной коллекции”.

Два офицера обменялись взглядом.

Хэддон сердито встал, отряхивая колени, хотя никогда на них не стоял. “Вы хотите сказать, что проклятая вещь - археологический образец - один из наших археологических образцов?”

“F4360 - это Fuqani 4360”, - сказал Ти Джей Салеху. “Это с эль-Фукани, кладбища Старого Королевства, которое было раскопано в 1920-х годах”. И теперь она действительно смеялась. “Вам попался крепкий орешек, который нужно расколоть, майор. Плюс-минус несколько лет, он мертв с 2400 года до нашей эры”.

Улыбка Салеха была небрежной и сдержанной. Он был крупным для египтянина, с гладким, бесстрастным лицом и умением заставить вас почувствовать, что вы отвлекаете его от действительно важных обязанностей.

И мы такие, подумал Ти Джей. Вчера произошел еще один “инцидент беспорядков”, на этот раз недалеко от Карнака, в ходе которого сумасшедшие фундаменталисты обстреляли туристический автобус. Австралийская женщина была ранена.

Хэддон кипел от злости. “Если он мертв более четырех тысяч лет, возможно, кто-нибудь объяснит мне, как он стал носить современную одежду”. Он указал на кости плеча и руки, торчащие из скрученной галабии; ткань была явно из современности, дешевый, повседневный материал с рисунком в серые полосы, скорее грязный, чем сгнивший.

“Ах, но он не был таким”, - сказал Салех. “Эти кости не были внутри одежды, они просто застряли в ткани. Эти останки были обглоданы мелкими животными и волочились тут и там по земле. Удивительно ли, что они оказались в ловушке в ткани? Покажи им цифры, Габра.”

Сержант, лет на десять старше своего начальника, присел на корточки у груды костей и ткани и осторожно перевернул кости. Теми же выцветшими чернилами, тем же аккуратным, паучьим, старомодным почерком на плечевой кости и на тыльной стороне лопатки было написано F4360.

“Это на всех костях?” - Спросил Хэддон.

“Да, сэр, все кости больших размеров”, - сказала Габра. “Я думаю, что вывод этой леди должен быть таким. Видишь, какие коричневые и сухие кости? С древних времен, несомненно.” Его английский был менее ортодоксальным, чем у майора, но более живым.

Хэддон мрачно повернулся к Ти Джею. “Я думаю, нам лучше посмотреть, что ваш муж скажет по этому поводу”.

ТИ Джей кивнула, но она не питала никакой надежды, что Джерри сможет пролить свет на происходящее. Они оба приехали в Horizon House семь лет назад, нанятые в качестве команды; Ти Джей как штатный археолог, а Джерри как администратор обширной библиотеки. Прошло четыре месяца, прежде чем он случайно заметил, что его официальный титул был библиотекарь / регистратор, и когда он спросил Хэддона, что это значит, он узнал, что тот также отвечал за старую коллекцию артефактов и останков скелетов - по крайней мере, в той степени, в какой кто-либо другой был ответственным. На самом деле, ни Хэддону, ни кому-либо еще (включая Джерри) было на это наплевать.

Даже Ти Джей этого не сделал. Дело в том, что это была не такая уж большая коллекция. Девяносто процентов его было раскопано в 1920-х годах знаменитым - для некоторых печально известным - Корделлом Ламбертом. Это были дни, когда большинство египтологов все еще были прославленными расхитителями могил, а Ламберт, медный магнат из Аризоны, в свои пятьдесят с небольшим ставший страстным археологом, был еще менее подготовлен, чем большинство. Предметы были вырваны из земли, не заботясь о стратиграфии или взаимосвязях. Несколько действительно необычных экспонатов попали в музеи и частные коллекции за пределами страны; лучшее из остального было реквизировано египетским правительством; а то, что осталось, несколько лет экспонировалось в “музее” Ламберта, а затем отправилось на хранение, чтобы быть забытым.

Коллекция скелетов эль-Фукани была прямо в последней категории. Грубо выкопанное и примитивно обработанное, оно было помещено на хранение в 1927 году и с тех пор лежало там, не вызывая никакого интереса, научного или иного. Почему кто-то взял на себя труд снять одно из них и выбросить в кучу мусора, можно было только догадываться.

Они нашли Джерри в его кабинете рядом с читальным залом библиотеки. Когда ему сказали, что таинственные останки, по-видимому, принадлежали человеку бронзового века времен Усеркафа, первого фараона Пятой династии, он тоже расхохотался, что, похоже, нисколько не улучшило настроение Салеха, да и Хаддона тоже. Но в темных глазах сержанта Габры, казалось, заиграл сдержанный огонек веселья.

“И как они туда попали?” сердито спросил режиссер.

Джерри безучастно покачал головой. “Не спрашивай меня”.

“Может быть, теперь мы могли бы пойти и посмотреть, где хранится эта коллекция?” Сказал Салех вежливо, но явно нетерпеливо.

“Конечно, - сказал Джерри, - еще бы, хорошая идея”. Он развернул свое тощее тело из-за стола. “Прямо сюда”.

Он повел их через дорогу к скромному, но просторному зданию, известному как пристройка. Это здание было построено Ламбертом как его музей, но прошли десятилетия с тех пор, как оно служило чем-то иным, кроме рабочего пространства и хранилища костей и артефактов.

Когда они вошли, Джерри схватил Ти Джея за запястье и заговорил шепотом. “Где именно находится это вещество?”

Она рассмеялась. “Ты серьезно? Вы не знаете, где материалы эль-Фукани? Ты должен быть регистратором.”

“Послушай, мне повезло, что я знаю, что это такое”.

“За кладовой рядом с мастерской А”, - сказала она ему.

Когда они пересекали мастерскую с осколками керамики на открытых подносах и контейнерами с клеем и консервантами, Салех оценивающе понюхал воздух. “Я чувствую запах… что это?”

Габра нахмурил брови. “Пицца?”

“Должно быть, это клей”, - сказал Джерри с непроницаемым лицом. Он уверенно провел их через кладовую к ряду открытых металлических стеллажей от пола до потолка, на конце которых была приклеена засиженная мухами машинописная табличка: “Эль-Фукани, 1921-23, К. Ламберт”. Стеллажи с тремя полками были заставлены тяжелыми картонными коробками, уложенными в два ряда. Джерри двинулся вдоль стеллажей, вытянув указательный палец, просматривая номера на лицевой стороне коробок. Сделав несколько стопок, он остановился.

“Поехали, 4360”.

Он вытащил коробку, поставил ее на пустую полку и размашистым движением снял крышку.

За исключением крошащегося скопления костной пыли, оно было пустым.

“Итак, ” сказал Салех со своей холодной улыбкой, “ тайна раскрыта. Кажется, ничего серьезного.”

Бородатая челюсть Хэддона напряглась. “Я считаю это достаточно серьезным”, - сказал он, глядя прямо на Джерри. “Эти образцы размещены здесь при условии, что им будет предоставлен надлежащий уход и защита. Они получали эту защиту около семидесяти лет, но теперь, похоже, некоторым довольно небрежным практикам было позволено закрепиться ”.

“Я займусь этим вопросом, сэр”, - сказал Джерри с тем спокойствием, которое иногда приводило Ти Джей в бешенство, иногда наполняло ее восхищением и никогда не переставало ее удивлять. Даже после того, как прожила с ним двенадцать лет. Как он это сделал? И он даже не лелеял язву от подавленных эмоций; ему просто было наплевать. На его месте, подумала она, у нее бы из носа вырывалось пламя.

“Я думаю, нам лучше заняться этим прямо сейчас, ” отрезал Хэддон, “ пока у нас еще есть услуги этих добрых джентльменов”.

“Я не знаю, что...”

“Со сколькими еще нашими образцами было покончено? Кто-нибудь из них все еще в своих коробках?”

Тот же вопрос приходил в голову ТИ Джей, но она надеялась изучить остальную коллекцию с Джерри позже, без того, чтобы кто-нибудь - особенно и превыше всех остальных, Клиффорд Хэддон - злобно смотрел через их плечи, ожидая нападения.

“Что ж, давайте просто посмотрим”, - дружелюбно сказал Джерри и снял крышку с 4370-й коробки, которая была под 4360-й. Там было полно старых коричневых костей. Так было в 4340, 4350 и 4370 годах. Как и остальные пятьдесят две коробки. Все было так, как и должно было быть; только 4360 мирно покоился не там, где должен был быть.

Габра, который открывал коробки вместе с другими - Салех стоял и наблюдал, время от времени поглядывая на часы, - стер пыль с рук. “Очень хорошо. Просто ошибка какого-то неистинного рода ”.

“Джентльмены, ” горячо сказал Хэддон, - приношу вам мои искренние извинения за то, что отнял у вас так много времени”.

“Уверяю вас, это не составило никакого труда”, - официально сказал Салех. “Я только рад, что это не было более серьезным делом, требующим постоянного внимания полиции”.

“Нет, нет, я беру на себя полную ответственность за действия и оплошности моего персонала”.

ТИ Джей снова молча стиснула зубы. Каким неизменно мелочным сукиным сыном был этот человек. В своей злобной, эгоцентричной манере он умудрился увидеть во всем этом своего рода личную потерю лица, что означало, с его точки зрения, что кто-то - кто угодно, кроме него - должен был быть обвинен.

“Пожалуйста, пожалуйста”, - сказал Габра, который казался хорошим парнем. “Это было самое интересное утро, в извинениях не было необходимости”.

Это вызвало у Салеха несколько коротких, неразборчивых слов по-арабски, и мгновение спустя полицейские ушли, оставив Хэддона, Джерри и Ти Джея пялиться друг на друга поверх пустой коробки.

“Я надеюсь, вы понимаете, - сказал Хэддон, - насколько я глубоко недоволен, и что я вынужден считать вас двоих ответственными за нарушение надлежащей процедуры, позволившее произойти этому нелепому инциденту. Как сказал майор, нам повезло, что это не было серьезнее. Вся эта коллекция вполне могла быть унесена с собой ”.

“Доктор Хэддон, давай на минутку взглянем на это разумно ”, - сказал Ти Джей. Ей не хотелось быть разумной, ей хотелось ударить его каменным кувшином Семнадцатой династии, стоявшим на полке позади него. Семь лет она была там, и ни разу до этого момента она не слышала, чтобы он проявлял хоть малейший интерес к коллекции скелетов. Если он когда-либо был в этой комнате раньше, это было новостью для нее. Так к чему вся эта чертова суета сейчас? Он раздувал тривиальный, глупый инцидент совершенно непропорционально. Это было странно, да, но вряд ли потрясающе.

“Не хватало только одного набора костей”, - спокойно сказала она, изо всех сил стараясь подражать Джерри. “Кто бы ни выбросил это, и по какой бы причине он это ни сделал, теперь оно у нас обратно. Очень скоро 4360 снова будет в своей уютной коробочке, как новенький ”.

“За исключением обглоданных костей тут и там, и того, что унесли крысы, - сказал Хэддон, - но что это такое среди друзей?”

ТИ Джей выдавил из себя улыбку. “Ну, на самом деле, я думаю, крысы добрались до него еще во времена Пятой династии. Кости, которым 4400 лет, обычно не кажутся им очень аппетитными ”.

“Я не нахожу ничего из этого очень аппетитным”.

“Сэр, ” вставил Джерри, - вы можете быть уверены, что ничего подобного больше никогда не повторится. Я пройдусь по мерам безопасности мелкозубой расческой...”

Какие бы это были меры безопасности, подумал Ти Джей.

“ - и внесите все необходимые изменения. Сначала я разберусь с ними с тобой”.

“Делайте”, - сухо сказал Хэддон и обратился к Ти Джею: “Должны ли мы вернуться на место преступления, доктор?”

“Конечно”, - сказал Ти Джей, но разве это не было местом преступления?

Хэддон поднял бедренную кость и стер грязь тыльной стороной ладони. “Сорок три шестьдесят”, - прочитал он вслух, качая головой. “Ты хоть представляешь, каким посмешищем мы станем, если это выйдет наружу?”

ТИ Джей изучал ее пальцы.

Хэддон бросил кость обратно в пыль и вытер руки носовым платком. “Во-первых, - сказал он, - я хочу, чтобы это место обыскали в поисках каждого кусочка кости, который можно найти. Ты делаешь это; твой муж не отличил бы пястную кость от зефирной. Тогда я хочу, чтобы их очистили и вернули туда, где им самое место. И тогда я хочу, чтобы это ужасное ограждение снесли, а его содержимое выбросили. Я хочу, чтобы это было сделано немедленно, это понятно? Попросите миссис Эбейд позаботиться об этом ”.

“Заставить мусорщиков выйти в ближайшее время будет проблемой”, - сказал Ти Джей. “Они...”

“Тогда похорони это. Выкопайте яму, засыпьте ее лопатой и засыпьте сверху. Используй то, как-там-это-называется”.

“Экскаватор”, - сказал Ти Джей. “Здесь много всего интересного. Это должно было быть довольно большое отверстие ”.

“Ну, положи это - туда, куда предложил Арло?"- в северо-восточном углу, где люди Ламберта обычно закапывали свой мусор. Это вполне уместно; по крайней мере, с тех пор кое-что из этого мусора существует ”. Он с отвращением пнул старомодный керосиновый обогреватель, помятый и ржавый, и сделал жест обеими руками. “Что за свинарник. Мы должны были очистить это...” Он остановился, нахмурившись и неуверенно, его глаза сосредоточились на чем-то в его голове. “Подожди минутку. Разве там не было...”

Он повернулся, чтобы посмотреть на угол помещения, к которому была прислонена старая рама кровати. Он указал на основание каркаса кровати. “Там была голова”.

“Нет, сэр”, - сказал Ти Джей через секунду, - “череп был здесь, у ...”

“Не череп, а голова”.

“А-голова?”

“Голова статуи”, - раздраженно сказал он. “Статуэтка. Что, черт возьми, ты думал, я имел в виду?” Он бродил вокруг ограждения, обходя кости и мусор, его глаза шарили по земле. “Желтая яшма или, возможно, кварцит - примерно в половину натуральной величины, я думаю. Этого здесь нет ”. Он пристально посмотрел на нее. “Ты этого не видел?”

“Нет, сэр”, - сказала она с уважением.

“Не говори со мной таким тоном, молодая женщина. Я не был ни переутомлен, ни опьянен ”. Но он сам казался нехарактерно нерешительным в этом вопросе. Он прикусил нижнюю губу. “Конечно, было темно, и царило большое оживление, Арло прыгал повсюду, и повсюду вспыхивал свет. Возможно, что я, возможно, был ... Разве я не указывал на это?”

ТИ Джей покачала головой. “Я так не думаю”.

“Я не сделал?” Он становился все более неуверенным. “Это странно, я уверен, что помню ...” Он наугад ткнул ногой в кучи мусора. “Ну, во всяком случае, сейчас этого здесь нет”.

“Нет, похоже, что нет”, - сказал Ти Джей.

“Мог ли кто-то забрать это?”

“Забрал это?” Сказал Ти Джей. “Ты имеешь в виду, забрал это? Между тем и сейчас?”

“Я имею в виду - неважно”. Он продолжал теребить свою губу. “Теперь, когда я думаю об этом, я полагаю, что это могло быть иллюзией, вызванной лучами фонарика. Все эти движущиеся тени...”

“Я могу спросить других, видели ли они это”.

“Да, делайте. Нет, не надо. Мы сохраним это между нами. Я не хотел бы, чтобы кто-нибудь подумал...” Он прочистил горло и выпрямился, немного восстановив свою твердость. “И нужно ли мне указывать, что ничего об этом диковинном деле не нужно повторять нашим посетителям? Ни у Бруно Густафсона, ни у кого-либо другого, связанного с фондом, нет причин знать что-либо о...”

“Урна”, - сказала Тиффани. Она пыталась решить, как - или нужно ли - сообщать Хэддону, что Бруно уже знал о находке скелета. Они с Би приготовили пиццу и присоединились к ее поеданию прошлой ночью, и находка в вольере, естественно, стала главной темой разговора, как только она, Арло и Джерри прибыли.

“Урн”, - снова сказала она. “Есть небольшая проблема ...”

“Привет!” - радостно сказал сам Бруно, волшебным образом появляясь у входа в вольер. “Что здесь происходит?”

Хэддон моргнул и подошел к нему, загораживая ему обзор. “Что ж, доброе утро, мой дорогой мистер Густафсон. Я так понял, что ты сегодня летишь в Абу-Симбел.”

“Нет, просто Беа. Я был там раньше, и это просто - Эй, посмотри сюда - Ти Джей, это тот самый череп, о котором ты говорил?”

Хэддон смерил ее убийственным взглядом.

ТИ Джей прочистила горло. “Э-э, ну, вообще-то, мистер Густафсон, это, э-э...”

Хэддон всплеснул руками. “Неважно!” - крикнул он в небо. “У нас в Horizon House нет секретов. Мы - открытая книга. Расскажи все, расскажи все!” И он зашагал прочь, его клок бороды чопорно указывал путь.

На мгновение удрученный Бруно проводил его взглядом. “Что я сказал?”

ТИ Джей улыбнулся. “Ничего, он был немного напряжен, вот и все. В этом нет ничего личного ”.

“Рад это слышать. Надеюсь, с ним все в порядке ”. Он счастливо посмотрел на череп. “Итак, расскажи мне, что это за история?”

“Это долгое письмо, мистер Густафсон”, - сказал Ти Джей.

Глава шестая

Гидеон был не в своей лучшей форме. На самом деле, у него были проблемы с тем, чтобы не заснуть. Это была долгая пара дней.

Они с Джули покинули Порт-Анджелес предыдущим утром до рассвета, начав с трехчасовой поездки на машине и пароме в аэропорт. Затем долгое ожидание в аэропорту SeaTac, за которым следуют шестнадцать томительных часов и десять все более изматывающих изменений часового пояса в международном аэропорту Каира. За этим последовала сорокапятиминутная поездка на такси в город, чтобы уладить проблему с их визами, а затем обратно в аэропорт посредством поездки на такси, которая была чуть менее леденящей кровь, чем первая (или они уже привыкли к этому?). Они опоздали на свой рейс в Луксор, и им пришлось два часа ждать в грязном, шумном аэропорту, суетливым и дезориентированным, пока не улетел следующий.

Они прибыли в Horizon House как раз вовремя, чтобы принять душ, совершить ошеломляющую экскурсию по заведению и познакомиться друг с другом, за чем последовали коктейли, в которых они вряд ли нуждались, но все равно приняли, и плотный ужин “ростбиф”, в котором Гидеон был совершенно уверен, был "водяной буйвол", не то чтобы его вкусовые рецепторы были самыми разборчивыми.

Позже, как он делал в большинстве вечеров, Хэддон пригласил несколько человек в свой кабинет на послеобеденные напитки и небольшую антропологическую болтовню. Джули мудро отказалась, вместо этого отправившись спать, но Гидеон согласился из вежливости. С затуманенными глазами и одурманенный, он делал все возможное, чтобы принять участие, но это была проигранная битва. И тема разговора не помогала делу. С середины ужина они были поглощены лексикологической дискуссией, или, скорее, лексикологической лекцией Клиффорда Хэддона о причудах среднеегипетской письменности.

Но, как известно, Клиффорд Хэддон чувствовал себя как дома в далеком прошлом, а не в настоящем. Гидеон никогда не встречал его раньше, но слышал о нем, что, преподавая на отделении классической литературы в Йеле в 1950-х годах, он стоял у доски и рисовал удивительно подробные карты улиц древней Александрии, или Геркуланума, или Афин пятого века (“Здесь жил Сократ, это был бы дом Алкивиада ...”), но ему приходилось полагаться на доброту коллег, которые возили его в кампус и обратно, потому что он никогда не мог освоиться в центре Нью-Хейвена. Точно так же он знал большинство из многочисленных версий и производных иероглифического письма, а также древнегреческий, латынь, шумерский и коптский языки, но даже после восемнадцати лет в Египте никогда не утруждал себя изучением большего, чем нескольких ключевых фраз современного арабского.

Гидеон находил истории забавными, но человек во плоти - значительно меньше. И в Среднем Египте было тяжело идти, особенно после тридцати часов без сна.

“Итак, несмотря на пристрастия современной науки, ” говорил Хэддон с бренди в руке, его хрупкое тело непринужденно расположилось в старом кожаном кресле, - я продолжаю придерживаться своей первоначальной точки зрения о том, что расщепление определяемого инфинитива в среднеегипетском языке было гораздо более распространено, чем принято считать, даже сегодня”. Некоторое время он был в полном педантичном бегстве.

“Очаровательно”, - сказал Гидеон, не побоявшись позаимствовать листок из книги Руперта Лемуана "В трудные времена".

Тем не менее, он должен был признать, что в речи Хэддона было определенное старомодное очарование, викторианский стиль, который хорошо сочетался с окружающей обстановкой. Они находились в двухэтажном кабинете Хэддона, большой комнате, похожей на директорскую, прямо из фильма "До свидания, мистер Чипс", построенной во времена Корделла Ламберта, первого директора того, что тогда было известно как Американский институт египтологических исследований. Вдоль одной стены стоял темный буфет с хрустальными фляжками и стаканами, из которых Хэддон предлагал портвейн и коньяк (никто не брал, кроме самого Хэддона и Бруно Густафсона). Рядом с ним была черная железная лестница, которая спиралью поднималась к узкому мезонину с перилами, который давал доступ к главному украшению комнаты - египтологической библиотеке Ламберта, размещенной в секциях изящно изготовленных шкафов со стеклянными фасадами.

В главной части комнаты, на потертом ковре, устилавшем пол из красной плитки, стояли массивный двухместный диван в викторианском стиле и два потертых кресла из бордовой кожи с глубокими пуговицами, расположенные лицом к внушительному старому письменному столу с зубчатыми краями и стеклянной тарелкой наверху.

В книгах по истории египтологии обычно была старая фотография Корделла Ламберта, застывшего в чопорной позе, подперев подбородок рукой, сидящего за этим самым столом, в этой самой комнате - только стены были другими; обои в цветочек вместо сегодняшней грязно-белой краски - и именно за этим столом так удобно восседал нынешний директор Клиффорд Хэддон. Гидеон сидел в одном из кресел, Бруно Густафсон - в другом (Би ушла спать), а рядом в неудобном на вид двухместном кресле сидела Тиффани Джейн (“Зовите меня Ти Джей. Или еще.”) Барофф, помощник директора Horizon и руководитель полевых работ, и Арло Гербер, глава отдела эпиграфики.

ТИ Джей Барофф была откровенной, крепкой женщиной лет тридцати пяти, длинноногой и непринужденной. Когда они прибыли, на ней были мятые коричневые шорты, мужская рабочая рубашка большого размера и грязные конверсы. Сейчас, в чистой футболке и юбке с запахом, босиком и в сандалиях, она все еще выглядела тем, кем была: полевым археологом, который в самый счастливый момент роется в грязи в поисках крошащегося фрагмента глиняного горшка для приготовления пищи. Ее небрежно зачесанные назад волосы выгорели на солнце, руки и ноги потрескались и загорели, колени были ободраны.

Она сразу понравилась Гидеону. Во время ужина она помогла ему не уткнуться подбородком в суп, горячо обличая ископаемых египтологов старого образца - если она и включала Хэддона, то не говорила об этом, - которые так долго правили Египтологией и были больше похожи на лингвистов-дилетантов и классицистов, чем на настоящих антропологов, больше заинтересованных в придирках к различиям глагольных форм и королевских генеалогических древ, чем в использовании методов современной археологии для реконструкции жизни и институтов древнеегипетского народа. Не она; она бы десять раз предпочла обнаружить крестьянскую хижину, полную повседневных инструментов и утвари, которые говорили бы что-то о реальной, повседневной жизни, чем быть той, кто найдет легендарный храм солнца Нефертити.

Гидеон чувствовал то же самое и сказал об этом.

Арло Гербер, который сидел рядом с Гидеоном за ужином, был другого сорта, побежденный, неприкаянный мужчина с пепельной бледностью, которая была достаточно распространена в Сиэтле, но, должно быть, не была подлой уловкой, чтобы круглый год жить в Луксоре. В свои сорок с небольшим лет его едва ли можно было назвать ископаемым, но это не займет много времени. Сгорбленный, узкоплечий и сдержанный - ну, напыщенный - с седеющими висками и жалкими усиками в виде кошачьих бакенбардов, Арло был египтологом с классическим образованием, чья работа заключалась в наблюдении за сложным, требовательным процессом создания эпиграфического блока Horizon. Там тексты и сцены из выветрившегося и разбитого камня были реконструированы, интерпретированы и записаны с помощью сложной техники, включающей фотографию, линейные рисунки, чертежи и - прежде всего - ученость таких людей, как Арло.

Честно говоря, пяти лет этого было достаточно, сказал он Гидеону. Но что его взволновало, и он знал, что Гидеона это заинтересует, так это книга, над которой он работал, "Личные украшения времен Эхнатона". Произнесение названия сделало с ним то же, что произнесение “Shazam” сделало с Билли Бэтсоном. За этим скромным челом стальные мускулы разума внезапно напряглись и пошли рябью. Его светлые глаза заблестели. Он придвинул свой стул на несколько дюймов ближе к креслу Гидеона, чтобы удобнее было говорить об этом. Разве не удивительно, как мало было сделано для украшений периода Амарны? В Олдреде, конечно, был кое-какой материал, но это было примерно все, что касалось широты и содержания. Не пора ли было исправить эту печальную ситуацию?

Гидеон, изо всех сил стараясь не касаться подбородком картофельного пюре, сказал, что это, безусловно, так.

Это было час назад. Теперь он взглянул на часы с маятником на стене. Девять сорок. Они пробыли в кабинете Хаддона всего пятнадцать минут. Он дал бы еще двадцатку, чтобы быть вежливым, а затем объявил бы, что все кончено. Еще немного, и им пришлось бы отнести его в его комнату.

Хэддон потягивал бренди и смотрел в потолок, очевидно, собираясь с мыслями по поводу определяемого инфинитива в среднеегипетском.

“Какие-нибудь многообещающие полевые исследования ведутся в эти дни, Ти Джей?” - спросил Гидеон, надеясь увести его в сторону.

ТИ Джей очнулась от своих собственных грез. “Что? Ну, да, на самом деле. Мы снимаем пятый сезон раскопок прямо за рекой, в Западной долине. Это сообщество рабочих - что-то вроде Дейр-эль-Медины, но не такое большое. Ламберт первоначально раскопал большую их часть в 1920-х годах, но в те дни у них не было технологий для выполнения той работы, которую мы можем выполнить сегодня, и на этот раз мы делаем это правильно. Мы многое узнаем о повседневной жизни Нового Королевства - я имею в виду обычных людей, не королевского двора ”.

“Звучит интересно”, - сказал Гидеон. “Может быть, я мог бы выбраться посмотреть это как-нибудь на этой неделе?”

Зубы Ти Джея сверкнули. “Конечно! Просто скажи мне, когда...”

“Вы знаете,” беззаботно сказал Хэддон, его глаза все еще были устремлены в потолок, руки сцеплены за шеей, “я просто подумал: эти вопросы, относящиеся к разделяемому инфинитиву, естественным образом вызывают в памяти споры о предполагаемом использовании независимого местоимения для выражения отношения обладания. В этом вопросе я должен с уважением согласиться со взглядами Гардинера. Я верю, что смогу сделать это убедительно. Кхм.”

Гидеон собрался с духом, но отважный Бруно воспользовался задумчивой паузой Хэддона, чтобы сменить тему.

“Скажи, ты когда-нибудь узнал что-нибудь еще об этих костях?” он спросил режиссера.

Гидеон немного оживился. Кости?

Хэддон внезапно стал раздражительным. “Там нечего было выяснять. Обо всем позаботились, не причинив вреда ”.

“Что значит, нечего выяснять?" Как насчет того, что оно там делало?”

“Честно говоря, мистер Густафсон, это было не более чем...”

“Мне показалось, что это что-то для детектива-скелета”, - невозмутимо продолжил Бруно. Он посмотрел на Гидеона, шутливо изогнув брови. “Случай с телом в мусорном баке”.

Хэддон слабо улыбнулся. “Я очень сомневаюсь, что это заинтересует доктора Оливера”.

Он был неправ, конечно. Кости всегда мог заинтересовать его. И по сравнению со среднеегипетскими разделенными инфинитивами, они были завораживающими. “На самом деле...” - начал он.

“А что насчет этой головы?” - Спросил Бруно. “Я слышал...”

Хэддон деликатно зевнул, постукивая пальцами по губам. “Я действительно прошу у вас прощения”, - сказал он. “Очевидно, мне давно пора спать. И доктор Оливер, должно быть, совершенно измотан. Как легкомысленно с моей стороны было не давать тебе спать. Завтра будет другой день”.

После этого нам особо нечего было сказать, кроме спокойной ночи.

Жилые помещения в Horizon House - двенадцать кабинок с двухъярусными кроватями для аспирантов и сезонного персонала, одиннадцать более просторных, но не менее спартанских комнат для постоянного персонала и посетителей, а также двухкомнатные апартаменты директора - все выходят окнами в красивый внутренний дворик с арочным портиком, фиговыми и манговыми деревьями и журчащим, выложенным мавританской плиткой фонтаном. Комната Гидеона и Джули находилась в северном крыле, где располагались помещения для особо важных персон и две комнаты для женатого персонала. Бруно, который был VIP-гостем, если таковые когда-либо существовали, предпочел вместо этого остановиться в новом отеле Winter Palace (или, скорее, это сделала Би; если она собиралась отправиться в путешествие по странам Третьего мира, она заявила, что, черт возьми, сделает это первоклассно). Он направился к главным воротам комплекса, где охранник вызовет ему такси, оставив Гидеона, Ти Джея и зевающего Арло идти через выложенный плиткой внутренний дворик к их квартирам.

Джерри Барофф, с которым Гидеон познакомился за ужином, развалился в темноте на одном из садовых стульев из ротанга, задрав ноги на низкий столик, и безмятежно курил трубку.

“Привет, ” сказал он, “ как прошел семинар по среднеегипетскому языку?”

Гидеон улыбнулся. “Ты хочешь сказать, что тема всегда одна и та же?”

“Э-э-э, удачная догадка. Иногда это совместное регентство. Я не знаю, но сегодня вечером я просто почувствовал себя как в Среднем Египте ”. Он указал на них огрызком своей трубки. “Глагольные формы, я прав?”

“Точно”, - сказал Ти Джей, смеясь. “Ровно до тех пор, пока Бруно не заговорил о костях, а потом было ‘Спокойной ночи, дамы”. “

“Что все это значило?” Гидеон сказал. “У меня не было возможности спросить”.

“Боже милостивый, потребовалась бы вся ночь, чтобы рассказать”, - сказал Арло. “Ты, должно быть, валишься с ног”.

“Не совсем”, - честно сказал он. “Я тащусь, все в порядке, но я не хочу спать”.

Джерри зацепил костлявую лодыжку за другой стул и подтащил его к Гидеону. “Тогда присаживайся”. Он вставал в слабо скоординированных сегментах и принес еще один для ТИ Джея. Арло, который, казалось, разрывался между желанием остаться или уйти, наконец тоже сел, но на краешек стула, готовый уйти в любой момент.

Гидеон был рад еще немного побыть на свежем воздухе. Их комната была с затхлой стороны, и Джули в любом случае спала бы глубоким, непробудным сном. Здесь, снаружи, ночной воздух благоухал цветами и трубочным табаком, дул мягкий ветерок, журчание фонтана было вневременным и безмятежным. Толстые оштукатуренные стены, окружающие внутренний дворик, смягчали постоянный шум уличного движения.

ТИ Джей плюхнулась в свое кресло и перекинула колено через подлокотник. “Хорошо, у нас есть коллекция скелетов Пятой династии, которая хранится в музее ...”

Десять минут спустя, с редкой помощью Арло и Джерри, она закончила.

“Это действительно странно”, - сказал Гидеон. “Но вы знаете, люди всегда крадут вещи из коллекций скелетов. Полагаю, из них получаются неплохие сувениры.”

“И выбрасывать их в мусорное ведро в пятидесяти ярдах отсюда?” - спросила она.

“Что ж, эта часть забавна”, - согласился он. Через мгновение он сказал: “Было ли что-нибудь особенное в этом конкретном скелете?”

ТИ Джей пожал плечами. “Не то, чтобы я мог видеть. Я думаю, что это мужчина, но это все, что я мог… Я не думаю, что вы хотели бы взглянуть, не так ли? Ты мог бы сделать это сейчас. Это займет всего минуту ”. Гидеон улыбнулся, более бодрый, чем за последние несколько часов.

“Поехали”.

“Я тоже пойду”, - сказал Джерри. “Что ты скажешь, Арло?” Арло поднял руки. “Пощади меня”, - сказал он с чувством.

“Я осмотрел кости, сколько хотел, в течение некоторого времени, спасибо. Они все твои”.

Глава седьмая

В грубо анатомическом положении, под яростно яркими лампами дневного света, на покрытом шрамами металлическом столе, они лежали там, куда их положил Гидеон: череп, обе бедренные кости, обе большеберцовые кости, одна малоберцовая кость, три позвонка, четыре ребра, правая лопатка и плечевая кость, а также кости тазового пояса. Некоторые, по словам Ти Джея и Джерри, были прикреплены при обнаружении, но обращение с ними с тех пор привело к их разъединению. Горсть костей поменьше была сдвинута на угол стола как принадлежащие грызунам; все, кроме пары пястных костей и первой фаланги указательного пальца правой руки, которые были анатомически расположены вместе с остальными.

Это, подумал Гидеон, глядя на них сверху вниз, мои кости: древние, коричневые, высохшие. Археологические, не судебные. Ничего влажного, ничего вонючего, ничего противного. И от человека, столь отдаленного во времени, что было бы притворством говорить с грустью или торжественностью о его смерти. Но не настолько отдаленные, чтобы кости не связывали их с ним. Гидеон провел рукой по гладкой поверхности большеберцовой кости и подумал с чувством, которое было бы трудно описать, хотя у него бывало это достаточно часто: "Я прикасаюсь к человеку, который ел, ходил, смеялся и занимался любовью в бронзовом веке, за тысячу лет до царя Соломона, за две с лишним тысячи лет до Юлия Цезаря и Иисуса Христа.

“Вы сказали, что он примерно из 2400 года до нашей эры?” - спросил он.

“Это верно”, сказал Ти Джей, “Пятая династия. Четыре тысячи, четыреста лет назад.”

“Четыре тысячи четыреста семь, если хотите быть точным”, - сказал Джерри.

ТИ Джей посмотрел на него. “Откуда, черт возьми, ты это знаешь?”

“Потому что, - сказал Джерри, - я помню, как ты говорил мне, когда мы только начинали здесь, что материалу эль-Фукани 4400 лет. И это было семь лет назад. Итак...”

Они все рассмеялись. “Что ж”, - сказал Гидеон, - “тогда мы знаем, что 4407 лет назад наш друг получил сильный удар по голове.” Он похлопал по узкой трещине длиной четыре дюйма в правой теменной кости, идущей по диагонали вперед и вниз до коронарного шва.

Остальные вытянули шеи вперед. “Эта маленькая трещинка убила его?” - Спросил Джерри.

“Так бывает при травмах головного мозга и субдуральных гематомах”.

“Субдуральное что?”

“Гематомы. Внутренние излияния крови. Основная причина смерти - травмы головы. Иногда череп вообще не имеет видимых повреждений ”.

“Да, но ты не можешь знать, что именно это убило его, не так ли?” Джерри спросил - Я имею в виду, другие люди получают переломы черепа и остаются в живых. У меня самого было такое, когда я был ребенком, побольше этого, и у меня все в порядке, спасибо.“ Он почесал уголок рта своей трубкой. ”Ну, довольно хорошо“.

Гидеон улыбнулся. “Конечно, но я думаю, мы можем предположить, что твое зажило, Джерри. У этого парня нет. Это значит, что он умер до того, как у него появился шанс начать заживление. Что означает, что очень велики шансы, что это то, что его убило. Конечно, возможно, что это могло быть сделано кем-то другим, поэтому, если мы хотим оставаться в пределах определенности, все, что мы можем сказать, это то, что он получил тяжелую травму головы незадолго до своей смерти ”.

“Ну, да, думаю, я могу с этим согласиться”, - сказал Джерри, снова доставая табак.

ТИ Джей дважды резко хлопнул его по плечу. “Молодец, старина. Итак, Гидеон, помимо этого, есть ли в нем что-нибудь особенное?”

“Дай мне минуту, и мы увидим”, - сказал Гидеон.

Используя обычные критерии черепа и таза, он уже установил, что это был “он” и, вероятно, среднего возраста. На позвонках были следы артрита, но не сильно, что означало, что ему, вероятно, перевалило за сорок, но не за шестьдесят. Швы на черепе, не самый надежный показатель, были в основном герметичными, но части более поздних швов - клиновидно-височный, теменно-сосцевидный, плоскоклеточный - все еще были открыты, что указывает на возраст в районе сороковых, возможно, пятидесятых годов. За исключением странно изношенных резцов (что, черт возьми , этот парень грыз?), износ зубов был вполне уместен и для мужчины средних лет. Все вместе взятое, он оценил возраст в сорок-шестьдесят пять.

Что-нибудь более изысканное, чем это, было трудно, потому что концы длинных костей были довольно хорошо обглоданы, как и лобковые симфизы. Именно там можно было найти наилучшие показатели возраста, но, к сожалению, они также были самыми мягкими костями, и падальщики обгладывали их в первую очередь и наиболее тщательно.

Записи раскопок ничем не помогли. На пожелтевшей карточке под названием "4360" было написано, что мужчина, вероятно, высокого роста. Никаких отличительных черт. Это было все. Такая краткость была в порядке вещей в египтологии 1920-х годов, особенно для раскопок, которыми руководил богатый любитель, на заурядном участке, где наверняка не было подготовленного физического антрополога. Не было даже списка отдельных костей, что означало, что не было способа узнать, унесли ли животные что-нибудь, пока они лежали в вольере.

Так что, по крайней мере, Гидеон мог сказать, что он внес небольшой вклад в изучение населения эль-Фукани, составив оценку возраста, какой бы приблизительной она ни была. Он добавил еще немного: кости были изящными и тонкими - антропологический термин “gracile”, указывающий на то, что 4360 был человеком со скромной мускулатурой. И Ламберт был прав насчет “высокого”. Гидеон предположил, что в нем было около пяти футов восьми дюймов, что было большим для древнего египтянина. Он мог подтвердить рост, сделав несколько измерений длинных костей и применив формулу, но какое это имело значение?

Теперь он снова поднял череп. Грызуны прогрызли скуловые кости с обеих сторон, два зуба вылезли по меньшей мере за год до смерти и по два в любое время на протяжении четырех с лишним тысяч лет с тех пор. Кроме этого, об этом особо нечего было сказать. Он осторожно повертел его в руках. “Как долго, ты говоришь, оно там пролежало?”

“Никто не знает”, - сказал Джерри. “В любое время до пяти лет. Или это могло быть только с прошлой недели, насколько нам известно ”.

Гидеон покачал головой. “Нет, во всяком случае, два или три года”. Он поковырял в меловом пятнышке на изгибе лобной кости, чуть выше выцветшего, старомодного F4360. “Эта чешуйчатая дрянь по всей макушке. Это откалывание, отслаивание. Это происходит от выветривания, и это не происходит за неделю. Как и это пятнистое пятно здесь, в этих более светлых областях. Это отбеливает солнце”.

“Но откуда ты знаешь, что этого не случилось раньше?” - Спросил Джерри. “Как во времена Пятой династии”.

Тиффани рассмеялась. “Джерри, как его кости могли отбелиться на солнце перед тем, как он ушел в землю?”

Джерри взвесил это, затем серьезно указал незажженной трубкой на Ти Джея. “Хорошая мысль, доктор Би”.

Гидеон медленно прошелся по тазовым костям руками и глазами, на самом деле не ища и не ожидая найти ничего примечательного. Прошло полчаса с тех пор, как он вынимал останки одно за другим из коробки и раскладывал их, и давящая, отупляющая усталость возвращалась. Он начал задаваться вопросом, почему он не пошел спать и не оставил это на другой раз. Почему, на самом деле, он вообще беспокоился? Какая разница, Он остановился, положив руки на нижнюю часть левой тазовой кости. Его глаза закрылись. Его пальцы продолжали исследовать.

“Прогресс?” - спросил Ти Джей.

Гидеон не ответил. Он снова был настороже и заинтересован, его пальцы играли по кости так же деликатно, как пальцы слепого по шрифту Брайля. Он провел пальцем по грубой, неровной поверхности большого овального возвышения у основания седалищной кости, нижней задней части тазовой кости - безымянного для антрополога.

Он открыл глаза, перевернул кость и рассмотрел ее. Он мельком взглянул на нужное обозначение и кивнул сам себе. “Что ты знаешь”, - пробормотал он.

“Прогресс”, - решил Ти Джей.

Гидеон поднял малоберцовую кость - длинную тонкую кость, которая вместе с более прочной большеберцовой костью образует скелет голени, и, прищурившись, протянул ее на расстоянии вытянутой руки. Затем он положил косточку единственного пальца на ладонь, слегка провел по ней кончиками пальцев и отложил ее. “Так, так”.

“Гидеон”, - сказал Ти Джей, - “ты планируешь посвятить нас в это в ближайшее время?”

Он поднял глаза, улыбаясь. “Думаю, в конце концов, я могу рассказать вам одну особенную вещь о нем. Я могу сказать вам, чем он занимался.”

“Его профессия!” Они оба сказали это одновременно. Спичка Джерри остановилась на пути к трубке.

Гидеон развел руки в жесте, который охватил все кости на столе. “Джентльмен, который перед нами, - объявил он, - зарабатывал на жизнь писцом”.

Ладно, он выпендривался. Работа со скелетами была увлекательной сама по себе, но время от времени случались вещи, которые также делали ее хорошей, просто забавной, и один из них вытаскивал волшебных кроликов из шляпы на всеобщее изумление. Он редко упускал шанс сделать это. Джули как-то сказала ему, что в нем есть сила, которая сделала его таким успешным учителем. Он решил воспринять это как комплимент.

“Писец?” Эхом отозвался Ти Джей. Ее правая рука нежно, почти благоговейно погладила плечевую кость.

“Конечно, я не могу быть уверен”, - сказал Гидеон в кратком приступе скромности, “но так это выглядит”.

Как, хотели они знать, он мог рассказать что-то подобное? Гидеон рассказал им, демонстрируя по ходу. Неровная овальная область в нижней части каждой безымянной кости была седалищным бугром. Это было место прикрепления нескольких мощных связок и мышц. Он объяснил, что это также та часть тела, на которой вы сидите, и когда вы проводите много времени сидя, особенно на твердой поверхности, такой как земля, развивается хронический остеит, в результате чего кожа выглядит еще более неровной, чем обычно.

“И это более скалистое, чем обычно?” ТИ Джей держала кость в руке, задумчиво ощупывая бугристость.

“Многое”, - сказал Гидеон. “Итак...”

“Но разве это не называется также гранью приседания?” она спросила. “И писцы не приседали, ты знаешь”.

“Нет, грани приседания другие. Они на бедре или берцовой кости, а у нашего человека здесь их нет. Но у него есть кое-что еще.” Он поднял для них малоберцовую кость. “Ты видишь, что оно изогнуто сбоку?”

Джерри наконец-то раскурил свою трубку. Он посмотрел на тонкую кость сквозь клубы дыма. “Нет”.

“Я могу”, - сказал Ти Джей. “Просто небольшой изгиб”.

“Верно. Это происходит от сидения со скрещенными ногами, что оказывает огромное боковое давление на ступни, которые, в свою очередь ...

“И вот так сидели писцы”, - сказал Ти Джей, начиная понимать картину. “На полу, ноги скрещены, льняная юбка туго натянута на бедрах, как поверхность для письма...”

“Точно”, - сказал Гидеон. “И вот решающий момент: этот выступ вдоль кости пальца”. Он держал это так, чтобы они могли ясно видеть это, хотя он знал, что они вряд ли что-то из этого сделают. Даже у его учеников были трудности с отдельными фалангами пальцев. Их слишком много - двадцать восемь, считая обе руки, - и слишком похожи.

“Это первый сустав указательного пальца правой руки, и выступ, на который мы смотрим, находится на ладонной поверхности. Это место, где прикрепляется связка сгибателя. Обычно это едва заметно...”

“Сейчас я едва могу это разглядеть”, - сказал Джерри.

“... но оно может вот так увеличиться, если крепко и надолго зажать что-нибудь между большим и указательным пальцами”.

“Стилус”, - сказала Ти Джей себе под нос. “Ну, как насчет этого”.

“Нет способа быть уверенным”, - сказал Гидеон, “но все это указывает на писца. Соедините все эти скелеты вместе, добавьте тот факт, что мы говорим о фиванской Пятой династии, и вот что получится. По крайней мере, это то, что я придумал ”.

Он стряхнул с рук костяные крошки, вполне довольный. “Не то, чтобы это приближало нас к тому, что он делал в мусорной куче”.

“Кого это волнует?” Сказал Ти Джей, начиная складывать кости обратно в коробку. “Это было действительно здорово. Может быть, мне следовало стать физическим антропологом ”.

Они прощались во внутреннем дворике, у подножия лестницы, которая вела в комнату Гидеона на верхнем этаже, когда он сказал: “Полагаю, я должен упомянуть об этом доктору Хэддону. Я бы чувствовал себя немного забавно, ничего не сказав ”.

“Решать тебе”, - сказал Джерри, - “но если бы это был я, я бы не стал. Лично я не думаю, что он был бы по-настоящему взволнован, узнав, что мы втянули тебя в это ”.

“Взволнован?” Сказал Ти Джей со смехом. “У него был бы припадок...” Она нахмурилась. “Это напомнило мне. Сегодня утром произошло кое-что забавное - я забыл упомянуть тебе об этом, Джерри. Кое-что, что сказал доктор Х. ”

Ее муж выглядел подозрительно. “Хочу ли я это знать?”

“О, в этом нет ничего плохого. Это просто заставляет меня задуматься о его ... Ну, он спросил меня, что случилось с головой, которая была там прошлой ночью.”

Джерри нахмурился. “Что?”

“В ограде. Он, кажется, думает, что видел там желтую яшмовую головку, рядом с костями, или, может быть, это был кварцит. Послушайте, держите это при себе, хорошо? Я не должен был говорить об этом. Не то чтобы это имело значение. Бруно уже знает ”.

Джерри стоял, облокотившись на перила, молчаливый и задумчивый, затягиваясь своей трубкой.

“Ты хочешь сказать, он сказал, что это было там прошлой ночью, но не сегодня утром?” - Спросил Гидеон.

“Верно. И это беспокоило меня, потому что - послушай, Гидеон, это тоже не для всеобщего обозрения, но прошлой ночью он немного перебрал, что он обычно делает по вечерам, ничего особенного, никогда в рабочее время, но это первый раз, когда он когда-либо ... ну, галлюцинировал, я думаю, тебе следует назвать это. Ему даже показалось, что он вспомнил, как указывал на это.”

“Он сделал”, - тихо сказал Джерри.

ТИ Джей повернулся к нему лицом. “Сделал что?”

“Укажи на это”.

Она уставилась на него. “Джерри, я был прямо там. Если он...”

“Он не сказал, что это была голова. Он сказал… Я не помню его точных слов… он посветил вокруг своим фонариком и спросил: ”Что это за предмет вон там“, или: ”Видишь ту штуку вон там“, или что-то в этом роде. Разве ты не помнишь?”

“Нет!”

“Ну, - сказал Джерри, “ было много волнений, вы с ним спорили ...”

“На что он показывал? Откуда ты знаешь, что это была голова? Ты на самом деле что-нибудь видел?”

“Нет, я действительно не обращал внимания. Но, может быть, Рагеб видел это, или Арио.”

ТИ Джей покачала головой. “Нет. Я спросил их, хотя доктор Х. сказал мне не делать этого ”.

“А? Почему он сказал тебе не делать этого?”

“Я думаю, он думает, что ему самому это приснилось”. Она ссутулила плечи. “Он был довольно крепко пьян, Джерри”.

“Да, он был таким”. Джерри постучал трубкой о ладонь, чтобы выбить доттл, развел трубку и влажно выдул через мундштук. “Тифф”, - медленно произнес он, - “ты же не думаешь, что, возможно, что-то было, и Рагеб вернулся ночью, и, ну...”

“Украл это?” Сказал Ти Джей с негодованием. “Конечно, нет. И даже если бы он захотел, все, что ему нужно было сделать, это забрать это в первую очередь, прежде чем он вообще пришел звонить нам ”.

“Может быть, он не видел этого, пока доктор Х. не указал на это”.

“Джерри, я не могу поверить, что ты это говоришь. Как ты можешь верить, что Рагеб - лжец и вор? Он здесь почти столько же, сколько и мы, он самый милый, нежный...”

“Я просто пытаюсь рассмотреть все аспекты, Тифф”, - миролюбиво сказал Джерри. “Почему доктор Х. вообразил, что он видел голову из кварцита?”

“Зачем Рагебу красть это?” Возразил Ти Джей.

Они повернулись к Гидеону, как будто ожидали, что он разрешит спор, но Гидеон достиг предела своих возможностей. Теперь он был вне пределов усталости, наконец-то готов ко сну, задаваясь вопросом только, где ему найти силы, чтобы подняться по лестнице в комнату. Он безуспешно попытался подавить чудовищный зевок.

ТИ Джей рассмеялся. “Давайте отнесем этого беднягу наверх, пока он не рухнул на нас. Завтра у него долгий день: утром шестичасовой тур, а после обеда поездка в Амарну ”.

“Амарна?” Туманно сказал Гидеон. “Я думал, этого больше нет в расписании”.

“Это было не так, но Форрест решил, что художественная целостность, в конце концов, требует ее включения. Даже если нам придется изо всех сил спешить со всем остальным”.

Гидеон снова зевнул. “Хорошо. Я бы не хотел пропустить это ”.

“Нам действительно пора вставать”, - сказала Джули.

“Мм”, - ответил Гидеон.

Ни один из них не пошевелился. Через некоторое время Гидеон нежно провел тыльной стороной пальцев по ее щеке, довольный, как всегда, мягкостью ее кожи, довольный, как всегда, самим собой за то, что она была рядом с ним утро за утром, ночь за ночью.

“Я имею в виду, ” сказала Джули, - мы не можем весь день валяться в постели, как пара слизняков. Не то чтобы это был плохой способ начать день ”.

Гидеон улыбнулся. “Я бы не сказал, что это похоже на пару пуль”.

“Нет”, - сказала она, смеясь. Она повернулась на бок лицом к нему, зажав его руку между своей щекой и подушкой. Ее глаза, блестящие и чернильно-черные, были в футе от его. “Но когда-нибудь нам все-таки придется начать. Я слышал, у них для нас запланирован целый день ”.

“Что бы это ни было, дальше все пойдет под откос”.

Он проснулся раньше, чем хотел, в 6:00, и молча пошел в столовую, чтобы принести кофе из круглосуточного кофейника. Джули выпила первую чашку, не совсем проснувшись, что было нормально, даже когда она не страдала от смены часовых поясов. Она что-то проворчала и протянула пустой картонный стаканчик, а он пошел за добавкой. Как всегда, вторая заставила ее кровь двигаться, а нервы функционировать, и к тому времени, когда она закончила, она не только говорила понятными словами, она чувствовала себя игривой и ласковой.

Он снова оказался в постели, время пролетело незаметно, и теперь, каким-то образом, было 7:30.

“Гидеон”, - сказала она, когда прошло еще пять минут, а они все еще не двинулись с места, - “мы действительно должны следовать расписанию доктора Хэддона? Каковы шансы, что мы прогуляем, выйдем и посмотрим Луксорский храм? Только мы?”

“Я бы хотел, ” искренне сказал он, “ но я должен совершить обязательную экскурсию здесь, в Доме. Но ты этого не делаешь. Почему бы тебе не действовать самостоятельно?”

Она сморщила нос, единственный человек в мире, на котором это выглядело абсолютно сногсшибательно. “Я не хочу идти вперед в одиночку. Я хочу пойти с тобой”.

Ему стало тепло от ее слов, но он подумал, что будет правильно сказать иначе. “Но я не могу, Джули, и я бы не хотел, чтобы ты пропустила...”

“Почему ты должен посещать обязательную экскурсию?”

“Профессиональная вежливость, во-первых. Хэддон ожидает от меня этого, и я его гость ”.

“Ты не гость Хэддона”, - сказала она разумно. “Вы гость Фонда "Горизонт". Вы здесь, чтобы рассказать о фильме, вот и все. Ты не египтолог и не притворяйся им, ты не член правления, как Бруно, или сила, стоящая за членом правления, как Би, и это может быть наше единственное свободное утро в Луксоре. Если, конечно, ты не хочешь потратить это время на изучение ближневосточных иероглифов и эпиграфических техник.”

Он приподнял бровь, которая не была прижата к подушке. “Ты шутишь? Но как мне выбраться из этого? Что мне сказать Хэддону?”

“Скажи ему, что твоя жена настаивает на поездке в Луксор, и она очень хочет твоего общества, и каждое ее желание для тебя закон”.

Гидеон обдумывал это несколько мгновений. Затем он поцеловал ее в последний раз, в то место на ее носу, где была морщинка, скатился с кровати и начал натягивать свою одежду.

“Я сделаю”, - сказал он и сделал.

Глава восьмая

Расстояние от главных ворот комплекса Horizon House до Луксорского храма составляло значительно меньше мили, и все это вдоль проспекта, обозначаемого на картах как Шари эль-Бар, но неизменно называемого Корниш как местными жителями, так и туристами - так же, как прибрежная улица в каждом городе на Ниле называется Корниш, независимо от ее названия. Остатки французского влияния тяжело умирают в Египте. Луксорский Корниш был особенно красивым, затененным деревьями бульваром, который тянулся вдоль Нила на протяжении всего города, с туристическими магазинами, прекрасными отелями и садами с высокими стенами с одной стороны, и шикарными белыми круизными лайнерами, пришвартованными вдоль набережных с другой.

В 8:45 утра солнце еще не было таким угнетающим, смог еще не поднялся, и на Корниш было относительно тихо, грузовики и туристические автобусы еще не вышли в полную силу. Проезжая часть была почти свободна от движения, и то, что там было, было живописным: велосипеды, люди в мантиях на медленно движущихся ослах или в запряженных ослами тележках и вездесущие, кричаще красивые такси, запряженные лошадьми, называемые калечес (еще один довесок к концу наполеоновской оккупации). Машины проезжали не один раз за две минуты. Вместо ревущих клаксонов, дизельных двигателей и выкрикиваемых проклятий, было только приглушенное цоканье клипов, ленивое и приветливое.

Таким образом, на первый взгляд, прогулка от Horizon House до великого храма фараонов Аменхотепа III должна была стать расслабляющим и приятным началом их пребывания в Египте, мирной пятнадцатиминутной прогулкой по центру экзотической открытки.

Это, безусловно, было экзотично; расслабляюще и тихо, ни в коем случае. За шесть лет Гидеон почти забыл, каково это для иностранцев, особенно достаточно хорошо одетых иностранцев, прогуливаться по улице в египетском туристическом центре. Каждый раз, когда они останавливались хотя бы на несколько секунд, чтобы полюбоваться видом на Нил, или завязать шнурок на ботинке, или поинтересоваться, что находится за какой-нибудь богато украшенной высокой стеной, мужчины и мальчики, все с товарами или услугами на продажу, появлялись из ниоткуда, чтобы предприимчиво спуститься к ним.

“Добро пожаловать в Египет!”

“Привет, англичанин? Откуда ты?”

“Калече?”

“Такси?”

“Прокатиться на фелуке, Банановый остров?”

“Просто смотри, не покупай!”

“Привет, Карнак, да? Я беру даром”.

“Давай, хотя бы поздоровайся. Чему это может повредить?”

Иногда смеющиеся молодые люди обрушивали на них шквал английских слов - вероятно, весь их арсенал - казалось бы, просто ради забавы: “Привет! Спасибо! Добрый вечер! Пока-пока! Майкл Джексон!”

К тому времени, когда они были на полпути к храму, они поняли, как рано или поздно понимают все посетители, что для достижения какого-либо прогресса им нужно избегать взглядов незнакомцев и игнорировать частые вопросы и приветствия, которые им попадались. Для жителей Нью-Йорка, подумал Гидеон, в этом, вероятно, не было бы ничего нового, но для пары людей, привыкших к добрососедским, беззаботным ритмам Тихоокеанского Северо-запада, потребуется некоторое привыкание.

“Я чувствую себя настоящим уродливым американцем”, - сказала ему Джули, когда они ускорили шаг мимо водителя "калече", восторженно приветствовавшего их в Египте. “Какими холодными они, должно быть, нас считают. Но если ты скажешь что-нибудь вежливое, то в конечном итоге почувствуешь себя куском мяса посреди роя мух. И я не могу точно сказать, когда они подшучивают над нами ”.

“Я знаю”, - сочувственно сказал Гидеон, “но с этим ничего не поделаешь. Я знаю одного египтолога, который говорит, что это худшая часть пребывания здесь. Вы не можете пройти и трех шагов - по крайней мере, в таком месте, как Луксор, - без того, чтобы не почувствовать себя сукиным сыном или простофилей. Он говорит, что это свело бы его с ума, если бы он позволил этому ”.

“Так чем же он занимается?”

Гидеон пожал плечами. “Он старается не выходить на улицу”.

С расстояния в два квартала Луксорский храм вызывал разочарование. Они пришли, желая быть потрясенными, но знаменитый памятник не имел почти ничего общего с вызывающими воспоминания картинами и рисунками девятнадцатого века, изображающими огромный, разрушенный, загадочный храм, наполовину погребенный в движущихся дюнах, без каких-либо признаков человеческого жилья в поле зрения, и только случайные искусно поставленные бедуины придавали ему масштаб. Они, конечно, знали, что он был в значительной степени - но не полностью - вырыт из песка, но они не смогли осознать, насколько полно в центре делового Луксора он теперь находился, выглядя заброшенным и не таким уж монументальным, окруженный широкими тротуарами, современными зданиями и прохожими, которые не потрудились взглянуть на него вторично.

Но как только они заплатили за вход и вошли на территорию, фактически пройдя по разрушенной каменной кладке, современный город отступил, и магия окутала их. Как могло быть иначе? Они находились в самом сердце столицы Древнего Египта, церемониальном центре того, что в разное время разные народы называли Городом Амон-Ра, библейским городом Но, великим городом Фивы (так называли греки времен Гомера, спустя долгое время после его расцвета).

Почти два часа они бродили по территории по своему желанию, привлекая завистливые взгляды групп туристов с остекленевшими глазами, которых вели гиды с зонтиками. В основном, они шли в тишине, даже без путеводителя, довольные тем, что наслаждались величием и историей, не придавая значения деталям. Они благоговейно прошли через огромную колоннаду Аменхотепа и вдоль Аллеи Сфинксов; они глазели на Первый пилон и колоссальные парные статуи Рамзеса II. Они стояли перед знаменитым обелиском из розового гранита, который также когда-то был частью пары, но стоял отдельно с тех пор, как его близнец был отправлен на парижскую площадь Согласия в 1830-х годах.

За рекой, обрамленный колоннами храма и лишь слегка затемненный коричневой дымкой, которая материализовалась над городом с ежедневным появлением изрыгающих выхлопные газы грузовиков и автобусов, был унылый лунный пейзаж с низкими, волнистыми холмами и засушливыми каньонами. Гидеон знал, что в одном из этих тусклых, выжженных каньонов находился самый знаменитый, самый сказочный погребальный комплекс в истории мира.

“Долина царей”, - сказал он. “Тщательно скрытые гробницы Рамзеса за Рамзесом, величественные небесные покои Сети I и Аменхотепа, золотые сокровища Тутанхамона. Там были похоронены шестьдесят четыре фараона, Джули. Они называли это Местом Истины, Городом мертвых...

“Лесная лужайка Египта”, - сказала Джули.

Он моргнул.

“Так это называет твой друг из Смитсоновского института”, - сказала Джули. “Если ты спросишь меня, в его словах есть смысл”.

Гидеон рассмеялся. “Не слишком ли я лиричен там?”

“Совсем чуть-чуть”.

“Я думаю, может быть, на некоторое время мы осмотрели достаточно достопримечательностей?”

“Могло быть”.

“И мне только что пришло в голову - мы ничего не ели. Не могли бы вы немного позавтракать?”

Она улыбнулась ему. “Боже мой, я думал, ты никогда не спросишь”.

В нескольких кварталах от Корниша отель Savoy на своей вывеске рекламировал полный английский завтрак и выполнил свое обещание. Джули и Гидеон сидели в кафе на открытом воздухе, среди аккуратных деревьев и растений в горшках, защищенных от солнца похожим на тент навесом, и с жадностью поглощали яичницу-болтунью, бекон, тосты и чай. Бекон на самом деле не был беконом, и яйца были размяты в чем-то, что не было маслом, но чай был хорошим, крепким английским чаем, джем был прямо из Эдинбурга, и в целом у них не было претензий.

С каждым укусом они чувствовали, как набираются сил, к ним возвращаются их обычно позитивные взгляды.

“Хорошо, у меня есть для тебя теория”, - сказала Джули, намазывая джем на второй тост.

Это было объявлено без предисловий, после долгого, сытного приема пищи, но Гидеон знал, что она имела в виду. Ранее, когда он рассказал ей об обнаружении скелета эль-Фукани в старом хранилище, она сказала мало, но он мог сказать, что она записывает данные, и пройдет совсем немного времени, прежде чем появится гипотеза.

“Хорошо, давайте послушаем это”, - сказал он.

Ему понравились ее идеи. Они всегда были изобретательны, часто развлекали и иногда чрезвычайно помогали. Он часто обсуждал с ней свои судебные дела, и не раз - во много раз больше, чем один раз, - она приходила к пониманию или наблюдению, которые никогда бы не пришли ему в голову. Однажды она раскрыла для него дело, задаваясь вопросом вслух, не могла ли “полировка”, которую он описывал на правой первой пястной кости и многоугольной кости (кости у основания большого пальца) неопознанных останков, быть следствием повторяющегося нажатия клавиши пробела. Действительно, они были, и останки быстро были идентифицированы как останки женщины, которая десять лет работала за клавиатурой компьютера.

Он разделил с ней гонорар за консультацию.

“Ты сказал, что он был писцом, верно?” - спросила она.

“Да, по-видимому”.

“Ладно, я подумал: что, если в коробке с ним был какой-нибудь ценный папирус?”

“Я тебя не понимаю”.

“Что, если среди вещей, с которыми он был похоронен, был папирус, который он написал, или надписал, или что они там делали? Что, если кто-то охотился за папирусом, а не за скелетом? И поэтому они просто избавились от костей в ближайшем удобном месте и сбежали с папирусом?”‘

Гидеон покачал головой. “Нет, коллекция эль-Фукани - это просто кучка останков с обычного кладбища среднего класса. Никаких причудливых гробниц, никакого процесса мумификации, никаких предметов, похороненных вместе с ними. Просто дыра в земле, и они вошли в нее. Кроме того, даже если в коробке с ним что-то было, зачем вообще забирать кости, почему не только папирус?”

“Возможно, кому-то пришлось действовать быстро, и он не мог позволить себе рыться в поисках этого в коробке, а просто схватил все, что было в ней, и убежал”.

“Тогда почему бы не взять всю коробку? Оно не такое уж большое ”.

“Что, если кто-нибудь видел, как он убегал с этим?”

“Что, если бы кто-нибудь увидел, как он убегает с костями, выпадающими из его рук?”

“Ну, да, ” сказала Джули, “ я понимаю вашу точку зрения”. Она налила им обоим еще чаю. “Тогда какова твоя теория?”

“Гипотеза”, - поправил он, - “или предположение, если вы предпочитаете”. Завтрак расслабил его и заставил почувствовать себя более экспансивным. “Теория подразумевает надежный вывод, основанный, по крайней мере, на некоторых подтверждающих доказательствах”.

“Ах, ” сказала она, поднимая глаза к небу, “ радости быть замужем за профессором”. Она взяла чайник. “Хочешь еще?”

Он кивнул и протянул свою чашку. “Принимая во внимание, что гипотеза - это немногим больше, чем одно из многих возможных предварительных объяснений, основанных на неполных - или, в данном случае, несуществующих - доказательствах любого рода”.

“Продолжай в том же духе”, - сказала она, наливая им обоим, “и это окажется у тебя на коленях”. Она подвинула к нему молоко. “Тогда каковы ваши предположения?”

“Мое предположение заключается в том, что один из студентов, которые всегда проводят несколько недель или месяцев в Horizon House, решил, что он хочет забрать мертвый сувенир обратно в свою комнату в State U, и один из неохраняемых, проигнорированных скелетов эль-Фукани стал легкой добычей”.

“Так что оно делало в мусорной куче?”

“Наверное, ноги струсили. Возможно, это было сделано после того, как было выпито слишком много пива, и в ярком свете следующего утра он - или она - понял, что впереди будут большие неприятности, когда эти кости пройдут таможенный досмотр. Итак, они были брошены. Безопаснее, чем пытаться запихнуть их обратно в коробку.” Он проглотил последнюю порцию яичницы. “Мне кажется, это самое простое объяснение”.

“Может быть”, - сказала она с сомнением, - “но мне кажется, тебе нужно найти довольно отвратительного студента, чтобы это сработало”.

“Вовсе нет. Они делают подобные вещи постоянно ”.

“Они делают?”

“Они делают. И не только студентов. Вы когда-нибудь слышали о фрагменте черепа Неймана-Маркуса?”

Она устало покачала головой. “Хочу ли я этого?”

“Фрагмент Неймана-Маркуса был частью черепа Джона Кеннеди, названный так потому, что после исчезновения с улицы он обнаружился в небольшой коллекции памятных вещей респектабельного доктора из Далласа, завернутый в вату в коробке от Неймана-Маркуса”.

“Фу”.

“Не только это, но после того, как его извлекли, оно снова исчезло, как и некоторые другие фрагменты. И где, по-твоему, находится мозг Эйнштейна?”

Она снова начала качать головой, затем скорчила гримасу и одновременно расхохоталась.

Он с любопытством посмотрел на нее.

“Я просто подумала, ” сказала она, - какими скучными были бы мои разговоры за завтраком, если бы я вышла замуж за инженера-электрика из Де-Мойна”. Она удивленно покачала головой. “Боже мой, что за вопрос. В любом случае, ответ в том, что я понятия не имею, где находится мозг Эйнштейна.”

“Как и никто другой, потому что, видите ли, кто-то забрал это с собой, тоже, по-видимому, на память. И это только для начала. Есть череп Эмануэля Сведенборга, Йозефа Гайдна...”

Она подняла руку. “Благодарю тебя, закуски будет достаточно. Скажи мне, как исчезающая голова, которую видел Хэддон...

“- или говорит, что видел”.

“ - вписывается в это? Или у тебя нет предположения?”

“На этот счет, ” сказал Гидеон, “ у меня даже нет предположения. Мое предположение...”

“Это выше или ниже предположения?”

“Внизу. Я предполагаю, что он это вообразил. Больше никто этого не видел.” Он взглянул на свои часы. “Может быть, нам следует возвращаться. Мы вылетаем в эль-Амарну через несколько часов”.

“У нас есть время допить наш чай. Давайте расслабимся еще на несколько минут. Здесь чудесно”.

“Это то”.

“Если подумать, ” сказала Джули, - то зачем мы вообще едем в эль-Амарну? Что в Эль-Амарне?”

“Эль-Амарна, или, скорее, Тель-эль-Амарна, это современное название Ахетатона, города, построенного Эхнатоном в качестве своей новой столицы, когда он решил перенести двор из Фив ...”

“Да, я все это знаю. Новый центр поклонения его любимому богу Атону, а не Амону”.

“Это верно”.

“Ну, тебе не обязательно казаться таким изумленным. Знаешь, у меня действительно есть образование. Но мой вопрос таков: почему они снимают там? Какое отношение Амарна имеет к Horizon House?”

“На самом деле не так уж много, но старый Институт египтологии Корделла Ламберта, по-видимому, начинался там. Они провели сезон раскопок, прежде чем переехать в Луксор, так что в некотором смысле Horizon House начался именно там. Другое дело, что позже, в 1930-1940-х годах, Бернский университет был одним из подразделений, проводивших там раскопки, и одним из аспирантов, которые работали над ними и брали дополнительные занятия на стороне, был молодой Клиффорд Хэддон. Он выучил свои иероглифы в здании штаба экспедиции, которое сейчас является музеем Амарны ”.

“А”, - сказала Джули, кивая. “Человеческий интерес”.

Они сидели в дружеской тишине, потягивая остывающий чай, переваривая свой завтрак и впитывая атмосферу. Кафе Savoy's было настолько интернациональным, насколько это вообще возможно в ресторане. За столиками вокруг них сидели арабы, чернокожие африканцы, европейцы, американцы и азиаты, смеющиеся и весело болтающие на разных языках. У их ног грифельно-серая кошка обрабатывала толпу, переходя от стола к столу, разглядывая клиентов, а затем, в зависимости от ее оценки, либо ожидая подачки, либо презрительно двигаясь дальше. От Джули и Гидеона он получил предложения загадочного мяса, похожего на бекон (которое было принято с оговоркой), и тостов с мармеладом (от которых презрительно отказались).

“Нам лучше уйти”, - сказал Гидеон через некоторое время. “Они начнут думать, что мы вообще перешли все границы”.

Выходя из кафе, они прошли совсем рядом со столиком двух худых пожилых англичан, которые выглядели как братья, делившие на двоих чайник чая и корзинку с выпечкой.

“Смог в Луксоре”, - сказал один из них, глубоко вздыхая. “Кто бы мог подумать?”

Другой покачал головой. “В 49-м ничего подобного не было, я могу вам это сказать. Подумайте, что это делает с памятниками ”.

“Подумай, - сказал первый, - что это делает с людьми”.

Другой разорвал кусок пахлавы пополам и облизал свои тонкие пальцы. “Это тоже”, - вяло согласился он.

Два часа спустя, в разгар полуденной жары, оба фургона Horizon House подъехали по Шари эль-Матар к небольшому аэропорту за пределами Луксора, прибыв за двадцать минут до вылета чартерного рейса ZAS в эль-Минью в 2:00. В транспортных средствах находились прямые и непрямые участники создания "Возвращая историю": истории Horizon House. В общей сложности двенадцать человек высыпали из фургонов в терминал из бетонных блоков.

Помимо Джули и Гидеона, там были Беа и Бруно Густафсон, представляющие фонд "Горизонт", и Хэддон, Арло, Ти Джей и Джерри из "Горизонт Хаус". Девятым, десятым и одиннадцатым членами группы были Форрест Фримен, который снимал документальный фильм, и его штатный персонал: Сай, стареющий, спокойный, дитя шестидесятых, который собирал свои сильно поредевшие волосы в седеющий хвост; и Пэтси, тонкая, жилистая женщина сорока пяти лет, которая курила маленькие черные сигары и, возможно, была нема, несмотря на все, что она говорила. Сай был оператором. Пэтси, казалось, делал все остальное, будучи одновременно звукорежиссером, стариком, хватом и помощником. Третьего члена съемочной группы - Кермита Файффера, помощника режиссера - оставили в Луксоре, чтобы он делал копии уже отснятых лент и проделывал с ними загадочные вещи на местной студии MisrFilm.

Их лидер, Форрест Фримен, был дородным мужчиной лет сорока с телом борца и душой беспокойного бородавочника. Форрест был раздражителем, человеком, который ожидал худшего и ожидал, что это будет хуже, чем он ожидал. Гидеон говорил с ним не более пяти минут за ужином накануне вечером и еще пять в фургоне, но он уже слышал о проблемах с графиком съемок, освещением, транспортом, погодой и оборудованием. На самом деле, ничего из этого еще не произошло, но с точки зрения Форреста, это был только вопрос времени. Он, казалось, был убежден, что Судьба имела зуб лично на него.

Честно говоря, у него уже была своя доля горя. Один из его команды, сказал он Гидеону, был арестован в аэропорту Каира за то, что пронес полкило гашиша в камере. (“Ты можешь в это поверить? Контрабанда гашиша на Ближний Восток? Где мне взять этих парней?”) Форресту повезло, что они впустили его и остальных членов съемочной группы, но у него осталось всего три человека вместо четырех и одна камера вместо двух. Вдобавок ко всему, власти зациклились на разрешениях на работу, требуя, чтобы он закончил в Египте и приступил к своей следующей постановке в Турции на пять дней раньше, чем планировалось. Имел ли Гидеон какое-либо представление о давлении, которое оказывалось на эту работу? Все должно было идти как по маслу.

Только, конечно, сказал Форрест, угрюмо глядя в окно фургона, этого не будет. Это само собой разумеется. Но какого черта, чем скорее он доберется до Турции и начнет подкупать местных чиновников за разрешения и концессии, необходимые ему для начала работ по охоте на анатолийского кабана, тем счастливее он будет. Пять дополнительных дней в Турции означали бы, если повезет, что у него будет время для какой-нибудь самостоятельной охоты. Вы все еще могли стрелять в волков, лисиц и горных козлов в анатолийских горах, знал ли Гидеон об этом? Теперь там была жизнь в ее лучшем проявлении: это было - ну, великолепно. Просыпаться утром с солнцем под запах кофе, который варит ваш гид… и индейка! Турция была цивилизованной страной по сравнению с Египтом.

Форрест согласился на задание снять историю Horizon House в момент слабости, потому что было так легко привязаться к поездке в Турцию, и, честно говоря, деньги были неплохими, но с самого начала это было сплошное убожество. Во-первых, как ему следовало помнить, он терпеть не мог Египет; за последние семь лет он снял здесь пять документальных фильмов, и можно подумать, что он уже должен был знать. Во втором Клиффорд Хэддон, как ему также следовало помнить, был самым эгоцентричным, придирчивым, раздражающим старым пердуном, с которым кому-либо когда-либо приходилось иметь дело. И в-третьих, сам проект был самой мучительно скучной, заурядной вещью, над которой он работал со времен "Радости весенних луковиц". Он не возражал против обострения своей язвы, сказал он, пока это было связано с важным делом, но это ...! В конце концов, он был создателем серьезных фильмов, а не просто очередным наемным работником.

Таким он и был. Несмотря на его щебечущий вид надвигающейся гибели, Форрест заработал респектабельную репутацию создателя документальных фильмов об археологии. Несколько лет назад Гидеон посмотрел и восхитился фильмом, который сделал ему имя, "Конец вечности", четырехсерийным специальным фильмом PBS, посвященным разрушению величайших памятников Верхнего Египта в результате эрозии, загрязнения и давки туристов. Это был шестимесячный проект, продюсером и режиссером которого был Форрест, и он провел большую часть своих исследований на месте в библиотеке Horizon House, знакомясь с учреждением и его сотрудниками.

Все это сделало историю Horizon House естественной для него, по крайней мере, с точки зрения фонда.

Последним из двенадцати был старый друг Гидеона и Джули, Фил Бояджян, свободный дух. Разведенный (полюбовно), на несколько лет старше Гидеона, а также бывший студент Эйба Голдштейна, он сейчас жил в Беллингеме, в паре часов езды к северу от Сиэтла. Из всех антропологов, которых знал Гидеон, у Фила была, пожалуй, самая необычная карьера. Вооруженный докторской степенью по культурной антропологии и ближневосточным исследованиям, он начал с полевых работ в Иордании и Тунисе, но утверждал, что это заставляло его чувствовать себя вуайеристом. Итак, он занял должность ассистента профессора в Университете Вашингтона, только чтобы обнаружить, что университетская политика - это больше, чем он мог вынести. Затем он пытался преподавать в колледже для младших классов в Сиэтле, но не смог выполнять задания комитета. И, наконец, завершив этот решительно обратный путь, он закончил преподавать в средней школе в Олимпии, которая позволяла ему быть довольным почти пять лет - долгий срок для Фила.

Затем, семь или восемь лет назад, он провел летние каникулы, проводя исследования о путешествиях для нового путеводителя под названием "Египет по дешевке", предназначенного в первую очередь для студентов и бэкпекеров. Книга имела большой успех, и Фил теперь прочно и счастливо устроился в качестве редактора, вносящего свой вклад в серию "Процветание по дешевке", которая помогала путешественникам перемещаться по развивающимся странам с минимальным стрессом и путаницей. Кроме того, два или три раза в год он сопровождал выпускников в поездках в Северную Африку или на Ближний Восток, выступая своего рода культурным связующим звеном, чтобы гарантировать, что их существование было настолько безмятежным, насколько это возможно. Всякий раз, когда Гидеон и Джули возвращались из такого путешествия, они могли быть уверены в приятных историях на вечер, но на этот раз им не нужно было их ждать. Именно Фил организовал перелет в эль-Амарну и круиз по Нилу, и он был рядом, чтобы предотвратить любые проблемы, которые могли возникнуть.

Гидеон понимал, что нуждается в нем. Египет не был легкой страной для передвижения. Разочарования были на каждом шагу: бюрократическая путаница, “правила”, которых не существовало вчера и не будет существовать завтра, неожиданные требования о сборах или разрешениях, которые можно было получить только в Каире в первый день второй недели чередующихся месяцев. Были замешательства и шумные разногласия по вопросам, значение которых - сам смысл которых - ускользал от иностранцев. И, в особенности, было полное безразличие ко времени - никто в Египте никогда не спешил - и нежелание вмешиваться в не всегда прозрачные проявления Божьей воли, которые загнали за угол не одного измученного жителя Запада.

Фил был там, чтобы избавить группу от этих невзгод. С его превосходным арабским языком (его отец был инженером-нефтяником, а Фил провел большую часть своих первых двенадцати лет в Эр-Рияде и Каире), с его неряшливыми, энергичными, дружелюбными манерами, с неизменно солнечным характером и готовностью видеть лучшее в людях, с внутренним взглядом на египетский взгляд на жизнь и с жизнерадостным подходом "принимай все как есть" к неизбежным трудностям путешествия, он был именно тем человеком, который сгладит любые превратности судьбы, ожидающие его впереди.

Капризы не заставили себя долго ждать. Самолет ZAS, который он зафрахтовал, не был готов и ждал, когда они прибыли. Хуже того, никто не смог сказать им, почему этого не было там, где это было, или когда именно это ожидалось. Коротко, очень коротко им рассказал стремящийся угодить клерк в аккуратном синем костюме в стиле Садата.

К Филу обратились за советом. “Плыви, как говорится, по течению”, - был его жизнерадостный совет, произнесенный со слабым, но четким британским акцентом, оставшимся со школьных времен в Саудовской Аравии. “Говоря за себя, я намерен сесть и выпить кока-колы”.

“Путешествие по третьему миру”, - философски заметила Би. “Как мне это нравится. Что ж, я тоже выпью кока-колы, Бруно.”

В 3: 00 все еще не было никаких признаков - или слов - о самолете. Раздраженный Хэддон, плывя по течению столько, сколько мог, протопал к стойке. “Я не собираюсь ждать здесь весь день”, - отрезал он, его борода агрессивно торчала. “Ожидается это или нет? Ответьте правдиво, пожалуйста ”.

“О, да, сэр, разумеется”, - сказал ему клерк с ободряющей улыбкой. “Иншаллах”.

С Божьей помощью. Остальные посмотрели друг на друга. Это выглядело не очень хорошо.

“Это твоя вина, Форрест”, - сердито сказал Хэддон.

Форрест Фримен, который мрачно сидел в углу и никому не мешал, очнулся от всех забот, которые он пережевывал.

“Что? Моя вина?”

“Я утверждаю, как и говорил с самого начала, что у нас просто нет веских причин совершать этот поход, учитывая наш смехотворно сжатый график”. Шедьюле, - сказал Хэддон. “Тель-эль-Амарна вряд ли представляет собой критическую веху в истории Horizon House”.

Форрест вздохнул, человек, который уже проходил через это раньше. “Извините, но здесь я вынужден с вами не согласиться. И пока у меня есть...”

Но в этот момент позвонили из авиакомпании ZAS Airlines, и двадцать минут спустя самолет появился за окном. Группа взвалила на плечи ручную кладь и приготовилась покинуть терминал.

“Одну минуту, пожалуйста, леди и джентльмены, похоже, возникла дополнительная небольшая проблема”, - весело сообщил им клерк, “действительно, очень маленькая проблема”.

“Представь себе это”, - сказала Би.

“Вряд ли стоит говорить о какой-либо проблеме”, - продолжил клерк. “Нет, на самом деле это вообще не проблема. Похоже, что багажный отсек этого самолета уже заполнен сумками из предыдущего рейса, который, к сожалению, был прерван не по вине авиакомпании или этого аэропорта. Эти вещи в конечном итоге будут доставлены в Каир, и поэтому в данный момент в этом самолете нет места для ваших собственных вещей ”.

“Ого”, - сказала Джули.

Рядом с ней Фил похлопал по рюкзаку, который был перекинут через одно плечо поверх его футболки - его стандартной ближневосточной одежды наряду с бейсболкой “По дешевке” с длинным козырьком, мятыми бежевыми шортами, доходившими до тощих колен, и парусиновыми кроссовками без носков. “Первое правило: никогда не путешествуй с большим количеством вещей, чем можешь унести”.

“Теперь он рассказывает нам”, - сказал Гидеон.

Форрест, который продолжал сидеть в своем углу, тихо покусывая губу, внезапно начал что-то невнятно бормотать. “Я знал, что это произойдет! Я знал, что это случится! Что насчет нашего оборудования? У нас всего четыре несчастных дня, у нас совсем нет свободного времени, мы, мы... ” Он внезапно перешел на длинную речь, громкую и впечатляюще бегло звучащую по-арабски. Другие пассажиры повернулись, чтобы посмотреть с интересом и уважением.

Продавец кричал в ответ не менее громко, размахивая руками и стуча кулаком по стойке. Гидеон без труда уловил суть, но не понял ни слова. Обычно он гордился тем, что мог общаться на языке любой страны, в которой находился, но на этот раз у него просто не было времени учиться. Он мог обращаться "привет-до свидания", "да-нет" и "пожалуйста-спасибо", и все.

Через несколько секунд Фил пришел на помощь, оттеснив Форреста с дороги и вступив вместо него в поединок криков, его голос вполне соответствовал вызову. Это продолжалось добрых пять минут с, если уж на то пошло, возрастающим рвением; несколько раз клерк поднимал лицо к потолку, очевидно, чтобы высказать свои мысли вышестоящему начальству. Фил, явно хорошо проводивший время, наконец наклонился над узким прилавком и обнял продавца за плечо. Они склонились друг к другу, разговаривая тише, пока не раздался внезапный взрыв добродушного смеха, энергичное пожатие рук и явно дружественное завершение.

Фил повернулся к Форресту. “Хорошо, ваше оборудование отправляется с нами”.

“Фух”, - сказал Форрест, истощенный. “Черт возьми. Я знал, что это произойдет ”. Он обратился к своей команде из двух человек, ссутулившихся на скамейке. “Говорил я или не говорил, что это произойдет?”

“Ты говорил, что это должно было случиться, чувак”, - согласился Сай.

Джули посмотрела на Фила. “Как, черт возьми, ты это сделал?”

“Ты не захочешь знать”, - сказал он.

“Ты подкупил его, ты дал ему немного, как ты это называешь, бакшиша, не так ли?”

Фил ухмыльнулся. “Я показал ему ошибочность его путей. Я указал ему лучший путь”.

“Ты дал ему денег”.

“Я не давал ему денег. Ничего подобного. Ни единого пиастра. И в любом случае, я получу компенсацию ”.

Джули покачала головой. “Это всегда так бывает?”

“Да”, - радостно сказал Фил.

“К счастью, ” сказал теперь улыбающийся клерк, “ мы сможем разместить весь ваш багаж на самом ближайшем рейсе в Каир. Рад сообщить, что скоро будет организована специальная промежуточная остановка в эль-Минье ”.

“О, да? И когда бы это было?” - Спросил Хэддон. “В любое время на этой неделе?”

“Чтобы быть уверенным”, - серьезно сказал клерк. “Конечно. Вы получите это в кратчайшие сроки”.

Хэддона это не впечатлило. “Ты имеешь в виду Бухру?” - сказал он кисло.

Продавец запрокинул голову и рассмеялся. “Бухра, да, непременно! А теперь, джентльмены и леди, вы можете подниматься на борт, пожалуйста?” Он снова пожал Филу руку и с поклоном проводил их через дверь на взлетно-посадочную полосу.

“Что такое бухра?” - Спросила Джули Гидеона, когда группа шла к самолету среднего размера. “Я боюсь спрашивать”.

“Фил, что такое бухра?” Сказал Гидеон через плечо.

“Бухра? Буквально это означает "завтра". Но... скажем так. Когда кто-то в Египте говорит вам ”бухра", относитесь к этому так же, как когда кто-то в Мексике говорит вам "махана"."

“Отлично”, - сказал Гидеон.

“За исключением, конечно, отсутствия того же чувства срочности”, - закончил Фил.

“Крысы”, - сказала Джули. “И мы без смены одежды”.

“Я бы не беспокоился об этом”, - сказал Гидеон с большей уверенностью, чем он чувствовал. “ - сказал он на следующем же рейсе. Мы, вероятно, получим это до конца ночи ”.

Джули, которая воспринимала логистические проблемы как должное лучше, чем он, рассмеялась.

“Иншаллах”, - сказала она.

Глава девятая

Девяносто минут спустя они приземлились в эль-Минье, унылом, разросшемся городе, известном в основном переработкой сахара и изготовлением дешевого мыла и парфюмерии. Там, по указанию Фила, они отправились в зону ожидания, где их должен был ждать транспорт в эль-Амарну. Там ничего не было. Прохожие с любопытством смотрели на группу американцев, оказавшихся в затруднительном положении, окруженных оборудованием для видеосъемки в помятых металлических сундуках и саквояжах.

Форрест с опаской повернулся к Филу. “Я думал, нас должен был встретить фургон”.

Фил кивнул. “Вроде того”.

Форрест слегка дернулся. “Что вы имеете в виду, вроде того?”

“Что-то вроде фургона”, - объяснил Фил.

“Ну, и где это? Мы опаздываем почти на два часа, почему это не подождет?”

“Они, наверное, пошли пить чай, когда узнали, что мы опоздаем. Они будут рядом”.

Тик возле правого глаза Форреста начал дергаться. “Послушай, Фил, у нас очень плотный график, нам, нам нужно, чтобы наш транспорт прибыл точно в срок, с точностью до минуты”.

“Тогда мой совет - снимать эту штуку в Швейцарии”.

- Приветливо сказал Фил. “Не унывай, Форрест, ты знаешь, как здесь все устроено. Ты уже должен был к этому привыкнуть.”

“О, Боже, знаю ли я, как они работают, - сказал Форрест, “ но я никогда к этому не привыкну. Я и за миллион лет к этому не привыкну”.

Фил ободряюще улыбнулся ему. “Все получится; ты можешь доверять мне”.

Форрест испустил громкий, жалкий вздох и опустился на металлическую скамью. “Почему я продолжаю делать это с собой? Почему я никогда не учусь?”

Но в этот момент им навстречу, кашляя и пыхтя, подъехал “что-то вроде фургона” с двумя улыбающимися египтянами на переднем сиденье. Это был дряхлый старый грузовик с платформой, к кузову которого были привинчены скамейки, а сверху установлен навес, вероятно, используемый для перевозки местных рабочих на работу и с работы.

“Господи”, - сказал Форрест, но не стал терять времени, погрузив свое оборудование на борт, и через несколько минут они были в пути. Они сели на паром, чтобы пересечь Нил, затем поехали в сгущающихся сумерках мимо полуразрушенных многоквартирных домов и прекрасных, тщательно ухоженных садовых участков с помидорами, луком, пшеницей и картофелем, затем в пустыню и, наконец, к месту своего уединенного назначения на восточном берегу Нила. Ко всеобщему изумлению и даже легкому удивлению Фила, корабль был там, ожидая их; белое, современное, двухуровневое сооружение, пришвартованное у пыльной, усыпанной щебнем набережной, квадратное и приветливое в неровном свете пары колеблющихся прожекторов, работающих от генератора, установленных на берегу. На его боку блестящими металлическими буквами было написано его название: Меньшия.

Они поднялись на борт с помощью трапа под пристальными взглядами ряда арабских мужчин из близлежащей деревни эль-Тилль. Стайка хихикающих, требующих бакшиша, общительных детей (“Привет, мистер! Как тебя зовут?”) безуспешно сдерживал небритый, явно не внушающий страха местный полицейский в поношенной, неопрятной черной форме с нашивкой рядового, приколотой булавкой к рукаву.

Американцы приняли участие в этой веселой битве и явились в столовую, где менеджер судна, мистер Мурад Вахаб, официально представил капитана судна Рейса Али, свирепого на вид, потрепанного старика, который, казалось, недоумевал, как он связался со всеми этими неверными, и выстроенный в ряд персонал, десять смуглых, застенчивых, дружелюбных мужчин, половина из которых будет работать на верхней палубе в качестве официантов и обслуживающего персонала, а остальные - вне поля зрения - поварами и командой судна на нижней.

Затем мистер Вахаб произнес короткую приветственную речь от имени навигационной компании Happy Nomad, сердечную по тону, но состоящую в основном из увещеваний приходить в столовую в указанное время, если они желают перекусить. Завтраки будут с семи до восьми часов, обеды с часу до двух, ужины с семи до половины девятого. Исключения будут сделаны только в случаях болезни. Чай, кофе и печенье подавались на террасе у бассейна в десять тридцать утра и в четыре часа дня в течение сорока пяти минут. Гостям настоятельно рекомендовали не пить и не чистить зубы водой из-под крана. Ежедневно в каждый номер будет доставляться достаточное количество бутилированной воды. Женщин-гостей попросили воздержаться от посещения бассейна или ношения нескромной одежды, когда судно приближается к берегу, например, при прохождении шлюзов в Асьюте на следующий день.

Мистер Вахаб, сам по себе дружелюбный человек, смягчил строгость этой презентации, объявив, что специальным блюдом этого вечера будет типичный американский ужин в честь гостей и их недавнего национального праздника Дня благодарения.

После чего четверо официантов, ушедших на кухню, вернулись со счастливыми улыбками, в белых пиджаках и черных галстуках, неся подносы с жареной индейкой, клюквенным соусом и йоркширским пудингом.

Это было довольно хорошее сочетание, подумал Гидеон.

Каюты находились в передней части по обе стороны коридора, устланного роскошным ковром. "Гидеон и Джули" удивили их своей вместительностью, а также небольшой, но сверкающей ванной комнатой и душем. Тяжелые шторы закрывали два больших прямоугольных окна. Там были стол, три стула, пуфик, телевизор, холодильник высотой до колен, вместительный комод с выдвижными ящиками. Кондиционер работал тихо и эффективно. Единственный важный недостаток был легко устранен, когда они отодвинули ночной столик в сторону и сдвинули две односпальные кровати вместе.

“Шикарно - это правильно”, - одобрительно сказала Джули. “Я не думаю, что у меня возникнут какие-либо проблемы, прожив здесь несколько дней. При условии, что наш багаж догонит нас довольно скоро ”.

“Бухра”, - сказал Гидеон.

“Это-то меня и беспокоит”. Она достала из сумки расческу для волос, положила ее на сундук и аккуратно провела по нему краем. “Ну, это определенно упрощает распаковку”. Она показала пластиковый контейнер. “По крайней мере, у нас есть зубные щетки”.

Она сбросила туфли, взбила подушку и села на кровати. “Здесь есть что-нибудь холодное, чтобы выпить?”

В маленьком холодильнике он нашел миниатюрные бутылочки с безалкогольными напитками, воду и стопку пластиковых стаканов. Он налил каждому из них по бокалу "Швеппс" со вкусом мандарина. “Вы случайно не обратили внимания на название корабля?”

“Меньшая!”

“Верно. Фил, вероятно, выстроил это в ряд из-за названия. Ты случайно не знаешь, кем была первоначальная Меншия?”

Она покачала головой.

“Вы когда-нибудь слышали о тайнике в Дейр-эль-Бахри?”

Она вздохнула. “Гидеон, дорогой, я когда-нибудь указывала тебе, что у тебя есть немного раздражающая привычка начинать свои истории с вопроса, слышала ли я о чем-то, о чем вряд ли кто-либо когда-либо слышал? Тайник в Дейр-эль-Бахри, Меншия, фрагмент Неймана-Маркуса...

“Много раз”, - сказал он, плюхаясь в одно из бежевых кресел, закидывая ноги на оттоманку и удобно вытягиваясь в пояснице. “Это просто педагогическая уловка, хорошо известная для обеспечения участия слушателя в процессе коммуникации”.

“Ну, иногда это просто заставляет слушателя скрежетать зубами. Что за тайник в Дейр-эль-Бахри? Просто скажи мне, не беспокойся о моем участии в процессе общения ”.

Дейр-эль-Бахри, объяснил он, это название одного из скалистых каньонов захоронения недалеко от Долины Царей. В нем, в начале правления Двадцать первой династии, примерно в 1000 году до н.э., власти предприняли действия, чтобы защитить мумии великих фараонов от осквернения семейств воров, которые в течение пятисот лет грабили близлежащие царские гробницы. Они собрали оскверненные мумии из своих разграбленных гробниц и поместили их все в одном месте - гробнице царицы Иньяпи, позади более знаменитого, более эффектного храма Хатшепсут, и там, давным-давно лишенные всего, что стоило украсть, они должны были лежать нетронутыми и в конечном итоге быть забытыми.

Прошли столетия. Прошли тысячелетия. Затем, в 1891 году, вор по имени Ахмед эр-Рассул, член одной из местных семей, которые все еще зарабатывали на жизнь систематическим разграблением одних и тех же гробниц - кусочек здесь, кусочек там, чтобы рынок никогда не был затоплен - поссорился со своими братьями. Назло он привел чиновников в забытую братскую могилу, о которой знала только семья эр-Рассул. Там чиновники были ошеломлены, увидев сложенные друг на друга, как бревна, то, чего, по мнению ученых, больше не существовало: настоящие, сохранившиеся тела большинства легендарных фараонов Восемнадцатой, Девятнадцатой и Двадцатой династий: Тутмоса III, Сети I, Рамзеса II ...

“И при чем здесь Меньшия?” Сказала Джули, допивая свой напиток и потягиваясь. “Я не хочу торопить тебя, но завтра утром нам нужно встать рано”.

“Они не могли оставить тела там, где они были, - сказал Гидеон, - поэтому они отправили их на хранение в Каир. Лодка, которая их забрала, называлась "Меншия". Ты можешь себе представить? Древние цари Фив в своем последнем путешествии спустя три тысячи лет. Новость распространилась, и люди выстроились вдоль берега на всем пути от Луксора до Каира. Женщины рвут на себе волосы, мужчины стреляют из пистолетов в воздух ...”

“Могу я спросить тебя кое о чем? Ты на самом деле знал все это раньше, или ты узнал это, подвизаясь последние несколько недель?”

“Не задавай грубых вопросов. В любом случае, это еще не все. Я не добрался до лучшей части. Когда они прибыли, эти старые мумии должны были пройти проверку на предмет выполнения служебных обязанностей, как и все остальное, поступающее в Каир. Проблема была в том, что не было никакой классификации, в которую они вписывались. Они не были каменными, они не были тканью, они не были деревом. Итак, сборщик налогов и чиновники собрались с мыслями, пришли к компромиссному решению ... и величайшие правители древнего мира совершили свой триумфальный въезд в современный Каир, классифицированный как сушеная рыба ”.

Джули захлебывалась от смеха. “Не так уж далеко, если подумать об этом. Знаешь, где-то там должна быть мораль ”.

“Конечно, есть. Может быть, когда-нибудь я пойму, что это такое ”.

Утро началось на радостной ноте. Багаж прибыл в эль-Минью в 12:30 утра, и Филу каким-то образом удалось доставить его на корабль в двух расшатанных такси. Итак, когда люди начали выходить из своих кают незадолго до семи утра, они обнаружили, что их багаж аккуратно сложен в коридоре рядом с их дверями. Раздались радостные возгласы, когда люди воссоединились со своим нижним бельем и туалетными принадлежностями. Даже Хэддон из кожи вон лез, чтобы пожать Филу руку.

Все это было слегка удивительно и немного забавно для Гидеона. Дома жизнь Фила была упражнением в запланированной дезорганизации. Постоянно отстает от своего графика, постоянно пропускает такие вещи, как счета и встречи, постоянно опаздывает (“Извини, я вспомнил, что мне нужно было постирать”.

“Извините, каучуковое растение нуждалось в пересадке”.), он неуклюже переходил от одного дня к другому, достаточно счастливо, чтобы быть уверенным, но всегда, казалось, на грани хаоса. Здесь, в своем профессиональном качестве, он был человеком безграничных возможностей, его пальцы касались всех доступных ресурсов.

Во время завтрака, яркого шведского стола, состоящего из дынь, инжира, фиников, мандаринов и теплых буханок сладкого хлеба, Форрест ознакомился с графиком съемок. Все утренние интервью должны были проходить в музее Тель-эль-Амарны или около него, недалеко от корабля. В 8:00 Хэддон расскажет о своем раннем опыте там. В 9:30 настанет очередь Гидеона; он будет обсуждать фараона Эхнатона и его времена. А в 11:00 Арло демонстрировал и обсуждал некоторые старые находки, сделанные во времена Ламберта. У Ти Джея был выходной.

“Но какие находки?” - Спросил Арло. “О чем ты хочешь, чтобы я поговорил?”

“Что угодно”, - сказал Форрест. “Поговорим о драгоценностях”.

“Ну ... здесь есть кое-какие украшения, которыми я сам весьма интересуюсь, но я не знаю ...”

“Прекрасно, идеально”.

По-своему, Арло выглядел довольным.

“Пока это визуально”, - сказал Форрест.

“Ну, конечно, это визуально”.

“Прекрасно, идеально”.

Пока Форрест продолжал, Арло обеспокоенно наклонился к Гидеону. “Что он имеет в виду под визуальным?”

“У тебя есть я, Арло”.

“Разве украшения не визуальны? Я имею в виду, по определению?”

“Ты, конечно, так думаешь”.

“Я действительно не очень хорош в такого рода вещах”, - сказал Арло.

“Ладно, - сказал Форрест, - все, кто не причастен к стрельбе, вы вольны провести утро, где захотите. Но помните, судно должно отплыть ровно в час, поэтому, пожалуйста, дайте моей язве передышку и возвращайтесь к достаточному времени. У нас плотный график, и я бы даже не хотел пытаться продлить наше пребывание в Египте ”.

И пропустить хотя бы один великолепный день анатолийской охоты на кабана, подумал Гидеон.

Глава десятая

Музей Тель-эль-Амарны стоял на краю пустыни в нескольких сотнях ярдов от реки, чуть более чем в миле к югу от скученной коричневой деревушки эль-Тилль, вплотную к скудным остаткам того, что когда-то было улицей короля в великом городе Ахетатон. Простое одноэтажное оштукатуренное здание, построенное в 1913 году в качестве штаб-квартиры для первых раскопок Ламберта, было не более чем утилитарным сооружением, с тех пор оно постепенно разрушалось. В течение двадцати лет после 1913 года он не использовался. В 1930-х годах Бернский университет на два десятилетия передал его в свое ведение. Затем, в 1950-х годах, он был передан египетскому правительству для использования в качестве музея, но деньги так и не поступили на его надлежащее содержание или укомплектование персоналом, и лучшие экспонаты один за другим были переданы в более престижные учреждения. Теперь его ничем не примечательная и медленно приходящая в упадок коллекция была открыта для публики всего несколько дней в неделю, да и то нерегулярно.

Гидеон знал, что в этом не было ничьей вины. Египет, обладатель самого большого в мире скопления археологических материалов, также оказался одной из беднейших стран. Если не было достаточно денег, чтобы защитить Великого Сфинкса от грунтовых вод, которые разъедали его, или защитить Луксорский храм от агрессивных солей в его почве, какой был шанс превратить неряшливый музей Тель-эль-Амарны во что-то особенное? И если бы они это сделали, сколько людей пришло бы навестить его? Зачем кому-то это делать, учитывая ошеломляющее богатство, доступное в остальной части страны?

Те члены экспедиции "Горизонт", у которых был выбор, отправились в другое место этим утром. ТИ Джей повел Джули на экскурсию по разрушенным поместьям и домам, которые составляли северные “пригороды” Ахетатона, Бруно и Джерри поднялись по длинному склону к знаменитым раскрашенным скальным гробницам на горном хребте за городом, Фил побродил по деревне эль-Тилль, завел новых друзей, а Би взяла книгу и кувшин чая и поднялась на солнечную террасу отеля Menshiya.

Гидеон, Арло, Хэддон и съемочная группа были предоставлены музею самим себе, за исключением доктора Афифи, бледного, по понятным причинам похмельного директора музея, который маячил, извиняющийся и заботливый, на заднем плане.

Стрельба началась в мастерской, бывшей классной комнате, в которой яркий и целеустремленный двадцатилетний парень по имени Клиффорд Генри Хаддон был среди тех, кому удалось проникнуть в тайны иероглифических символов у ног знаменитого профессора Генриха Видермейстера из Бернского университета.

Но сегодняшнее утреннее интервью, за которым Гидеон наблюдал из задней части зала, началось неудачно. Хэддон, стоявший перед несколькими стеллажами с каменными фрагментами с надписями и выглядевший немного нелепо в просторной куртке буша с достаточным количеством петель для ружейных патронов, чтобы удовлетворить самого кровожадного белого охотника, был чопорным и суетливым, щурился под раскаленными фонарями на столбах. Пэтси, с сигариллой, свисающей из уголка ее рта, ворчливо потела над переплетением проводов, в то время как Сай, выглядевший так, словно в любую секунду мог заснуть, управлялся с видеокамерой, установленной на штативе. Форрест, который обладал способностью выглядеть скучающим и отчаявшимся одновременно, был рядом с камерой, не отрывая глаз в основном от монитора в нескольких футах от него и задавая Хэддону острые вопросы.

“Итак, после того, как вы получили степень магистра в Йельском университете, вы приехали прямо сюда, чтобы работать на раскопках и учиться у Видермайстера, верно?” Он поддерживал певучий, упрямо-жизнерадостный тон, который используют нервные молодые, когда имеют дело с непокорными пожилыми людьми.

“Что ж...”

“Снято”, - сказал Форрест. “Пожалуйста, доктор Хэддон, послушайте, я не хочу продолжать перебивать, но не могли бы вы попытаться не начинать каждое предложение с ‘ну’?” Было всего 8:10 утра, а его улыбка уже была натянутой и стеклянной. “Хорошо? Все в порядке?”

Хэддон сжал губы и кивнул. Его борода торчала прямее.

“Хорошо, ты хочешь начать все сначала? Постарайся, чтобы сейчас это звучало интересно ”.

“Я попытаюсь”, - сказал Хэддон, - “как бы трудно это ни оказалось”.

Гидеон подумал, что ситуация не улучшается.

Хэддон дождался сигнала, чтобы начать снова, и откровенно уставился в объектив. “Осенью 1944 года, с моей степенью магистра в руках, я ухватился за шанс приехать ...”

“Снято”, - сказал Форрест. Он улыбнулся шире. “Это просто здорово, действительно здорово, но было бы еще лучше, если бы вы не смотрели в камеру. Это делает его немного суровым. Знаешь, как дядя Сэм говорит: "Я хочу тебя’? Мы не можем допустить этого, не так ли?”

Он рассмеялся. Хэддон нахмурился.

Массивное лицо Форреста расплылось в веселой улыбке. “Итак. Просто говори прямо со мной, не в камеру. ”Хорошо? Все в порядке?“

Хэддон стиснул зубы, кивнул и вздрогнул, когда Форрест опустил подбородок. “Что ж...”

“Пожалуйста”. Голос Форреста был немного сдавленным. “Никаких ‘колодцев’. Понятно? Все...”

“Молодой человек, я заключу с вами сделку”, - сказал Хэддон. “Если ты перестанешь говорить ‘Хорошо? Хорошо?”, Я перестану говорить ’хорошо.“ И как тебе это подходит?”

Гидеон поморщился. Страсти уже накалялись, и это был всего лишь первый час первого утра записи. Снимать фильм, как однажды сказал ему сосед из Порт-Анджелеса на пенсии, работавший в Голливуде, - это все равно что готовить сосиски. Конечный продукт мог быть потрясающим, но вам необязательно хотелось наблюдать за процессом.

Он незаметно вышел и минут двадцать или около того бродил по плохо освещенному, плохо маркированному музею, но мало что привлекало его внимание: разбитые стелы, фрагменты статуй, несколько потрепанных, безымянных мумий и футляров для мумий. В целом, просмотр остальной части интервью Хэддона обещал быть более вдохновляющим.

На обратном пути он прошел мимо небольшой библиотеки, в которой Арло и доктор Афифи стояли за столом, расставляя пять или шесть контейнеров размером с обувную коробку. Когда Гидеон вошел, доктор Афифи извинился и смиренно вышел, оставив комнату двум американцам, как будто он был незваным гостем.

“Ох. Спасибо, доктор, ” рассеянно крикнул ему вслед Арло, уныло глядя на коробки. “Только взгляни на это”, - сказал он Гидеону. “Никто, кроме антрополога, не узнал бы, что это было что угодно, кроме кучи хлама”.

“Мм”, - сказал Гидеон. Он был антропологом, и для него это выглядело как куча хлама.

В коробках, расставленных без видимого дизайна, были почерневшие, искривленные нити металла - вероятно, золота низкого качества, - сплющенные в бесформенные комки; тусклые камешки, которые при ближайшем рассмотрении оказались просверленными бусинами из фаянса, сердолика и яшмы, остатками ожерелий или ошейников, развалившихся тысячелетия назад; сплющенные, мятые медные браслеты на руках и ножках; погнутые, сломанные амулеты в форме рыб и цветов; различные фаянсовые безделушки, вездесущая стеклотара Древнего Египта. Там были куски неузнаваемого материала с бирками, прикрепленными к ним красными нитками - как бирки для пальцев ног в морге, подумал Гидеон, и в параллели было что-то подходящее.

Это был материал, который хранился пятьдесят лет, сказал ему Арло, с тех пор, как Ламберт раскопал его; никогда не упоминался в литературе, даже не был должным образом занесен в каталог. Очевидно, его выкопали из земли, почистили, засунули в коробки, а затем совершенно забыли. Если и предпринимались какие-либо попытки ремонта или реставрации, то не было никаких признаков этого.

Это была старая, знакомая история египетской археологии, подумал Гидеон. Их было просто слишком много, вот в чем была проблема. Слишком много материала, слишком много энергичных экскаваторов на протяжении слишком многих десятилетий и недостаточно терпеливых, опытных людей, чтобы сделать что-то из того, что поднялось из земли. Даже в большом Кайромузее, как считалось, был чердак и два подвала, полные ящиков 1890-х годов, которые они еще не успели открыть.

“Они ничем не помогут тебе в твоей книге?” - Спросил Гидеон.

Арло издал печальный смешок. “Не в таком состоянии. И половина этих вещей в любом случае не украшения, несмотря на этикетки ”.

Он потрогал комок тусклых металлических нитей в одной из коробок. Кусочки черного вкрапления отделились, чтобы присоединиться к слою такого же мусора на дне. Он взял маленький миндалевидный глаз из черно-белого фаянса, обрамленный металлом, и с отвращением перевернул его. “Глаз достаточно часто встречается в качестве амулетного мотива в период Амарны, ” сказал он запыленным, обескураженным голосом, “ но никогда в его натуралистической форме. Только как Око Гора”.

Гидеон кивнул. Око Гора, или уджаи, с его характерным, извивающимся орнаментом, было знакомо любому, кто когда-либо открывал книгу по египетскому искусству. “Тогда что же это такое?”

“Что?” Арло пожал плечами и опустил к. “Кусочки игрушек, погребальные предметы, какая разница? Без сомнения, они были бы интересны другим, но не мне.” Он щелкнул пальцами по некоторым другим предметам. “Очень возможно, что здесь есть некоторые вещи, которые могут что-то значить, но кому-то понадобились бы месяцы восстановления, чтобы даже начать понимать”.

“И ты не хочешь этого делать?”

“Я? Я бы не знал, как. Я всю свою жизнь составлял эпиграфы. Я не такой, как ты, ты знаешь. Я ничего не умею делать ”.

Ну, что на это можно было сказать? Рыхлое, горестное лицо Арло и вялые усики в сочетании с удручающим состоянием музея Тель-эль-Амарны действовали ему на нервы. Его настроение, которое началось достаточно беззаботно, быстро падало. “Думаю, мне лучше вернуться в мастерскую, Арло”, - сказал он. “Я следующий после Хэддона, и Форрест будет нервничать, если меня не будет рядом. Он хочет пострелять до того, как солнце станет слишком палящим ”.

“Да, сделай это”. Глаза Арло все еще были прикованы к коробкам из почерневшего металла. “Как ты думаешь, я действительно должен говорить об этом на камеру или найти что-то другое?”

“Я бы сказал кое-что еще”, - мягко сказал Гидеон. “Что бы ни было "визуальным", я не думаю, что это то, что нужно”.

Когда Гидеон осторожно заглянул обратно в мастерскую, он обнаружил, что все значительно улучшилось. Хэддон, возможно, более расслабленный теперь, когда он привык к свету и оборудованию, был очарователен. Перед разбитой табличкой, которая была прикреплена к стене, он резко согнулся в талии и нелепо наклонил голову, как будто пытался прочитать надписи вверх ногами.

Действительно, он объяснил на камеру (но глядя на Форреста), что читал их вверх ногами, потому что это был единственный способ перевести их. Так он учился, потому что в 1944 году, когда шла война, книги было трудно достать. Урок проводился - в этой самой комнате, сидя прямо за этим самым столом - только с одним экземпляром текста для старого профессора Видермейстера и трех его студентов. Профессор, который был лучшим ученым, чем преподавателем, бормотал свои лекции, держа книгу на столе перед собой, большую часть времени повернувшись лицом к самому себе.

“А я, ” сказал Хэддон с комичной гримасой, “ имел несчастье занять место прямо напротив него”.

Форрест подтолкнул его к продолжению раскатистым взмахом руки. “Великолепно”, - одними губами произнес он. Гидеон, улыбаясь, тоже так думал. Хэддон мог быть очаровательным, когда хотел.

“И позвольте мне заверить вас”, - добавил Хэддон, отводя глаза, - “это был далеко не худший аспект сидения напротив него, на линии его огня, так сказать. Видите ли, у старого Видермейстера была привычка жевать сырые зубчики чеснока.” Он закатил глаза. “У этого человека было дыхание, способное сбить с ног быка Аписа с пятидесяти ярдов”.

“Режь, это сделает это прямо здесь”, - сказал Форрест. “Это было замечательно, доктор Хэддон, просто потрясающе”. Он был явно доволен, но уже поглядывал на часы и беспокоился о времени. “Никуда не уходи, Гидеон”, - крикнул он через плечо. “Мы расположимся снаружи, на Королевской улице, перед дворцом”.

***

Кингз-стрит. Дворец. Слова казались сейчас преувеличенными, даже ироничными, размышлял Гидеон вслух, надеясь, что крошечный петличный микрофон, который Пэтси прикрепила к его ветровке, уловит это. Его рука покоилась на покосившемся ржавом колу, который был частью однорядного забора из колючей проволоки, окружавшего то, что когда-то было домом фараона. Королевский бульвар Ахетатона теперь представлял собой пустынную песчаную дорожку, уходящую вдаль позади него, остатки королевского дворца высотой всего в два фута. Изящные виллы и открытые храмы, элегантные бассейны и сады снова превратились в пустыню . Во всей этой огромной, некогда славной столице практически не осталось ничего, что было бы выше пояса мужчины.

Все это было построено из сырцового кирпича, который начал портиться в день своего изготовления. В Древнем Египте камень берегли для загробной жизни: для гробниц мертвых и храмов богов. Живые люди, от скромных тружеников до великих фараонов, довольствовались обожженной солнцем грязью. Во всем Египте, с его сотнями храмов и тысячами гробниц, не осталось ни одного стоящего здания, которое могло бы рассказать нам, как на самом деле жили древние. То, что мы знали, мы знали по глиняным моделям, которые иногда оставляли в гробницах и - здесь Гидеон обвел рукой акры разрушающихся фундаментов цвета пустыни, сверкающих на солнце, - раскопках, подобных этому.

“Очень мило, очень мило”, - сказал Форрест, кивая, когда Гидеон продолжил в том же духе, - “но не могли бы мы сейчас добраться до самого города? И просто придерживайся основных моментов, хорошо? Все в порядке?”

Гидеон думал, что у него неплохо получается, но был готов довериться Форресту как режиссеру. “Царственный город Ахетатон...” - любезно начал он.

“И не могли бы вы сделать это немного острее? Знаешь, только основные моменты? Мы не ищем здесь ‘Озимандиас’. Без обид, но нам нужно успеть на лодку, а мне еще нужно заняться Арло ”.

Гидеон не обиделся, или почти не обиделся. Вероятно, ему было полезно иметь рядом кого-то вроде Форреста. Его студенты вряд ли были в состоянии сказать ему, когда он становился ветреным, и недавно он заметил, как и большинство профессоров через некоторое время, что его лекции, казалось, таинственным образом становились длиннее со временем.

И теперь он был рад, что последовал совету Джули и решил, в конце концов, не начинать с цитаты из “Озимандиаса”.

Придерживаясь основных моментов, он рассказал о том, как Эхнатон и его прекрасная царица Нефертити решили в 1348 году до н.э., что могущественные жрецы и пантеон Фив пережили свой день. Они построили эту совершенно новую столицу далеко на севере, и почти за одну ночь культ Амона, верховный до тех пор, был лишен своей власти. Новым верховным божеством - единственным божеством - был бог Атон, до тех пор действительно очень мелкая сошка. Политические и социальные последствия были потрясающими.

Сейчас это называется эпохой Амарны, и ее религиозные и художественные потрясения были огромны. В религии это было началом великой волны монотеизма. В искусстве на сцену вырвался революционно новый стиль, натуралистичный, разнообразный и больше не вызывающий сомнений почтительный. Знаменитая голова Нефертити, возможно, самое известное произведение искусства в мире, была изваяна в мастерской в деревне рабочих в нескольких сотнях ярдов от того места, где стоял Гидеон.

Короче говоря, общество стояло на ушах - на некоторое время. После смерти Эхнатона сторонники Амона отомстили. Город был стерт с лица земли. Суд и все люди были перенесены обратно в Фивы. Подрывной художественный стиль был вычищен. Изображения Атона были стерты. Имя Эхнатона было вырезано из надписей и вычеркнуто из исторического списка королей.

Грандиозный эксперимент длился четырнадцать лет.

“Это конец”, - торжествующе сказал Форрест. “Просто великолепно, Гидеон. Милые и живые”.

"Красиво и коротко" - вот что он имел в виду", - подумал Гидеон. Всего меньше получаса. У них будет достаточно времени для фрагмента Арло, прежде чем им придется возвращаться на корабль.

Поиски Арло выявили несколько скромно презентабельных предметов - часть надписанной пограничной стелы, кусочек окрашенного тротуара, несколько фрагментарных надписей, касающихся старшей дочери Эхнатона, Меритатон, - и Форрест согласился, что они были достаточно наглядными. Потребовалось некоторое время, чтобы настроить освещение в главном выставочном зале так, чтобы оно не отражалось от стеклянных витрин, но, наконец, все было готово.

Форрест указал одним пальцем на Арло, который сглотнул, а другим на Сая, стоявшего за камерой. “Хорошо, Арло, расскажи нам, что такого интересного в этой стеле”, - сказал он и обратился к Саю: “Сверни ленту”.

Арло смотрел в объектив деревянным и несколько ошеломленным взглядом, как лягушка, заглядывающая в глотку змеи.

“Ну...” - начал он.

Гидеон тихо совершил свой побег.

Глава одиннадцатая

“Это могло быть сто лет назад”, - мечтательно произнесла Джули.

“Хм?” Гидеон не был уверен, где были его собственные мысли, но он вернул их обратно и повернулся к восточному берегу, в том направлении, куда смотрела она.

Он кивнул. “Это могло быть тысячу лет назад”.

Их могло быть пять тысяч. По тропинке у воды, примерно в ста ярдах от того места, где они сидели, прогуливалась семейная группа со своими животными, медленно возвращаясь со своего участка под кукурузой или бобами в свою деревню в четверти мили ниже по течению Отец-галабияед, опустив голову, вел водяного буйвола, на котором сидел маленький мальчик. За ним ехали женщина в вуали на осле и маленькая девочка пешком, держась за его хвост. На близком фоне финиковых пальм и тамарисков и на далеком горизонте рыжевато-коричневых холмов пустыни, двигаясь неспешной, ритмичной поступью животных, они создавали картину, которая была бы знакома во времена Авраама.

И даже тогда, подумал Гидеон, даже тогда, как и сейчас, комплекс гробниц в Саккаре, недалеко к северу вдоль этой же реки, был бы старейшим рукотворным сооружением в мире.

Так продолжалось весь день, с тех пор как команда "Меншии" отпустила швартовы и большой белый корабль вынесло на середину реки и начало тянуть против медленного, устойчивого течения Нила, направляясь вверх по течению к Абидосу, Дендере и Луксору. Гидеон и Джули нашли отгороженный тентом уголок верхней палубы, и там, со стопкой нетронутых романов и путеводителей на столе рядом с ними, они сделали то, что на протяжении веков лениво и удовлетворенно делали пассажиры круизных судов по Нилу: они сидели и смотрели, как Нил скользит мимо.

Стаи белых цапель дремали на коричневых, покрытых пеной отмелях и поднимались огромными, взмахивающими крыльями облаками, когда лодка подходила слишком близко. Дети кричали “Привет-привет!” с берега и с ликованием реагировали на любой намек на дружеский отклик, в то время как их более сдержанные матери и сестры стирали одежду в реке. Они видели деревню из сырцового кирпича за деревней из сырцового кирпича, следующая появлялась в поле зрения до того, как исчезала предыдущая. Со времен эль-Амарны единственными напоминаниями о том, что они живут в двадцатом веке, были грохочущие, ветхие дизельные двигатели, которые нагнетали воду вверх по низким берегам и на поля через каждые несколько сотен ярдов, заменив за одно поколение примитивные, уравновешенные шадуфы, служившие со времен фараонов.

Были ли местные жители довольны простотой своей жизни, остается под вопросом, но для пары туристов - а в то время Гидеон и Джули работали над тем, чтобы быть туристами - это был Египет, каким Египет и должен был быть. Более четырех часов они сидели у перил, почти не двигаясь, почти не разговаривая, за исключением того, что указывали друг другу на некоторые вещи. И даже тогда они сожалели, когда пришло время уходить.

Но в пять часов всех попросили собраться в гостиной Isis, красивом, отдаленно морском помещении, отделанном полированной медью и старым, промасленным тиком. Там стройный, мягко улыбающийся нубиец, черный как обсидиан, стоял за стойкой бара в белом пиджаке и черном галстуке, подавая коктейли, херес и безалкогольные напитки, все любезно предоставленные Густафсонами, в то время как отрывки из дневных съемок просматривались на телевизионном мониторе, установленном на верхней стойке.

“Шикарно - это правильно”, - сказал Гидеон Джули, возвращаясь к угловой банкетке с двумя бокалами односолодового скотча со льдом. Он погрузился в мягкую, как замша, кожу и с благодарностью отхлебнул. “Знаешь, я мог бы привыкнуть к такой жизни”.

“Не надо”, - сказала Джули. “Нет, если только вы не ожидаете, что следующее издание "Структурно-функционального подхода к фитогенезу гоминидов плейстоцена" попадет в списки бестселлеров”.

“Никогда не знаешь. Я разговаривал со своим редактором о том, чтобы переименовать его. Что вы думаете о запретных похотях пещерных людей?”

Как и ожидал Гидеон, записанный фрагмент Хэддона, показанный последним, стал хитом коктейльного часа, вызвав громкий смех Бруно и Фила и пару улыбок даже у Ти Джея.

Устроившись в большом кресле с подголовником, все еще в своей белой куртке Hunter's bush, Хэддон радостно прихорашивался. “Значит, у старика все еще есть это, когда ему это нужно, а? В конце концов, не совсем готов, пошатываясь, отправиться на заслуженный отдых.”

Он покрутил свой "Манхэттен", в то время как люди улыбались и вежливо перешептывались, и пошел дальше. “О, да, это напомнило мне. Я также хотел бы воспользоваться этой возможностью, чтобы заверить вас, без каких-либо оговорок, что Клиффорд Х. Хэддон, в конце концов, не страдает praecox слабоумием ”.

“Ты понимаешь, о чем он говорит?” Гидеон услышал, как Джерри, сидевший по другую сторону от Джули, спросил Арло.

“Я никогда не понимаю, о чем он говорит”, - сказал Арло.

“Или не правоверных”, - продолжил Хэддон со своего места. “Я вполне осведомлен, что главной темой разговоров в Horizon House за последние два дня было существование или несуществование определенной головы статуи. Было это там или не было? Было ли у уважаемого режиссера воображение, или нет?” Он сделал паузу, чтобы еще немного покрутить в руках и сделать еще один глоток.

Люди обменялись хмурыми и любопытными взглядами. ТИ Джей, которая пила свой третий шерри и это было видно по красным пятнам на ее щеках, закатила глаза, но ничего не сказала.

“Что ж, - продолжил Хэддон, - я рад сообщить, что, за исключением одного или двух незначительных аспектов, загадка решена. Решение довольно простое. Осколок был там… а потом этого там не было”. Он улыбнулся.

Люди засуетились еще больше. Гидеон более внимательно посмотрел на Хэддона. Сколько манхэттенцев он выпил?

“Фрагмент, о котором идет речь, ” сказал Хэддон своей аудитории, “ из нашей собственной коллекции, маленькая головка молодой девушки в стиле Амарны, сделанная из желтой яшмы, примерно в пяти дюймах от макушки до основания шеи, привлекательная, но не особенно выделяющаяся ...”

“Клиффорд”, - прервала Беа Густафсон с чем-то похожим на царственное раздражение из противоположного угла комнаты, - “если у тебя сложилось впечатление, что все мы знаем, о чем ты говоришь, ты глубоко ошибаешься”.

“Неужели? Это меня удивляет”, - сказал Хэддон. “Я бы подумал, что люди ни о чем другом не говорили”.

“Потрясающе”, - пробормотал Джерри Адо с чем-то похожим на удивление в голосе. “Он действительно, искренне думает, что люди тратят все свое время, думая только о нем. Я имею в виду, ”главная тема для разговора‘? Дай мне передохнуть“.

“Суть дела вот в чем”, - сказал Хэддон. “Прошлой ночью, когда скелет так неожиданно появился в нашем хранилище - вы знаете об этой забавной маленькой неурядице, миссис Густафсон?”

“Да”, - терпеливо сказала Би, - “Я знаю об этом”.

“Очень хорошо. Так случилось, что я также заметил, наполовину скрытую ржавым каркасом кровати, маленькую головку Амарны. Как ни странно, хотя со мной в вольере было еще четыре человека, никто, казалось, не обратил на это внимания ”.

Краем глаза Гидеон увидел, как Ти Джей что-то бормочет в свой шерри.

“Фрагмент, как я уже сказал, из нашей собственной коллекции”, - плавно продолжил Хэддон. “Если быть более точным, из раскопок Корделла Ламберта в Западной долине в 1924 году. По-видимому...”

“Откуда ты это знаешь?” Выпалил Ти Джей. “Ты хочешь сказать, что нашел это?”

“О, да, я нашел это”. Хэддон допил свой "Манхэттен" и улыбнулся ей.

“Но мы осмотрели все ограждение”, - сказал Ти Джей. “Этого там не было”.

“Нет, Тиффани, этого там не было. Почему этого не было там? Его там не было, потому что к тому времени оно вернулось туда, где ему было место, обратно, откуда его забрали - предположительно, в то же время, когда наш друг F4360 был так жестоко вырван из своего собственного скромного жилища ”.

Гидеон беспокойно переступил с ноги на ногу. Он начинал понимать, что такого было в Хэддоне, что действовало людям на нервы.

ТИ Джей поставила свой шерри на столик для коктейлей и наклонилась вперед, глядя на костлявые колени и гигантские кроссовки. “Вы говорите нам, что нашли это внутри - в пристройке?”

“Именно. Возможность того, что оно там, пришла мне в голову вчера, конечно, с опозданием, и я отправился на его поиски. И, о чудо, я действительно нашел это, уютно покоящееся в ящике стола, именно там, где ему и было место, среди других скульптурных экспонатов периода Амарны ”.

Это было грустно, на самом деле. Манеры Хэддона, его ученость, его интересы - все это было пережитками другой эпохи. Он был человеком, который злоупотребил гостеприимством, который не был достаточно проницательным или храбрым, чтобы уйти, когда пришло время, когда его репутация все еще была нетронута. Не дай этому случиться со мной, подумал Гидеон. Когда почерк будет на стене, позволь мне узнать его.

ТИ Джей откинулась на спинку стула, явно сомневаясь. “Это я хотела бы увидеть”, - пробормотала она себе под нос, но в тот же безмолвный момент оно упало в пустоту, и Хэддон подобрал его.

“Так и будет”, - сказал он ей без видимой обиды. “Ты и любой другой, кого это волнует”. Он поднял руки. “Приглашены все”.

Гидеону начинало становиться не по себе. Хэддон был крепким орешком. ТИ Джей был близок к этому. Вечер вряд ли улучшился, и было всего 6:30.

“Клиффорд”, - сказала Би, которая ни капельки не напрягалась, - “Я все еще не уверена, что понимаю тебя. Вы хотите сказать нам, что этого фрагмента, который вы видели снаружи с костями прошлой ночью, не было на следующее утро, потому что кто-то забрал его и положил обратно в ящик? Ночью? Тайно?”

“Одним словом, - сказал Хэддон, - да”.

Джули наклонилась к Гидеону. “Сюжет становится все более запутанным”.

“Уплотняется?” он сказал. “Оно практически свернулось”.

“Но-но кто?” - спросил Хэддона нахмурившийся Арло. “С какой целью?”

Хэддон ослепительно улыбнулся ему. “И вот, мой дорогой Арло, с твоей обычной проницательностью...”

Неопределенные усы Арло дернулись. Выражение его лица стало непроницаемым. Он посмотрел в пол.

“- вы метафорически указали пальцем на те аспекты дела, которые так необычайно интригуют”. Он рассеянно покрутил свой стакан и допил растаявший лед. “На самом деле, у меня действительно есть кое-какие мысли по этому поводу, некоторые довольно очевидные мысли, на самом деле, но я подозреваю, что было бы немного преждевременно обсуждать их”.

В этот удобный момент вошел один из сотрудников, с улыбкой поднял миниатюрный ксилофон на высоту плеча и выбил татуировку, которая с энтузиазмом восполнила то, чего ему не хватало в музыкальности.

Ужин был подан.

Бруно и Би догнали их по дороге в столовую. “Это становится интересным или что?” - Спросил Бруно. “Как ты думаешь, что происходит? Я знаю, как я себе это представляю... ” Он огляделся. Позади них ТИ Джей и Джерри были погружены в свой разговор, но он все равно понизил голос.

“Насколько я понимаю, только четыре человека, кроме Хэддона, могли знать, что эта голова находилась там, верно? Арло, Джерри, Ти Джей и парень-араб. Значит, кто-то из них, должно быть, прокрался обратно и положил это в ящик. Это должно быть. Вопрос в том, почему?”

“Нет, я не думаю, что это обязательно правильно”, - сказала Джули. “Любой из них мог рассказать об этом другим людям. Доктор Хэддон тоже мог бы, если уж на то пошло.”

Бруно ненадолго задумался над этим. “Верно. Но вопрос все еще остается: почему? Я имею в виду, я мог бы посмотреть, если бы кто-нибудь вернулся и украл это, но какой смысл класть это обратно в ящик? В любом случае, на следующее утро все закончилось бы именно так, верно?”

“На самом деле...” - сказал Гидеон.

“Неправильно”, - сказала Би. “Бруно, я никогда в жизни не пойму, как такому тупице, как ты, удалось сколотить три отдельных состояния”.

То, как он улыбнулся ей, могло быть комплиментом. “Не забывай, мне тоже удалось взорвать двоих из них”.

Маленький, аккуратный ресторан "Нефертити" был рассчитан на четверых за каждым столиком: три бокала, множество столовых приборов, плотное, безупречно чистое постельное белье. Они подошли к столику у окна. Снаружи, тут и там в сгущающихся сумерках, неоновые вывески на минаретах начали мерцать красным и зеленым.

“Итак, - обратилась Би к Бруно, как только они сели, - сколько лет мы приходим в Horizon House?” Ты еще не знаком с Клиффордом Хэддоном? Он думает, что все, чем мы занимались последние три дня, это гадали, спятил он или нет, и это сводило его с ума ”.

Джули улыбнулась. “Он тебе не очень нравится”.

Би казалась удивленной. “Он мне не не нравится. Я им очень восхищаюсь. Но я также знаю, как работает разум этого человека. Он терпеть не может выглядеть глупо, и тот факт, что он видел то, чего там не было, и что все это знают - или он так думал, - не давал ему покоя. Итак, будучи Клиффордом, он должен выдумать эту сказочную историю, которая должна доказать, что это действительно было там, только какой-то хитрый дьявол прокрался обратно глубокой ночью и вернул это на место. Это смешно, но как кто-нибудь может доказать, что этого не было?”

Бруно выглядел сомневающимся. “Я не знаю, милая...”

“Гидеон согласен со мной. Я могу судить по этому задумчивому, нахмуренному лбу. Это то, что мне нравится в Гидеоне. Этот человек - открытая книга ”.

“Ну, я не уверен насчет этого.” Гидеон поднял взгляд от бокала с водой, который он медленно вращал кругами. “Что мне не совсем кажется правдой, так это то, что он узнал голову, когда увидел ее в ящике стола. Насколько я понимаю, он лишь мельком увидел это прошлой ночью, в темноте, со всей этой суматохой вокруг костей. И он сам сказал, что это было не так уж характерно ...”

“Так как же он может быть так уверен, что это был тот самый, которого он видел прошлой ночью в вольере?” Би закончила за него. “Ты абсолютно прав”.

Сам Гидеон был менее уверен. “Может быть”.

Подошел официант, чтобы налить им в бокалы красного вина, затем поставил бутылку на стол: Omar Khayyam Grand Vin Rouge. “Самое хорошее вино Египта”, - сказал он им. “Очень вкусно”.

Джули отметила, что теперь у них появился шанс выполнить данное самим себе обещание распить бутылку вина, наблюдая за заходом солнца над Нилом, и разве не было бы неплохо найти более приятную тему?

Эта идея была поддержана всеми участниками, и они провели приятные полтора часа за еще несколькими бокалами лучшего египетского напитка и восхитительным блюдом из чич-кебаба в броше и риз с томатным соусом.

В то время как Бруно рассказывал им о поразительном опыте Дж. Патрика Фланагана из Калифорнии, чья собака навсегда перешла на вегетарианство после воздействия целебных лучей pyramid power.

Это был, сказал Бруно, известный факт.

Глава двенадцатая

“Гидеон!”‘

Он начал, погруженный в какой-то странный, запутанный сон о работе на сборочной линии, пытаясь что-то сколотить под ритм тамтамов. Тамтамы отбивали такт, как барабаны на галере для рабов, но он не мог точно подобрать ритм, и его молоток продолжал мягко постукивать по нему. И где-то вдалеке кто-то звал его по имени “Гидеон!”‘

Его глаза открылись. В комнате было темно и тихо. Кровать под ним вибрировала от ровного гула корабельных двигателей. Тамтамы зазвучали снова.

“Кто-то у двери”, - пробормотала Джули рядом с ним.

“Верно”, - сказал Гидеон, более или менее приходя в себя. “Дверь”.

“Гидеон, очнись, ладно?” Это был Фил. “Произошел несчастный случай. Это Хэддон”.

Бог. Не те слова, чтобы мягко пробудить кого-то ото сна. Гидеон прижал пальцы к глазам, скатился с кровати и, спотыкаясь, направился к двери, поранив голень об угол холодильника в незнакомой комнате. Он осторожно приоткрыл дверь и прищурился от яркого света коридора.

“Фил, что случилось? Который час?”

“Уже половина шестого. Он упал за борт. Прошлой ночью. Должно быть, он бродил где-то один-”

“Прошлой ночью! Ты же не хочешь сказать, что он...”

“Как дверной гвоздь. Полчаса назад нашли его тело, и Вахаб рвет на себе волосы”.

“Вахаб”.

“Управляющий судном. Давай, очнись. Мы уже вызвали полицию, но Вахаб требует врача на место происшествия, а вы - самое близкое, что у нас есть, так что давайте двигаться ”. Он толкнул дверь шире. О, Господи, на тебе даже нет никакой одежды. Оденься, ладно?“

“Ладно, все в порядке, я сейчас выйду”. Он закрыл дверь, оставив Фила в коридоре, и включил свет.

“Ты слышала?” - сказал он Джули, быстро натягивая рубашку и брюки.

Она задумчиво кивнула, сидя в кровати под покрывалом, обхватив руками колени. “Гидеон, ты же не думаешь...” Она остановилась, пристально глядя на него.

Он оторвал взгляд от завязывания шнурков на своих мокасинах. “Предположим что?”

“Ты же не думаешь, что... что кто-то...”

Но он действительно предполагал. Хэддон отыскал “пропавшую” голову, по крайней мере, так он сказал. Он поднял публичный шум по этому поводу, он предложил показать это всем и каждому, он кричал о том, что у него есть “мысли” о том, кто это сделал и почему. Все это было меньше двенадцати часов назад, и теперь он был мертв. В результате падения за борт. Посреди ночи. Без свидетелей.

Не было ли это просто слишком удобно, слишком своевременно, слишком ... аккуратно? Не было ли возможно, что он затронул что-то, что кто-то так сильно хотел сохранить в секрете, что Нет, это было даже не предположение, даже не догадка. Это была не более чем механическая реакция, своего рода обусловленная паранойя. Была тысяча других возможных объяснений, зачем прибегать к этому? Черт возьми, вот что получилось из-за того, что он взял на себя больше судебных дел, чем было полезно для него. Ему начинало мерещиться убийство за каждой дверью, под каждым свежевспаханным садовым участком.

И теперь он даже заставил Джули делать это. “Нет, я не думаю”, - сказал он хрипло. “Знаешь что? Ты слишком много думаешь об убийстве ”.

Ее губы изогнулись в самой бледной из улыбок. “Ну и дела, как ты думаешь, почему это так?”

Очевидно, Хэддон упал с заднего угла верхней палубы, сказал ему Фил, когда они спешили по коридору и спустились вниз по заплесневелой закрытой лестнице, которой обычно пользовалась только команда. Он не упал прямо в воду, как предполагал Гидеон, а ударился о деревянную платформу размером один на два фута, или ступеньку, которая выступала со стороны нижней палубы рядом с кормой, чтобы облегчить посадку людям, доставлявшим еду и припасы в тяжелых мешках и коробках. Он, очевидно, приземлился на голову, затем свалился в воду, но один из эполетов с его пиджака зацепился за металлический стержень, который был частью опоры платформы, и его тащили вдоль борта корабля вскоре после полуночи.

“Откуда ты знаешь, который час?” - Спросил Гидеон.

“Один из членов экипажа проводил зондирование и услышал глухой удар сзади, а затем всплеск. Он взглянул, но ничего не увидел. Но тогда он не подумал посмотреть прямо вниз, почти под платформу; он смотрел позади корабля, в кильватерной струе. Затем этим утром один из поваров увидел его, когда он выбрасывал мусор за борт. Они пришли и забрали меня. Я пошел и посмотрел, а потом развернулся, пришел и забрал тебя ”.

Он толкнул помятую металлическую дверь. “Вот мы и на первом этаже”.

Меньшия была чем-то вроде парения ”Наверху, внизу". Наверху, на пассажирской палубе, повсюду были удобные кресла, комнаты отдыха, каюты с панорамными окнами и сверкающая чистота. Это было похоже на просторный плавучий дворец, казалось бы, самодостаточный, за исключением приятного, сердечного мистера Вахаба и случайного молчаливого, элегантно причесанного официанта, который приносил напитки или подавал еду. Но здесь, на уровне воды, это был другой мир, грязный, потертый, вонючий и тесный. Пассажиры сюда не спускались. Члены экипажа, за исключением официантов и стюардов, никогда не покидали корабль.

В пространстве, в которое они попали с лестницы, в одном углу были сложены мешки с рисом, или бобами, или мукой, в другом - чистые полотенца и постельное белье в открытых коробках, а в другом - несколько гамаков и постельного белья, небрежно брошенных в другое. Другие гамаки, все еще натянутые на крюках, прикрепленных к стенам и столбам, были сняты возбужденными членами экипажа. Гидеон лишь с усилием узнал в одном из молодых людей, в джинсах и посеревшей от времени белой майке, улыбающегося мальчика в белой куртке, который играл на ксилофоне за ужином.

Фил быстро вывел его из этой общей кладовки с единственной голой лампочкой через камбуз, где воняло растительным маслом и выхлопными газами двигателей. Там была раковина шеф-повара, два больших шкафчика для продуктов на противоположных стенах и огромная плита 1930-х годов в центре, на всех четырех ножках которой стояли банки из-под тунца, залитые керосином, чтобы отпугивать тараканов. Старик в фартуке, сидящий на табурете, очевидно, раздраженный тем, что его рабочий график нарушен, ворчал на них, когда они проходили мимо, на его губе покачивался полудюймовый окурок сигареты.

Задняя дверь камбуза вела на небольшую палубу на корме, где стоял сильно потертый разделочный стол, за которым кухонный персонал нарезал все, начиная с говяжьих боков и заканчивая пучками зеленого лука. Сюда также доставляли еду с берега и куда команда приходила на перерыв, чтобы посидеть на палубе, поговорить и покурить, прислонившись спинами к планширу.

Теперь там было два члена экипажа, но они не сидели и не курили. Они стояли, напуганные и выглядевшие анемичными в смешанном свете единственной желтой лампочки у двери и размытого рассвета, только что расколовшего небо над восточными горами. Фил сказал несколько слов, на которые они с опаской кивнули и попытались еще глубже втиснуться в нишу по другую сторону стола, как можно дальше от фигуры на палубе.

“Ну, вот и он”, - сказал Фил без необходимости.

Хэддон лежал на спине, распластавшись на грубом настиле, с волос и одежды все еще сочилась вода. Он умер с приоткрытыми глазами, так что tache noire, как назвали это патологоанатомы, уже окрасил белки в грязно-табачно-коричневый цвет. Гидеон знал, что это заняло бы несколько часов, и предположил, что глухой удар, услышанный примерно шестью часами ранее, действительно принадлежал ему. И, да, он определенно приземлился на голову; это было слишком ясно. С медицинской точки зрения, у него был вдавленный перелом двенадцати или пятнадцати сантиметров, затрагивающий обе теменные кости чуть впереди лямбды. С точки зрения непрофессионала, костяной диск размером с блюдце - почти вся коронка черепа - был вбит ему в голову. По сути, короны больше не было.

Гидеон знал это, потому что была видна большая часть треснувшей, расщепленной кости. От удара кожа головы Хэддона раскололась, что также, должно быть, означало огромную и немедленную потерю крови - ни одна другая поверхность тела не была так хорошо снабжена кровеносными сосудами, и когда она была разорвана, вы всегда могли рассчитывать на ужасное месиво. Сильно проломленный череп означал еще больший беспорядок, даже худшего рода. Но тело и одежда Хэддона не были запятнаны ни кровью, ни мозгами, ни чем-либо еще. Шесть часов, проведенных в кильватере быстро движущегося круизного лайнера, позаботились об этом.

Благодарю Господа за маленькие милости, подумал Гидеон. Он никогда не утверждал, что принадлежит к числу самых упертых судмедэкспертов, а сейчас было шесть часов утра.

Он осторожно опустился на колени рядом с телом и пробежал по нему глазами. Хэддон был одет в нелепую, слишком большую куртку bush, в которой он был весь вчерашний день, все еще застегнутую, но подвернутую на груди. Если на нем и были ботинки, то они были утеряны в Ниле, как и один из его носков. Сочетание смерти и воды ужасно ослабило его. Под его промокшей и прилипшей одеждой он был тощим и жалким, как промокшая обезьяна. Даже гордый клок бороды слипся в мокрые комочки под открытым ртом с серыми губами.

Через несколько минут Гидеон со вздохом откинулся на корточки.

“Не следует ли нам закрыть ему глаза?” - Что? - с беспокойством спросил Фил. “На них страшно смотреть”.

“Я не собираюсь прикасаться к нему”, - сказал Гидеон.

Фил с любопытством посмотрел на него, но ничего не сказал.

Отчасти нежелание Гидеона было врожденным, старая история. Несмотря на неоднократные разоблачения, он так и не научился чувствовать себя легко после недавней насильственной смерти. Он откинулся на корточки и на мгновение отвернул лицо от Хэддона, подставив его мягкому, густому дыханию Нила. Как так получилось, задавался он вопросом, как он часто делал в эти дни, что он продолжал попадать в подобные ситуации? И сможет ли он когда-нибудь к ним привыкнуть? Нет, он не хотел к ним привыкать. По крайней мере, он уже давно миновал стадию рвоты, которую он совершил в раковину из нержавеющей стали в Зале правосудия Сан-Франциско во время своего первого или второго убийства, по общему признанию, выглядевшего намного ужаснее, чем Хэддон. Его вырвало, а затем он закатил глаза и повалился на кафельный пол, хлоп.

Старина Уилки, коронер, в то время был шокирован, но с тех пор он не обращал внимания на эту историю. Даже сейчас Гидеон время от времени слышал это в ответ от кого-то, кто недавно услышал это от Уилки.

Но в его нежелании прикасаться к телу было нечто большее, чем простое отвращение. Поразительное время и особые условия смерти Хэддона никогда не переставали занимать его мысли, несмотря на то, что он сказал Джули. Через перила и в реку глубокой ночью. Если бы он случайно не врезался в маленькую выступающую платформу, и если бы его куртка не повисла на маленьком металлическом столбе, он был бы сейчас на много миль позади них, на дне Нила. Прошли бы дни, прежде чем газы разложения вынесли бы его на поверхность, а затем течение понесло бы его в противоположном направлении, вниз по течению к Каиру, Дельте и Средиземному морю.

Со всеми отбросами, плавающими в Ниле, шансы когда-либо найти его снова были бы в лучшем случае ничтожны. За единственный день их круиза Гидеон видел водяного буйвола и собаку, медленно проплывавших мимо, и несколько больших скоплений органического материала, на которые он решил не слишком пристально смотреть. И если бы тело Хэддона застряло в массе водяного гиацинта, которая появлялась время от времени, покрытая густой дрожжевой пеной, или под ней, никто бы никогда его больше не увидел.

Но он ударился о платформу, и он повис на столбе, и теперь он лежал на палубе у всех на виду, и было что-то в нем - в его теле - что озадачило Гидеона.

Он встал, осознав, что наступил полный дневной свет. Верхний свет был выключен незаметно для него. "Меньшия" проходила под мостом, направляясь к большому городу. Он подошел к борту корабля и посмотрел вниз на залитую водой деревянную платформу примерно в футе над поверхностью реки.

“Это то, на чем его поймали?”

“Это верно”, - сказал Фил.

Гидеон внимательно осмотрел его, не только поверхность дерева, но и выступающие концы стальных опор. Он тоже посмотрел на внешнюю поверхность планшира и перегнулся, чтобы посмотреть вверх вдоль борта корабля, затем вниз, на ту его часть, которую мог видеть под поверхностью воды. Затем он откинул голову назад и стоял, размышляя.

“Фил, ты знаешь, кто это был, кто слышал этот стук прошлой ночью?”

“Да, Махмуд здесь”. Он указал на одного из двух мужчин; скорее, мальчика семнадцати или восемнадцати лет, который явно стремился оказаться где угодно в мире, только не прямо здесь. “Тот самый счастливчик, который нашел его этим утром и вытащил из воды вместе со своим другом здесь”.

“Я хотел бы задать ему несколько вопросов. Не могли бы вы перевести?”

“Конечно”. Фил обратился к нему с несколькими дружескими словами, и мальчик, в заляпанных жиром канареечно-желтых брюках и выцветшей синей толстовке "Атланта Брейвз" без рукавов, сделал пару неуверенных шагов вперед, пытаясь улыбнуться, но не совсем справляясь с этим.

“Я хотел бы точно знать, что он слышал”.

Спросил Фил, затем выслушал ответ. “Удар и всплеск”, - сказал он. Махмуд добавил несколько предложений. “Даже в то время его первой мыслью было, что кто-то упал за борт”.

“И он уверен, что это пришло отсюда?”

На вопрос Фила последовал энергичный кивок и длинная взволнованная декламация.

“Он говорит, что прибежал сюда и долго искал. Он держал свой шест наготове, чтобы втащить кого-нибудь обратно, но он не мог видеть Хэддона, потому что тот был зацеплен за столб в передней части платформы, так что его тащили под ним, где не было ни малейшего шанса увидеть его в темноте.

Кроме того, ему никогда не приходило в голову, что что-то было поймано на самом корабле. Он исследовал воду за ним. Бедный парень боится, что из-за этого потеряет работу “.

“Нет, он не сделал ничего плохого. Мы можем поговорить с капитаном за него, если понадобится ”.

Махмуд выглядел лишь слегка воодушевленным, когда это было передано в обнадеживающей манере Фила.

“Когда он нашел его этим утром, ” сказал Гидеон, “ каким образом Хэддон оказался в воде? Лицом вверх? Лицом вниз? На его стороне?”

“На боку, - сказал Фил, получив ответ, - спиной к кораблю. Эполет был схвачен сзади.”

“Когда он вытаскивал его на палубу, он, возможно, ударил Хэддона лицом обо что-нибудь?”

“Если бы он это сделал, уверяю вас, он не собирался этого говорить”.

“Наверное, нет, но все равно спроси его. Скажи ему, что у него не будет никаких неприятностей ”.

Ответ Махмуда был серьезным и вовлеченным, и другой член экипажа тоже присоединился к нему. В груди сильно билось пламенное биение.

“Они говорят, что не могли быть более осторожны. Они обращались с ним как с ребенком. Они клянутся именем Аллаха, что его голова была разбита еще до того, как они к нему прикоснулись”.

Гидеон почти улыбнулся.

“Что случилось, Гидеон?” - Спросил Фил. “К чему все эти вопросы? Есть проблема?”

“Я думаю, да, Фил”.

Он снова опустился на одно колено рядом с пепельным лицом мертвеца, чтобы еще раз взглянуть на два относительно незаметных набора отметин на коже, одну на выступающей части левой щеки Хэддона, другую на округлой части его лба над полузакрытым левым глазом. По сравнению с раной на макушке его головы, конечно, все было бы относительно незаметно, но это действительно не было чем-то особенно бросающимся в глаза, чем-то очень серьезным. Те, что были на щеке, представляли собой пару прямых царапин или вмятин длиной в полдюйма, параллельных друг другу, на расстоянии дюйма друг от друга и смещенных примерно на пол дюйма. Те, что на лбу, были похожи, но вместо того, чтобы быть параллельными, две линии пересекались, образуя идеальный маленький X. Они тоже были поверхностными. Там не было синяков и, вероятно, не было большого кровотечения.

“Эти отметины на его лице”, - сказал Гидеон. “Ты помнишь, что видел их вчера?”

Фил наклонился поближе к Хэддону, чтобы лучше рассмотреть. Как человек, который провел много времени в глухих переулках Каира и Стамбула, брезгливость не была одной из его проблем.

“Нет”, - сказал он, выпрямляясь. “Их не было там вчера, не за ужином”.

“Так когда же он их получил?” Спросил Гидеон, поднимаясь на ноги. “В этом-то и проблема”.

“Ты серьезно? Человек падает с верхней палубы лицом вниз, раскалывает голову, затем его пять часов тащат вдоль борта лодки, и вы удивляетесь, почему он поцарапан ‘?”

“Он упал не на лицо, он упал на макушку.

“Хорошо, он поцарапал его по пути вниз, о борт корабля”.

“Это не царапины, это чистые ссадины от острого удара - ну, я думаю, что так оно и есть. Что ты получаешь, когда тебя бьют прямо в цель”.

“Ну, тогда почему он не мог стукнуться головой о перила, прежде чем свалиться вниз?" Он был довольно основательно пьян, не забывай.”

“Он ударился головой о перила, а затем упал через них? Это немного трудно представить, каким бы пьяным он ни был ”.

“Хорошо, тогда, возможно, ты ошибаешься насчет того, что он приземлился строго на голову. Возможно, он упал таким образом, что ударился одновременно лицом и ... нет?”

Гидеон качал головой. Он подвел Фила к борту, чтобы посмотреть на маленькую подвесную платформу.

Фил посмотрел. “Что я должен увидеть?”

“Обо что он ударился лицом? Что там, чтобы провести эти параллельные линии, этот Крест?”

“Что ж...” Фил склонил голову набок и провел рукой по своим коротким каштановым волосам. “Знаешь, ты права”, - сказал он. И там, где раньше был терпимый скептицизм, теперь появилось что-то другое: вдумчивость, растущий интерес.

“Я вижу, к чему ты клонишь, Гидеон. Позволь мне убедиться, что я все правильно понял. Вы хотите сказать, что кто-то убил его? Кто-то ударил его чем-то по лицу, возможно, он потерял сознание? А потом выбросили его за борт? Из-за… что? Та история с головой статуи? Это то, о чем ты думаешь?”

Да, это было то, о чем он думал, это было именно то, о чем он думал. Но, услышав, как это изложено столь откровенно, он обнаружил, что отступает. Это был бы не первый раз, когда он позволил бы себе увлечься двусмысленными маленькими судебно-медицинскими уликами - на самом деле, предчувствиями. Иногда в них что-то оказывалось; чаще всего этого не было. “Ну, я не готов зайти так далеко, Фил”. Но теперь он заставил Фила действовать. “Вздор, я знаю тебя, Гидеон. Это то, что ты думаешь, хорошо. И я думаю, ты прав.”

“Не обязательно. Откуда мы знаем, что он не повредил лицо прошлой ночью после ужина, за два или три часа до того, как упал за борт?” Фил рассмеялся. “Мне нужно убеждать тебя сейчас?”

“Может быть, он вошел в свою дверь или что-то в этом роде, или поскользнулся в своей каюте. Это возможно. Он был довольно пьян ”.

“Хорошее замечание. Давайте пойдем и проверим”. Хотя он был на три дюйма ниже из двух, он попытался развернуть Гидеона за плечи и направить его к двери. Гидеон уперся пятками. “Что вы имеете в виду, проверить?”

“Давайте пойдем и посмотрим на хижину Хэддона и посмотрим, что мы сможем найти”. Он слегка ободряюще толкнул меня. “Давай, давай”.

Гидеон стоял на своем. “Фил, ты знаешь, что мы не можем этого сделать”.

“Почему бы и нет? Мы можем получить ключ от Вахаба.” Гидеон рассмеялся. Отношение Фила к надоедливым мелочам вроде правил, предписаний и второстепенных законов было беззастенчиво прагматичным. Действие превыше разговоров, таков был его девиз, с планом на любой случай. По-своему это было одной из самых привлекательных черт в нем, и это была одна из тех вещей, которые сделали его таким успешным в том, что он делал, вытаскивая его и его подопечных из трудных ситуаций по всему миру. Но это также приводило его к джемам в местах, где попадать в джемы не было хорошей идеей. Однажды он провел две ночи в тюрьме Дамаска, потому что, пытаясь добиться лучшего обращения со своей туристической группой, он заявил, что является дальним родственником Хафеза Асада. В другой раз он притворился агентом по борьбе с наркотиками в Иордании, с похожими результатами.

“Не обращай внимания на ключ”, - сказал Гидеон. “Просто успокойся сейчас. Дело в том, что у нас здесь насильственная смерть, и полиция уже в пути, чтобы расследовать это, и одна из вещей, которую я не собираюсь делать, - это копаться в вещах жертвы и уничтожать возможные улики еще до того, как они начнутся ”.

Гидеон ожидал спора, но жилистые плечи Фила поднялись в дружелюбном пожатии. “Если ты так говоришь”.

“Поверь мне, они сами заметят эти отметины на его лице. Они будут знать, что делать ”.

“Мм”.

“Что означает ‘Мм”?"

Но корабль включил двигатели и, содрогаясь, остановился рядом с потрескавшимся причалом из бетона и щебня у подножия пыльного, пробуждающегося города.

“Красивый Сохаг в центре города”, - сказал Фил.

Они отошли к борту, чтобы посмотреть, как матросы выбрасывают и закрепляют тросы - оборванные молодые прохожие на берегу нетерпеливо протягивали руки - и спускают трап. Двое мужчин ожидали посадки на борт, один из них был прямой и подтянутый в форме военного образца, другой - сутулый старик в черном костюме без галстука десятилетней давности, обеими руками прижимавший к груди древний, потрескавшийся докторский саквояж.

Как только трап был установлен, мистер Вахаб поспешил вниз, чтобы поприветствовать их, и через несколько минут вновь прибывшие появились на кормовой палубе, а мистер Вахаб беспокойно топтался позади них.

“Я имею честь, ” нервно пропел он из-за правого плеча офицера, отводя глаза в сторону в попытке избежать взгляда на тело Хэддона, “ представить мистера Хамсу эль-Бассета, командующего речной и туристической полицией, губернаторство Сохаг”.

Глава тринадцатая

Этот мужчина был генералом до мозга костей: сурово красивый, уверенный, авторитетный. Влиятельный человек. Он был тщательно одет в простую, но идеально сшитую форму с блестящим поясом Сэма Брауна, пистолетом в кобуре и кремовыми скрипучими ботинками, пахнущими полиролью для кожи. Его фуражка была зажата подмышкой, открывая густые, черные, смазанные маслом волосы, зачесанные назад (без сомнения, армейскими щетками с серебряной оправой) с лица, которое было более узким на седеющих висках, чем на мускулистом, чисто выбритом подбородке.

Его безнадежно отставшая компаньонка по сравнению с ним выглядела как Габби Хейз в неудачное утро у плиты. Морщинистый, сгорбленный, суровый мужчина - “Не по-английски” было его коротким, пробормотанным приветствием, когда его представили - он, казалось, поднялся прямо с постели и выглядел не слишком довольным этим. Ему было около восьмидесяти, со спутанными со сна седыми волосами, недельной щетиной на бороде и обвисшими усами, которые прикрывали его рот, как фильтр из пропахшего табаком китового уса. В расстегнутом вороте его неправильно застегнутой рубашки виднелось что-то похожее на верхнюю часть пары грязных кальсон. Это, - сказал эль-Бассет по-английски с легким акцентом, - был доктор Довидар, врач-консультант Министерства общественной безопасности, который будет проводить официальное обследование тела.

Поразмыслив, Гидеон решил, что, возможно, было бы неплохо все-таки указать на эти ссадины.

“Генерал”, - начал он, когда Довидар поставил свой чемоданчик на палубу и, ворча, склонился над телом, - “Я физический антрополог, и я много работаю с полицией в моей стране. Я бы...”

Эль-Бассет впервые внимательно осмотрел его, не враждебно, но и не сердечно. “О, да?”

Полиция, подумал Гидеон, везде одинакова, по крайней мере, в одном отношении: они не одобряют непрошеных вторжений на их территорию. Иногда даже не запрошенные.

“Как вы знаете, я только что посмотрел на доктора Хэддона, и я подумал, что должен привлечь ваше внимание ...”

“Спасибо, но сейчас я хочу изучить эти вопросы самостоятельно. И я хотел бы сначала поговорить с этим мальчиком, который первым оказался на месте аварии ”.

Махмуд, увидев, что на него указывают, мгновенно отреагировал зубастой, любезной ухмылкой. Либо это, подумал Гидеон, либо у него было психомоторное расстройство, вызванное крайним ужасом. Вероятно, это был первый раз, когда у него был прямой контакт с таким высокопоставленным полицейским, как генерал-командующий речной и туристической полицией. Большинство полицейских, которых можно было увидеть в Египте, были оборванными новобранцами вроде сонного молодого человека с нашивками рядового, пришпиленными английской булавкой, который охранял лодку в эль-Амарне. На нем были синие кроссовки без шнуровки, а не мягкие блестящие ботинки, и его старая шерстяная униформа.

“Вы извините меня на некоторое время?” - сказал эль-Бассет, уже отворачиваясь.

“Генерал”, - сказал Гидеон, - “Я не уверен, что это был несчастный случай”.

Эль-Бассет сделал паузу, чтобы снова взглянуть на него с терпеливой улыбкой. “Не несчастный случай? Что тогда?” Он мог бы говорить с не по годам развитым двенадцатилетним подростком.

Не становись обидчивым, сказал себе Гидеон. Это просто манера этого парня. “Есть некоторые признаки травмы, которые предполагают ...”

“Нет, нет”, - сказал эль-Бассет, отмахиваясь от остальных, - “Мне очень жаль, но мы должны продолжить нашу процедуру сейчас”.

“Но...”

“Пожалуйста”. Эль-Бассет безапелляционно поднял руку. “Всему свое время”.

“Послушайте, генерал”, - сказал Гидеон, теперь уже открыто сдерживаясь, “что...”

“Гм...” Фил коснулся локтя Гидеона. “Думаю, пора уходить”.

На лестнице Гидеон кипел от злости. “Ты это видел? Он не слышал ничего из того, что я сказал. Он едва знал, что я был там ”.

“Лай собаки не потревожит человека на верблюде”. “ - сказал Фил. ”Древнеегипетская пословица“.

“Отлично, как раз то, что мне нужно”.

Когда они вернулись наверх, Фил положил руку на плечо Гидеона. “Хочешь совет?” - спросил я.

“Конечно”.

“Я бы не стал ходить и указывать египетской полиции, как выполнять их работу”.

Гидеон кивнул. “Или любой полиции”, - сказал он.

Джули с сомнением покачала головой. “Но как ты можешь быть так уверен, что он не получил этих царапин, когда матросы вытаскивали его?" Было бы непросто затащить его в лодку ”.

“Нет,” сказал Гидеон, снимая кожуру с нильского банана размером с палец, “я думаю, Махмуд и его приятель говорили правду”.

“Даже если бы это было так, они могли ударить его лицом обо что-нибудь, не зная об этом”.

“Я так не думаю. Посмертные ссадины имеют забавный вид - желтые, почти прозрачные. Если они случаются перед смертью, то они как бы ржавого цвета, почти такие же, как у живых людей, - и это то, что это было ”.

“Я впечатлен. Я и не знал, что ты так много знаешь о такого рода вещах ”.

“Думаю, я уже насмотрелся на это достаточно”, - сказал Гидеон. “К сожалению”.

Он посмотрел на банан и решил, что, в конце концов, он его не хочет. Вместо этого он налил себе еще кофе.

В обеденном зале был накрыт простой завтрак "шведский стол". Гидеон и Джули взяли с собой кувшин кофе и тарелку с фруктами, выпечкой и яйцами вкрутую в зону бассейна, предпочитая улицу мрачной атмосфере столовой и сдержанным, но с блеском в глазах обсуждениям кончины Хэддона. Джули принялась за финиковый хлеб, пока Гидеон рассказывал ей о случившемся, но вскоре у нее пропал аппетит. У Гидеона их никогда не было.

“Итак, вопрос в том, - сказала она, - что могло оставить подобные отметины?”

“Верно. Я продолжаю пытаться придумать простое, невинное объяснение. Иногда, если человека ударить плоской стороной чего-то твердого и узкого - скажем, доски, - получаются эти параллельные линии, потому что края впиваются в кожу. Но к этому обычно прилагается много синяков, потому что плоская часть сдавливает кровеносные сосуды под ними. И на Хэддоне нет никаких синяков ”.

“Итак, какое было бы простое, невинное объяснение?”

“Что он случайно повредил лицо где-то между ужином и тем моментом, когда он упал. Я бы просто чувствовал себя более комфортно, если бы мог выяснить, на чем. Этот Икс такой своеобразный. Что могло бы это сделать? Какой-то инструмент? А... Привет, Фил.”

Фил скользнул на свободный стул за их столом с самодовольным выражением лица и подносом с чашкой чая и парой липких, тягучих пирожных, политых медом, в руках. “Вы двое выглядите сильно озадаченными”.

“Мы говорили об этих отметинах на Хэддоне. Я все еще не могу...”

“Ну, в его комнате ничего такого не было, я могу тебе это сказать.” Он поднял одно из истекающих кровью пирожных над головой, осторожно поднес его ко рту, концом вперед, и аккуратно откусил половину. Ни капли меда не попало ему на подбородок.

“Ты ходил в его комнату?” Гидеон сказал.

Фил кивнул, продолжая жевать. “Конечно, я пошел в его комнату. Конечно, я пошел в его комнату.”

Гидеон откинулся назад. “Почему я не удивлен?”

“Насколько я помню, - сказал Фил, - ты сказал, что не можешь туда войти. Это прекрасно. Я не говорил, что не могу туда войти. Не волнуйся, я не наступил ни на какие улики ”.

“Фил...”

“Что ты нашел?” - Спросила Джули.

“Ничего, что могло оставить эти следы. Ни удобного зеркала, ни рамы для картин, ни стола, ни коробки с острыми углами, о которые он мог порезаться, ни выступающих дверц шкафа, ни удобных Х-образных заклепок на стенах. Ничего.”

“Ну, это то, что нужно знать”, - сказал Гидеон.

“Итак, я подумал, что пройдусь по палубе и посмотрю, что смогу найти”. Туда отправилась вторая половина печенья, за которой последовал глоток чая.

“И?” Гидеон сказал.

“И я так и сделал”, - сказал Фил, проглатывая массу еды, затем принялся за серьезное пережевывание.

Гидеон посмотрел на Джули. “Как ты думаешь, он планирует рассказать нам, что он нашел в ближайшее время?”

“Не просто что-то”, - сказал Фил, записав большую часть. “Я нашел то, что мы ищем”.

Внезапно он вскочил со своего стула. “Пойдем, детектив-скелет, я тебе все объясню”. Он быстро повел их вокруг бассейна к перилам левого борта.

“Вот вы где”, - сказал он, указывая прямо вниз, на их ноги.

Они стояли почти в центре корабля у ворот в ограждении, которые сейчас были закрыты и заперты, но использовались для посадки с левого борта. В те времена трап был прикреплен к решетке в палубе, прямоугольнику два на три фута, вставленному в пространство, которое было вырезано для него в настиле, и на котором они сейчас стояли. На правом борту было такое же устройство, к которому теперь был прикреплен трап.

Глядя сквозь открытую решетку, Гидеон мог видеть участок нижней палубы в двадцати футах под ними.

“Что ты думаешь?” - Спросил Фил. “Так это то, что сделало это или нет?”

Он указывал на что-то внизу, но Гидеон не мог разобрать, на что. Держатель кольца жизни? Скамейка рядом с кабиной экипажа? “Это что, что это сделало, черт возьми?”

“Нет, не там, внизу, здесь”. Он постучал ногой. “Это, ты, болван. Скрежет.”

“Решетка?” Эхом отозвался Гидеон, и тогда он понял. “Решетка!”

Он опустился на одно колено рядом с ним. Это была решетка из прочных металлических полос с загнутыми вверх краями, которые пересекали друг друга, образуя ромбовидные промежутки. Грани бриллиантов находились примерно в дюйме друг от друга, и поскольку бриллиант представлял собой ромб, параллельные линии были слегка смещены, в точности как параллельные отметины на щеках Хэддона.

И каждое пересечение было, конечно, идеальным маленьким крестиком.

“Ну?” - Потребовал Фил.

Гидеон поднялся на ноги. “Ты права”, - тихо сказал он. “Он упал. Вот здесь, на его лице”.

Джули вздохнула. “Какое облегчение. То есть, - быстро сказала она, - какое облегчение знать, что никто не бил его по лицу, никто не выкидывал его за борт. Среди нас нет убийцы. Невинный промах подвыпившего мужчины темной ночью, вот и все ”.

Фил почесал щеку. “В некотором смысле, это очень плохо. Я хочу сказать, что, пока он в любом случае мертв, убийство сделало бы это дело более интересным, если вы понимаете, что я имею в виду ”. Он нахмурился. “Я не очень удачно выразился, но это было захватывающе, пока длилось, не так ли?”

Гидеон смотрел вниз на решетку, скрестив руки на груди. “Не списывай это со счетов слишком рано”.

“О-о”, - пробормотала Джули, “ а вот и новая теория. Простите, гипотеза.”

“Всякий раз, когда вы обнаруживаете ссадины на лице от удара при падении”, - сказал Гидеон почти самому себе, “это почти наверняка признак того, что человек не был в сознании в момент падения. Никто, подвыпивший или нет, не падает вот так плашмя на лицо. Ты поворачиваешь голову, ты вскидываешь руку, чтобы остановить падение. Это инстинктивно”.

Джули нахмурилась, глядя на него. “Хорошо, значит, он потерял сознание и упал. Может быть, он выпил еще у себя в комнате. Что в этом такого подозрительного?”

“Подозрительно не то, что он упал, подозрительно то, что он снова поднялся”.

“Я не понимаю”, - сказала Джули.

“Я тоже не понимаю”, - сказал Фил.

“Как он перебрался через борт?” Гидеон спросил их.

“Как?” Джули сказала. “Он поднялся на ноги, он, шатаясь, подошел к перилам, он снова потерял равновесие ...”

Гидеон покачал головой. “Когда вы теряете сознание от выпивки, это потому, что ваша центральная нервная система, по сути, разрушилась у вас. И уровень алкоголя в вашей крови начал снижаться не только потому, что вы перестали пить, он продолжает расти, потому что алкоголь все еще всасывается. Через час бессознательного состояния ты пьянее, чем был, когда терял сознание; часто именно тогда умирают люди. Поверьте мне, никто из тех, кто падает в обморок пьяным, не собирается вставать на ноги самостоятельно в ближайшее время ”.

Фил облокотился руками на перила, глядя через реку. “Так ты намекаешь...”

“Я подразумеваю, что Хэддон был без сознания - возможно, мертв, - когда упал здесь, на палубе. Я говорю, что понадобился кто-то другой, чтобы вытащить его за борт ”.

“Мы возвращаемся к убийствам?” Джули сказала. “О боже, что теперь?”

“Теперь,” сказал Гидеон, “я думаю, мне лучше пойти поговорить с командующим речной и туристической полицией, губернаторство Сохаг.” Он оттолкнулся от перил. “Не то чтобы я с нетерпением ждал этого”.

“Постарайся не выводить его из себя”, - был полезный совет Фила.

Генерала эль-Бассета не было на кормовой палубе, когда Гидеон появился там минуту спустя. Не было ни доктора Довидара, ни кого-либо из матросов. И Хэддон тоже не был. Настил, на котором он лежал, уже был протерт. Гидеон был поражен. Его не было всего час.

На стойке обслуживания гостей наверху мистер Вахаб сказал ему, что генерал находится в гостевой библиотеке рядом со столовой. Он также сообщил ему, с равной долей оскорбленного достоинства и нервного расстройства, что ничего подобного никогда раньше не случалось в истории навигационной компании "Хэппи Номад".

Гидеон принес свои извинения, которые, казалось, заставили его почувствовать себя немного лучше.

Он нашел эль-Бассета за единственным столиком, который почти заполнял маленькую комнату, ряд устаревших журналов "Кантри Лайф" на полке позади него и пустую чашку из-под турецкого кофе у его локтя. Он курил сигарету и делал пометки на арабском в блокноте, но поднял глаза, когда увидел приближающегося Гидеона, завинтил колпачок на своей авторучке и жестом пригласил его сесть в кресло напротив себя. Он казался в мире с самим собой; расслабленным и выше всего этого.

“Вы хотели поговорить”, - сказал он. “Я собирался прийти и найти тебя”.

“Ах”, - сказал Гидеон. Позволь мне усомниться, подумал он.

“Сейчас. Что я могу для вас сделать? Хочешь, я закажу что-нибудь выпить? Я могу порекомендовать кофе.”

Гидеона не интересовали социальные удобства. “Где доктор Хэддон?” - прямо спросил он.

Эль-Бассет спокойно смотрел на него, пока тот делал длинную затяжку сигаретой. Останки, пояснил он, были доставлены на машине скорой помощи в больницу в Сохаге, где их будут хранить в холодильнике, пока не свяжутся с американским посольством в Каире. Затем, по всей вероятности, Он сделал паузу. “Что-то не так?" Ты хмуришься.”

Да, что-то было не так. Какое расследование несчастного случая со смертельным исходом - непреднамеренного несчастного случая при неясных обстоятельствах - может быть завершено за час, включая публикацию останков? Не должно было быть никаких лабораторных тестов? Никаких интервью? Что происходило?

Не то чтобы Гидеон сказал это вслух. Он не был запуган эль-Бассетом - не совсем, - но он хорошо знал, что обычаи варьировались от одного места к другому, что у него не было никакого статуса в этом, что он был далек от своей территории во всех смыслах этого слова, и что там было только одно водительское сиденье, и на нем был хорошо сшитый зад командующего генерала.

Несмотря на это, он не видел, как он мог просто бросить это. “Было кое-что, что я хотел упомянуть о теле”, - мягко сказал он. “Вы случайно не заметили отметины на его лице?”

“Конечно, я заметил их, как и доктор Довидар. Все будет содержаться в отчете ”.

“Они не показались вам необычными?”

Эль-Бассет улыбнулся, лощеный и уверенный. “Когда человек падает с двадцати футов на голову, следует ожидать несколько необычных отметин”.

“Он не получил их, когда падал”.

Гидеон объяснил насчет решетки. Эль-Бассет выслушал его.

“Так что это вполне может быть”, - сказал он. “Спасибо, я прослежу, чтобы это было включено в отчет”.

Гидеон уставился на него. Включить это в отчет, не проверив лично? “Я думаю, это поднимает некоторые вопросы”, - сказал он. “Генерал, по моему опыту, когда вы обнаруживаете ссадины на лице от удара при падении, они указывают на то, что человек не был в сознании, когда падал”.

“Правда? По моему опыту, не обязательно”, - любезно сказал эль-Бассет. “Но давай предположим, что ты прав. Скажи мне, что это за вопросы, которые возникают?”

Он прикурил вторую сигарету от первой, откинулся назад, скрестив руки на груди, и обратил внимание на Гидеона. Трудно было не заметить суть: эль-Бассет выслушал бы, но у Гидеона оставалось всего на одну сигарету больше времени. На тарелке эль-Бассета были и другие дела, в которых он мог побывать.

“Вопросы о том, что именно произошло”, - сказал Гидеон. “Как человек, который падает без сознания на верхней палубе, оказывается за бортом?”‘

“Как? Он встает, затем падает во второй раз. Доктор Хаддон очень много выпил. Доктор Хэддон, как и многие пожилые люди, также принимал антидепрессанты от своей хронической депрессии ”.

“Он был?” Гидеон сказал.

Если это было правдой, это прояснило кое-что, что беспокоило его. Хэддон пил, но не безрассудно; не до такой степени, чтобы упасть пьяным и потерять сознание от холода. Но даже пара напитков в сочетании, скажем, с одним из трициклических антидепрессантов Эль-Бассет улыбнулся, довольный тем, что рассказал Гидеону то, чего он не знал. “О, да, я разговаривал с людьми, вы знаете. Наше расследование было довольно тщательным ”.

“Ах”, - снова сказал Гидеон. Ты, должно быть, ужасно быстро болтаешь, подумал он.

“Алкоголь и наркотики”, - сказал эль-Бассет. “Они плохо сочетаются друг с другом. Что же тогда такого сомнительного в том, что он упал, когда ходил по палубе, затем поднялся и упал во второй раз, но на этот раз, пуф, за борт?”

“Вам не кажется маловероятным, что кто-то, кто падает в обморок - впадает в кому - от сочетания наркотиков и алкоголя, собирается встать самостоятельно и снова начать ходить в ближайшее время? По всем правилам, он все еще должен был лежать там, наверху ”.

Возможно, это было убедительно с Филом и Джули, но это не достигло цели с эль-Бассетом, который откинул голову назад, чтобы рассмеяться, выпуская дым в потолок.

“Да, это кажется мне маловероятным. Итак? Я полицейский. Если бы невероятные вещи не происходили каждый день, что бы мне пришлось делать? Вы можете доверять моему суждению, профессор. Здесь нет ничего, что требовало бы более серьезного расследования ”.

“Я думаю, что есть, генерал”.

Эль-Бассет поднял руки в притворной капитуляции. “Продолжай”.

Гидеон рассказал ему о необычной речи Хэддона прошлым вечером. Эль-Бассет улыбнулся сквозь это, нежной, конечно-ты-не-можешь-быть-серьезной улыбкой.

“Что ты предлагаешь, мой друг? Что он был убит из-за того, что что-то знал об этой голове из Амарны, что-то, что раскроется, когда он покажет голову другим?”

“Ну... да. По крайней мере, я не думаю, что такую возможность следует исключать ”.

Эль-Бассет покачал головой. “Я уже замечал это раньше о вас, американцах. У вас в Америке слишком много преступности. Это заставляет тебя подозревать из-за пустяков. Ты не возражаешь, что я это говорю?”

Гидеон вздохнул. Да, он возражал против этого. “Я не понимаю, что...”

“Подумайте о том, что вы предлагаете”, - сказал эль-Бассет, наклоняясь над столом. “Скульптурная голова, не представляющая большой ценности, извлечена из ящика и таинственным образом помещена в заброшенное помещение, где ее видит доктор Хэддон...” Сигарета, до последней трети, была ткнута в Гидеона, чтобы подчеркнуть это. “ - Доктор Хэддон и никто другой. Ночью оно снова исчезает, только для того, чтобы быть найденным на следующий день, также доктором Хэддоном, обратно в ящик. Это не было украдено. С этим никто не покончил. Это именно то, чему оно принадлежит, именно там, где оно все время было бы, если бы его никто не потревожил ”.

Он в последний раз затянулся сигаретой и раздавил ее, из его ноздрей повалил дым. “Итак, где во всем этом мотив для убийства кого-либо?”

Гидеон хотел бы знать, но один из них действительно был там.

Где-то.

“Послушайте, генерал”, - сказал он, зная, что уже слишком поздно, что он нанес удар еще до того, как начал, “Я знаю, что вы знаете свое дело. Я просто думаю, что было бы неплохо взглянуть на вещи более полно ”.

“Каким образом, более полно?” Но его внимание было уже в другом месте. Гидеон упустил свой шанс; интервью было закончено. Эль-Бассет взглянул на свои записи, прежде чем спрятать планшет под тунику. Он сунул свою авторучку в нагрудный карман и застегнул клапан. Он окинул взглядом стол, чтобы проверить, не забыл ли он чего-нибудь.

“Поговорите еще немного с людьми на корабле, проведите несколько лабораторных тестов на Хэддоне ...”

“И задержать продвижение корабля? Отложить передачу останков доктора Хэддона?” Он смеялся над невозможностью этого. “Конечно, нет. Я видел подобные вещи раньше, много раз, и, на мой взгляд, перед нами простой случай смерти в результате несчастного случая. Однако я рассмотрю этот вопрос в свете того, что вы мне рассказали.” Он встал и протянул руку. “Благодарю вас за сотрудничество, профессор”.

Ничего особенного не оставалось, как встать, пожать протянутую руку и уйти.

Игра, сет и матч. Гидеон не прервал подачу.

Глава четырнадцатая

Джули потребовалось двадцать минут, чтобы хоть немного успокоить его.

“Просто я никогда не был в подобной ситуации, Джули”, - сказал он, расхаживая взад-вперед по пустынному залу Isis Lounge. “Я практически уверен, что Хэддон умер не случайно, и я ни черта не могу с этим поделать. Эль-Бассету просто неинтересно, мы в чужой стране, здесь нет патологоанатома, о котором можно было бы говорить, и тело Хэддона все равно исчезло ...

“Гидеон, ты сделал все, что мог”, - рассудительно сказала она. “Здесь была полиция, вы сказали им, что думаете, и они пришли к своим выводам… Гидеон, ты же не думаешь продолжить это, не так ли? В одиночку, я имею в виду?”

“Конечно, нет”.

“Известно, что ты это делаешь”.

“Не в Египте, у меня их нет”. Он вздохнул и обреченно опустился на банкетку рядом с Джули. “Я не знаю, может быть, мне следует попробовать действовать через голову парня”.

Джули рассмеялась. “Отлично. Кроме того, как ты можешь действовать через голову командующего генерала?”

Когда они поднялись наверх по просьбе Би несколько минут спустя, они обнаружили, что все собрались на веранде у бассейна. Бруно стоял спиной к бару, серьезный и неловкий.

“Я просто подумал, что вы все захотите узнать, что происходит. Фил в больнице, следит за тем, чтобы с доктором Хэддоном все прошло гладко. Очевидно, у него есть сестра в Айове, и именно туда отправятся его останки. Хм, я также связывался с правлением по поводу того, должны ли мы продолжать документальный фильм или нет - ”

Гидеону показалось, что он увидел слабый проблеск надежды, вспыхнувший в глазах Форреста.

“- и такое ощущение, что мы хотели бы продолжить все, как планировалось, если все будут не против?”

Кроме того, что блеск в глазах Форреста погас, ответов не последовало. Бруно воспринял это как то, что со всеми все в порядке.

“И, конечно, ” продолжил он, - Horizon House продолжит свои дела и программы точно так же, как они были при докторе Хэддоне, с Ти Джеем здесь - э-э, доктором Бароффом - во главе, пока правление не примет официальных мер по замене”.

“Я сделаю все, что в моих силах”, - сказал трезвый Ти-Джей.

Мистер Вахаб, который вежливо ждал по периметру, привлек внимание Бруно.

“Извините меня, пожалуйста, мистер Густафсон. Калечи внизу, как ты и хотел. Посещение музея в Ахмиме может начаться прямо сейчас ”.

“Великолепно!” Сказал Бруно, его серьезность с готовностью исчезла. “Давайте пригласим туда всех, кто хочет пойти. Давайте отправим это шоу в турне”.

“Есть желающие посетить музей?” - спросил ошеломленный Джерри, отрываясь от чистки трубки. “Сейчас?”

“Ну, Фил сказал, что он будет пришвартован до одиннадцати”, - объяснил Бруно, “так что лодка все равно никуда не отправится до этого времени, и я просто подумал, что люди могли бы сойти с нее и на какое-то время отвлечься от других мыслей. Это будет весело. Предполагается, что у них замечательная коллекция мумий. Давайте все, смена обстановки пойдет нам на пользу ”.‘

Джули наклонилась к Гидеону, когда большинство остальных уходили в разных состояниях энтузиазма. “Я ненавижу мумии. Думаю, я просто останусь здесь и понаблюдаю за фелуками ”.

“Я останусь с тобой”, - сказал Гидеон. “Мне тоже не нравятся мумии”.

Ее глаза расширились. “Ты серьезно?”

Он кивнул. “Они слишком обнажены, слишком беззащитны. Я чувствую себя неловко, когда смотрю на них ”.

“Это то, что я чувствую, но разве это не немного странно слышать от тебя? Как люди могут быть более обнаженными, чем быть скелетами?”‘

“Верно, но египетские мумии готовили и бальзамировали так, чтобы они сохранялись вечно, а затем покрывали шестью или семью слоями ткани, дерева и камня и прятали так, чтобы ни один человеческий глаз никогда больше их не увидел. И вот, вот они, эти августейшие сановники, разлагающиеся под открытым небом с отвалившимися носами, и любой, кто хочет, может войти и глазеть на них столько, сколько захочет. Это не совсем ... ну, прилично.”

Джули наклонила голову, чтобы изучить его. “Я, наконец, понял, в чем твоя проблема. Я имею в виду, при жизни.”

Гидеон рассмеялся. “В чем моя проблема?”

“Ты слишком щепетилен, чтобы быть судебным антропологом”.

Он ухмыльнулся. “Расскажи мне об этом”.

Когда подавленный Фил вернулся из больницы и присоединился к ним на палубе, он не был удивлен рассказом Гидеона об отказе эль-Бассета смотреть фактам в глаза.

Сердца мертвецов

Аарон Элкинс – Гидеон Оливер 08 – Сердца мертвецов

Египетская полиция, объяснил он, в данный момент находилась в трудном положении. Туристическая торговля, которая была так важна для экономики, прекратилась с тех пор, как начались фундаменталистские беспорядки и особенно нападения на иностранцев. В результате обеспокоенное правительство оказывало сильное давление на полицию, чтобы та оставалась в хороших отношениях с зарубежными странами, особенно странами с тысячами туристов, которые могли посетить Египет. В частности, другими словами, Соединенные Штаты.

“Я этого не понимаю”, - сказал Гидеон. “Они, конечно, не пытались оставаться со мной в особенно хороших отношениях”.

Дело было не в этом, сказал Фил. С их точки зрения, было достаточно плохо, чтобы такой выдающийся американец, как Клиффорд Хэддон, погиб в результате несчастного случая на пароходе по Нилу, но превращать это в расследование убийства было последним, чего они хотели в мире.

“И в довершение всего обнаружить, что они отдают под суд какого-то другого американца?” Фил покачал головой, потягивая чай со льдом. “Возможно, для того, чтобы в конечном итоге казнить его? Ты можешь забыть об этом”.

“Итак, что мы должны делать?” - Ворчливо спросил Гидеон. “Плыть по течению?”

Тонкие плечи Фила приподнялись в усталом пожатии. “Полагаю, да”.

У Фила тоже было тяжелое утро. Небритый и с красными глазами, он выглядел настолько поникшим, что у Гидеона не хватило духу продолжить. Кроме того, у него тоже не было никаких идей.

До конца дня преобладало нервное, неустроенное настроение. "Меншия" отправилась в 11:30 и медленно направилась в Абидос, где была дневная запись среди тусклых, подобающе погребальных святилищ Храма Сети I. Гидеон, опираясь на великолепные, задумчивые каменные колонны Внутреннего гипостильного зала, рассказывал о месте загробной жизни в повседневной жизни древних египтян, но его мысли были не на этом, и все прошло плохо. Как и остальная часть съемок, несмотря на отчаянные попытки Форреста придать им немного энергии.

Делу не помогло прибытие огромной двуязычной туристической группы, два гида которой неустанно болтали на английском и французском и подгоняли своих ворчливых подопечных от одного гулкого святилища к другому властным "тлик-тлаком" ручных кликеров. Когда Форрест, наконец, потерял остатки терпения, которые у него оставались, и заорал на них, чтобы они замолчали, измотанные гиды завопили в ответ, щелкая своими кликерами у него перед носом. Двум пожилым туристическим полицейским потребовалось полчаса, чтобы уладить все достаточно для продолжения записи.

В какой-то момент, когда Гидеон вышел во двор, чтобы подышать свежим воздухом и естественным светом - и немного успокоиться - Ти Джей потащился к нему.

“Я не думаю, что ты видел эти дурацкие украшения, не так ли?”

“А? Какие украшения?”

Он стоял, прислонившись к стене здания, поглощенный созерцанием ветхой деревни, раскинувшейся вокруг храма. За исключением туристического комплекса с соломенной крышей прямо через пыльную улицу - “Лагерь кафетериев. Горячий сэндвич и холодный напиток. Мы продаем духи”. - выглядело так, как будто оно существовало здесь тысячелетиями, столько же, сколько сам Абидос. Но свой удивительно усталый и обветшалый вид она приобрела только в этом столетии. Он знал, потому что ранние фотографии Абидоса показывали храмы, одиноко стоящие в пустыне, наполовину погребенные в милях дрейфующего песка. Здесь все быстро стареет.

“Те вещи, которые доктор Афифи достал для Арло. Ты единственный, кого я не спросил ”.

“Нет, я их не видел. Почему, они пропали?”

“Скорее всего, не на месте. Я позвонил в Horizon House из Сохага, чтобы связаться с миссис Эбейд, и она сказала мне, что он звонил, чтобы спросить, не взяли ли мы случайно с собой одну из коробок. Я даже не знал, о чем она говорила. Арло говорит, что они никогда не покидали комнату, в которой были уложены, насколько ему известно. Он также говорит, что они были мусором ”.

“Я бы тоже так сказал. Вы знаете, автобус, полный школьников, появился примерно в то время, когда мы уезжали. Если коробки все еще были прямо там, на том столе, вполне возможно, что один из них ушел с ними ”.

“Может быть. Зачем ребенку такие вещи?”

Гидеон покачал головой. “Зачем кому-то это понадобилось?”

ТИ Джей вздохнул. “Ну, в любом случае, спасибо. Черт возьми, если режиссер тратит свое время на такие вещи, я не уверен, что хочу эту чертову работу ”.

Несколько минут они молчали, наслаждаясь тенью толстой древней стены у себя за спиной и наблюдая, как туристическую группу неохотно загоняют в кафетерий напротив.

“Могу я кое-что сказать?” Внезапно сказал Ти Джей. “Забудьте о попытках выяснить, кто из нас убил Хэддона”.

Итак, откуда это взялось? Он никому на борту корабля ничего не сказал об этих отметинах, и он был уверен, что Джули и Фил тоже ничего не сказали.

“Когда я вообще говорил ...”

“Это написано у тебя на лице. Ты весь день буравил всех взглядом-бусинкой, тебе в голову приходили подозрительные мысли.”

Гидеон улыбнулся. Дважды за последние двадцать четыре часа ему говорили, что его лицо - открытая книга. Он начал думать, что в этом что-то может быть.

“Дело не только в тебе”, - сказал Ти Джей, когда они начали идти вдоль стены храма. “Черт возьми, это вполне естественно. Даже я думал об этом некоторое время там. Я имею в виду, это было просто слишком странно. Он делает все эти странные заявления о своей тупой голове, своих теориях и прочем, и следующее, что вы знаете, они находят его с выбитыми мозгами. Это довольно подозрительно. Но в этом нет ничего особенного, Гидеон.”

“Почему в этом ничего нет?”

“Потому что, ” твердо сказала она, “ у него нет головы. Никогда не было. Он вообразил это, вот и все. История о том, что он нашел это в коллекции позже, была просто его способом сохранить лицо; классический Клиффорд Хэддон ”.

“Может и так”, - сказал Гидеон.

“Определенно так”. Она остановилась. “Послушай, главная причина, по которой я позвонил в Horizon House этим утром, заключалась в том, чтобы пригласить одного из наших лучших аспирантов зайти в пристройку и посмотреть коллекцию Ламберта”.

Над ними, в щелях фриза, на котором все еще сохранились остатки красной и зеленой краски трехтысячелетней давности, встревоженные воробьи начали носиться и чирикать на них. Они двигались дальше.

“И там не было головы из желтой яшмы 1924 года”, - продолжил Ти Джей. “Там были кварцитовые, 1919 и 1920 годов, и несколько фрагментов, в том числе из желтой яшмы, из нескольких разных сезонов, и большая часть известняковой головы, я думаю, 1925 года. Всего три почти целые головы, но ни одна из них не 1924 года, и ни одна из них из желтой яшмы. Стейси уверена”.

“ТИ Джей, зачем Хэддону предлагать показать нам несуществующую голову, когда мы вернемся? Разве это не заставило бы его выглядеть еще большим дураком? Если бы он выдумывал это прошлой ночью, то наверняка сказал бы, что это была одна из голов, которые там были ”.

Улыбка Ти Джея была почти нежной. “Попытка перехитрить Клиффорда Хэддона - самый быстрый в мире способ сойти с ума. Поверь мне, я говорю по собственному опыту ”.

“Я не сомневаюсь в этом, Ти Джей, но тот факт, что его там сейчас нет, не доказывает, что его там не было два дня назад, когда он сказал, что видел это”.

“Ни за что, Гидеон”. Они на мгновение остановились у начала длинных, широких каменных ступеней, ведущих к храмовому холму, наблюдая за двумя арабами, которые с бесконечным терпением подметали его.

“Сейчас в коллекции нет головы из желтой яшмы”, - недвусмысленно заявил Ти Джей, - “и никогда не было. Стейси проверила записи. Ламберт был никудышным археологом, но он был тщательным коллекционером. Каждый артефакт в этой коллекции, каждый черепок, получил свой собственный номер и собственную карточку объекта со всей соответствующей информацией на нем. И нет никаких записей о голове из желтой яшмы из Амарны. В 1924 или любом другом году. Стейси проверила каждую карточку в файле, и если она говорит, что ее там нет, значит, ее там нет. Поговори с ней сам, когда мы вернемся ”.

“Я верю тебе”, - искренне сказал Гидеон.

“Значит, ни у кого не было причин убивать его.” Она пожала плечами. “Это был несчастный случай, Гидеон”.

Странно. Эль-Бассет сказал, что не было никаких причин убивать Хэддона ударом по голове, потому что это было в коллекции. ТИ Джей сказал, что не было никакой причины, потому что этого не было в коллекции. Странно было то, что оба они имели смысл. В любом случае, ни у кого не было причин убивать Хэддона.

Но у кого-то были. Если не по голове, то по чему-нибудь другому.

Ужин на корабле в тот вечер прошел в сдержанной обстановке. После этого, как и было условлено ранее, мистер Вахаб показал "Смерть на Ниле" в зале Isis Lounge, в то время как они продолжали плыть вверх по реке. Это был не совсем тот хит, каким он мог быть двадцать четыре часа назад.

В пятницу долгий круиз в Дендеру для съемок еще на несколько часов, когда нечего было делать, кроме как сидеть на палубе и наблюдать за проносящимися мимо пейзажами, начал оказывать свое действие. Они поддались ритму Нила, ритму Египта, где созданные человеком временные перегородки - это время игр, это время работы, это время отдыха - отпали. Для американцев единственные вещи, которые формировали их день, приходили извне, вне их контроля: завтрак, чаепитие, обед, чаепитие, коктейли, ужин. Брови разгладились. Смех и непринужденная беседа давались легче. Если кого-то, кроме Фила, Джули и Гидеона, и беспокоили обстоятельства смерти Хэддона, это не было очевидно.

Ближе к вечеру, когда корабль пришвартовался возле Дендеры, люди сидели на верхней палубе за чашкой чая или кофе и наблюдали, как полдюжины мужчин ловят рыбу с ярко раскрашенных гребных лодок у дальнего берега. Они работали вдвоем на лодке: один человек энергично колотил по воде веслом, а другой управлялся с длинной, узкой сетью, которая тянулась за ним.

“Я видел это раньше”, - сказал Форрест. “Какой смысл во всем этом разбрызгивании?”

“Это должно отпугивать рыбу, попадающую в сеть”, - объяснил Фил.

“Они ловили таким образом рыбу тысячи лет”, - вставил Арло. “Я видел фотографии времен Двенадцатой династии, на которых они делают это именно таким образом”.

“Что ж, - сказал Бруно, - это доказывает то, что я всегда говорил о рыбе”.

Би посмотрела на него. “Что именно?”

“Чертовски медленно учатся”.

Поздним субботним утром они закончили съемку в Дендере, затем продолжили движение вверх по реке, достигнув Луксора в 5:00. У миссис Эбейд их ждали фургоны, и они вернулись в Horizon House как раз к ужину.

Впервые за многие годы Клиффорд Хэддон не председательствовал за длинным столом. Его кресло осталось пустым.

В 9: 20 на следующее утро Гидеон снова был перед камерой и совсем не наслаждался собой. Он сидел достаточно удобно, в одном из старомодных плетеных кресел во внутреннем дворике, в тени олеандровых решеток, но ему не понравилась тема, на которую они его завели. Она началась, как и планировалось, с обсуждения некоторых недавно разработанных способов изучения мумий, не разворачивая их, таких как компьютерная томография и различные новые технологии обработки изображений. Но где-то по пути тема была отклонена к расовому составу древних египтян.

“Лучший способ описать народ династического Египта, “ сказал он, предприняв третью попытку, - просто как египтян; население, происходящее от различных средиземноморских и южносахарских корней”.

“О, потрясающе. Теперь, как насчет того, чтобы рассказать нам, что это должно означать?”

Кермит Файффер, помощник режиссера Форреста, руководил съемками, пока Форрест редактировал более ранние ленты. Режиссерская техника Кермита включала частые перерывы. Предполагалось, что интервьюируемый ответит, но позаботьтесь о том, чтобы это не звучало так, как будто он отвечает на вопросы. Никаких "да" и никаких "нет". И, само собой разумеется, никаких "мы", нас. Позже он и Форрест вырезали и редактировали по мере необходимости, а также записывали любой необходимый голос за кадром.

К настоящему времени Гидеон освоился с этим, и ему нравился созданный им неформальный тон - фактически, он предпочитал его властному трепыханию Форреста, - но время от времени Кермит действовал ему на нервы. Золотоволосый, любующийся собой мужчина лет тридцати с небольшим, Кермит, казалось, относился к себе ничуть не менее серьезно, чем Форрест, но с менее очевидным оправданием. Большую часть времени он, казалось, находил восстановление истории крайне утомительным занятием, так что во время съемок он зевал и ерзал, в отчаянии закрывал глаза, уныло ходил кругами и даже стонал от боли, к чему интервьюируемому потребовалось некоторое привыкание. Он также взял на себя смелость вносить противоречия и напряженность везде, где только мог - непростая задача для документального фильма "Говорящие головы" о древней истории, но Кермит, похоже, считал это личным вызовом.

Он вполне преуспевал с Гидеоном.

“Я имею в виду”, - продолжил помощник режиссера, - “когда вы говорите, что египтяне были египтянами, напрашивается вопрос, не так ли? Какой они были расы? Белое или черное?“ Он положил руки на свои узкие бедра. ”В чем проблема, боишься занять позицию?“

Не боится, не склонен. Гидеон ненавидел всю эту тему, во-первых, потому, что раса, с биологической точки зрения, была совершенно иным и гораздо более сложным явлением, чем цвет кожи, и антропологи проделали паршивую работу по доведению этого факта до широкой общественности. Во-вторых, потому что он нашел этот бело-черный вопрос утомительным и антропологически бессмысленным. Но в основном потому, что то, что следовало изучать в духе научного исследования, было превращено во что-то, где сначала приходили ответы, а вопросы - потом, и когда это происходило, факты-данные - искажались и растягивались, игнорировались или придавались чрезмерное значение.

Не то чтобы это было чем-то новым. Первое обширное анатомическое исследование мумий, проведенное в начале века, безоговорочно показало, что они принадлежали к европеоиду. Этот результат оставался неоспоримым все три года или около того. С тех пор последующие исследователи, в целом заслуживающие доверия, “доказали”, что древние египтяне произошли от восточных индейцев, американских индейцев, чернокожих, монголов, бушменов, ливийцев, австралийских аборигенов и пеласгов, и это лишь некоторые из них. Естественно, каждое новое определение вызывало новый фурор. И теперь они снова взялись за дело, горячее, чем когда-либо.

“Вопрос о том, были ли древние египтяне белыми или черными, не сильно отличается от вопроса о том, являются ли современные египтяне белыми или черными”, - сказал он. “Некоторые белые, некоторые черные, а большинство ни то, ни другое. Мубарак черный? Был ли Садат? Они белые? Они египтяне; североафриканцы”.

Кермит возвращался с одной из своих увлекательных прогулок, напевая себе под нос. Это означало, что он был доволен. Вероятно, потому, что Гидеон казался раздраженным.

“Некоторые из правителей были черными?” Гидеон продолжил. “Конечно, правители гиксосов были нубийцами, и никто не спорит, что они были черными. Но большинство, на мой взгляд, были своего рода персонажами, уникальными для своего времени и места ”.

“Я не знаю”, - сказал Кермит, “дочь моей сестры изучает антропологию в средней школе, и, по словам ее учителя, научные исследования теперь доказывают, что Клеопатра была черной, и то же самое касается большинства фараонов. Ты хочешь сказать, что она неправа!”

Гидеон вздохнул. Может быть, он все-таки предпочел Форреста. Он стиснул зубы. “Я говорю...”

Но его спасло появление смуглого жилистого египтянина, который подошел к камере и отвлек его внимание, помахав пальцами.

“Режь, черт возьми!” Кермит яростно повернулся к мужчине. “Кто ты, черт возьми, такой? Разве ты не видишь, что мы стреляем?”

Мужчина постучал себя по груди. “Рагеб”. Он выглядел полностью довольным собой, принесшим важные новости.

“И что, черт возьми, такого важного, Рагеб?”

Но Рагеб был там не для того, чтобы поговорить с простым помощником режиссера. Он указал на Гидеона. “Пойдем, пожалуйста?”

“Прийти куда?” Гидеон сказал. “Что-то не так?”

Глаза мужчины заблестели. “Муми”, - гордо объявил он.

На этот раз его нашли в самой изолированной части комплекса "Горизонт", на песчаном участке в крайнем северо-восточном углу, который имел бугристый, изрытый вид старой мусорной свалки, на которой со временем осели песок и почва, а несколько низкорослых растений едва держались. На самом деле это была старая мусорная свалка; именно здесь Корделл Ламберт и его коллеги хоронили свои отходы в начале века, когда единственным способом обращения с мусором в Луксоре было его захоронение или сжигание.

Это была также та область, в которой Хэддон совсем недавно распорядился убрать мусор из уличного хранилища, а также снесенные бульдозером обломки самого хранилища. С этой целью под наблюдением Джерри был выдолблен значительный кратер, в который уже была захоронена большая часть мусора. Однако первоначальная яма была недостаточно большой, и теперь экскаватором была вырыта вторая, меньшая яма. При этом был обнаружен мусор, ничем не отличающийся от того, что могло быть на американской свалке 1920-х годов: обломки досок и гофрированного картона, ветхая одежда, обувь (некоторые с пуговицами), ржавые консервные банки и металлические корсетные кости, а также контейнеры из-под патентованных лекарств - в том числе шесть бутылок, в которых было легко узнать магнезиальное молоко. Очевидно, американские желудки уже тогда не могли спокойно отдыхать в чужих странах.

Все это было вычищено и помещено в коробки из древесноволокнистой плиты, готовые к отправке, предположительно для будущих аспирантов, отчаянно нуждающихся в темах для диссертаций, которые можно было бы просмотреть и на основе которых можно было бы строить теории.

Но недавно найденный предмет, из-за которого был вызван Гидеон, лежал сам по себе на земле у ног Джерри Бароффа, который задумчиво рассматривал его, попыхивая трубкой. “ТИ Джей сегодня утром на раскопках, поэтому они позвонили мне. Я подумал, что лучше позвонить тебе ”.

Это был обычный коричневый бумажный пакет размером с большую продуктовую сумку, мятый и в пятнах земли, но не старый. Из него торчал проксимальный конец сломанной бедренной кости, безошибочно человеческой. Внутри была куча других костей, не менее определенно Homo sapiens.

Гидеон посмотрел на Джерри. “Еще один скелет? Это становится здесь чем-то старомодным ”.

“Не совсем”, - сказал Джерри. Он наклонился, чтобы указать своей трубкой на ряд букв на стержне бедренной кости.

Гидеон наклонился, чтобы прочитать их, затем выпрямился, озадаченно нахмурившись.

“Будь я проклят”.

Это был не ряд букв, это был идентификационный номер, написанный аккуратным, паучьим, старомодным почерком.

F4360.

Глава пятнадцатая

“Потрясающе, не правда ли?” Джерри сказал. “Все, что я могу сказать, это то, что кто-то определенно связан и полон решимости избавиться от бедного старикашки”

“За исключением того, что это не тот бедный старик”, - сказал Гидеон.

Джерри пристально посмотрел на него. “Но цифры...”

“Посмотри на эту плечевую кость”, - сказал Гидеон, наполовину вытаскивая ее из сумки. “У другого не было левой плечевой кости, помнишь? У него также не было шейных позвонков, а вот C-5.” Он порылся в сумке. “С-4 тоже”.

“Тебе легко говорить”, - сказал Джерри.

Гидеон осторожно прощупал кости. Все они были расчленены, только с парой коричневых, иссохших мягких тканей тут и там. Казалось, это был более совершенный образец, чем тот, который он осматривал прошлой ночью, и на каждой косточке, казалось, была надпись F4360, сделанная аккуратным, четким, слегка выцветшим почерком начала века, похожим на надпись на другом наборе.

“Возможно ли, что в коллекции есть два набора останков с одинаковым номером?” он спросил.

Джерри пожал плечами. “Кто знает, что возможно? Я не думаю, что кто-то проходил через историю эль-Фукани за 50 лет. И они совершили много ошибок в те дни ”.

Гидеон кивнул. В эти дни они тоже совершали ошибки. И не только на археологических раскопках. Незадолго до этого он был вовлечен в путаницу в лаборатории судмедэксперта, когда двум наборам останков непреднамеренно присвоили один и тот же номер. Если это могло произойти там, в ультрасовременном учреждении 1990-х годов, то почему не здесь?

Но цифры, четкий, чистый внешний вид цифр, заставил его задуматься в другом направлении, пытаясь снова увидеть мысленным взором, как все эти 4360 выглядели в предыдущий понедельник. Тогда он был сильно измотан сменой часовых поясов и не обратил особого внимания, но теперь ему казалось, что разница была…

Он приподнял плечевую кость, закрыв глаза, затем проделал то же самое с крестцом. Но было трудно сосредоточиться; в сорока футах от нас экскаватор разворачивался и двигался вперед, заводился и останавливался, ворчал и рычал.

Гидеон положил кости обратно в мешок и встал, уперев руки в бедра. “Я думаю, было бы лучше отнести это обратно в лабораторию, где я смогу разложить их. Могу ли я пройти в пристройку?”

“Конечно, там работают какие-то ребята, так что дверь не заперта. Я лучше останусь с этими ребятами на некоторое время. Кто знает, какие странные вещи они обнаружат в следующий раз?”

Что бы это ни было, подумал Гидеон, поднимая сумку, должно было пройти немало путей, чтобы стать еще более странным, чем это.

Первое, что он сделал, это подошел к стеллажам для хранения скелетов, чтобы убедиться, что F4360 ... первый F4360 ... все еще в коробке.

Это было.

Тогда ладно. По крайней мере, он не позволил своему воображению разыграться. С коробкой под одной мышкой и пакетом под другой он вышел в мастерскую, где пять или шесть студентов-практикантов равнодушно мыли осколки керамики, с болезненным энтузиазмом сплетничая о смерти Хэддона и ее последствиях для Horizon House. Когда они услышали приближение Гидеона, произошел переход к трезвому разговору аспирантов о горизонтах и временных линиях.

“Здесь есть другая мастерская?” - Спросил Гидеон.

“Дальше по коридору, вторая дверь справа”, - сказали ему.

В другой комнате, дубликате первой, он громко закрыл за собой дверь, чтобы они могли спокойно вернуться к Хэддону, и пятнадцать минут спустя два набора останков были разложены на библиотечном столе, самой большой поверхности в комнате. Те, что из коробки, были справа от него, те, что из мешка, - слева. Он отступил назад для первого визуального сравнения.

За исключением небольшой разницы в цвете, они были внешне похожи: сухие, хрупкие и рассыпчатые, с паутинистой надписью F4360, аккуратно нанесенной почти на каждый кусочек одним и тем же эдвардианским почерком. Даже отдельные наборы костей были близки к дублированию друг друга: черепа, тазовые кости, длинные кости и еще кое-какой хлам для полноты картины.

Но это было только внешне. Если то, о чем думал Гидеон, было правдой, то между ними была чертовски большая разница.

Он услышал, как Фил Бояджян разговаривает со студентами в соседней комнате, и через несколько секунд появился с двумя звенящими стаканами чая со льдом. “Джерри сказал мне, что вы работаете над очередным мешком костей. Я подумал, что тебе это может пригодиться ”.

“Спасибо, Фил”. Он машинально выпил чай, слишком поглощенный своими мыслями, чтобы съежиться от обычных трех ложек сахара в ближневосточном стиле, которыми его напичкал Фил. Фил, который оставался в Horizon House еще на несколько дней, пока собирал материал по дешевке, придвинул высокий табурет и сел смотреть.

“Что такое...” Он моргнул. “Два набора костей с одинаковыми номерами? Как это может быть?”

В одной руке Гидеон держал одну из бедренных костей, которую только что выкопали; в другой - бедренную кость из коробки. Он понюхал их поочередно.

“Хм”, - сказал он.

“Неужели?” Сказал Фил, на ступеньку повышая английскую тягучесть. “Как информативно”.

“Не будь дерзким”, - сказал Гидеон. “Смотри и учись”. Он по очереди прикоснулся к обеим костям языком и задумался.

Фил поморщился. “Боже мой, что дальше? Я содрогаюсь при мысли. Знает ли Джули, что мужчина, которого она целует, делает это повсюду?”

Гидеон протянул то, что было в пакете. “Вот, попробуй сам”.

Фил отшатнулся. “Ты не в своем уме”.

Гидеон посмотрел на него. “Это от человека, который никогда не отказывается от нового опыта? Что подумали бы ваши читатели?”

Фил поднял руки. “Ты должен где-то подвести черту”.

“Хорошо, просто понюхай это”. Гидеон снова протянул кость.

Фил встал, поставил свой чай и принюхался, осторожно, но отважно. Он покачал головой. “И что?”

“Как это пахнет?”

Фил был явно в растерянности. “Как скелет?”

“Как старый скелет, верно? Что-то вроде заплесневелого, похожего на могилу?”

Фил рассмеялся. “Гидеон, единственные скелеты, которые я когда-либо нюхал, были старыми скелетами, и, насколько я помню, именно так они пахли. Откуда мне знать, как пахнет новый скелет?”

“Хорошо, что насчет этого?” Гидеон протянул другую бедренную кость. “Это из коробки 4360. Первое было из сумки, которую только что нашли.”

Фил с сомнением взял это у него. “Надеюсь, я не слишком любопытен, но почему именно мы стоим здесь и нюхаем кости?”

“Сделай мне приятное”.

Фил сделал еще один осторожный вдох и снова покачал головой.

“Ну?” Гидеон сказал. “Как это пахнет?”

“Как будто... я не знаю. У этого нет запаха”.

“Не похоже на кость из раскопок?”

“Что ж… Думаю, что нет. Это вообще ни на что не похоже. Это что-то значит?”

“Я бы сказал, это означает, что это подделка”.

“Подделка?” Фил неуверенно рассмеялся. “Подделка чего?”

“Поддельный 4360”.

Он на мгновение задумался над этим. “Вы имеете в виду случайное дублирование идентификационных номеров, ошибку в...”

Гидеон покачал головой. “Я так не думаю. Давай попробуем что-нибудь”. Он подошел к стальной раковине вдоль стены, положил в нее бедренные кости рядышком и вставил резиновую пробку в сливное отверстие. Затем он налил в ванну воды на несколько дюймов, покрыв две кости. “Мы дадим им посидеть минутку”.

Он вернулся к столу с увеличительным стеклом с полки над раковиной.

“Поддельный 4360”, - бормотал Фил, обхватив себя тощими руками. “Тогда этот другой набор, похороненный, настоящий?”

“Похоже на то”. Гидеон начал использовать увеличительное стекло, чтобы изучить цифры на костях, которые нашли этим утром.

“И ты знаешь об этих таинственных вещах, потому что кости не пахнут?”

Гидеон рассмеялся. “Это и несколько других вещей”. Он отдал Филу объектив. “Сравните цифры на двух наборах. Попробуй череп.”

Это заняло у него всего несколько секунд. “Те, что на этом...” Он держал череп из коробки для хранения. “ - более размытые. Эти другие... ” Он похлопал по черепу, извлеченному экскаватором. “... стали более четкими”.

Гидеон кивнул. Они были более четкими, предположил он, потому что были нанесены в подлинной манере 1920-х годов: сначала на кость нанесли слой герметика (прозрачный лак для ногтей был таким же вероятным, как и что-либо другое). Затем цифры нанесли бы тушью на эту основу, а затем поверх них был бы нанесен еще один слой герметика. В результате семьдесят лет спустя цифры были так же ясны, как и в тот день, когда их поставили.

Но цифры на костях в коробке не были так тщательно подготовлены. Они были написаны прямо на кости, и чернила немного просочились на пористую поверхность; этого было недостаточно, чтобы заметить, если не смотреть, но под увеличительным стеклом все было достаточно ясно.

“Да, я понимаю”, - задумчиво сказал Фил.

“Это еще не все”, - сказал Гидеон.

Различия в цвете, например. Оба набора останков варьировались от одной кости к другой, как это часто бывает с костями. Но сердца из пакета - а не из коробки - в целом имели янтарный, желтоватый оттенок, а таз и два поясничных позвонка были покрыты пятнами, похожими на черный лишайник. Мутно-желтый блеск был результатом нанесения клеевого слоя шеллака, которым обычно покрывали скелет в 1920-х годах, поскольку считалось, что это лучший способ его сохранения. С другой стороны, черные пятна, похожие на лишайник, появились гораздо раньше. Это были остатки асфальтоподобного вещества, которым в древние времена так обильно (и разочаровывающе, с точки зрения египтологов) намазывали мумии и внутри них.

“Теперь подожди”, - сказал Фил. “Даже я знаю, что эль-Фукани было кладбищем простолюдинов. Они бы не были мумифицированы ”.

“Нет, но даже в этом случае они иногда закачивали немного вещества в брюшную полость, прежде чем закапывать их в землю, более или менее для проформы. Вот почему пятна только на тазу и нижних позвонках ”.

Фил отхлебнул чаю. “Ах, так”.

Ни один из этих признаков, продолжал Гидеон, не был виден на костях из ящика для хранения. Следовательно, (а) они были не с раскопок Ламберта, и (б) были шансы, что они вообще никогда не были внутри древнего египтянина.

“Без обид, Гидеон”, - наконец сказал Фил, “но почему ты ничего не упомянул об этом прошлой ночью, когда смотрел это?”

“Я не упомянул об этом, потому что я этого не заметил”, - печально сказал Гидеон, “и это то, что я получаю за попытку покрасоваться, когда я наполовину сплю”.

“Тот, кто играет с кошками, должен терпеть царапины”, “ сказал Фил. ”Еще одна древнеегипетская пословица, или, может быть, это персидская. Скажи мне, что за дело было с их дегустацией?“

“О, я думал обо всех проблемах Луксора с солями в почве. Я подумал, что смогу попробовать их на вкус, предполагая, что кости провели несколько тысячелетий в земле.”

“И?”

“Посмотри сам”, - сказал Гидеон. “Выбирай, подойдет любая кость”.

Фил улыбнулся. “Почему бы тебе просто не сказать мне?”

“Те, что из пакета, соленые на вкус, - сказал Гидеон, - а те, что из коробки для хранения, нет”.

“Что должно означать, что ты прав”. Фил посмотрел вниз на кости. “Те, что из сумки, те, что они только что выкопали, - это настоящий Маккой. Те, что они нашли прошлой ночью, - подделки, новые кости ”. Он поднял взгляд со странным выражением. “Интересно, насколько новые”.

“Ах, чуть не забыл”. Гидеон подошел к раковине, достал бедренные кости и вытер их насухо бумажными полотенцами из рулона на стене. “Давайте еще немного понюхаем”.

“О, хорошо”, - сказал Фил.

Гидеон понюхал каждого из них.

“Странно”, - пробормотал Фил. “Все эти твои дела, о которых я слышал, как ты рассказывал - я не уверен, что представлял, как ты это делаешь, но я всегда представлял, что основными инструментами были суппорты и тому подобное. Я никогда не понимал, что работа - это в основном работа с носом ”.

“Больше, чем ты можешь подумать. Попробуй еще разок сам, хорошо?”

Со вздохом снисхождения Фил подчинился.

“Теперь пахнет мокрым старым скелетом”, - сказал он. “Которое из них это?”

“Настоящее, то, что из сумки. Теперь попробуй другое.”

Фил поднес его к носу, понюхал, поднял брови и понюхал снова. “Вот это уже интересно. Теперь у этого есть запах. Нравится… Нравится… что я пытаюсь... свечи! Пахнет воском”.

“Точно”, - сказал Гидеон. “То, что ты чувствуешь, это жир в кости, сало. Так пахнут кости в течение нескольких лет после того, как с них сошла плоть. Иногда, если запах начал выветриваться, если положить их в воду, он исчезнет. И это означает, что останки найдены недавно ”.

“Насколько недавно?”

“О... По крайней мере, меньше десяти лет. По моим предположениям, от двух до пяти лет.”

Фил поднял череп, который шел вместе с бедренной костью. “Этому фильму всего около пяти лет?”

“Может быть, еще год или два”.

Фил серьезно посмотрел на него, прищурив глаза. “Итак, доктор, я так понимаю, вы, возможно, пересматриваете свое прежнее мнение?”

Гидеон нахмурился. “Мое прежнее мнение?”

Фил похлопал по черепу. “О том, что этот джентльмен был писцом Пятой династии”.

Он захихикал от смеха, и через мгновение Гидеон тоже расхохотался. “Возможно, мне придется пересмотреть это, да”.

“Что ж, это очень обнадеживает нас, бедных смертных. Знать, что даже великий детектив-скелет иногда может облажаться.”

“По-королевски”, - сказал Гидеон.

“Но ты знаешь, - сказал Фил, “ это чрезвычайно странно. Если ты прав, подумай о том, что это значит. Где-то за последние десять лет кто-то достал настоящий 4360 из коробки и закопал его на старой свалке - на старой-престарой свалке. Затем он заменяет его новым скелетом - и, кстати, где вы берете новый скелет?-и берет на себя немалые хлопоты по написанию всех цифр этим изящным старомодным почерком, чтобы все выглядело достоверно. А затем он идет дальше и кладет это в камеру хранения, где было почти так же маловероятно, что его найдут. Это не...”

“Не совсем, Фил. Я не думаю, что кто-то положил эти кости в ограду. Я думаю, они были там, потому что кто-то умер там и никогда не уходил. И я не думаю, что остальное было сделано где-то за последние десять лет, я думаю, что это было сделано где-то за последние десять дней ”.

От влажной кости в воздух просочился запах свечного воска, слабый, но приторный. Студенты в другой комнате ушли. Заплесневелое здание с его обломками пяти тысяч лет было тихим и пугающим.

Гидеон наклонился вперед, положив ладони на стол. “Прошлой воскресной ночью, если быть точным”.

“Прошлой воскресной ночью?” Фил сердито посмотрел на него. “Но именно тогда они нашли это!”

“Это верно. Я думаю, что номера были нанесены после того, как они нашли это, после того, как вызвали полицию. Я думаю, кто-то вернулся посреди ночи и сделал это ”.

“Знаешь, ты начинаешь говорить как...”

“Я знаю, на кого я похож”.

Клиффорд Хэддон, в последний вечер своей жизни, вечером перед тем, как кто-то убил его. Болтовня о людях, пробирающихся обратно в ограду в темноте луны, украдкой пробирающихся обратно, чтобы сбежать с головой амарны из желтой яшмы, которую он и только он видел. Что ж, может быть, он что-то видел - несмотря на то, что в коллекции не было никаких свидетельств наличия такой головы - и, может быть, тот, кто скрылся с головой, сначала пробыл внутри ограждения достаточно долго, чтобы написать эти цифры на костях. А потом, возможно, он прокрался обратно в пристройку, чтобы избавиться от настоящего 4360, положив кости в мешок и отправившись с ними на старую свалку “Помогите, подождите, вы меня теряете”, - сказал Фил. “Зачем ему хоронить настоящее?”

“Почему? Так что на следующее утро в вольере, когда все увидели эти удивительные цифры на костях и побежали обратно в пристройку, чтобы проверить, они обнаружили, что, как вы знаете, коробка, в которой им было место, была действительно пуста. Итак, предположительно путешествующие останки 4360 отправились в путь, и на этом все закончилось. Все учтено, больше никаких смущающих вопросов о скелете в ограблении, никаких незакрытых концов, дело закрыто ”.

“Нет, подожди, этого не может быть. Должна быть опись отдельных костей, которые должны быть в каждом ящике для хранения, чтобы они знали, если они не совпадают… они бы не стали?”

“Они бы не стали. Нет инвентаря. Здесь мы говорим о позднем, не оплакиваемом золотом веке египтологии. Влияние Флиндерса Петри еще не чувствовалось в Horizon House ”.

Фил, задумчиво бродя по комнате, нашел старое офисное кресло на колесиках, опустился в него и уперся ногами в стену. “Фух. Это то, чем ты обычно зарабатываешь на жизнь?”

“Нет”, - сказал Гидеон. “Слава Богу”.

“Гидеон, ты понимаешь, на что ты намекаешь, не так ли? Если это действительно случилось в прошлое воскресенье ...”

“В значительной степени так и должно было быть, Фил. Все в этом говорит о том, что это была срочная работа. Кто бы это ни сделал, у него было очень мало времени. И он не мог просто вернуться ночью и избавиться от этих костей, потому что их уже видели Хэддон и другие, верно? Это вызвало бы всевозможные вопросы. Поэтому он придумал этот дикий план, чтобы основательно запутать проблему ”.

“Которые у него есть, и с огромным успехом”.

“В то время как, если бы в его распоряжении было немного времени, ему не пришлось бы проходить через всю эту сложную канитель, он мог бы вернуться и избавиться от скелета в вольере в любое время, задолго до того, как его нашли. Он мог вывезти это и выбросить в Нил или закопать в пятидесяти милях отсюда, где-нибудь в пустыне.”

“Тогда почему он этого не сделал? Если то, что ты говоришь, правда, то они лежали там годами ”.

Это был хороший вопрос. “Бьет меня”, - сказал Гидеон. Он сел на угол стола, скрестив руки. “Но, очевидно, он этого не сделал”.

Фил откинулся на спинку вращающегося кресла, заложив руки за голову и прислонившись к стене. “Ну, если ты прав насчет этого, это означает, что это должен был быть кто-то из людей, которые выходили посмотреть на них прошлой ночью: Ти Джей, Джерри или Арло”.

“Или сам Хэддон, если мы хотим раскрыть все основания, или Рагеб ...”

“Верно, но давайте попробуем сохранить это достаточно реалистичным”, - сказал Фил. “Арло, Джерри и Ти Джей - нет, не Джерри. Если бы он закопал эти кости, он вряд ли пошел бы дальше и приказал бы их выкопать обратно.”

“Но эти раскопки продолжались, потому что так приказал Хэддон”, - сказал Гидеон. “Возможно, Джерри решил, что лучшее, что можно сделать, это позволить этому продолжаться, чтобы он не привлекал к себе внимания”.‘

“Это может быть”, - согласился Фил. “Итак: Арло, Ти Джей и Джерри”. Он обдумал это.

“Да, я так думаю”, - сказал Гидеон. Он тоже немного подумал об этом, рассеянно глядя в окно. Комната выходила окнами на заднюю часть комплекса, подальше от тенистых дорожек, подальше от города. Он посмотрел на пустыню и мерцающий зной. В дальнем углу участка экскаватор все еще работал, а Джерри наблюдал за ним из-под настольного зонтика. За забором комплекса, в нескольких милях дальше, миражи мерцали, как лужицы ртути, в ложбинах коричневых холмов.

“Но прямо сейчас”, - наконец сказал Гидеон, - “что я хотел бы знать, так это кому принадлежали эти кости. Это должен быть кто-то, кто исчез в тот промежуток времени, о котором мы говорим - за последние три, четыре, пять лет. В полицейском управлении должны быть записи о пропавших без вести. Интересно, если...”

“Почему так важно знать, кто это? О чем это тебе скажет?”

“Я подумал, что это могло бы навести на след того, кто его убил”, - сказал Гидеон. “Которые могли бы навести на след того, кто убил Хэддона”.

Фил отошел от стены. “Подожди минутку. Теперь ты говоришь мне, что этот парень тоже был убит?”

“Это начинает на это походить”.

“Я думал, ты сказал, что он умер от падения”, - укоризненно сказал Фил. “Кажется, у всех сложилось впечатление, что именно это ты сказал на прошлой неделе”.

“Это то, что я все еще говорю. У него именно такой линейный перелом, который вы ожидаете от удара с относительно низкой скоростью о тротуар или плитку. Не падение с высоты двадцати футов, как у Хэддона, а простое падение с уровня земли.”

“Так что такого зловещего в простом падении с уровня земли? Почему кому-то понадобилось его убивать? Люди спотыкаются о разные вещи, ты знаешь.”

“Что зловеще, так это то, что произошло позже. Если это было просто невинное падение, почему кто-то пошел на довольно серьезные неприятности - и экстремальный риск - написав фальшивые цифры на его костях, чтобы скрыть это? Почему кто-то достал другой скелет из коробки и похоронил его?”

Фил медленно кивнул. “Да, я понимаю, что ты имеешь в виду”. Вспышка возбуждения осветила его лицо. “Знаешь, я мог бы немного поспрашивать о пропавших людях в городских офисах; немного бакшиша имеет большое значение. Если бы мы могли установить связь между этим персонажем и ...”

“Если бы полиция могла установить связь”, - сказал Гидеон, останавливая его, прежде чем он выпустил полный пар. Мгновение спустя, с некоторым сомнением, он сказал: “Фил, когда я расскажу об этом полиции, им придется действовать, не так ли? Это должно быть связано с тем, что случилось с Хэддоном. Они тоже не могли просто проигнорировать это ”.

“Гидеон, мне жаль, что я тот, кто продолжает говорить тебе это, но они могут делать все, что им, черт возьми, заблагорассудится”.

“Но это же...”

“С другой стороны, ” признал он, “ полиция Луксора - это не речная полиция и не туристическая. Эти люди - серьезные копы, более независимые, так что вам может повезти больше. Давай, позвони им, это не повредит. Хочешь, я сделаю это для тебя?”

“Не могли бы вы? Просто попроси их прислать кого-нибудь, чтобы я мог показать им. Я пробуду здесь еще некоторое время”.

Фил кивнул. Он встал и бросил последний взгляд на заваленный костями стол.

“Ну, тогда кем он был? Если не писец.”

Еще один хороший вопрос, о котором сам Гидеон еще не успел подумать. Когда он впервые увидел останки, он был введен в заблуждение, потому что начал с предвзятых представлений о них. Это был урок, который, казалось, никогда не усвоится, сколько бы раз он его ни повторял, но признаки, которые сбили его с пути истинного - которые позволили ему сбить с толку самого себя, - были достаточно реальны: огрубевшие седалищные бугры таза, выраженная область прикрепления связок на кости пальца, изогнутая малоберцовая кость.

В Фивах Пятой династии они суммировались до писца. Но Фив уже давно не было, и поэтому вопрос заключался в следующем: во что они превратились в Луксоре двадцатого века? Какие привычные, современные способы поведения могли сформировать кость именно таким образом? И какие еще признаки были в бугорках, выступах и впадинах костей, которые могли бы дать ключ к разгадке того, как этот таинственный человек, столь причудливо неверно идентифицированный после смерти, прожил свою жизнь? Он не сомневался, что пропустил кое-что во время своего краткого, слабого осмотра прошлой ночью.

“Я не знаю”, - сказал он.

“Ты собираешься быть в состоянии сказать?”

Он пожал плечами. “Могло быть”.

Это была своего рода проблема, которую он любил, основной вопрос, который лежал в основе каждого анализа каждого бумажного пакета, или картонной коробки, или мешка с костями, который проводился каждым физическим антропологом с момента начала работы в этой области: кем и чем был этот человек?

Он начал немного уставать, но теперь он мог чувствовать, что энергия снова начинает течь. Он был готов провести еще час или два с костями, но уже самостоятельно. Ему нужно было действовать в своем собственном темпе и своим собственным неровным, повторяющимся путем, без необходимости объяснять каждый шаг и каждое частичное заключение. Он хотел времени, уединенного и неторопливого…

Фил все еще стоял у стола, не подавая никаких признаков того, что собирается уходить.

“Фил...”

“Я знаю, я знаю. Я ухожу. Я уже видел этот взгляд раньше ”. Он направился к двери. “Если ты не появишься на ланче, я принесу сэндвич”.

Гидеон уже склонился над костями, перебирая, взвешивая, сравнивая. “Хм?”

“Пока”, - сказал Фил.

Глава шестнадцатая

У него не было формул или таблиц для работы, но он нашел пару штангенциркулей и стальную рулетку в другой мастерской, и с ними он справился бы. В течение часа он неуклонно продвигался вперед, прерванный только возвращением Фила в полдень с двумя сэндвичами с курицей и салатом и бутылкой колы "Большие пальцы вверх". По его словам, с полицией Луксора связались, и она пообещала оперативно ответить. Они даже звучали так, как будто имели это в виду.

В 1:30, все еще сгорбившись над рабочим столом, он как раз добрался до сэндвичей, когда появилась миссис Эбейд, административный помощник Horizon House. Дотошная женщина, соблюдающая правила приличия, она забрала Гидеона и Джули на полчаса почти сразу после их прибытия, чтобы втолковать им священные и нерушимые правила проживания в Horizon House: выдача полотенец, постельного белья, время приема пищи, никакой еды в комнатах, заправляй свою кровать сама, никакого кондиционера, если температура не достигает ста градусов.

“Вы не слышали, как зазвонил телефон?”

Гидеон, застигнутый на середине мысли и на середине откуса, поднял глаза. “Что?”

Она посмотрела на него. “Вы не слышали, как зазвонил телефон?”

“Нет. Да, возможно. Это было в другой комнате. Я не думал, что это для меня ”.

Нос миссис Эбейд задрожал. Она уловила запах все еще влажной бедренной кости. Она посмотрела вниз на то, что он делал, и сделала шаг назад, очевидно, не привыкшая видеть кого-то с человеческой малоберцовой костью в одной руке и сэндвичем с куриным салатом в другой.

Возможно, это было против правил Horizon House. “Это было для меня?” он спросил. Он осторожно положил малоберцовую кость на стол.

Миссис Эбейд сохраняла свою новую дистанцию, что заставило его повернуться, чтобы посмотреть на нее. “Это было. Майор Салех из полиции. Он очень хочет поговорить с тобой”.

“Что ж, мне не терпится поговорить с ним. Как мне связаться с ним?”

Она вручила ему листок бумаги с номером телефона, бросила еще один неблагодарный взгляд на его работу и /или его обед и направилась к выходу.

Гидеон слышал от Фила военные истории о ложных звонках, долгих ожиданиях и в целом ужасном состоянии египетской телефонной системы, но, очевидно, они не относились к линиям, ведущим в полицейское управление, потому что он дозвонился до Салеха с удовлетворительной скоростью - фактически, со второй попытки - и трубку сняли после первого гудка.

Но отношение майора оказалось менее удовлетворительным. Он начал с соболезнований по поводу смерти Хэддона, но Гидеон едва добрался до скелетов, когда Салех прервал его со снисходительным смехом.

“Давайте вернемся на несколько дней назад и посмотрим на это с самого начала, профессор. В доме Горизонта обнаружен человеческий скелет. Как зловеще! По мнению американцев, что это может быть, кроме убийства? Вызвана полиция. Начато расследование. И что в результате? Вовсе не убийство, а невинный музейный экспонат, которому много тысяч лет, который отклонился на несколько футов от своего места. Полицейское досье закрыто ”.

Это выглядело не очень хорошо. Салех говорил совсем как эль-Бассет: важный, пренебрежительный, озабоченный и совершенно не склонный воспринимать его всерьез.

“Майор...”

“На сцене появляется выдающийся американский профессор, ” продолжил Салех голосом Гидеона, - и делает вывод, что кости принадлежат древнему писцу”. Он сделал паузу, чтобы дать этому осмыслиться. “Это верно, не так ли?”

Да, черт возьми, это было правильно. Как Салех узнал об этом? “Я совершил ошибку”, - проворчал Гидеон.

“Несколько дней спустя, ” продолжал Салех, “ обнаружен еще один скелет. Профессор переосмысливает свои предыдущие выводы. Новый скелет - это перемещающийся музейный экспонат; другой скелет, в конце концов, не древний, а принадлежащий современному ...

“Майор, это не вопрос переосмысления. Есть доказательства”. Он объяснил - кратко; он чувствовал, что внимание Салеха блуждает - о надписях на костях, о цвете, о запахе, вкусе “Но все это, - снова перебил Салех, - это, простите меня, вопросы мнения? И нет способа доказать?”

“Нет, это не так. Кости можно проверить на возраст: уровень фтора, содержание азота, уровень рН-”

“И вы можете провести эти тесты здесь?”

“Ну, нет”.

“Ну, я тоже не могу”.

Стук.

Гидеон попытался снова. “Я думаю, у нас здесь есть кое-что более важное, чем то, сколько лет костям, майор. Я думаю, у нас произошло убийство ”.

“Убийство во времена правления Усеркафа или убийство сейчас?” Любезно сказал Салех.

Гидеону это не понравилось, но он проглотил это. Он объяснил так спокойно, как только мог, но было слышно, как Салех вполголоса занят другим разговором.

“Да, хорошо”, - сказал Салех, снова прерывая его, “мы, безусловно, рассмотрим это”.‘

Гидеона это не обрадовало. “И есть кое-что еще”, - быстро сказал он, пытаясь удержать Салеха от того, чтобы он повесил трубку. “Я думаю, что смерть доктора Хэддона, возможно, не была несчастным случаем”.

“Да, вчера я разговаривал с генералом эль-Бассетом. Он был весьма впечатлен вашими теориями ”.

Гидеон стиснул зубы и пробивался вперед, несмотря ни на что. “Эти предсмертные ссадины на его лице...”

“Профессор Оливер? Возможно, было бы лучше рассматривать по одному убийству за раз?”

“Послушайте, майор”, - огрызнулся Гидеон, “насколько я понимаю, если вас не волнует, что убийцы разгуливают на свободе, тогда к черту все это, делайте, что хотите. Это твоя страна”.

Вряд ли это был способ привести Салеха в чувство, но к этому моменту Гидеон чувствовал себя покровительственно и совершенно неприветливо. Ему пошло на пользу выпустить немного пара.

Салех пропустил мгновение, затем удивил его. “Возможно ли, чтобы вы поместили свои выводы в отчет о внутривенном введении?” Как будто Гидеон только что не закончил прыгать ему в глотку.

Ему потребовалось мгновение, чтобы переключить передачу. “Ты хочешь, чтобы я их описал?”

“Если это не вызовет затруднений”.

“Я был бы рад”. Был ли это прогресс? Заставил ли он Салеха действовать из-за стыда?

“И если я пошлю кого-нибудь забрать его, скажем, в четыре часа, оно может быть готово?”

“Это будет готово”.

После того, как он повесил трубку, Гидеон решил прогуляться, чтобы восстановить кровообращение - он провел взаперти с костями три часа, - но солнце загнало его обратно в относительную прохладу пристройки с высокими потолками. Из буфета главного заведения он принес стакан кофе со льдом, к счастью, без сахара, и потягивал его, мрачно глядя на кости неизвестного мужчины, который испустил последний вздох в вольере, возможно, пять лет назад. Он не был уверен, получил ли он отказ от Салеха или нет, но майор получит его отчет. И это должно было быть так, что бы Гидеон ни думал по этому поводу. Он не видел никакого способа бороться со всей египетской бюрократией, и раскрытие преступлений без участия полиции было подходом Фила к вещам, а не его.

Основная скелетная работа была выполнена: определение пола, старения, скачек, оценка роста (для этого пришлось позвонить коллеге из Кембриджа по поводу формул множественной регрессии Троттера-Глезера) и так далее. И, конечно, вероятная причина смерти. В целом, он извлек изрядное количество информации из этой разжеванной груды обрывков, но ему еще предстояло придумать то, чего он хотел больше всего: альтернативное объяснение совокупности черт, которые так идеально имитировали шаблон, сопутствующий жизни писца. Кем он был или что сделал? Какие привычные модели поведения оставили эту отличительную и необычную запись в его скелете?

Он отделил неподходящие кости и разложил их перед собой: безымянные с их огрубевшими седалищными бугорками; изогнутая малоберцовая кость; кость пальца с отмеченными линиями прикрепления связок. К ним он добавил пястную кость, на которой также были необычно заметные участки прикрепления связок, и еще одну странность, которая озадачила его с самого начала: череп с необычным рисунком износа зубов: резцы стерты почти до пупырышек, в то время как коренные зубы имели лишь умеренный износ. Люди жевали задними зубами; если вы где-то и собирались получить обширное истирание, то это должно быть на коренных зубах.

Это был второй раз, когда он вот так просматривал их все подряд, и снова у него возникло ощущение, что ответ был там, прямо перед ним, просто вне досягаемости. На расстоянии щелчка пальца, так сказать.

Возможно, конечно, что не было единого объяснения, что у каждой черты была отдельная, не связанная причина, но он не мог заставить себя полностью поверить в это. Здесь была конфигурация, созвездие, которое, взятое в целом, имело смысл, если бы он только мог это понять. В десятый раз он взял в руки малоберцовую кость, фалангу, безымянную. Он потрогал их, перевернул, положил на землю. Он сидел на высоком табурете, зацепившись каблуками за перекладины, и жевал лед из чашки с кофе. Он поднял их снова.

Пять минут спустя он щелкнул пальцами.

В 4:10 полицейский констебль в запачканных очках и знающий всего несколько слов по-английски пришел за отчетом, который Гидеон напечатал на сорокалетнем Ремингтоне, найденном им в пыльном офисе. После значительного протеста и двух звонков в полицейское управление констебль неохотно согласился забрать останки скелета, которым, по мнению Гидеона, было бы лучше находиться в полицейском хранилище, чем валяться в "Хоризон Хаус", став жертвой бог знает каких новых шуток.

Как только констебль ушел со своей нежеланной ношей, Гидеон умылся и пошел в другую мастерскую, где собрались несколько студентов, чтобы посчитать керамику и еще немного посплетничать о смерти Хэддона.

“Простите, один из вас Стейси?”

Молодая чернокожая женщина с шарфом на голове подняла глаза от ряда черепков на столе перед ней. 1 час ночи.

“Стейси”, - сказал Гидеон, - “как ты думаешь, я мог бы уделить несколько минут твоего времени?”

Глава семнадцатая

“Добро пожаловать в Египет! Куда ты хочешь пойти?”

Как только они переступили порог Horizon House, они остановили (или, скорее, были остановлены) одного из водителей caleche, которые бездельничали вдоль тротуара, полируя жестяные украшения на своих экипажах, болтая друг с другом и покуривая сигареты.

“Шариат Тахрир”, - сказал ему Фил, усаживаясь рядом с водителем, пока Джули и Гидеон забирались на царственные пассажирские сиденья экипажа.

Они выпили джин-тоник перед ужином в комнате Фила, где вентилятор на окне был чуть лучше (если не шумнее), чем у них, и бесконечно превосходил булькающий, дребезжащий, практически бесполезный кондиционер, который включили в главном здании, как только температура достигла ста градусов.

Джули, которая провела день, участвуя в волонтерских работах на WV-29, раскопках Ти Джея за рекой, нуждалась в том, чтобы ее ввели в курс дела, и часовое обсуждение нечестной игры Horizon House, прошлой и настоящей, оставило всех троих без особого желания ужинать с остальными в столовой. (Пожалуйста, передайте соль. Хм, интересно, тот ли он / она, кто прикончил Клиффорда Хэддона.) В то же время они чувствовали некоторый ответный дискомфорт со стороны других, как будто их подозрения и продолжающийся контакт Гидеона с полицией были общеизвестны, каковыми они, вероятно, и были.

В таком случае, Фил предложил им “попастись” в каком-нибудь из его новых дешевых кафе - где ели настоящие люди, и не дороже пяти долларов с человека, включая чаевые.

“Но никаких глазных яблок ягненка, согласен?” Сказал Гидеон, когда кучер более или менее привел в движение хорошо разукрашенную, но вздыбленную лошадь. “Никаких откормленных овечьих хвостов”.

Фил повернулся на своем месте, чтобы с жалостью взглянуть на него сверху вниз. “Джули, когда этот человек успел стать таким слабаком?”

“Я могу сказать тебе точно, когда”, - сказал Гидеон. “Два года назад, в Мадриде, когда ты водил меня в тапас-бары, куда ходили ‘настоящие’ люди. Отличительной чертой настоящих людей, ” сказал он Джули, “ кажется, является склонность немного небрежно относиться к утилизации отходов. Мы были по колено в креветочных черепах, рыбных костях и слюне всю ночь напролет ”.

Джули рассмеялась. “У креветок есть череп?”

“Конечно, у них есть черепа. И они потрескивают, когда на них наступаешь”.

“Но как насчет тапаса?” - Спросил Фил. “Хорошо или нехорошо?”

“Неплохо”, - признал Гидеон.

“Ну, я полагаю, это была довольно грубая компания”, - признал в свою очередь Фил, - “но ничего подобного сегодня вечером. Вы можете довериться мне. Мы не пойдем ни в одно место, которое я бы не рекомендовал своим читателям ”.

“Это-то меня и беспокоит”, - сказал Гидеон.

Водитель, который ждал паузы в разговоре, присоединился к нему с ослепительной улыбкой. “Я, Гамаль. Лошадь, Наполеон. Вы ходите по базарам! Вы хотите купить египетский ковер, египетскую шляпу? Я покажу вам лучшее место, без дополнительной оплаты.”

Фил пробормотал несколько плавных предложений на арабском. Гамаль, заметив его изумление, высокомерно проигнорировал их и сосредоточился на том, чтобы подталкивать "Наполеон" вперед в достойном темпе, соответствующем как его названию, так и погоде. Чуть позже 6 часов вечера солнечные лучи больше не обжигали все, на что попадали, но вечерний бриз с Нила еще не поднялся, и температура все еще была не по сезону теплой в сто градусов. Слабое шевеление воздуха, вызванное неторопливой походкой Наполеона, было желанным.

Они въехали в центр Луксора по забитой машинами набережной Корниш, и вскоре над ними возвышались изрыгающие смог грузовики и элегантные туристические автобусы со зловещими черными окнами. Велосипедисты, бросая вызов смерти, носились вокруг и между автомобилями. Загроможденные автомобилями тележки с овощами, которые тащили медлительные, усталые ослы, вызывали долгие приступы истерического гудения в клаксоны, на которые их клевавшие носом водители, вероятно, мечтающие об обедах, ожидающих их в их деревнях, казалось, совершенно не обращали внимания.

Гамаль делал все, что мог, чтобы добавить бедлама, часто вставая, чтобы размахивать кнутом и ругать водителей грузовиков и автобусов, которые отвечали дребезжащими зубами звуковыми сигналами, которые вызывали оживленную, продолжительную цепную реакцию во всех направлениях. Гамаль шипел и кричал на велосипедистов и пешеходов, которые отвечали тем же.

Вечернее движение, как заметил Гидеон, было не гуще утреннего, но всегда намного безумнее. Египет в целом казался наиболее расслабленным утром, в течение дня нервное напряжение неуклонно возрастало, а вечером достигало пика безумия. Теория Фила заключалась в том, что это было сочетание неуклонно нарастающей жары, обычных разочарований городской жизни и совокупного эффекта всех тех маленьких чашечек крепкого кофе, которые потреблял арабский мир, не считая угнетающего воздействия алкоголя в виде джина с тоником, от которого европейские посетители задыхались ближе к вечеру.

К северу от Луксорского храма они свернули с забитой машинами Корниш на кривую улочку с рядами магазинов, не намного шире самого калече. Через два квартала они оставили позади большую часть движения и девять десятых туристов. “Искусство фараонов”, украшенные папирусные коврики и раскрашенные головы Нефертити исчезли с витрин магазинов вместе с вывесками на французском и английском языках. Сами магазины и витрины исчезли, их заменил целый лабиринт киосков под открытым небом - базаров - с откинутыми в сторону деревянными ставнями, чтобы впустить ветерок - и выпустить ароматы. Теплый воздух был насыщен древними ароматами Восточного базара: кориандром, шафраном, корицей, имбирем, жарящейся бараниной, пекущимся хлебом.

Джули села и принюхалась, как собака, услышавшая, как звякнула ее миска. “Я умираю с голоду. Мы что, никогда не будем есть?”

“Прямо сейчас”, - сказал Фил. “Сюда”, - сказал он водителю.

Но Гамаль не мог заставить себя упустить хорошую вещь без еще одной попытки. “Нет, нет, я знаю гораздо лучшее место. Более выгодные цены, более приятные люди ”.

“Здесь”, - твердо сказал Фил.

Успокоенный солидными чаевыми, Гамаль капитулировал и высадил их возле синей повозки, запряженной ослом и оборудованной в стиле столовой, где потные старик и мальчик стояли в облаке пара за двумя помятыми, почерневшими чайниками. Там они раздавали миски с тушеным мясом толпе мужчин, сжимавших грязные банкноты в один фунт, и случайной женщине, достаточно смелой, чтобы протолкнуться сквозь толпу.

“Мадам, месье, закуски”, - объявил Фил. “Здесь у нас стенд мистера Фарага Шаша, известного среди знающих людей. Лучший фуул в Луксоре”.

Это, безусловно, было самым популярным. Вокруг фургона столпилось двадцать человек, а другие заняли место каждого, кто ушел с наполненной миской. Посетители ужинали за семью или восемью накрытыми газетами складными столиками для пикника, беспорядочно расставленными на улице, поглощая его и требуя добавки, которую приносил второй подросток в запачканной галабии, который наливал его из металлического кувшина с носиком. Другие ели, прислонившись к стенам или просто стоя. Гидеону, Джули и Филу потребовалось пять минут, чтобы пробиться вперед толпы, опустить свои фунтовые банкноты - около тридцати центов, - а затем с ложками и мисками в руках пробиться обратно сквозь голодную толпу вокруг тележки.

“Ух ты”, - сказала Джули.

“На днях я слышал, как Би ворчала о том, насколько лучше жилось бы египтянам, если бы они только научились стоять в очереди”, - сказал Фил.

“Би права”, - сказал Гидеон. “Простите мой культурный абсолютизм”.

Фил покачал головой. “Хорошо, что ему нравятся кости”, - сказал он Джули. “Он бы никогда не стал культурным антропологом”.

Им повезло, что они получили только что освободившийся столик с тремя стульями под красным, белым и зеленым зонтиком с надписью Corona Extra, фирма La Cerveza Mas. Газетные листы на столе давно не меняли, но рагу пахло замечательно, обстановка была приятно экзотической, и Гидеон был рад быть именно там, где он был, делать именно то, что он делал, только с теми людьми, с которыми он был. Фуул был самым близким к национальному блюду Египта; паста из пюре из бобов фава, приготовленная сотней различных способов. Гидеон перепробовал добрую дюжину, и большинство из них ему понравились, но он был готов согласиться, что версия мистера Шаша одержала безоговорочную победу.

Несколько минут они ели в оживленном молчании, поглощая смесь из бобов, чеснока, лука, масла и специй. Когда они поели достаточно, чтобы немного успокоиться, Джули задумчиво заговорила, целый час размышляя над их предыдущим разговором.

“Итак, теперь у нас есть два убийства: доктора Хэддона и неизвестного египтянина - оба они, как мы думаем, имеют какое-то отношение к голове из Амарны, которую видел доктор Хэддон, за исключением того, что он никогда ее не видел, потому что ее там никогда не было”.

“Ну, я об этом немного подумал”, - сказал Гидеон. “Я думаю, это было там”.

Фил поднял взгляд от своей миски. “Там, в ограде, или там, в ящике?”

“Оба, именно так, как он сказал. Подумайте об этом: зачем ему понадобилось давать нам подробное описание - желтой яшмы высотой пять дюймов, выкопанной в 1924 году, - чего-то, чего там не было? Если бы он пытался сохранить лицо, разве он не описал бы одно из них, которое было там, чтобы он мог показать его нам, когда мы вернемся в Луксор? Зачем ему из кожи вон лезть, чтобы пообещать показать нам то, чего, как он знал, там не будет, чтобы показать?”

Фил задумался. “Тогда как ты это объяснишь?”

“Полегче”, - сказал Гидеон. “Хэддон действительно видел это в футляре, а позже он увидел это в ящике, точно так, как он сказал, потому что кто-то вынул это из футляра и положил туда. А потом, после, кто-то - вероятно, тот же самый кто-то - пришел и достал это из ящика и положил куда-то еще ”.

“И почему этот кто-то делает эти странные вещи?”

“Я думаю, что оно отправилось в ящик, потому что там ему и было место; это было идеальное место, чтобы ‘спрятать’ его до тех пор, пока его никто не искал. Я думаю, что это было извлечено из ящика, когда Хэддон начал говорить о том, что видел это и привел людей в восторг ”.

Джули покачала головой. “Но я думал, что один из студентов Ти Джея проверил и обнаружил, что в коллекции нет записи об этом. Ты хочешь сказать, что она лгала?”

“Ты имеешь в виду Стейси Толливер. Нет, я почти уверен, что она говорила правду ”.

“Ну, тогда, если в коллекции не было такой головы...”

“Но я думаю, что было”.

“Это становится довольно глубоким”, - сказал Фил.

Нет, это было до смешного просто, сказал им Гидеон. В тот день он провел некоторое время со Стейси в старом офисе музея Ламберта, рассматривая то, как они хранят свои записи. То, что он нашел, было древней картотекой с шестнадцатью выдвижными ящиками - из тех, с загнутыми латунными накладками на выдвижных ящиках, - в которой были “карточки объектов” для всех предметов коллекции. Каждая карточка размером три на пять дюймов содержала описание предмета и его номер по каталогу, который также был нанесен на сам предмет. Число 24. Я бы имел в виду, что этот предмет был первым предметом, собранным в 1924 году; 24.500 будет пятисотым.

“Конечно, это довольно стандартная система”, - сказала Джули; она управляла двумя небольшими музеями для парковой службы и поддерживала свой интерес к этой области. “Мы используем это на Службе”.

“Разница в том, - сказал Гидеон, - что твое записано на компьютер. Это на написанных от руки карточках размером три на пять, в нижней части которых есть отверстие для металлического стержня, который удерживает их на месте.”

“Очаровательно”, - заметил Фил Джули, - “И разве ты просто не уверена, что это имеет отношение к делу?”

“Да, это имеет отношение к делу”, - сказал Гидеон. “Все, что вам нужно было бы сделать, если бы вы хотели что-то украсть и сделать так, чтобы это выглядело так, как будто этого там никогда не было, - это уйти с самим предметом, а затем подойти к картотеке и вытащить карточку объекта. Вот и все. Другой записи нет. И это именно то, что кто-то сделал. Ну, я так думаю; я уверен на девяносто девять процентов.”

Джули улыбнулась, доедая ложкой остатки своего “фуула": "Только девяносто девять процентов? Не слишком ли это осторожно для тебя?”

“Больше нет. Я усвоил свой урок. Учитывая то, как я ловко определил, что человек, убитый пять или около того лет назад, был писцом четырехтысячелетней давности, я подумал, что, возможно, мне следует проявлять немного больше сдержанности в своих выводах.”

“Но есть проблема”, - сказал Фил. “Если бы вы удалили карточку объекта, в системе нумерации был бы пробел”.

“Конечно, но это не имело бы значения. В системе нумерации уже есть сотни пробелов. Каждый раз, когда они что-то отдавали другому учреждению, карточка просто подбрасывалась ”.

“Ммм”, - с сомнением произнес Фил, завершая тему на данный момент. “Все закончили? Время двигаться дальше. У нас еще осталось четыре с половиной доллара ”.

После остановок, чтобы перекусить густым йогуртом без вкуса, маринованными овощами и тахиной - кунжутной пастой - с поджаренными хлебными чипсами, Фил повел их в "кошари шоп", чистый, простой ресторан в помещении. У двери они вручили пятьдесят пиастров - шестнадцать центов - и получили глубокие миски, которые они, в свою очередь, передали целой шеренге официантов за стойкой. На дно каждой миски выкладывали слой макарон, затем ложками ложили чечевицу, рис, томатный соус и обжаренный лук. Еще на пятьдесят пиастров они получили по тарелке лаваша и пластиковой бутылке минеральной воды "Барака".

Они нашли свободный конец шаткого деревянного стола и присоединились к группе египетских мужчин, которые не обращали на них никакого внимания, но продолжали упорно и целеустремленно уплетать кошари, некоторые вилками, большинство палочками и хлебом. Трое американцев принялись за это блюдо своими вилками, но с меньшим энтузиазмом; это было вкусно, но это была их пятая остановка.

“Нет, нет, нет, нет”, - сказал Фил, перекладывая чечевицу в своей тарелке, - “это не могло быть так просто, как ты сказал. Ни один музей, даже в те дни, не был бы настолько идиотским, чтобы иметь систему, которую так легко обмануть. Должно быть какое-то подкрепление, какое-то...”

“На самом деле, Фил, есть музеи, которые все еще делают это таким образом”, - сказала Джули. Она отложила вилку. “Всего несколько лет назад был случай, когда произошло именно то, о чем говорит Гидеон. Кто-то украл египетскую пектораль из музея в Филадельфии. Они также забрали карточку объекта. Насколько можно судить, это было в начале 1980-х, но, возможно, это было еще раньше. Дело в том, что без открытки никто и понятия не имел, что она пропала, пока десять лет спустя, и это было только потому, что она появилась в другом музее и кому-то показалась знакомой ”.

“Тогда вот ты где”, - сказал Гидеон. “Это могло быть сделано. Я думаю, что это было сделано. Вопрос в том, почему? По словам Хэддона, это была заурядная вещь, не такая уж ценная ”.

Фил серьезно посмотрел на Джули. “Что-то подсказывает мне, что он тоже об этом думал”.

Гидеон улыбнулся. “Вы знаете, что такое композитная статуя?

Фил кивнул. “Где разные его части сделаны из разных видов камня. Это сделали римляне”.

“Египтяне тоже делали это, ” сказал Гидеон, “ но только в период Амарны. Обычно голова, а иногда и руки и ноги, представляли собой один вид камня, а тело - другой. Так случилось, что желтая яшма была одним из видов, используемых для изготовления голов. Как это тоже бывает, хотя вокруг достаточное количество голов и тел, законченные статуи - правильное тело с правильной головой - чрезвычайно редки. И чрезвычайно ценные… даже с заурядной резьбой. Доставьте это нужному покупателю, и это стоило бы ... ну, может быть, миллионы. Итак, я подумал...”

“Что есть тело, которое идет вместе с этой головой, ” сказал Фил, - и кто-то знает, где оно. Или уже имеет это.”

“Именно”.

“Или это может быть прямо там, в коллекции?” Предположила Джули.

Гидеон покачал головой. “Нет, я пошел дальше и проверил все, и есть только два неполных тела, ни одно из которых не могло быть отделено от головы.

“Откуда ты можешь это знать?” - Спросил Фил. “Ты не видел головы”.

“Ну, нет, но Хэддон сказал, что от макушки до основания шеи было пять дюймов, поэтому, применяя нормальные пропорции тела и немного отступая от художественной лицензии Восемнадцатой династии, я подсчитал, что тело, от плеч и ниже, должно быть около двадцати или двадцати двух дюймов, и ничего близкого. Но тогда, почему это все еще должно быть там? Это могло быть украдено точно так же, как была украдена голова. Итак, следующий вопрос - ”

Джули скептически смотрела на него, склонив голову набок, прижав вилку к губам.

“Джули, я так понимаю, ты на это не купишься?”

“Ну, обычно это твоя реплика, Гидеон, но могу я со всем уважением заметить, что ты выдвигаешь гипотезу, несколько опережающую факты? Мы все еще не знаем, была ли украдена голова - не говоря уже об этом теле, которое вы сейчас вызвали в воображении, - или даже о том, что она когда-либо там была. Просто потому, что что-то могло быть сделано, не означает, что это было ”.

Гидеон посмотрел на нее. “Боже милостивый, я создал монстра”.

“Но я прав, не так ли?”

Гидеон вздохнул. “Да, конечно, ты прав. Мы не знаем.” Он хмуро посмотрел на свою недопитую минеральную воду, его энтузиазм иссяк. “А если бы и знали, что бы мы все равно с этим делали?”

Фил в последний раз подцепил на вилку кошари и отодвинул миску. “Что ж, теперь я, возможно, смогу помочь в этом отношении. Все меняется, ты знаешь. Я мог бы поспрашивать, поговорить с некоторыми из моих, э-э, более темных луксорских друзей, узнать, слышали ли они какие-нибудь слухи о том, что в последние несколько дней на подпольном рынке появилась голова из Амарны. Это не могло причинить никакого вреда ”.

Глаза Джули расширились. “У тебя есть друзья, которые могли бы знать подобные вещи?”

“Реальные люди”, - сказал Гидеон.

“Люди, которые слышат, что происходит”, - сказал Фил. “Луксор кажется большим городом, но если вы отделите туристический бизнес, это просто разросшаяся деревня, полная семей, которые знают друг друга десятилетиями или даже столетиями. Не так уж много секретов.”

Гидеон мрачно скрестил руки на груди. “Но в чем смысл? Если я не могу заинтересовать египетских копов двумя убийствами, почему они должны волноваться из-за куска старой статуи?”

“Не обращайте внимания на криминальную полицию”, - тепло сказал Фил. “Что, если мы сможем заинтересовать людей, занимающихся древностями? Они имеют большой вес в правительстве. Пусть они надавят на Салеха, чтобы он что-нибудь сделал ”.

Гидеон сделал медленный глоток теплой минеральной воды. “Это мысль”.

“Это мысль, которую нужно забыть”, - сказала Джули. “Или ты не помнишь, что Клиффорд Хэддон был убит из-за этого?" Не вмешивайся в это, Фил; это не игра ”.

“Это хороший совет, Фил”, - серьезно сказал Гидеон. “Разговаривать с полицией - это одно. Но держись подальше от плохих парней ”.

“Все готовы к десерту?” - Весело спросил Фил. “Я знаю чудесное местечко, где подают мятный чай и мухалабию”.

Глава восемнадцатая

Сержант Монир Габра вытащил из зубов последний неподатливый кусок баранины, бросил зубочистку в корзину для бумаг и с гримасой опустился на свой стул. Шварма - теперь люди стали называть это гироскопом на греческий манер - не соглашалась с ним так, как когда-то соглашалась. Он предположил, что все дело в жире. Чем старше ты становился, тем труднее это было переварить, и, безусловно, верно, что он не становился моложе. Ему собирались перестать ходить на трибуны, чтобы перекусить на скорую руку. Его желудок больше не мог этого выносить. И посмотри на это брюшко. Довольно скоро Фавзии предстояло готовить ему обеды из сандвичей и раскладывать их по бумажным пакетам, как она делала для детей. Он приложил руку к груди и тихо, болезненно рыгнул.

“Опять Шварма?” Сухо сказала Асила, сидя за своим столом сразу за перегородкой, которая превращала в “офис” его уголок без окон на втором этаже старого здания полиции на Шари-Бур-Саид.

Габра что-то проворчал в ответ, глядя на листок с сообщением на своем поцарапанном металлическом столе. Какими нахальными они были в эти дни, клерки. Даже таких старых, как Асила. Там она сидела, толстая и безвкусная, в одежде, которая была слишком тесной для полной женщины сорока пяти лет, курила как мужчина и сыпала остроумными замечаниями. В наши дни они научились вести себя, посмотрев “Даллас” по телевизору.

В сообщении его просили позвонить майору Салеху. Он подавил вторую отрыжку и нажал одну из кнопок внутренней связи. Ничего не произошло. Он ударил по нему снова.

“Оно разбито”, - сказала Асила, не отрываясь от сигареты, и через плечо.

Он покачал головой. Они разбиты. Если бы Египту когда-нибудь понадобился национальный девиз, он бы проголосовал за It's broken. Интерком был сломан. Шарнир на его стуле был сломан. Электрическая пишущая машинка была сломана. Веер был сломан. Краска, которой покрывали засиженные мухами зеленые стены, была испорчена.

“Лифт работает?”

“Последний отчет”.

“Хвала Господу”. Он мрачно вышел из своей каморки.

Асила посмотрела на него, когда он проходил мимо, и внезапно приподняла уголки рта пальцами, изображая улыбку. “Эй, не унывай”, - сказала она так тепло, как только позволял ее медный голос. “Он тебя не съест”.

Он рассмеялся. Ах, она была не такой уж плохой старушкой, на самом деле, по сравнению с большинством из них. Лучший секретарь на этаже, если бы он хотел быть честным в этом, если бы тебя не волновал паршивый набор текста. И после двенадцати лет он должен был бы привыкнуть к ее манерам. Это не сильно отличалось от того, чтобы иметь вторую жену на работе. Фавзия тоже смотрела “Даллас”.

Он похлопал ее по безвкусно украшенной руке. “Я довольно крепкая старая птица”, - сказал он с улыбкой.

“Разве я этого не знаю!” - крикнула она ему вслед.

В своем кабинете на третьем этаже майор Салех оторвался от работы с благородным выражением преданности долгу и стране, которое почти соответствовало изображению президента Мубарака на стене позади него.

“Ах, Габра, я должен кое-что поручить тебе; кое-что, что требует деликатности и осмотрительности. Я думаю, вам это покажется интересным ”.

“Я уверен, что так и сделаю, сэр”, - сказал Габра, но он сел в кожаное кресло рядом со столом с глубокими опасениями. По долгому опыту он знал, что не стоит ожидать от этого ничего хорошего, когда майор Салех заговорил о делегировании полномочий.

Двадцать минут спустя он вернулся в свою каморку с трехстраничным отчетом Гидеона Оливера перед ним и набором устных инструкций от майора Салеха. Задание Габры, в двух словах, состояло в том, чтобы убрать этого назойливого и ненормального американского любителя совать нос не в свое дело, как назвал его майор. Он должен был сделать это, не оскорбляя Оливера или других американцев, он должен был сделать это, не создавая никакой суеты, и он должен был, прежде всего, сделать это, не вовлекая майора Салеха в дальнейшую. Экстремистский кризис нарастал; еще один турист, на этот раз датчанин, был застрелен возле главной паромной пристани предыдущим вечером, и майор больше не мог тратить время и энергию на фантастические интриги, воображаемые убийства и старые скелеты.

Но сердца Габры могли, конечно. Ах, что ж, философски подумал он - его желудок успокоился, и он чувствовал себя более в гармонии с миром - разве не в этом, в конце концов, заключается сама природа делегирования?

Это было, как гласит старая пословица:

Дерьмо падает вниз.

Майору Юсефу Салеху От Гидеона Оливера

1. ВВЕДЕНИЕ

Сегодня я заново изучил набор скелетных останков, первоначально найденных в заброшенном хранилище в Horizon House 28 ноября. В то время они были ошибочно идентифицированы как принадлежащие археологическому образцу из коллекции учреждения, ошибка, с которой я согласился при осмотре 29 ноября.

Однако более поздний осмотр привел меня к выводу, что эти останки современные и принадлежат человеку, умершему от двух до пяти лет.

2. КОСТИ ПРИСУТСТВУЮТ

Частично скелет состоит из четырех ребер, одного грудного и двух поясничных позвонков, черепа (за вычетом нижней челюсти), правой лопатки и плечевой кости, правой второй и третьей пястных костей, первой фаланги указательного пальца правой руки, крестца, обеих безымянных костей, обеих бедренных костей, обеих большеберцовых костей и левой малоберцовой кости. Других костей обнаружено не было.

Габра зевнула и зажгла "Короля Клеопатры". Это было бы непросто, даже если бы его английский был на уровне.

3. СОСТОЯНИЕ

Мягких тканей не было. Имеется умеренная экологическая эрозия и значительные следы обглодания грызунами и собаками, особенно на концах длинных костей.

4. ТРАВМА И ВЕРОЯТНАЯ ПРИЧИНА СМЕРТИ

Имеется десятисантиметровый прижизненный перелом правой теменной кости, идущий по диагонали назад от коронарного шва. Этот тип травмы обычно ассоциируется с падениями. Полное отсутствие исцеления указывает на то, что смерть последовала вскоре после этого. Поэтому весьма вероятно, что причиной смерти стало повреждение черепа в результате падения. Естественно, нельзя исключать другие причины смерти, которые могут не проявляться в существующих костях.

На мой взгляд, весьма вероятно, что здесь замешана нечестная игра. (Смотрите “Выводы и следствия”.)

5. РАСА

Примесь расовых черт в этих останках затрудняет позитивную расовую идентификацию. Однако, учитывая обстоятельства, примесь кавказских, средиземноморских и африканских атрибутов убедительно указывает на то, что человек был египтянином.

6. СЕКС

Подлобковый угол и углы седалищной выемки указывают на то, что кости принадлежат мужчине.

7. РОСТ И ТЕЛОСЛОЖЕНИЕ

Предполагаемый рост, основанный на общей длине длинных костей и использующий регрессионную формулу Троттера и Глезера, варьируется от 169 см до 176,5 см (от 66,5 “до 69,5”), с вероятным ростом около 173 см (68“).

8. ВОЗРАСТ

Все эпифизы срослись, что указывает на то, что костная система достигла зрелости. Лобковый симфиз, хотя и поврежден деятельностью плотоядных, по-видимому, находится примерно на пятой стадии системы определения возраста Сачи-Брукса. Это, в сочетании с другими показателями, такими как закрытие черепных швов и “заживление” длинных костей, позвонков и лопаток, позволяет предположить возраст примерно от сорока до пятидесяти лет, с вероятностью от сорока пяти до пятидесяти.

9. ПАТОЛОГИИ И АНОМАЛИИ

Правый скуловой сустав был сломан незадолго до смерти, возможно, в детстве. Хотя кость была полностью исцелена, она срослась неправильно, и, вероятно, правая щека этого человека имела вдавленный или “опущенный” вид.

Кроме этого, нет никаких свидетельств аномалий или патологических состояний, выходящих за рамки нормального разрушения костей и дегенерации, которые можно ожидать в возрасте после сорока.

Габра нахмурилась и снова прочитала последний раздел. В пятьдесят четыре года он слишком хорошо понимал, что его зубы уже не те, что были раньше, как и его пищеварительная система. Но должен ли он был поверить, что сами его кости тоже уходят? Об этом он никогда раньше не слышал. Дедушка его жены был все еще жив в девяносто лет, и хотя старик довольно свободно ворчал по поводу своих многочисленных недугов, Габра не могла припомнить, чтобы он жаловался на ухудшающиеся кости.

Он начал видеть некоторые достоинства в оценке Салехом Гидеона Оливера. Габра сам однажды имел дело с парой судмедэкспертов и не был впечатлен, когда они поссорились из-за возраста и расовой принадлежности разлагающегося трупа, найденного вдоль реки к югу от Кены. Единственное, о чем они договорились, был секс, но Габре вряд ли нужен был эксперт для этого.

И посмотрите на беспорядок, который устроили антропологи-физиологи со своими знаменитыми исследованиями мумии Тутанхамона.

Нет, к этим экспертам нужно было отнестись со всей серьезностью. Если кости Габры “дегенерировали”, никто не собирался говорить ему об этом; он был бы первым, кто узнал.

Сломанный шарнир в его кресле щелкнул (или это был его тазобедренный сустав?), когда он поерзал и продолжил чтение.

10. ВОЗМОЖНЫЕ ПРИЗНАКИ РОДА ЗАНЯТИЙ

Существует ряд скелетных признаков, которые, по-видимому, дают ключ к разгадке рода занятий этого человека и, таким образом, могут помочь в его идентификации. a. Двусторонний остеит седалищных бугров; то есть необычно неровный вид тех частей тазовых костей, на которые приходится большая часть веса человека в сидячем положении. b. Искривленная с боков малоберцовая кость; то есть небольшой “изгиб” малоберцовой кости из стороны в сторону, которая является более тонкой из двух костей голени. c. Увеличенные области прикрепления связок на фаланге (кости пальца) и на одной из пястных костей (кости в теле кисти), наряду с признаками остеоартрита пястных костей. d. Необычайно сильно изношены верхние и нижние резцы, или передние зубы.

Габра фыркнула. Он знал, что такое резец. Он тоже знал, что такое малоберцовая кость, или достаточно близко, чтобы не иметь значения. С кем, по мнению этого Оливера, он имел дело?

Это необычное сочетание черт привело к некоторой неверной интерпретации во время моего первого осмотра скелета…

Габра тихо ухнула. Предоставьте одному из этих надутых ученых называть колоссальную ошибку ‘неправильным толкованием’.“

... но дальнейший анализ индивидуальных характеристик подсказал более правдоподобное объяснение.

Огрубевшие участки тазовой кости, как было определено ранее, весьма вероятно, являются результатом длительного сидения на твердой поверхности. Аналогичным образом, искривленная малоберцовая кость, по-видимому, является реакцией на давление на голень, оказываемое годами сидения со скрещенными ногами. Огрубевшие участки на костях пальцев в прошлом ассоциировались с крепким захватом пальцами относительно тонкого предмета.

О том, чем мог быть этот предмет, свидетельствует тщательный осмотр изношенных резцов, который обнаруживает множество мелких зазубрин спереди назад на разрушенных поверхностях прикуса зубов. Было обнаружено, что они возникают в других случаях при длительном использовании резцов для удержания и защелкивания нити.

Добавьте к этому тот факт, что пястные кости, подобные описанной здесь, были надежно связаны с привычным силовым противостоянием большого и указательного пальцев и фактически упоминались в литературе как “пальцы швеи” - и вероятный вывод о роде занятий кажется оправданным.

По моему мнению, покойный, вероятно, при жизни был портным, практиковавшим свое ремесло в старомодной манере, сидя на широкой скамье или на земле в “портновской” позе со скрещенными ногами. Я понимаю, что эту позу до сих пор используют многие египетские деревенские портные.

Разум Габры начал блуждать. Его глаза продолжали неуклонно скользить по строчкам, как у осла, который продолжает тащиться после того, как заснул на своих следах. Но теперь он моргнул, остановился и вернулся к началу страницы. У него отвисла челюсть, когда он прочитал это во второй раз. Приклеенная к его нижней губе догоревшая сигарета несколько секунд болталась, прежде чем он снял ее и нетерпеливо раздавил в пепельнице.

“Портной!” - сказал он вслух. Возможно, Салех все-таки дал ему что-то интересное.

“Что?” Сказала Асила, не прекращая печатать неуверенно двумя пальцами.

“Асила”, - позвал он через перегородку, - “ты помнишь ту археологическую кражу в Западной долине несколько лет назад? На раскопках дома Горизонта?”

“Где был убит сторож?” Щелчок. Клацают. Щелчок.

“Да, это никогда не было закрыто, не так ли?”

“Нет, оно все еще открыто, но больше не действует. Разве ты не помнишь? Мы были совершенно уверены, что эль-Хамиды были замешаны в этом по уши, но когда пришло время доказать...

“Достань мне папку, ладно?”

Набор текста, наконец, прекратился, или он думал, что это произошло. Это было нелегко рассказать. “Что, теперь?”

“Нет, через неделю, начиная со следующего четверга”.

Она тяжело вздохнула. Ее стул скрипнул. Ее выкрашенные в медный цвет волосы появились над верхней частью перегородки, ее подведенные карандашом брови, ее подведенные глаза. “Что это за волнение, новая зацепка?”

Салех достал последнюю сигарету из пачки на своем столе и выбросил смятую пачку в корзину для бумаг.

“Нет”, - сказал он. “Старая зацепка”.

Он обратился к оставшимся двум страницам отчета, части, озаглавленной “Выводы и следствия”.

Габра кивнул сам себе, снимая целлофан с очередной пачки Клеопатры в золотую полоску. В одной руке лежал отчет Оливера, в другой - файл, который принесла ему Асила. Теперь вспоминались подробности. Это случилось четырьмя годами ранее, осенью 1989 года на WV-29, раскопках изолированного горизонта в Западной долине. Воры совершили налет на него ночью. Это место ни в коем случае не было крупным и не вызвало бы такого масштабного расследования, если бы не убийство полицейского констебля, который работал ночным сторожем. Он был накачан наркотиками, связан и с кляпом во рту, и когда на следующее утро команда сообщила, что они нашли его мертвым, задохнувшимся от собственной рвоты. Возможно, это было непреднамеренно, но все равно это было убийство. Полицейского.

То, что они забрали, было небольшой скульптурой из песчаника Восемнадцатой династии, безголовой статуэткой “в стиле Амарны”. Оно было найдено только сегодня днем и еще не было измерено или извлечено из земли. Воры выкопали это сами. Габра губами вытащил сигарету из пачки и щелкнул зажигалкой по ее кончику, пока рылся в ворохе бумаг (не все клерки были такими же расторопными, как Асила) в поисках сводного листа. Ах, вот. Подписано самим Салехом.

Расследование, ведущееся на данный момент, не оставляет особых сомнений в причастности эль-Хамидов, печально известной и наследственной семьи расхитителей гробниц из Наг-эль-Азаба, где на протяжении нескольких поколений они поддерживали пошивочный бизнес в качестве прикрытия для другой своей деятельности.

Что ж, это было в значительной степени верно, за исключением того, что у эль-Хамидов не было фасада. Но для тебя таким был Салех. Отец майора был заместителем министра, и Салех вырос среди чистых белых вилл и благоухающих зеленых садов каирского района Маади. Несмотря на годы работы в полиции, он так и не научился по-настоящему понимать бедных. Габра, с другой стороны, родился в одном из многолюдных многоквартирных домов неподалеку от Баб-эль-Лука, в семье погонщика повозок с ослами; понимание бедняков было дано ему по праву рождения.

Эль-Хамиды были законными портными, все верно, но кто мог выжить в качестве портного в Наг эль-Азабе? Этот полуразрушенный лабиринт переулков находился всего в нескольких кварталах от сердца о-о-такого-модного Луксора, но на грязной Шари эль-Джихад стили менялись не так часто, как на элегантной Корниш. На самом деле, они совсем не изменились. Галабии и чадры покупали в магазине, а затем носили до тех пор, пока они не разваливались, и именно в этот момент на сцене появились эль-Хамиды, которые латали их за несколько пиастров, а иногда и чинили обувь в придачу.

На такую работу было невозможно прожить, и поэтому десятилетия назад семья научилась выживать на ненадежной и маргинальной подработке, воруя второсортные артефакты из изолированных второстепенных мест по ту сторону реки, мест, о которых расхитители гробниц высшего класса не беспокоились. Он имел дело с некоторыми из них, не только по этому делу, но и в то или иное время, когда их ловили на незаконной торговле, что случалось довольно часто. (Очевидно, что три поколения грабителей гробниц не смогли повысить свое мастерство.) Обычно их штрафовали на несколько фунтов или сажали на ночь в тюрьму. Они всегда принимали свое наказание, пожимая плечами, и в тот момент, когда их освобождали, возвращались к своему пошиву и воровству. По-видимому, прибыль от продажи антиквариата принесла им больше, чем стоимость их штрафов, потому что они, безусловно, придерживались этого. О чем еще можно было спорить. Со всеми деньгами ушли богатые дилеры и посредники, а не копатели, которые проливали пот и шли на риск.

Но когда это было по-другому? Сейчас, как всегда, челюсть бедняка заныла от богатства богача. Его собственный необразованный отец целыми вечерами разглагольствовал о грядущей революции, о свободе масс, о праведных переворотах нового порядка. И все же, всю свою жизнь он никогда не был способен думать дальше профессии возницы. Когда юный Монир сказал ему, что хочет пойти в среднюю школу, чтобы подготовиться к профессии полицейского, старик был ошеломлен. “Кто будет править повозкой после того, как я уйду?” он спросил. “Кто будет обеспечивать семью?”

Габра глубоко затянулась сигаретой и вернулась к сводному листу файла.

Тем не менее, было невозможно доказать поддающуюся проверке связь с эль-Хамидами. Кроме того, не было найдено никаких свидетелей любого рода. Более того, Абдул Наср эль-Хамид, человек, которого считают главным виновником кражи и смерти охранника, по-видимому, бежал из этого района сразу после совершения преступлений, возможно, в Судан. И, наконец, длившийся целый год поиск обычных торговых точек для этого вида древности, в котором была оказана отличная помощь со стороны полиции и служб безопасности в Асуане, Каире и Александрии, не дал никаких полезных доказательств того, что статуэтка, похожая на украденную, недавно путешествовала по обычным каналам или даже была предложена для продажи. Также связывались с Интерполом, с отрицательными результатами.

По этим причинам это дело классифицируется как неактивное на эту дату.

Внизу листа следовала великолепная, плавная подпись майора Юсефа Салеха. Абдул Наср эль-Хамид, размышляла Габра, убийца-вор, который удачно сбежал в Судан. По крайней мере, так они все думали. Но не было ли это только потому, что остальные эль-Хамиды так стойко поддерживали это? Что полиции было известно, так это то, что он просто исчез, словно растворился в воздухе.

Или в старое хранилище в Horizon House, сказал себе Габра, чтобы никогда больше не появляться. Он пролистал файл в поисках описания Абдула эль-Хамида; если сам Габра когда-либо встречался с этим человеком, он не мог этого вспомнить. Ах, вот оно что. Возраст, сорок шесть лет, рост 172 см, необычный внешний вид лица из-за того, что правый глаз расположен ниже левого…

Так, так. Габра поджала губы. Казалось, в конце концов, в этом бизнесе с антропологией что-то может быть. Может быть, как и многое другое, это зависело от того, кто это делал.

Волосы черные, усы черные, глаза карие… Он улыбнулся. Не так уж много помощи от Гидеона Оливера и его костей.

Еще пять минут он просматривал полицейское досье, затем отодвинулся от стола. Он откинулся назад, насколько позволяло ему неисправное кресло, сцепив пальцы за головой, и выпустил дым в заляпанный потолок.

Ранее Эль-Хамида шесть раз арестовывали за ограбление гробниц и тому подобное, но судимость была только одна. Когда он не воровал антиквариат, он работал в основном в семейном магазине. Иногда он находил работу в Луксоре, но никогда не задерживался надолго. На самом деле он в течение трех месяцев работал уборщиком в Horizon House в его лаборатории, но не на момент кражи. Его отпустили две недели назад по обвинению в мелком воровстве. Тоже воспринял это плохо, устроив такую сцену, что пришлось вызвать констебля, чтобы выдворить его из помещения. Были некоторые мысли, что он мог позже украсть статуэтку больше из мести, чем по какой-либо другой причине, но поскольку его нигде не могли найти, не было способа доказать это тем или иным способом.

“Так, так”, - сказала Габра. “Асила, ты не могла бы соединить меня с "Хоризон Хаус" по телефону? Я хочу поговорить с джентльменом по имени Гидеон Оливер.”

“Оно разбито”, - сказала Асила.

Его добродушный смех, должно быть, удивил ее. “Ну, тогда используй то, что здесь”.

Глава девятнадцатая

“Для тебя, Гидеон”, - сказала Би, протягивая телефон.

Гидеон промокнул рот салфеткой и обошел конец стола, вокруг все еще пустого стула Хэддона, чтобы ответить на звонок. Обед, который начался в одиннадцать часов из-за плотного графика съемок на вторую половину дня, как раз заканчивался, и Би, сидевшая ближе всех к столику у стены, на котором он был расположен, потянулась за телефоном, не отрываясь от чашки шербета.

Это была миссис Эбейд. “Полиция снова звонит за тобой”, - сказала она. “Ты поговоришь с ними на этот раз?”

“Я бы поговорил с ними в прошлый раз”, - сказал Гидеон, “но я не слышал звонка ...”

“Доктор Оливер? Я сержант Габра. Я с интересом прочитал ваш отчет. Можем ли мы обсудить это в тот же день?”

Ну, что ты знаешь. В конце концов, кому-то в полицейском управлении действительно было не наплевать. Гидеон проглотил свое изумление.

“Конечно, когда бы ты хотел?”

Единственное, что он запланировал, это часовая сессия с Форрестом и Кермитом, чтобы переснять прерванный фрагмент предыдущего дня о гонке, и он был более чем счастлив отложить это, даже ценой дальнейшего изматывания бедняги Форреста. Может быть, если бы он откладывал это достаточное количество раз, Форрест решил бы вообще забыть об этом.

“Удобно ли будет в час? Я приду туда”.

“Идеально”, - радостно сказал Гидеон. “Почему бы нам не встретиться в библиотеке? Я думаю, это будет в нашем распоряжении ”.

“Очень хорошо”.

“Сержант? Значит, ты решил заняться этим?”

“Я бы так подумал. И... ” Последовала пауза. “Ваши взгляды на смерть доктора Хэддона, которые вы приложили к своему отчету? Мне было бы интересно услышать больше ”.

Гидеон долил кофе в кофейник и снова опустился в кресло рядом с Джули. Он думал, что закончил есть, но теперь потянулся за еще несколькими финиками из вазы с фруктами.

“Дела, - сказал он, - налаживаются”.

Сержант Монир Габра был обветренным мужчиной лет пятидесяти пяти с хрипловатым голосом, у которого почти отсутствовала мочка уха, а рядом с ней на щеке был старый шрам от ножа, объясняющий, как это произошло. На нем была коричневая шерстяная форма, вышедшая из моды и по стилю более похожая на форму рядового из Эль-Амарны с приколотыми нашивками (не то чтобы нашивки Габры были чем-то иным, кроме как прочно прикрепленными), чем на великолепный наряд командующего речной и туристической полицией. С его пышными черными усами и блестящими, лисьими, слегка навыкате глазами, простая смена униформы на галабию позволила бы ему с легкостью сойти за продавца сушеных специй или инкрустированных сигаретных коробок на базарах.

В целом, у Гидеона было ощущение, что с сержантом он продвинется дальше, чем до сих пор продвинулся со своим боссом; догадка, которая быстро подтвердилась.

Под высоким сводчатым потолком в остальном пустынной библиотеки, сидя напротив Гидеона за одним из заваленных монографиями столов, куря одну сигарету за другой, задавая частые вопросы на своем шатком английском, он выслушал все, что Гидеон сказал о неопознанных останках, о Хэддоне, о голове из Амарны.

“Что ж, - сказал он, когда больше ничего не было сказано, - я думаю, ты прав. У нас здесь полицейское дело ”.

Гидеон, который пришел на встречу, не зная, чего ожидать, чувствовал себя измотанным бегуном, которому наконец удалось передать эстафетную палочку. С этого момента это была работа Габры - беспокоиться и подозревать.

“Я счастлив слышать, как ты это говоришь. После моего опыта с генералом эль-Бассетом я не был вполне уверен, какой будет ваша реакция ”.

“Ну, вы должны сделать скидку на генерала эль-Бассета”, - сказал Габра. Слова “И для майора Салеха” повисли в воздухе, или Гидеону это показалось?

“Здесь мы все делаем по-другому”, - самодовольно сказала Габра. “Как видите, мы уже делаем успехи. Нам удалось идентифицировать останки”.

За один день? Они все делали по-другому, все верно. “Кто это?”

Как всегда, ему было любопытно узнать, где он был прав, а где ошибся, реконструируя бывшего владельца этих костей. Но на этот раз он тоже был недоверчив. Однажды он уже облажался на этот раз, и теперь он думал, что, вероятно, поступил слишком опрометчиво, рискуя еще одной длинной конечностью или двумя.

Габра, который курил, как и большинство египтян, которых встречал Гидеон, то есть постоянно, снова закурил. “Знаете ли вы, что спустя четыре года, девятого октября 1989 года, на участке номер WV-29 произошло ограбление, в результате которого погиб полицейский?”

“Нет, я этого не делал. Что значит...”

“Что человек, предположительно совершивший это, был неким Абдулом Насром эль-Хамидом, который работал в Horizon House незадолго до этой кражи и убийства? Что его никто не видел живым после этой кражи и убийства? Что этому мистеру Абдулу Насру эль-Хамиду было сорок шесть лет и 172 сантиметра роста, и что в дополнение к тому, что он был расхитителем гробниц, он был по профессии портным? Что его правый глаз был ниже левого?”

После минутного молчания Гидеон разразился торжествующим смехом, который шокировал бы любого, кроме опытного копа или другого судмедэксперта. Он привык забивать гвозди в голову, но не все сразу.

“Мне повезло”, - сказал он.

“Пусть нам и дальше так везет”, - сказала Габра. “Ах, я думаю, вас заинтересует украденный предмет. Это была небольшая статуя из амарнского песчаника - статуэтка - которая была без головы ”. Он улыбнулся. “Ты видишь? Маленькая статуэтка из Амарны без головы извлечена из раскопок с одной стороны ... и теперь маленькая голова из Амарны без статуи найдена в ограде с другой. Вы бы сказали, что эти события - совпадение?”

Нет, если только кто-то только что не отменил старое изречение Эйба Голдстейна, Закон взаимосвязанного обезьяньего бизнеса, они не были. Когда вокруг друг друга происходило столько странных, взаимосвязанных событий, они должны были быть связаны: обезглавленное тело, бестелесная голова, смерть Абдула Насра эль-Хамида в 1989 году, смерть Клиффорда Хэддона четыре года спустя.

“Это еще не все”, - сказала Габра. “Этот Абдул Наср эль-Хамид был членом семьи эль-Хамид из Наг эль-Азаба, которые, как известно, много лет совершали ограбления гробниц”.

“Я понимаю. Сержант...”

“Сс”, - сказал Габра, устремив взгляд поверх плеча Гидеона. Гидеон обернулся и увидел в дверях крайне взволнованного Арло Гербера, его тонкие усы подергивались.

“Да?” Габра сказала.

Арло подпрыгнул. “Этот человек. Я-я могу сказать вам, кем он был ”.

“Мужчина?” Габра сказала. “И ты...?”

Арло облизнул губы. “Я...?”

Гидеон помог ему выбраться. “Это доктор Арло Гербер, глава отдела эпиграфики”.

“Его звали Абдул”, - выпалил Арло. “Он раньше здесь работал”.

“О, да?” Габра сказала. “Это интересно. И как выглядел этот Абдул?”

“Как выглядит?” Арло был совершенно сбит с толку. Он пришел сюда, чтобы что-то сказать. Он спланировал это и отрепетировал, а Габра выбила его из колеи. Руки Арло нерешительно дрогнули. “Он был… у него был...” Его рука потянулась к лицу и оттянула правую щеку вниз.

Габра многозначительно посмотрела на Гидеона.

“Я также могу сказать вам, кто его убил”, - сказал Арло.

“Ах”, - тихо сказала Габра, - “теперь это я бы очень хотела услышать”.

“Ну, это было, эм-ну, это было что-то вроде...”

“Не хотите ли присесть, доктор Гербер?”

“Нет, спасибо”, - механически ответил Арло, в то же время усаживаясь на деревянный стул со стороны Гидеона за столом. Он выглядел крайне взволнованным. “Можно мне, пожалуйста, одно из них?” - сказал он, указывая на Клеопатры Габры.

“Конечно”. Габра протянула пачку и прикурила от сигареты Арло зажигалкой. Гидеон никогда раньше не видел, чтобы он курил.

Пальцы Арло дрожали, когда он подносил сигарету к губам. Он вдохнул с закрытыми глазами. Его цвет немного улучшился.

“Это был я”, - сказал он. “Но это был несчастный случай”.

Что ж, это было и этого не было. Смерть Эль-Хамида, как и думал Гидеон, была вызвана падением. Но падение было вызвано Арло. Прямо и опрометчиво. Как рассказал Арло, однажды ночью он удивил эль-Хамида, выйдя через заднюю дверь пристройки с головой амарны.

“И когда это было, пожалуйста?” Спросила Габра.

“16 октября 1989”, - сказал Арло, как человек, произносящий дату судного дня.

Габра и Гидеон обменялись взглядами. Это произошло всего через неделю после кражи статуэтки в WV-29. Взаимосвязанный обезьяний бизнес, все верно.

“Продолжайте”, - сказала Габра.

Арло продолжил. Он крикнул мужчине, чтобы тот остановился. Вместо этого эль-Хамид начал убегать. Арло, призвав резервы, что стало неожиданностью для Гидеона и, скорее всего, стало неожиданностью для самого Арло, погнался за ним. Когда эль-Хамид поворачивал, его нога за что-то зацепилась, и он тяжело упал, ударившись головой о каменное основание несуществующего фонтана.

Когда Арло понял, что он мертв, он испугался. Он оттащил тело на двадцать или тридцать футов к неиспользуемому загону, бросил голову Амарны вслед за ним и оставил их там, защищенных от несуществующих прохожих оштукатуренными стенами и грудами мусора, Арло, чьи глаза были прикованы к полу, когда он говорил, поднял глаза. “И это, пожалуй, все”.

Маловероятно, подумал Гидеон.

Габра тоже так не думала. “Почему ты испугался? Если все было так, как ты говоришь, ты не сделал ничего плохого. Почему ты ничего не говорил все это долгое время? Почему ты выступаешь сейчас?”

“Ну что ж, ” неохотно сказал Арло, “ это долгая история”.

Габра махнул своей сигаретой. Время не было проблемой.

Арло аккуратно положил сигарету в пепельницу из алюминиевой фольги и начал. Он говорил как человек, которого уже судили и приговорили, сгорбившись вперед, словно от зловонной сырости египетской тюрьмы, с руками, зажатыми между колен.

Это началось за несколько недель до роковой ночи. Произошла вспышка воровства из пристройки. Это была старая и повторяющаяся проблема в Horizon House. Ничего существенного; просто какие-то общие, повседневные мелочи, которые можно было бы подсунуть туристам за пять или десять долларов. Это продолжалось в Египте тысячелетиями, и всегда казалось, что там, откуда они пришли, их было больше. И все же, сказал Арло, нельзя не ненавидеть, когда они отправляются в Топику и Форт-Лодердейл, чтобы собирать пыль на полках с безделушками рядом с кувшинами Тоби и памятными ложками. Он стал подозревать Абдула, который поступил туда примерно в то время, когда началась последняя сыпь, и который, будучи уборщиком в пристройке, имел легкий доступ к коллекции.

Он сообщил о своих подозрениях Хэддону, и ловушка была расставлена. Наживка была заглублена, и Абдула уволили, но только после ужасной сцены, во время которой египтянин отказался принять решение Хаддона и громко обвинил Арло, поскольку Аллах был ему свидетелем, во всем, от предложения ему денег за кражу предметов до - и тут Арло покраснел и понизил голос - просьбы обеспечить женщин и, э-э, ах, маленьких мальчиков, маленьких детей. Конечно, это было слишком абсурдно, чтобы кто-то воспринимал это всерьез, и Хэддон вызвал констебля, чтобы тот отправил Абдула собирать вещи, но для Арло это было ужасным стрессом.

“Можно мне еще одну сигарету?” он спросил Габру. Его собственное, оставленное нетронутым на подносе из фольги, было цилиндриком пепла.

Габра подвинула к нему открытую пачку вместе с зажигалкой.

“И вы увидели его следующим...?”

У Арло были некоторые проблемы с прикуриванием сигареты, но в конце концов ему это удалось. “Я говорил тебе, той ночью у задней двери пристройки, ночью, когда я... ночью, когда он упал”.

“Умер”, - сказала Габра.

“Да”, - сказал Арло через мгновение. “Умер. Когда это случилось, я-J полагаю, я запаниковал. Как я мог кому-нибудь рассказать о том, что произошло? Я боялся, что это будет выглядеть так, будто я убил его из-за его отвратительных обвинений. Я был почти в истерике - я почувствовал - я услышал, как его голова треснула, понимаете - все, что я хотел сделать, это убраться оттуда, убрать его с глаз долой, так что я - ну, остальное вы знаете ”.

“Нет, не все”, - сказала Габра. “С 1989 года вы можете легко избавляться от этих костей. Почему ты не сделал этого раньше? Почему ты оставляешь их на все это время, пока их не обнаружат, что в конце концов должно произойти?”

Пожатие плеч Адо было полуулыбкой. “Я не мог заставить себя прикоснуться к нему или даже вернуться туда, где он был. Думаю, я заставил себя поверить, что этого на самом деле никогда не было. Полагаю, я надеялся, что каким-то образом все это никогда не всплывет наружу ”.

“И все же ты выходишь вперед сейчас”, - сказала Габра.

“Да, потому что доктор Оливер работал над этим”. Арло поднял глаза на Гидеона в знак скорби. “Я знал, что это был только вопрос времени, когда ты узнаешь, кто это был”.

Что касается комплиментов, Гидеон предположил, что это было неплохо.

“Что теперь со мной будет?” - Спросил Арло. “Я арестован?”

“Пожалуйста, просто наберись терпения”, - сказала Габра. “Доктор Оливер, я думаю, тебе есть о чем спросить?”

Действительно, он это сделал. Он одобрительно кивнул; не все копы были настолько склонны к сотрудничеству. “Арло, ты уверен, что то, с чем он убегал, было головой Амарны?”

“О, да, не было никаких вопросов. Доктор Хэддон прекрасно описал это на корабле прошлой ночью.”

“И все же ты ничего не сказал, когда было время”, - сказала Габра.

Арло опустил голову. “Нет”.

“Когда все это случилось в 1989 году, вы уже знали о краже на стройплощадке, не так ли?” - Спросил Гидеон.

“О статуэтке? Да, все знали об этом ”.

“И вам не приходило в голову, что голова может быть отправлена вместе с телом? Что эти две кражи могут быть связаны?”

“Конечно, это приходило мне в голову”, - сказал Арло с краткой вспышкой гнева. “Я сказал тебе: я был напуган. Я просто хотел оставить это позади, неужели ты не можешь этого понять?”

Да, Гидеон мог это понять. Столкнувшись с перспективой египетской тюрьмы, он тоже, возможно, захотел бы оставить это позади.

“Арло”, - сказал он более мягко, - “давай поговорим о ночи в прошлое воскресенье, когда Рагеб нашел скелет, хорошо?”

Арло осторожно кивнул.

“После того, как все легли спать, ты вернулся к ограде, ты нарисовал цифры на костях ...”

Арло моргнул, явно удивленный. Его пальцы почти перестали дрожать. “Что?”

“Ты нарисовал...”

“Я, безусловно, этого не делал”.

Гидеон моргнул в ответ. “Ты не нарисовал цифры? Ты не похоронил оригинал 4360? Ты не забрал голову?”

“Абсолютно нет”, - сказал Арло, впервые звуча оскорбленным. Случайное убийство человека - это одно; совершить нелепую выходку с участием похороненных скелетов и фальшивых номеров было явно ниже его достоинства.

“Ну, а кто это сделал?”

Арло глубоко и задумчиво затянулся сигаретой. “Ну, теперь, откуда, черт возьми, мне это знать?”

“Забавно то, ” сказал Гидеон, поднимая руку, чтобы отказаться от трехфутовой гибкой курительной трубки, которую предлагал ему официант, “ что я ему верю”.

“Как и я”, - согласился Габра, вздыхая и делая первую булькающую затяжку наргиле, который был поставлен на кафельный пол рядом с их столом.

По предложению сержанта они покинули Horizon House и отправились в близлежащее уличное кафе на Шари Мабаад после завершения беседы с Арло, который чуть не заплакал от облегчения, услышав от Габры, что он не арестован и ему не угрожает неминуемая опасность, а просто должен оставаться доступным в Луксоре для дальнейших вопросов и держать при себе то, что он им сказал.

Арло проделал убедительную, если не совсем последовательную работу по объяснению самого себя. Он провел ужасную ночь после того, как они все вышли посмотреть на скелет, сказал он, решив на рассвете, что он признается и, наконец, встретится лицом к лицу со своей судьбой в тот день. Он собрался с духом, чтобы встретиться лицом к лицу с Салехом и колесами египетского правосудия, а затем был так же ошеломлен, как и все остальные, когда на следующее утро на костях были обнаружены цифры. Сначала он ухватился за идею, что четыре года назад у него была какая-то галлюцинация, что смерти эль-Хамида никогда не было, что скелет действительно принадлежал F4360.

Но даже Арло, который явно имел некоторую значительную склонность к самообману, не мог заставить себя поверить в это. В конце концов он воспринял удивительное развитие событий как своего рода космический дар, все равно что найти выигрышный лотерейный билет среди корешков из химчистки. Он с благодарностью принял свое спасение, не задавал вопросов, дареным лошадям в зубы не смотрел. Он был избавлен от зла, и у него не было намерения расстраивать ситуацию, пытаясь выяснить, кто это сделал или почему.

Нет, это было не очень логично, но это действительно звучало убедительно, как у Арло.

“Кто-то узнал эту голову такой, какая она была, - размышлял Гидеон вслух, - а потом убил Хэддона, потому что он тоже это видел. Вопрос в том: кто?”

“Когда корова спотыкается”, - мрачно сказала Габра, - ”выходит много ножей“.

Эта мрачная частица восточной мудрости повисла в воздухе, пока официант приносил их заказы: мятный чай для Габры, кофе по-турецки (“Здесь мы называем это египетским кофе”, - упрекнула его Габра) для Гидеона.

“Вот что я думаю”, - сказал Гидеон. “Я думаю, скелет был раскрашен, чтобы никто не догадался, что это был один из эль-Хамидов, чтобы никто не смог установить какую-либо связь с кражей статуэтки четыре года назад. Это означает, что кто-то, кроме Арло, все это время знал, что это был эль-Хамид - либо так, либо знал достаточно, чтобы понять это, когда обнаружились кости. Он также знал достаточно, чтобы сбежать с головой, когда увидел ее ”.

Габра кивнул, размешивая сахар в своем уже подслащенном стакане чая. “Я тоже верю, что это так”.

“Если это так”, - сказал Гидеон, - “разве вашим следующим шагом не было бы выяснить, появилось ли на черном рынке какое-нибудь новое слово "голова"? Поговорить с эль-Хамидами?”

“Да, но получить информацию от этих людей сложно. Кроме того, я думаю, что к настоящему времени это выходит за рамки эль-Хамидов. Это слишком серьезное дело”.

Гидеон наклонился вперед. “У меня здесь есть друг, доктор Бояджян. Он думает, что сможет чему-то научиться у людей, которых он знает в Луксоре, у людей, у которых могут быть связи на нелегальном рынке древностей ...

Но Гидеон зашел слишком далеко, слишком быстро. “Я думаю, твой друг слишком сильно заинтересован”, - коротко сказала Габра.

“Я просто подумал...”

“Это дело полиции, доктор, дело...” Он искал правильные слова. “Чувствительности, осмотрительности”.

Гидеон мрачно сделал глоток густого, сиропообразного кофе из маленького приземистого стаканчика. В конце концов, он наткнулся на еще один полицейский блокпост? “Что в этом такого чувствительного? Послушайте, произошло два убийства. Было совершено две кражи древностей, которые в сумме составляют один предмет огромной исторической и денежной ценности. Эта вещь по праву принадлежит Египту, но если ее еще не вывезли из страны к настоящему времени, то она уже в пути. Я бы подумал...”

Габра качал головой. “Они не будут говорить с твоим другом, они не будут говорить со мной. Что нам требуется, так это помощь ... человека с маскировкой, ... - Он снова запнулся, подбирая слова.

“Агент под прикрытием?”

“Да, агент под прикрытием, человек, который притворяется богатым покупателем древностей в поисках статуи из Амарны”.

Гидеон успокоился. “Это хорошая идея”.

“Нам нужен человек, которого они не знают, человек, который знаком с египетскими древностями. Нам придется поговорить с властями по делам древностей в Каире. К сожалению, это может занять время -”

“Сколько времени?”

Габра ссутулил плечи, пока с помощью пары огромных пинцетов регулировал жаровню с горящим углем, который поддерживал огонь табака. “Неделя, не больше”.

“Неделю? Через неделю не было бы...”

“Возможно, три дня. Если нам повезет, то даже завтра.”

Завтра. Бухра. Что ж, Габра, возможно, и работает по египетскому времени, но убийца Клиффорда Хэддона - нет. “Сержант, в доме Горизонта убийца. Он -или она - все еще там, но чем больше времени мы ему даем, тем больше у него шансов ...

“Доктор Оливер, поверь мне, со мной такое случалось много раз раньше. Врываться без хорошей подготовки - это плохо. Сначала нужно найти настоящего агента под прикрытием. Тогда ему нужно объяснить ситуацию, он должен понять...”

“Как насчет меня?” Сказал Гидеон, поражая самого себя.

Габра оценивала его добрых двадцать секунд, после двух затяжек на наргиле. На одно, шаткое мгновение Гидеону показалось, что он собирается согласиться с этой идеей, но затем он покачал головой. “Это невозможно”.

“Почему бы и нет?” Теперь, когда он свыкся с тем, что сделал это предложение в первую очередь, он начинал видеть в нем некоторые достоинства. Единственное, что его пугало, была перспектива рассказать об этом Джули, но с этим он разберется позже. “Они не знают меня. Я довольно много знаю о древностях. Я думаю, что мог бы довольно убедительно изобразить коллекционера или дилера, у которого не было слишком много угрызений совести ...”

“Ты не знаешь, как говорить по-арабски...”

“Зачем богатому американскому коллекционеру говорить по-арабски?”

“У вас нет фальшивых документов”.

“Ты не мог бы приготовить что-нибудь для меня?”

И снова в глазах Габры промелькнула вспышка, краткое, нетерпеливое взвешивание "за" и "против", но снова она притупилась. “Это слишком опасно”, - сказал он окончательно. “Уже убит один американец. Нет. Мы будем ждать настоящего агента под прикрытием. Тем временем, у меня есть много вопросов к твоим друзьям в Horizon House ”.

“Но...”

Габра улыбнулся и покачал головой. “Действуйте медленно, доктор. Ты в Египте. Могу я рассказать вам старую арабскую поговорку?”

“Конечно”, - сказал Гидеон со вздохом. Кто знал, может быть, несколько слов наставления из Корана - это то, что ему было нужно.

Габра сложил пальцы домиком и выглядел проницательным. “Как верблюд трахает муравья?”

Или, может быть, не из Корана. “Как?” - Спросил Гидеон.

“С терпением”, - сказала Габра.

Глава двадцатая

“К счастью, - сказал Фил, “ у меня есть план”.

Доверься Филу, у него есть план.

Он лежал в засаде в тени фигового дерева, угловато втиснувшись в одно из плетеных кресел во внутреннем дворике, когда Гидеон вернулся после разговора с Габрой. Он с возгласами волнения и интереса выслушал рассказ Гидеона; его собственные исследования, казалось, также привели его к таинственной семье эль-Хамид. Он тоже чувствовал, что требуется агент под прикрытием. И у него был план.

“Что это?” С сомнением спросил Гидеон. Его не очень заботил подход Габры к бухре, но он также не был в восторге от идеи плана Бояджяна. “Если это подразумевает подражание полковнику египетской полиции, забудьте об этом”.

“Ха-ха, - заверил его Фил, “ совсем ничего подобного. Так случилось, что вы Джон Смит, богатый американский торговец антиквариатом, которому не хватает щепетильности. Я действую как ваш агент ”. Он взглянул на часы и поднялся со стула. “Давайте прогуляемся по территории. Я сижу здесь и жду тебя с половины третьего. Мы встречаемся с ними в пять, что не дает нам много времени, чтобы прийти в себя ”.

“Мы-ты...”

Фил успел сделать пару шагов по одной из тенистых дорожек, прежде чем Гидеон обрел дар речи, а ноги сами побежали и догнали его. “Ты назначил нам встречу с этими парнями?”

“Да, это сделал я”, - с гордостью сказал Фил. “Нелегкое дело”.

“Как мы попали в это? Я думал, вы хотели привлечь к делу полицию древностей.”

“Я знаю, но я подумал, что мы могли бы также избавиться от посредников. Ты знаешь, что это за растения? Те, что с шипами? Мне всегда нравится добавлять несколько названий растений в свои книги. Способствует достоверности”.‘

“Это агава. Фил, какого черта мы должны с ними встречаться?”

“Якобы, потому что вы ищете несколько безделушек, чтобы пополнить свой ассортимент, не утруждая себя обращением на таможню, или оплатой импортных пошлин, или другими подобными неприятностями. На самом деле, чтобы узнать, слышали ли они что-нибудь о голове, что могло бы оказаться полезным.”

“Фил, если ты это устроил, то ты, должно быть, уже поговорил с ними”.

“Я действительно разговаривал с ними. По крайней мере, некоторых из них. Одному Богу известно, насколько велик весь клан.”

“Ну, тогда почему ты просто не спросил их о голове сам?”

Фил покачал головой и кудахтнул. “Я не знаю, для предположительно умного человека… Послушай, Гидеон, эти вещи требуют определенной тонкости, из -”

“Я знаю. Чувствительность. Осмотрительность.”

“Правильно. Ты не можешь просто подойти к ним и спросить. Вы ведете переговоры, вы выражаете заинтересованность в покупке нескольких вещей, вы делаете так, чтобы это стоило их усилий. Я не могу этого сделать, потому что они знают меня, и они знают, что у меня недостаточно денег, чтобы быть серьезным коллекционером. Но ты-ты Джон Смит. Я рассказал им, насколько ты богат и алчен. Они не могут дождаться встречи с тобой. Вот увидишь, это будет весело ”.

“И как я должен выполнить эту деликатную миссию с моими восемью арабскими словами?”

“Вот почему ты взял меня с собой”, - резонно заметил Фил. “Они думают, что ты платишь мне комиссионные за перевод. Значит, это агава. Уродливые педерасты”.

Они приветственно улыбнулись рабочему, который безмятежно подрезал длинноногий гибискус, растянувшийся вдоль арки, отделяющей главный дом от пристройки.

“Что, если они попросят опознать их?” Гидеон сказал.

Забавно, как он перескочил с одной стороны забора на другую меньше чем за час. В кафе Гидеон был тем, кто замышлял заговоры, а Габра - тем, кто воздвигал барьеры. Но работать в рамках закона и под его защитой, сотрудничать с трезвой, практичной Габрой, было совсем другой перспективой, чем пытаться провернуть какой-нибудь безумный обман с беззаботно уверенным Филом.

“Вам не понадобятся никакие документы”, - сказал ему Фил. “Эти люди не собираются вас обыскивать или требовать доказательств того, кто вы есть. Они просто копатели, бедные ублюдки, которые надеются продать то, что найдут, за несколько пиастров. В глубине души они порядочные люди, пытающиеся выкарабкаться любым доступным им способом. Они не опасны”.

“О, точно”.

“Это дилеры, экспортеры, посредники с чистыми ногтями, которые являются порочными, потому что на этом уровне задействованы реальные деньги. Эль-Хамиды и подобные им люди не склонны к насилию ”.

“Скажи это охраннику, которого они убили”.

“Да, что ж, это так, - согласился Фил, - но вы должны признать, что это было явно непреднамеренно”.

“Я уверен, что это было для него большим утешением. Послушайте, предположим, я был бы достаточно безумен, чтобы согласиться с этим, что бы мы сделали с этой информацией, которую мы собрали? Мы бы передали это Габре, верно?”

“Конечно. Таков план. А теперь: давайте поднимемся в мою комнату. У меня есть кое-что, что я хочу подарить тебе, прежде чем мы начнем, что должно, э-э, помочь придать этому хорошее выражение, скажем так.”

“Я не говорил, что собираюсь это сделать”, - сказал Гидеон.

“Конечно, ты это сделаешь. У меня никогда не было ни секунды сомнения. Ты просто чувствуешь, что должен устроить мне взбучку ради проформы. На самом деле, я не возражаю ”.

Гидеон открыл рот, чтобы возразить, но вместо этого рассмеялся. Он не был уверен, где именно он перешел черту, но это было так, несмотря на его возражения: конечно, он это сделает. Если бы они двое этого не сделали, кто бы это сделал? Кроме того, не проводил ли он слишком много времени рядом с Филом?- это действительно звучало весело.

“Один вопрос”, - сказал Гидеон. “К чему такая спешка? Не слишком ли много времени уходит на пять часов?”

“Я подумал, что, возможно, будет лучше уйти до того, как Джули вернется с места раскопок. Я не уверен, что она одобрила бы.”

“Я могу справиться с Джули”, - сказал Гидеон.

Фил просто рассмеялся, это был спонтанный взрыв неподдельного веселья.

Они пару раз обошли главный комплекс и теперь вернулись во внутренний дворик. Переход в тень балкона второго этажа принес небольшое, но немедленное снижение температуры; что-то вроде выхода из бройлера в низкотемпературную духовку.

“Тебе, вероятно, придется купить у них кое-что, чтобы заслужить доверие”, - сказал Фил, роясь в своем бумажнике, пока они поднимались по лестнице. “Они захотят американские доллары, а не египетские фунты. У меня есть пятьдесят долларов, что насчет тебя?”

Гидеон проверил. “Сотня”.

“Этого должно быть более чем достаточно. Эти люди не привыкли слишком много видеть за свои труды”. Он передал свои счета Гидеону. “Теперь смотри. Мы передадим полиции все, с чем выйдем сухими из воды, но я не хочу, чтобы эль-Хамиды попали под горячую руку из-за этого. Я знаю, что это оскорбляет ваше суровое чувство справедливости, но таковы мои условия. Я надеюсь, с тобой все будет в порядке? В интересах высшего блага?”

“Со мной все будет в порядке. Я просто надеюсь, что в итоге у нас получится что-то,что Габра сможет использовать ”.

Фил отпер дверь в свою комнату и подошел к кондиционеру, чтобы включить его. “Я думаю, было бы лучше, - сказал он, - если бы ты надел маскировку. Что я имею в виду, ” сказал он, открывая верхний ящик бюро, “ так это бороду”.

“Придешь снова?”

“Накладная борода и усы. К счастью, цвет твоих волос почти такой же, как у меня. Ах. ” Он достал пластиковый пакет с темной массой внутри.

“Борода?” Гидеон сказал. “Что, с проводами, чтобы заткнуть мне уши? Как насчет подушки для моего живота?”

“Нет, нет, это современная вещица; никогда не путешествуйте без нее. Я часто использую это, особенно несколько лет назад в Дамаске, чтобы успешно убедить высокомерного правительственного чиновника в том, что я был близким родственником президента Сирии ”.

“Разве ты не оказался в тюрьме из-за этого?”

“Ну, да, ” сказал Фил, “ полагаю, можно сказать и так, но в этом не было вины бороды”.

“Все равно спасибо...”

“Гидеон, вполне возможно, что тебя заметили в окрестностях Луксора. Также вполне возможно, что один из известной группы эль-Хамидов даже сейчас работает в Horizon House. Тебе не заплатили бы за то, чтобы тебя узнали. Это может быть даже опасно ”.

“Опасен? Эти достойные, повседневные...”

“Меня не беспокоят эль-Хамиды. Я обеспокоен тем, что сюда дойдут слухи о вашем интересе. Хэддон, по-видимому, был убит через эту голову - кем-то, кто сейчас находится в Horizon House, - или вы забыли на данный момент? ”

Гидеон молчал. На мгновение он забыл.

“Я бы не хотел, чтобы с тобой случилось то же самое; вероятно, мне тоже пришлось бы вернуть твое тело в Штаты, и это чертовски хлопотно”. Фил выдвинул единственный стул в комнате в центр пола. “Теперь сядь и позволь мне надеть на тебя эту штуку. У меня была практика.”

Гидеон сел.

Пока Фил приглаживал шелковистые усы и козлиную бородку, они обсуждали стратегию встречи. Это заняло пятнадцать минут, в конце которых Фил отступил для художественной оценки.

Он удовлетворенно кивнул. “Я не верю, что нам нужно беспокоиться о накладных бровях. Пойдем?”

Гидеон встал, чтобы посмотреть в зеркало над бюро. Много лет назад он носил бороду и думал, что она ему идет, но этой, хотя и коротко подстриженной, было позволено расти там, где ей заблагорассудится. Этот был суетливым и изможденным, маленькая аккуратная бородка сидела на передней части его лица, как коврик.

“Я выгляжу, - решил он, - как пудель”.

“Ты выглядишь продажным”, - одобрительно сказал Фил, - “как будто тебе следует бродить по Касбе с феской на голове и шестью фальшивыми паспортами на продажу в нагрудном кармане. В целом, неплохой образ, чтобы культивировать его сегодня вечером ”.

“Я сделаю все, что в моих силах. Есть еще какой-нибудь совет?”

Фил на мгновение задумался.

“Да”, - сказал он. “Постарайся выглядеть богатым”.

Глава двадцать первая

Когда Фил попросил отвезти его в Шариат эль-Джихад, таксист запротестовал.

“Нет, вы не хотите идти в это место”, - сказал он им. “Не для туристов, только для египетских народов”.

Но он неохотно подчинился, и Гидеон вскоре понял его первоначальное нежелание. Луксор, как и большинство городов на Ниле, был расположен в параллельных полосах убывающего процветания. Вдоль реки Корниш была сверкающей нитью изобилия, но с каждым кварталом, пройденным вглубь страны, блеск уменьшался, а убожество увеличивалось. Их водитель, недовольно бормоча напоследок, вывез их за пределы базаров, на которых они паслись накануне вечером, и высадил в узком немощеном лабиринте убогих двух- и трехэтажных многоквартирных домов, недавно построенных, но уже покрытых пятнами и осыпающихся. Блеющие козы бродили взад и вперед по дверным проемам. Цыплята и тощие, вялые собаки копошились в изрытой колеями грязи или ели уличный мусор. Где-то поблизости заржал осел, и ему ответил второй. Пахло животными, экскрементами и прогорклым растительным маслом.

Они были всего в семи кварталах от роскошного магазина комиксов; они, возможно, были на другой планете.

Фил провел Гидеона еще полквартала, мимо настороженных, оценивающих взглядов усталых, худых мужчин и скрытых глаз женщин, закутанных в черное с головы до ног, как закутанные статуи, которые жадно смотрели, как они проходят. Или так казалось; плотные темные завесы не давали возможности сказать, что происходит за ними.

На первом углу они повернули налево, в более оживленный район; лабиринт базаров, чем-то похожих на тот, на котором они ели фуул и кошари прошлой ночью, но на уровень или два ниже по шкале; своего рода версия для "синих воротничков", так сказать. Уличные торговцы продавали пропитанный маслом фуул и лаваш (“Не рекомендуется для слабонервных пищеварительных путей”, - сказал Фил.), кукурузу, приготовленную на углях, и безалкогольные напитки фантастического цвета. В магазине размером не более пяти футов на восемь в потрескавшемся кожаном парикмахерском кресле сидел мужчина и стригся под единственной голой лампочкой. По соседству был ларек, в котором продавались подержанные телевизоры с выщербленными экранами и отсутствующими ручками.

И рядом с этим был пункт их назначения, темное кафе на шесть столиков, битком набитое мужчинами, склонившимися над чаем или кофе, спорящими по поводу арабских газет и курящими сигареты или наргиле. Прохождение через прихожую вызвало немедленную реакцию: разговоры прекратились, головы были подняты, каждая пара глаз была прикована к экзотически одетым незнакомцам. Официант, несший поднос с двумя чашками кофе, остановился на полушаге. По коже Гидеона побежали мурашки. В удушливом дыму дешевого табака люди, которые минуту назад казались просто усталыми, внезапно стали похожи на шайку убийц. Даже двое пожилых констеблей с белыми усами в заплесневелой черной форме, которые прервали свою игру в нарды, чтобы посмотреть, выглядели зловеще.

Гидеон неловко взглянул на Фила. “Вы уверены, что мы знаем, что делаем?”

“Не совсем, нет, теперь, когда ты упомянул об этом. О, нам полагается идти в заднюю комнату ; это все, что я знаю ”.

Они подошли к дальней стене под непрекращающимся шквалом молчаливых взглядов. Проходя мимо, Фил сказал несколько слов официанту, который ответил кивком. Только когда они закрыли за собой шаткие двойные двери, гул разговоров возобновился.

Они оказались в мрачной, тускло освещенной комнате, вдвое меньшей, чем внешняя, с грубыми бесцветными стенами, покрытыми дымом и масляными руками, и двумя инертными, покрытыми пылью потолочными вентиляторами. Единственной мебелью были один круглый стол и пять стульев, на которых сидели трое ожидающих мужчин. Не было никаких приветствий. Один из мужчин в белой тюбетейке квадратного сечения, которая спускалась ему до бровей, и с вьющейся черной бородой, которая поднималась по его вспотевшим щекам почти до глаз и позорила маленькую чопорную интрижку Гидеона, указал им на свободные стулья и сделал короткий жест "давайте займемся этим ". Он был Фуадом эль-Хамидом, сказал он через Фила. Старик рядом с ним был его дядей, Атефом эль-Хамидом, а молодой человек был двоюродным братом, Джалалом эль-Хамидом.

Фил, улыбаясь, начал вступительную речь, которую они с Гидеоном разработали: он, Фил, был здесь, чтобы помочь известному торговцу древностями Джону Смиту из Цинциннати, который был заинтересован в расширении своего египетского инвентаря. Мистер Смит был довольно богат и был готов хорошо заплатить за превосходные предметы, но не хотел, чтобы его время тратилось впустую на подделки или дешевый хлам. Естественно, при нем было лишь ограниченное количество денег, но если бы ему показали что-то, что ему понравилось, он мог бы достаточно легко вернуться в свой отель, где хранились его дорожные чеки.

Гидеон использовал это время, чтобы изучить эль-Хамидов. Судя по его прерываниям и бессвязным, корыстолюбивым комментариям, Фуад, который регулярно попыхивал наргиле, собирался выступить с речью. Атеф эль-Хамид, сидевший рядом с ним, был высохшим старцем в небрежно повязанном тюрбане, сделанном из рваного лоскутка клетчатой ткани. Огромные, пропахшие табаком седые усы - если бы их навощили, они были бы как усы на руле - свисали по обе стороны от его хрупкого подбородка. Старик курил с удвоенной силой. Усы, кончики пальцев и губы выглядели так, как будто их вылечили. Периодически он держал две зажженные сигареты, по одной в каждой руке: ту, которую он только что докурил, и ту, которую собирался начать.

Джалалу, третьему члену группы, было около двадцати, стройный и смуглолицый красавец, с рыхлой, неприятной улыбкой и смазанной прической, которую последний раз видели в Америке в "Вестсайдской истории". Он был единственным, кто не курил, и единственным, кто был одет в западную одежду - блестящий коричневый костюм, бросающийся в глаза неряшливостью, на несколько размеров тесноват и надет с мятой белой рубашкой без галстука. Однажды, когда он заметил, что Гидеон смотрит на него, он хладнокровно, демонстративно поправил что-то, что оттопыривалось у него за нагрудным карманом.

Когда Фил заканчивал свою презентацию, вошел официант с кофе для всех и подносом с слоеными, липкими пирожными.

Фуад равнодушно кивнул Гидеону в знак благодарности и взял самое большое пирожное. Двое других просто схватились.

“Это на твоей совести”, - объяснил Фил, поднимая свой кубок в знак приветствия. “Слишком добрый”.

“С удовольствием”, - сказал Гидеон, морщась, когда потягивал свой кофе, засахаренный, как обычно, до тошноты на американский вкус. Большинство американских гурманов, во всяком случае; рядом с ним Фил причмокнул губами.

Предварительные переговоры были завершены. За столом царила атмосфера предвкушения; пора начинать. Гидеон поставил свою чашку, перевел дыхание и погрузился в роль Джона Смита из Цинциннати, известного торговца антиквариатом.

“У них есть что мне показать или нет?” он грубо спросил Фила. “У меня есть другие дела, которыми я могу занять свое время”.

Ранее они договорились, что не должны говорить по-английски ничего такого, чего не хотели бы услышать эль-Хамиды. Никаких секретов, никаких отступлений, ничего, что не было бы в характере. Вполне возможно, что они знали по-английски больше, чем показывали.

После того, как Фил перевел, двое пожилых мужчин коротко переговорили, и Атеф эль-Хамид полез под свой стул, достал корзинку из тростника, которая выглядела так, словно в ней нашли младенца Моисея, и поставил ее на стол. Он был полон смятых комочков арабской газеты. Старик медленно перебирал пачки, пришел к решению и вытащил ту, которая была ему нужна. Щурясь от дыма сигареты, зажатой в его коричневых зубах, он развернул бумагу и достал плоский, грубо вырезанный кусок дерева длиной в фут и шириной в два или три дюйма, с каналом по центру и двумя круглыми углублениями на одном конце. Он отдал его Фуаду, который передал его Гидеону и внимательно наблюдал за ним, поглощая еще одно пирожное.

Время испытаний, подумал Гидеон. И ему повезло; он действительно знал, что это такое.

“Палитра писца”, - сказал он Филу с усталым презрением. “Углубление предназначалось для удержания кисти, эти углубления были для комочков чернил, один для красного, другой для черного. Здесь все еще можно увидеть немного красного. Это была бы молотая охра. Сажей был углерод. Кисть окунали в воду, а затем растирали по слою чернил, как акварель.”

Фил переводил по ходу дела. Быстрые взгляды мужчин друг на друга сказали ему, что он забил. Это тоже было хорошо; он использовал все, что знал о палитрах scribal.

“Они хотят знать, заинтересованы ли вы”, - сказал Фил.

“В этом куске мусора? Будь серьезен”.

Это тоже было частью плана. Он начинал торг в освященной временем манере, пренебрегая тем, что предлагалось первым. Все остальное подорвало бы доверие к нему.

Старик никак не отреагировал. Палитра оставалась на столе, пока он разворачивал другую газетную обертку. Несколько медных предметов вывалились на стол. Одним из них было тесло с открытым воротом для рукояти. Остальные, в которых Гидеон не был уверен; возможно, стамески или инструменты для выдалбливания.

Мужчины постарше настороженно наблюдали за ним. Джалал откинулся на спинку стула, опираясь на основание позвоночника, самоуверенный и презрительный.

“Хочешь сделать предложение?” - Спросил Фил.

Гидеон отмел эту идею в сторону. “Пожалуйста, не тратьте мое время”, - сказал он с самым близким к насмешке выражением, на которое был способен. “Это дерьмо”.

Это весело, подумал он.

Оба пожилых мужчины одновременно начали сердито говорить. Фил перевел, что смог: “Старое королевство… очень редко...”

“Зачем мне инструменты?” Гидеон громко прервал, в самый разгар разговора. “За кого они меня принимают, за какого-то проклятого плотника?”

Фуад бросил на него обиженный взгляд, проворчал что-то, чего Фил не расслышал, и углубился в негромкое совещание со своим дядей.

“Ты хочешь покупать или нет?” Фил перевел для них. “У них тоже нет времени, чтобы тратить его впустую. Сделай им предложение или иди играть в свои игры где-нибудь еще. Возможно, тебе следует что-нибудь предложить ”, - добавил он от себя.

“Я пока не видел ничего, по чему можно было бы сделать предложение. Неужели они не понимают, что мои клиенты интересуются искусством!” Он указал на предметы на столе. “Это похоже на гаражную распродажу”.

Очевидно, Фил придумал понятный перевод. Фуад и Атеф снова сбились в кучку. Старик сдвинул с глаз свисающий тюрбан, почесал нос и рассудительно полез в корзину, поколебавшись сначала над одним свертком, потом над другим.

“У меня нет времени на всю ночь”, - резко сказал Гидеон. “Скажи им, чтобы выложили все, что у них есть”.

Это вызвало некоторый протест - это был не обычный способ, - но в конце концов содержимое корзины было выложено на стол. В дополнение к тому, что было раньше, там была маленькая фигурка женщины из слоновой кости, вырезанная примитивно и, вероятно, додинастическая, набор миниатюрных медных сосудов и утвари, несколько крошечных горшочков и мисочек, которые он принял за контейнеры для косметики, и маленькая сине-желтая ваза, которая была треснута и починена.

Все смотрели на него с ожиданием, даже невероятно скучающий молодой Джалал. Старик снова держал в руках две сигареты, на мгновение забыв закурить ни одну из них.

Гидеон взял вазу и попытался выглядеть так, как будто он знал, что делает. Он осторожно поцарапал это место ногтем, поджал губы, нахмурился и погладил подбородок, что нисколько не помогло его делу, когда он наткнулся на пушистую штуковину у себя на подбородке и чуть не выпрыгнул из своего кресла.

“Эта ваза, откуда она?” - спросил он, когда снова уселся, думая, что это звучит как правильный вопрос.

Фил выслушал их ответ. “Они не говорят, где что-либо находят, но говорят, что это определенно со времен Тутмоса III”.

“Я так не думаю”, - сказал Гидеон, как будто знал, о чем говорил. “Я думаю, что это, вероятно, современная подделка”.

Это вызвало взрыв негодования у Фуада, который Фил перевел с большим удовольствием, переведя от первого лица для пущего эффекта.

“Вы говорите, подделка? Подделка?” Руки Фила взметнулись к потолку, подражая рукам араба. ”Как ты можешь говорить такие вещи? Человек, который нашел это, который лично нашел это там, где оно пролежало три тысячи лет, - мой собственный шурин. Стал бы мой шурин лгать мне? Стали бы мы тебе лгать?“ ”

Гидеон искал твердый, но политичный ответ, когда Джалал произнес свои первые слова хриплым, уверенным голосом. Фил слушал трезво.

“Он говорит, что вы ошибаетесь, это не подделки, но, да, они заурядные, не высокого качества. Но он может показать вам гораздо лучшие вещи, не те, которые вы несете по улицам в корзине. Если их дела с тобой здесь будут удовлетворительными, возможно, он покажет тебе кое-что более тонкое, более интересные вещи ”.

Старик что-то пронзительно возразил мальчику, но был прерван резким ответом, который заставил его пробормотать. Гидеон с удивлением осознал, что если кто и был главным, то это был Джалал, вдвое моложе Фуада и на четверть Атефа. Мальчик продолжал говорить свою пьесу, глядя прямо на Гидеона.

“Он хочет знать, что тебя интересует”, - сказал Фил.

Итак. Пришло время приблизиться к тому, за чем они пришли. Гидеон поставил вазу. “У меня есть несколько клиентов, которые просили меня поискать для них произведения искусства периода Амарны”.

Джалал ухмыльнулся. “Все хотят искусство Амарны”, - перевел Фил, когда он заговорил.

“Никто не может заплатить столько, сколько я могу заплатить. Я представляю интересы нескольких очень богатых клиентов. И я плачу в американских долларах. Меня особенно интересуют скульптуры, ” добавил он небрежно.

Джалал продолжал оценивать его в течение нескольких секунд после того, как Фил перевел, затем произнес несколько слов.

“Это возможно”, - перевел Фил, - “но потом. Во-первых, это.” Он поднял бровь в сторону Гидеона. “Я, э-э, думаю, что сейчас самое подходящее время сделать предложение”.

Гидеон тоже так думал. Он наклонился вперед, чтобы снова поднять вазу. “Давайте начнем с этого. Возможно, я смогу найти кого-нибудь достаточно глупого, чтобы купить это. Скажем ли мы, о...”

О, что? Он был в полном неведении. В этой комнате, с этими скромными людьми, она стоила, возможно, пятидесятую, может быть, только сотую часть того, за что ее можно было бы продать на законном или псевдозаконном рынке произведений искусства, но сколько это было, он понятия не имел.

Он получил удар. “... о, пятьдесят долларов”.

Двое мужчин постарше перешли к совещанию шепотом, шипящему и разгоряченному. Фуад взволнованно отмечал пункты на своих пальцах, в то время как его старший выпускал струйки дыма, качал головой и стучал по столу. Джалал оставался над всем этим с апатичной улыбкой на отвисших губах. Через некоторое время он посмотрел на свои часы - фальшивый золотой ремешок, фальшивый Rolex лицевой стороной вверх - и неторопливо вышел, но не раньше, чем по-бандитски демонстративно пожал левым плечом и еще раз похлопал по нагрудному карману, чтобы поправить то, что, как надеялся Гидеон, было поддельным пистолетом в поддельной кобуре.

Потребовалось еще несколько минут, прежде чем двое других пришли к выводу. Старик снова сдвинул свой тюрбан с глаз, сделал свое заявление и скрестил руки на груди.

“Они говорят, что об этом не может быть и речи”, - сказал Фил. “Они примут сто пятьдесят, что, по их словам, является очень выгодной сделкой, если учесть ...”

“Хорошо”, - сказал Гидеон. Мужчины выглядели ошеломленными. Фил тоже выглядел немного огорченным; очевидно, он надеялся выбраться из этого со своими пятьюдесятью долларами хотя бы частично нетронутыми.

Гидеон выкладывал деньги на стол, счет за счетом, перед египтянами, которые были явно слишком поражены своей удачей, чтобы говорить. Он достаточно хорошо знал, что так не принято торговаться в арабском мире, но ему не терпелось закончить. Если они и собирались узнать что-нибудь о голове из Амарны, он уже пришел к выводу, что это произойдет через Джалала. И у него сложилось впечатление, что молодой человек ушел лишь временно, чтобы поговорить с кем-нибудь или сделать телефонный звонок, что он вернется, чтобы что-то сказать, что прогресс еще может быть достигнут этой ночью.

Мужчины охотно сгребли купюры, уговаривая Фила сказать уважаемому джентльмену из Цинциннати, что у них есть еще много таких прекрасных вещей на продажу по столь же выгодным ценам, и если уважаемый джентльмен Джалал облегчит свой путь обратно через двойные двери и остановит их одним словом. Они посмотрели друг на друга, попрощались и поспешили к выходу.

“Они забывают свои вещи”, - сказал Гидеон. “Все, что я купил, это вазу”.

“Нет, ты купил все”, - сказал Фил. “Корзина тоже”.

Гидеон был ошеломлен. “За 150 долларов? Одна только статуэтка должна быть...”

Молодой человек вмешался. Фил, вместо того чтобы переводить, вступил с ним в перепалку.

“Он знает кое-кого, у кого есть вещи из Амарны на продажу”, - сказал Фил. Он хочет познакомить тебя с ним. Это человек по имени Али Хассан. Очевидно, он дилер, экспортер. По словам нашего юного друга, все приличное, что нелегально вывозится из Луксора, проходит через его руки “.

Бинго. “Потрясающе, чего мы ждем?”

“Нет, только ты. Я не приглашен.” Лицо Фила напряглось. Ему не понравился поворот событий.

Гидеон тоже не был вне себя от радости. “Только я? Как я должен общаться? Мне нужен кто-то, кто говорит по-английски ”.

“Я, я говорю по-английски”, - сказал Джалал, что не совсем удивило Гидеона. “Поехали”.

Гидеон обменялся обеспокоенным взглядом с Филом. Он понял, что Фил пытался сказать ему минуту назад. Торговец, экспортер - другими словами, один из порочных; один из опасных. Но было ли действительно о чем беспокоиться? Почему у этого Али Хассана, независимо от того, насколько он порочен, должна быть причина причинять ему вред? Бизнесом Хассана была незаконная покупка и продажа древностей. А Гидеоном был Джон Смит, богатый американец, не слишком обремененный этическими соображениями, который искал именно те вещи, которые Хассан имел на продажу. Хассан, естественно, был бы немного настороже к новому лицу, но он бы облизывался из-за будущих прибылей, а не планировал убийство.

По крайней мере, он на это надеялся.

“Одну минуту”, - сказал Гидеон. “Я должен поговорить со своим коллегой - наедине, если вы не возражаете”. Обстоятельства изменились для них. План А, столь легкомысленно разработанный час назад, больше не действовал, и не было никакого плана Б.

“Никаких разговоров”, - резко сказал Джалал. “Мы уходим сейчас, сию минуту, или не уходим”.

Он тоже был на взводе. Он не совсем доверял им, и Гидеон подумал, что он имел в виду то, что сказал.

Гидеон посмотрел на Фила, который пожал плечами. Гидеон тоже пожал плечами. “Хорошо”.

“Свяжись со мной, как только вернешься”, - сказал Фил.

“Без разговоров”, - отрезал Джалал.

Мальчик вытащил из внутреннего кармана сложенную ткань для тюрбана и встряхнул ее. “Чтобы заглянуть тебе в глаза. Садись.”

“Хорошо”, - снова сказал Гидеон. На самом деле, это было обнадеживающее событие. Если они не хотели, чтобы он знал, куда направляется, по крайней мере, это означало, что они ожидали, что он уйдет живым. Не то чтобы была какая-то причина, повторил он себе, чтобы они хотели от него чего-то другого.

“Подожди минутку”, - сказал он, когда Джалал начал наматывать ткань ему на глаза. “Если ты проведешь меня по caf6 с завязанными глазами, все это увидят”.

“Они видят раньше”, - небрежно сказал мальчик.

Глава двадцать вторая

Джалал был прав. В виде мужчины с завязанными глазами, которого вели обратно через кафе за локоть, не было, по-видимому, ничего необычного. Если уж на то пошло, это было менее примечательно, чем его появление с Филом, потому что на этот раз разговоры не прекратились совсем, а лишь немного ослабли. Гидеону стало интересно, были ли еще там два пожилых констебля и что они об этом думали.

Однажды на улице его повернули направо на несколько шагов и грубо запихнули на заднее сиденье машины, его колени прижались к жесткой ткани переднего сиденья. Джалал сел рядом с ним и сказал несколько слов по-арабски. Спереди раздалось медвежье ворчание, и двигатель завелся. В машине пахло не так, как в любом другом транспортном средстве, в котором он бывал в Египте (за исключением "Меншии"): ни затхлости, ни плесени, ни слоя застоявшегося пота. Это пахло как автомобиль; относительно новый автомобиль. Когда они тронулись он почувствовал прохладное дуновение кондиционера. Это тоже было впервые.

“Хорошая машина”, - сказал он.

“Пежо”, - гордо сказал Джалал.

Что ж, подумал он с удовлетворением, это было то, что он мог бы передать Габре позже, если понадобится. Он настроился запечатлеть другие детали путешествия, запоминая повороты и считая секунды между ними - один - Миссисипи, два -Миссисипи, - но отказался от этого после четвертого Миссисипи. Между поворотами не было никаких секунд. Когда они не кренились влево, они кренились вправо. В этой конкретной части Луксора не было ни одного приятного прямоугольного уголка, который помог бы прояснить ситуацию в уме, были только извилистые переулки, которые, казалось, никогда не выпрямятся.

Все, что он мог сказать наверняка, это то, что они ехали таким образом, довольно медленно, в течение двух или трех минут, затем выехали на более прямую и гладкую дорогу еще три или четыре, один раз сбавив скорость, чтобы подергаться на ухабах. Железнодорожный переезд? Если так, то они направлялись на восток, подальше от центра Луксора. Их скорость возросла. Гидеон начинал нервничать вопреки себе. Было разумно заключить, что повязка на глазах доказывала, что нечестная игра была не в ближайшее время, а произошла в освещенном кафе на оживленной улице, рядом с его приятелем. Теперь на его глазах была повязка, и он был один в машине с наклеенной на лицо фальшивой бородой, рядом с ним сидел вооруженный головорез-стажер, а на водительском сиденье неизвестный громила, направлявшийся… где?

Там был резкий поворот налево - на север?- и заключительный, извилистый, неровный отрезок еще на одну или две минуты. Машина остановилась. Водитель обошел машину, открыл свою дверь и потянул на себя плечом.

“Как насчет того, чтобы снять эту штуку сейчас?” Гидеон сказал Джалалу.

“Скоро. За одну минуту”.

Он вышел, готовясь ко всему, что могло произойти, но услышал, как играют дети, почувствовал запах чеснока и растительного масла. Он немного расслабился; по крайней мере, его не отнесло на край какого-нибудь одинокого пустынного ущелья. Он предположил, что они были в одной из раскинувшихся деревень, разбросанных вдоль неровной восточной окраины Луксора, непрочном буфере между мегаполисом и пустыней, между городскими пройдохами и бродячими бедуинами.

Джалал провел его через врата. Ворота закрылись за ним, скрипя по грубому камню, и ему, наконец, сказали снять повязку с глаз.

Он расслабился еще немного. Они находились во внутреннем дворе, окруженном стеной, перед ними стоял одноэтажный дом из побеленной глины. Справа, у стены, стоял низкий столик, за которым сидели на корточках две женщины и маленькая девочка, чистя горшки и сковородки песком и не обращая внимания на вновь прибывших. Частично обрушившаяся наружная лестница слева от дома, как скелет, поднималась на крышу. В его основании была низкая дверь.

“Это дом Али Хассана?” - Спросил Гидеон.

Отвисшие губы Джалала скривились. “Мистер Али Хассан здесь не живет. Только иногда он ведет здесь дела ”.

Они прошли через дверной проем - Гидеону пришлось нагнуться - и прошли через незаконченную и, вероятно, никогда не достроенную кухню. Справа от них за деревянным столом сидел мужчина средних лет, мрачно наблюдавший за смеющейся женщиной по портативному черно-белому телевизору, установленному в двух футах от его носа. Рядом с раковиной пожилая женщина высказывала свое мнение нераскаявшемуся на вид козлу, тряся пальцем у него перед носом, пока он рвал зубами упаковку сока. Мужчина равнодушно взглянул на вновь прибывших на его кухню и вернулся к своему телевизору. Женщина продолжала обращаться к козлу.

Узкий лестничный пролет у задней стены вывел их на плоскую крышу, на которой они оказались в обычном беспорядке деревенской крыши: толстые, вертикально уложенные вязанки тростника и сахарного тростника, заброшенные сельскохозяйственные инструменты, два гниющих, вонючих матраса, стоящие на краю, строительный мусор в кучах, холодильник без дверцы - и небольшая расчищенная площадка, на которой стояли застеленная простынями раскладушка, маленький кухонный стол с пластиковой столешницей и старый стул с тростниковым дном.

Невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти с оливковой кожей в коричневом костюме в стиле Садата и вышитой рубашке с открытым воротом поднялся со стула и направился к ним на маленьких ножках, неуклюже и семеня одновременно, как карликовый гиппопотам.

Он протянул Гидеону руку с кольцами на трех пальцах. “Как поживаете, мистер Смит? Я Али Хассан”. Его голос был странным, не то чтобы недружелюбным рычанием, его акцент был смесью каирского и марсельского, и, возможно, с примесью Белграда. Мистер Али Хассан был где-то рядом.

“Как поживаете?” Гидеон сказал. От него не ускользнуло, что “Али Хассан” был арабским эквивалентом “Джона Смита”. Это была пара вымышленных персонажей, которые так вежливо приветствовали друг друга? Может быть, да, может быть, нет. В конце концов, было много людей, которых действительно звали Джон Смит, так почему бы случайно не назвать Али Хассана?

“Повязка на глазах не доставила вам неудобств? Нет?”

Хассан посмотрел на него, прямо в лицо, тревожно яркими, поросячьими глазками. “Ты понимаешь. Когда это кто-то, кого я не знаю, я должен принять свои маленькие меры предосторожности. В наши дни нельзя быть слишком осторожным. То, что происходит, ужасно”.

Гидеону удалось снисходительно улыбнуться. “Я полностью понимаю”. Лишь с усилием он сопротивлялся почти непреодолимому порыву убедиться, что его борода все еще прямая.

“Итак, проходите, садитесь, мистер Смит”.

Гидеон неловко примостился на койке - единственном другом месте, где можно было сидеть, - в то время как Хассан вернулся на свое место в кресле. Он был холеным, приземистым мужчиной, не совсем тучным, но определенно перекормленным, с плоским широким лицом и постоянным, невнятным смешком из глубины его горла. Джалала подозвали и отправили вниз с несколькими резкими словами.

Хассан гостеприимно улыбнулся Гидеону. “Я послал мальчика вниз, чтобы он принес нам немного ...”

Только не кофе, молился Гидеон.

“...кофе”, - сказал Хассан. Снова послышался рокочущий смешок. “Скажите мне, мистер Смит, где вы остановились? Зимний дворец?”

“Хилтон”, - сказал Гидеон, думая, что это больше похоже на место типа Джона Смита. Он немедленно пожалел об этом. Позвонив в "Хилтон", Хассан узнал бы, что там не зарегистрирован никакой Джон Смит.

С другой стороны, то же самое сделал бы звонок в Зимний дворец или в любое другое место. Ему нужно было быть более осторожным, потратить больше времени, прежде чем говорить. Что, внезапно подумал он, он собирался делать, если Хассан попросит визитную карточку?

“В следующий раз, ” сказал Хассан, “ попробуй в Зимнем дворце; старое крыло, не новое. Скажи мистеру Шеблу, что я лично послал тебя. Скажите мне, мистер Смит, почему я не слышал о вас раньше?”

К этому Гидеон был готов. “Это мое первое египетское предприятие”, - спокойно сказал он. “До сих пор я был активен в торговле с Южной Америкой. В основном перуанские. В основном, артефакты Моче и чиму.”

“О, да? Ну, это не та область, о которой я много знаю ”.

Это тоже хорошо, подумал Гидеон.

Хассан сложил руки на груди. “Итак, что я могу для вас сделать?”

“Я интересуюсь искусством периода Амарны. Скульптуры, в частности. Джалал, кажется, думал, что ты мог бы мне помочь.”

“Для себя или в этом замешан клиент? Это помогает мне узнать ”.

“Клиент”, - осторожно сказал Гидеон. “Он ищет что-нибудь, не слишком большое, для места в своей библиотеке”.

“Ах, да”.

“Я не имею права называть вам его имя”.

Это было хорошо, подумал Гидеон. Это звучало так, как сказал бы Джон Смит, и это доказывало, что между ними допустимы секреты.

“Нет, нет, нет, нет, конечно, нет”, - быстро сказал Хассан. “Иногда лучше не знать таких вещей. Что ж, вот наш кофе”.

Джалал вернулся с двумя крошечными чашечками и поставил их на стол. Затем он отошел и встал в стороне, на самом краю поля зрения Гидеона, пока Хассан пил, а Гидеон притворялся. Они несколько минут вели неестественную, церемониальную болтовню - о погоде, обо всем на свете. Бесспорная тема в стране, где 363 из каждых 365 дней были одинаковыми: жаркими, сухими и совершенно безоблачными. Хассан заметил, что вечерний ветерок был приятным. Гидеон согласился, что это было довольно приятно.

По правде говоря, они не получали особой пользы от вечернего бриза. Меры предосторожности Хассана против того, чтобы Гидеон знал, где они находятся, простирались до того, что он сложил мусор на крыше таким образом, чтобы он образовывал ширму по краям. Гидеон мог слышать звуки деревенской жизни - скрип деревянного колеса повозки, жалобы капризного верблюда, продолжающиеся крики детей, усиленный зов муэдзина, - но все, что он видел, это поднятые дыбом матрасы и связки высокого сухого тростника.

Джалал убрал чашки и был отослан обратно, чтобы снова стоять вне поля зрения Гидеона. Хассан оживленно потер руки. Время для дела.

“Что ж, думаю, мне есть что вам показать, мистер Смит. Несколько вещей, которые произошли со мной в последнее время.”

“Прекрасно”. Гидеону стало немного легче. Если Хассан доверял ему настолько, чтобы выложить свой товар, то неловкое требование о визитной карточке вряд ли последовало бы.

Хассан достал из нагрудного кармана толстую пачку карточек, отделил несколько и предложил им. Гидеон был близок к тому, чтобы спросить, кем они были, прежде чем вспомнил, что такие люди, как Али Хассан, не практиковали публичную демонстрацию своих товаров, как менее разборчивые эль-Хамиды. Они несли полароидные снимки, а не корзины с артефактами.

Их было около дюжины, плохо освещенных и скверно составленных, и Гидеону страстно захотелось разорвать их в поисках головы из желтой яшмы. Вместо этого он пролистал их с мучительной тщательностью, вглядываясь в них в угасающем дневном свете так, как, вероятно, сделал бы Джон Смит, по одному за раз, с паузами, кивками и ворчанием, вдумчиво раскладывая каждое из них на столе рядом с предыдущим, как раскладывают пасьянс. Сначала было несколько миниатюрных, целых статуэток разного качества; затем несколько фрагментов голов - в основном подбородков и губ - , сделанных из того, что, по-видимому, было кварцем и обсидианом; затем тело статуэтки сидящей женщины, сделанное из более грубого материала, вероятно, песчаника. А затем две маленькие, искусно сделанные фаянсовые фигурки животных: гуся и рыбы.

И это было все. Нет головы из желтой яшмы.

Он отложил последнюю картинку. “Это довольно мило, но я надеялся, что вы могли бы найти меня ...”

Он сделал паузу, нахмурившись, и повернулся к двенадцати фотографиям, разложенным на столе в два ряда. Он взял третье справа в ближайшем ряду. Фигура из песчаника. Обезглавленное тело.

Это была женщина, одетая в простое платье и сидящая на подставке, похожей на коробку, на боку которой были вырезаны иероглифические символы, ее руки покоились ладонями вниз на бедрах. Это был стиль Амарны, да, ранней Амарны, только начинающей отходить от жесткой, традиционной позы прежних времен к более расслабленной, естественной позе, которая стала бы отличительной чертой правления Эхнатона. Между лопатками было вырезанное в квадратной форме углубление для размещения острых выступов, которые должны были исходить из нижней части головы и шеи.

Композитная статуя.

Волосы у него на затылке зашевелились. Возможно ли, что он добрался до того, что искал, черным ходом? Он пришел в поисках головы, которая отправилась вместе с телом. Нашел ли он тело, которое отправилось вместе с головой? Он почувствовал, как его сердце ускорило свой ритм.

“Я не знаю, это может быть довольно интересно”, - равнодушно сказал он, бросая его обратно на стол. “Что ты можешь рассказать мне о ...”

“Хар, хар, хар”, - сказал Хассан.

Гидеон резко поднял взгляд. “Прошу прощения?”

“Хар, хар, хар”, - сказал Хассан. Он сидел, сложив руки на животе, левое запястье было зажато в правой руке. Его ноги плотно стояли на полу, а плечи тряслись. Насколько Гидеон мог судить, он был искренне удивлен.

Гидеон ждал.

Хассан использовал носовой платок, чтобы вытереть слезы из уголков глаз. “Я думал, это заинтересует тебя. О, да.” Носовой платок был скомкан и куда-то засунут, а вместе с ним исчез и внезапный взрыв веселья Хассана. “Давайте больше не будем стесняться в выражениях. Это то, за чем ты пришел, не так ли? Статуэтка, которая была взята с площадки "Горизонт" за рекой четыре года назад. Боюсь, я не вправе, ” добавил он с грубоватым сарказмом, - рассказывать вам, как это пришло ко мне”.

Он пристально посмотрел на Гидеона, ожидая реакции.

Гидеон почувствовал, что барахтается. Ситуация начала выходить из-под его контроля. Нет, очевидно, они всегда были вне его контроля; он просто не знал этого.

Он развел руками. “Почему это должно меня особенно интересовать?”

Хассан наклонился вперед, положив толстые руки на каждое колено. “Пожалуйста. Внезапно, из ниоткуда, вы приходите ко мне с историей о клиенте, заинтересовавшемся статуями из Амарны? И это происходит, по совпадению, через неделю после того, как некая пропавшая голова Амарны в Horizon House снова найдена ... и снова ‘потеряна’? Ты думаешь, я в это поверю?”

Гидеон сделал все возможное, чтобы проявить уязвленное достоинство. Шерсть, прилипшая к его верхней губе, ничуть не облегчала задачу. “Уверяю вас, я не знаю, что ...”

“Пожалуйста, мистер Смит, не оскорбляйте мой интеллект. Ты знаешь все, что нужно знать о голове. Я похож на ребенка?”

“Я - хорошо, да, ты прав, у меня это действительно есть”, - сказал Гидеон, полагая, что было легче покончить с притворством, в которое верил Хассан, чем с тем, в которое он не верил. “Оно у меня, и я готов сделать тебе более чем разумное предложение за тело”. Что, нервно подумал он, было разумным?

Хассан со вздохом откинулся на спинку стула, печально качая головой. “Мистер Смит, мистер Смит. Действительно.”

И что теперь? Казалось, самым безопасным было переждать его.

Это не заняло много времени. “Мистер Смит, - сказал Хассан, в его тоне сквозило печальное разочарование в связи с уклончивостью Гидеона, - я случайно знаю, что у тебя нет головы.”

“Уверяю тебя...”

“Мистер Смит, я знаю. Так вот, я не знаю, каковы твои планы по их получению, и я не хочу знать. Это твое дело, так почему это должно касаться меня? У меня есть тело, ты хочешь тело. Я бизнесмен. Если мы сможем прийти к соглашению, оно твое. Очень просто.”

Разум Гидеона гудел. Если Хассан знал - действительно знал, - что у него не было головы, то не означало ли это, что он знал, у кого она была? И разве не для того, чтобы выудить эту дурацкую шараду, была разработана информация? Тот, у кого была голова, несомненно, убил Клиффорда Хэддона. А если нет, если у него уже сменились владельцы, то он или она, безусловно, могут направить полицию к тому, кто это сделал.

Гидеон снисходительно улыбнулся. “Скажите мне, мистер Хассан, как вы думаете, у кого оно есть?”

Хассан не стал бы подыгрывать. “Никаких игр, пожалуйста”, - едко сказал он. “Вот моя позиция. Я буду с тобой откровенен ”.

Но откровенность, очевидно, требовала некоторой предусмотрительности (не то чтобы Гидеон был в таком положении, чтобы смотреть на него свысока из-за небольшой двусмысленности). Хассан быстро поднялся на ноги, вытащил пачку "Мальборо" из внутреннего кармана, предложил одну Гидеону, который покачал головой и закурил. Он прошел несколько шагов, которые позволяло ему расчищенное пространство, протянул сигарету Джалалу после одной длинной затяжки и повернулся лицом к Гидеону, заложив руки за спину.

“Один человек, мой старый знакомый по бизнесу, предложил мне за это 20 000 долларов. Я согласился. Мне не нравится нарушать соглашение, как только оно заключено, я не такой человек, но правда в том, что я до сих пор не видел денег. Если ты сможешь удвоить их, они твои. Сорок тысяч долларов. Я могу дать тебе два дня ”.

Что ж, наконец-то Гидеон узнал, что такое разумная цена: что-то около 40 000 долларов. Это было время торгов, и в Египте это означало, что когда вы продавали, вы начинали примерно в три раза дороже, чем, как вы думали, могли бы получить в итоге.

Он издал легкий смешок. “Мистер Хассан, все, что я видел, это фотография. Я не уверен, что это то, о чем ты говоришь, и даже если это так, откуда мне знать, что оно у тебя? ”

Хассан насмешливо улыбнулся ему в ответ. “Тебе не интересно? Ну, что ж, может быть, мне стоит просто положить эти фотографии обратно в карман и...

“Предполагая, что это то, что вы говорите, я мог бы поднять цену до 10 000 долларов”, - сказал Гидеон.

“Хар, хар, хар”, - сказал Хассан.

“Может быть, двенадцать, если оно в особенно хорошем состоянии”.

Ухмылка Хассана стала лукавой, зрелище не из приятных. Он вернулся и снова сел, его тяжелые бедра распрямились под давлением. “Знаешь, что я думаю? Я думаю, у вас действительно есть, как бы это назвать, финальный элемент, последняя часть ”. Он поднял брови и заговорщически похлопал Гидеона по колену. “Да? Я прав?”

“Может быть, я знаю, а может быть, и нет”, - сказал Гидеон. О чем, черт возьми, они сейчас говорили?

“О, я думаю, ты понимаешь”, - сказал Хассан. Приглушенный смешок снова зазвучал, как двигатель на холостом ходу. “Итак, этот маленький предмет”, - его короткий указательный палец с кольцом опустился прямо на фотографию, один, два, три раза, - “будет стоить тебе кучу денег. Что такое жалкие 40 000 долларов? Тебе повезло, что я не прошу в пять раз больше. Не будьте таким скупым, мистер Смит.”

“Хорошо, ” сказал Гидеон, “ пусть будет 40 000 долларов”.

Ну, почему бы и нет? Хассан был прав: зачем быть скупым? Денег все равно не существовало. Сейчас важно было организовать еще одну встречу с Хассаном, на которой сержант Габра тоже будет присутствовать. Хассан знал, у кого была голова; возможно, он не хотел рассказывать Гидеону, но он расскажет Габре.

“Ну, тогда, разве это не больше похоже на правду?” Сказал Хассан, потянувшись к руке Гидеона, схватив ее, качая вверх-вниз. “Таким образом, все счастливы, верно? Чем ты заплатишь?”

“Я...” - Он осекся. Он собирался сказать, что заплатит наличными, но действительно ли у Джона Смита было с собой 40 000 долларов? Сейчас было не время разрушать все из-за неосторожной ошибки. Кроме того, хотел ли он, чтобы Хассан и Парень с Шестизарядным пистолетом думали, что при следующей встрече у него могут быть при себе все эти деньги? Нет, наличных не было, как и личного чека; Джон Смит не был бы настолько глуп, чтобы использовать его для контрабандных товаров, а Хассан не был бы настолько глуп, чтобы принять его.

Помимо этого, Гидеон был в мутных водах. Он едва ли понимал разницу между денежным переводом и заверенным чеком. В семье Оливера именно Джули занималась крупными финансами.

“Что бы вы предложили?” - спросил он.

Хассан прикусил нижнюю губу. “Ну, я не думаю, что перевод за границу был бы очень хорошей идеей, а банковский перевод все усложнил бы, не так ли?”

“Да, это очень верно”.

“У вашего банка есть отделение в Каире?”

“Конечно”.

“Хорошо. Тогда почему не чек казначея?”

“Отлично, хорошая идея”.

“Таким образом, - сказал Хассан, - тебе не придется использовать свое настоящее имя”.

Гидеон сглотнул. “Мистер Хассан-”

Дилер поднял руку. “Я знаю, я знаю. Ты уверяешь меня. Послушайте, мистер Смит, или мистер Джонс, или мистер Уилсон, я не знаю, как вас зовут, и мне все равно. Я не задаю вопросов и не отвечаю на них. Меня волнует только одно: сможешь ли ты собрать 40 000 долларов в ближайшие два дня?”

“Я могу поднять это”, - сказал Гидеон. “Я достану это для тебя к завтрашнему полудню. Где я должен встретиться с тобой?”

Хассан откинулся на спинку стула, все еще покусывая губу. “Ты можешь снова найти кафе ”Эль-Фишави"?"

“Где я был сегодня вечером? Да.”

“Хорошо. В шесть часов? У тебя будут деньги?”

“Естественно. Ты получишь статуэтку?”

“Естественно. Он встал, чтобы в последний раз пожать руку, удовлетворенно пробормотав: ”До завтра, мой дорогой мистер Джон Смит“.

Глава двадцать третья

“Ни за что”, - сказала Джули, прищурившись, глядя на него из-за накрытого зонтиком складного столика, за которым она сидела, сортируя черепки под плоским, ослепительным небом Западной долины. “Я иду с тобой”.

“Я просто возвращаюсь в дом, чтобы взять Красную землю, Черную землю и пару других вещей, прежде чем попасть на камеру. Я вернусь к полудню”. Он улыбнулся и коснулся пальцем ее переносицы. “У тебя морщится нос, когда ты щуришься, тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил это? Это твоя маленькая сексуальная пирамидалис наси делает это ”.

Она покачала головой, не тронутая этими уговорами. “Ты никуда не пойдешь один, приятель. Ты на испытательном сроке”. Она сунула руку под стол, перекинула сумку через плечо и встала. “Ладно, поехали”.

Гидеон рассмеялся. Так было с тех пор, как он вернулся в Horizon House прошлой ночью после встречи с Али Хассаном. Он вернулся в их комнату после поездки в Луксор с завязанными глазами и обнаружил, что она стоит там с Филом, бледная от беспокойства и близкая к слезам. Фил, также обеспокоенный им, только что воспользовался телефоном внизу, чтобы позвонить в полицейское управление, надеясь, что Габра, с традиционным египетским презрением к нормальному рабочему времени, все еще может быть за своим столом.

Он был, и Фил собирался уходить в свой офис, когда появился Гидеон.

Вместо этого все трое поехали на такси в полицейский участок, Джули заявила о своей решимости не давать им шанса попасть в еще какие-нибудь неприятности в одиночку. Она тесно прижималась к Гидеону во время десятиминутной поездки, немая и хрупкая, а он продолжал обнимать ее, переполненный раскаянием и любовью. “Я в порядке”, - шептал он ей на ухо снова и снова. “Я в порядке, Джули”.

К тому времени, когда они подъехали к станции, она снова была собой.

“Одно предложение”, - сказала она, когда они поднимались по ступенькам.

Гидеон посмотрел на нее.

“Без бороды у тебя могло бы получиться лучше”.

“Этот...?” Он сорвал его с лица.

Габра с самого начала был в плохом настроении, и их история его совершенно не позабавила, но в конце концов энтузиазм Фила - он снова стал думать, что это было веселое приключение, - поколебал его, и он начал видеть в этом хорошую сторону. Простой план быстро развился. Люди из правоохранительных органов под прикрытием в галабиях с достаточно сомнительной репутацией приходили в кафе в 5 часов вечера, за час до встречи с Али Хассаном, и занимали места за несколькими столиками. Габра была бы в машине в квартале отсюда. Как только Гидеон входил и садился с Хассаном, полиция тихо появлялась за столом, и все заканчивалось, не успев начаться. Никаких сложных операций, деньги не переходят из рук в руки, вообще ничего опасного. Даже разум Джули успокоился.

Но не настолько, чтобы с тех пор она упустила его из виду. Сначала он ворчал по этому поводу, но правда была в том, что ему нравилось, когда она суетилась вокруг него, и она это знала, так что особого смысла в ворчании не было.

Они позавтракали в Horizon House с командой раскопщиков в 5 утра, затем присоединились к ним на общественном пароме до западного берега, где их подобрали два фургона Horizon, стоявшие там, и отвезли восемь безлюдных миль до WV-29. Он провел мирные, прекрасные два часа, помогая ей с сортировкой, пока не подошел Ти Джей и не предложил ему экскурсию по раскопкам.

Поначалу сдержанная, она вскоре стала энергичным гидом, ведя его по лабиринту обвалившихся глиняных блоков и квадратных ям, которые составляли рабочий поселок Восемнадцатой династии. Вокруг них копатели, как египетские, так и американские, соскребали все, от мотыг до чайных ложек, под пристальным взглядом надзирателей за участком. Студенты смущенно бродили с планшетами или бесконечно возились с геодезическими инструментами и камерами, установленными на штативах.

Гидеону было трудно обращать внимание. Его мысли о ТИ Джее и в меньшей степени о Джерри Бароффе были тревожными с тех пор, как Габра рассказала ему о краже тела-статуэтки четырехлетней давности. Это случилось под присмотром ТИ Джея; она была руководителем раскопок тогда, как и сейчас. И все же за всю прошлую неделю, со всем, что произошло, она ни разу не упомянула об этом. Почему бы и нет? Как могла возможная связь между телом и головой ускользнуть от нее из всех людей? Габра увидела это в мгновение ока. Как и у Гидеона. Так поступил бы любой.

И почему она с такой готовностью - так непреклонно - приняла как факт решение Стейси о том, что в коллекции никогда не было такой головы? Гидеону не потребовалось много времени, чтобы найти достаточно места для сомнений. У него не было хороших ответов на эти вопросы, и ему не нравилось направление, в котором они его завели. Кто-то в Horizon House был убийцей, но он предпочел, чтобы это был не Ти Джей, все равно спасибо.

“Вот это здание было показано в записях Ламберта как пивоварня, но на самом деле это была мясная лавка”, - говорила она. “Вы знаете, откуда мы знаем? Это завораживает: этот...”

“Не было ли здесь кражи несколько лет назад?” Это вырвалось само по себе.

ТИ Джей остановилась, ее рука все еще была вытянута, ее палец все еще указывал на то, на что она указывала.

“Я что-то пропустил? Какое это имеет отношение к чему-либо?”

“Я так понимаю, это была статуэтка из Амарны”.

“Это верно. Только тело.” Она вопросительно посмотрела на него, затем отвела его на несколько десятков ярдов влево, к аккуратно раскопанным остаткам прямоугольной хижины, где двое египетских рабочих защищали разрушенные верхушки фундаментов из сырцового кирпича, используя кисти для нанесения на похожую на цемент массу из ведра.

“Это пришло отсюда”, - сказал Ти Джей. “Это была мастерская скульптора. Вероятно, это было чем-то, над чем он работал. Ублюдки набросились на него, как стервятники, в ту же ночь, когда мы его нашли. Почему? Что за внезапный интерес?”

Он колебался. “О, я просто думал о голове, которую видел Хэддон, и задавался вопросом, могли ли они двое ...”

Она со смехом всплеснула руками. “Господи, ты никогда не сдаешься, не так ли? Гидеон, поверь мне - искренне - там не было головы. Хэддон просто исполнял свой обычный номер, пытаясь прикрыть свой бедный старый зад. Что нужно, чтобы удовлетворить тебя?”

Больше, чем это, подумал он, и все же это немного успокоило его. Предположительно, все было так просто - Ти Джей действительно искренне верил, что Хэддон никогда не видел головы, что никакой головы не было, чтобы ее видеть, что это было сначала заблуждением, а затем выдумкой. Она не установила связи между телом и головой, потому что ни на секунду не верила, что голова существует. Это было возможно, предположил он. Он надеялся, что это правда.

“Пойдем, я покажу тебе остальное место”, - сказала она, когда он не ответил, и повела его прочь. Она была вежлива и полна энтузиазма, а Гидеон задавал умные вопросы, но между ними снова возникла грань, и он был рад, когда она посмотрела на часы, пробормотала извинения и вернулась к своему блокноту и своим аспирантам.

На обратном пути в сортировочную зону он прошел мимо съемочной группы в предпоследний съемочный день. Они записывали на пленку действия на одном из наиболее интересных раскопок, в здании, которое когда-то было хорошо оборудованной пекарней, и Кермит сердито спорил с местным инспектором участка, потому что молодой человек не позволил ему расположиться прямо на раскопанном глиняном полу. Неподалеку, беспокойный, как посаженный на цепь медведь, Форрест расхаживал взад-вперед в огромной панаме с яркой красной лентой, пытаясь грызть то, что осталось от его ногтей.

“Привет, Форрест, как дела?” Гидеон сказал, не подумав.

Он должен был знать лучше. “Не спрашивай”, - пробормотал Форрест, а затем сказал ему: Половину вчерашней записи придется переснять, потому что какой-то придурок на пароме накануне вечером сбросил коробку с кассетами в реку. Сай был угрюм, потому что Кермит отклонил его предложение по сложному броску, на подготовку которого Сай потратил час, а Кермит вел себя угрюмо, потому что Форрест отклонил его. Пэтси вела себя не более угрюмо, чем обычно, но у нее был понос, что означало, что им приходилось останавливаться на десять минут между каждым выстрелом, пока она сбегала за банкой. Все это разваливалось у них на глазах.

И Хэддон все испортил безвозвратно, не говоря уже о проклятых мертвецах, выбрав чертовски неподходящее время для падения в Нил. Углы должны были быть срезаны, интервью должны были быть поцарапаны “Звучит действительно жестко, Форрест. Хм, я все еще в программе ”В полдень"?" Надежда шевельнулась. Намекал ли режиссер, что сеанс Гидеона придется отменить?

Не повезло. “Боже, да”, - сказал потрясенный Форрест, - “Ты нужен нам больше, чем когда-либо. О чем ты должен был говорить?”

“Расовый состав в Древнем Египте”, - неохотно сказал Гидеон. “Мы собирались переснять сеанс, который я проводил с Кермитом в другой ...”

“Нет, к черту это”, - сказал Форрест, просматривая свой увядший график съемок и делая в нем еще несколько размытых карандашных пометок. “Нам это не нужно, давайте забудем об этом”.

В любом случае, это было что-то.

“Как насчет того, если вместо этого ты проведешь час о жизни в деревне, который собирался провести завтра? Это даст мне завтрашний день, чтобы...”

“Я так не думаю, Форрест. Я не готов. Было кое-что, что я собирался посмотреть в библиотеке.”

Форрест грыз свой двухдюймовый, сильно обглоданный огрызок желтого карандаша. “Вероятно, я мог бы перевести тебя с полудня на два часа. Это дало бы тебе достаточно времени? У Кермита будет припадок, но, какого черта, к черту и Кермита ”.

“Ты хочешь сказать, что завтра я тебе вообще не понадоблюсь?”

“Хорошо, закончи это сегодня”.

Гидеон задумался. Это поторопило бы его, но это также означало бы завтрашний день с Джули, целый свободный день, единственный, который у них был с момента приезда в Египет, и единственный, который они собирались получить.

“Ты в игре”, - сказал он.

Вот почему они с Джули сейчас забирались в один из белых фургонов Horizon, чтобы его отвезли на паромный причал. Водитель, улыбчивый новенький по имени Гаудат, с лязгом захлопнул боковую дверь, обежал спереди, забрался на водительское сиденье, повернул ключ зажигания и завел машину вверх по дороге с крутым уклоном.

Они проехали мимо разрушенных фундаментов того, что, как все говорили, было декорациями из старого фильма, хотя никто не знал его названия, затем вокруг основания хребта Обезьяны, любопытной горбатой шишки, которая нависала над WV-29, а затем на длинный откос, который вел к главной дороге к Нилу. Оказавшись на склоне, слева от них открылась огромная панорама. Они находились на самом краю огромного плато Западной пустыни, изрезанного каньонами и уходящего вдаль, холм за холмом, к далекому Нилу, тускло-коричневой полосе между двумя узкими полосками зелени, столь четко очерченными, как будто их нарисовали на карте. За дальней полосой пустыня снова начала свой медленный подъем, пустынная и стерильная, и продолжалась далеко за пределами их видимости, почти на три тысячи ужасных миль, самая большая пустыня в мире, через всю Ливию, Алжир и Марокко…

“Я забыла”, - резко сказала Джули.

Гидеон отвернулся от окна. “Оставить что-нибудь там сзади?”

“Нет. Я совсем забыл об этом. Во всей этой суете. Бухгалтерская книга.” Она положила руку ему на плечо. “Вчера”.

“Возможно, полные предложения помогли бы”, - сказал он.

“Я нашла хронологическую книгу”, - сказала она ему, как будто он был особенно тупым. “Я отправился на поиски этого и я нашел это”.

Он вздохнул. “Кажется, я что-то упустил”.

“Ты пропустил хронологическую книгу, вот что ты пропустил”.

“Это не слишком удивительно. Что такое хронологический гроссбух?”

Это был реестр, взволнованно объяснила она, в котором новые поступления в музей регистрировались по мере их поступления, в дополнение к карточкам объектов. Ей пришло в голову, что, возможно, во времена Ламберта существовал такой реестр, что он, возможно, все еще существует, и что в нем может быть запись головы, которую описал Хэддон, головы, которая была в центре всех странных событий, которые происходили.

Она сжала его руку. “И это было”.

Гидеон покачал головой, все еще сбитый с толку. “Вы имеете в виду полевой каталог, записную книжку сайта? Но они бы не стали использовать их здесь в 1924 году. Это еще не было частью стандартного археологического метода. Корделл Ламберт не был Говардом Картером.”

“Я говорю не об археологии, я говорю о музееведении”. Она начала рыться в своей холщовой сумке размером с спортивную сумку. “Вчера перед обедом я зашел в старый офис в пристройке и осмотрелся. Внизу, на огромных полках, лежали несколько пыльных старых бухгалтерских книг.”

“Я никогда их не видел”.

“Ты должен был бы их искать. Они были там вместе с переплетенными периодическими изданиями. В любом случае, они были хронологической книгой музея Ламберта с 1920 по 1926 год. Черт, где эта штука? Ах...”

Она вытащила карманный блокнот из мягкой кожи, который всегда был у нее в сумочке, тот самый, который он подарил ей при повышении до супервайзера, чтобы у нее была своя маленькая черная записная книжка. “Вот оно”. 21 марта 1924 года. Глава - ‘Вот, прочтите это“.

Он вырвал это у нее. “Голова молодой женщины или девушки с надписью, сделанная из желтой яшмы...’ Вот оно, Джули!”

“Неужели?” сказала она мягко. “Знаешь, я подумал, может ли это быть”.

Он засмеялся и продолжил читать. “Высота пять и одна восьмая дюйма до основания шеи, не считая шипа длиной в один и одну четверть дюйма для вставки во врезное соединение в плечах”. “Так оно и было, все верно. Голова, которую видел Хэддон, голова, которую он описал. Что-то похожее на смешок Али Хассана заурчало где-то в груди Гидеона. ” ’Разбитое левое ухо и небольшая ссадина на кончике носа. Слегка удлиненная форма черепа, возможно, для крепления парика “. ”

Он похлопал блокнотом по ладони. “Джули, это здорово. Это подтверждает все, что мы...”

Он остановился на середине предложения, нахмурился и снова открыл блокнот.

“Посмотри на это”, - сказал он с удивлением. “Голова молодой женщины или девушки с надписью...” - Он хлопнул себя по лбу. “Где был мой разум? Я должен был понять это несколько дней назад, еще до того, как мы вернулись в Луксор!”

“Боюсь, я кое-что упустила”, - сказала Джули. “О чем это мы говорим?”

“Помнишь, я рассказывал тебе, как Али Хассан косился на меня и бормотал что-то о "последнем элементе, последней части’?”

“Да, но...”

“Я знаю, что это такое, я знаю, о чем он говорил!” Он протрезвел. “Боже мой, неудивительно, что за это стоило убить. Если...”

Фургон, который в последний раз, когда они заметили, робко покачивался на песчаной дороге, внезапно сильно качнулся вправо и проехал через серию тряских ухабов, отбросив Джули к Гидеону и сбив блокнот на пол.

“Эй, полегче”, - крикнул Гидеон вперед, - “мы никуда не спешим, мы...”

Еще одна серия ударов, от которых стучали зубы, отбросила их обоих на два дюйма от сиденья. Блокнот запрыгал по полу. Все остальное на сиденьях - сумочка Джули, их шляпы, чей-то планшет, чья-то куртка, пара пустых банок из-под газировки - было сброшено на пол. Перед ними Гавдат крепко держался за руль левой рукой, борясь правой с тем, чтобы его тюрбан не свалился.

“Что он делает?” С тревогой сказала Джули. “Это не может быть дорогой к парому”.

Это не был путь в никуда. В двухстах ярдах перед ними, такой яркий, что на него было больно смотреть, возвышался приземистый, неровный утес из выветренного известняка высотой в восемьдесят или сто футов, преграждавший им путь, как плотина. По обе стороны от фургона, но гораздо ближе, смыкались похожие каменные стены, скалистые и неприступные.

Коробчатый каньон, подумал Гидеон. Он загнал нас в коробочный каньон. Что…

“Боже мой”, - сказал он резко. “Останови фургон. Прямо сейчас. Повернись и...”

Остальная часть предложения сорвалась с его губ, когда фургон тронулся с места. Его зубы болезненно клацнули друг о друга. Гаудат на мгновение перевел на него панический взгляд - Гидеон увидел белизну вокруг зрачков, как у испуганной лошади, - и нажал на газ, крепко сжимая руль теперь обеими руками, в то время как его тюрбан слетел. Джули и Гидеон хватались за все, что могли, чтобы не быть подброшенными в воздух. Конечности болтались, головы стукались о обитую войлоком крышу.

“Черт возьми,” Гидеону удалось вырваться, “ты собираешься ...”

Их отбросило вперед на спинки передних сидений, когда машина резко остановилась, так что Джули и Гидеон в итоге упали друг на друга в узком пространстве, как пара краеугольных камней, коленями в ребра и локтями в глаза. Когда они выбрались невредимыми, то успели увидеть, как Гаудат без тюрбана несется обратно через пустыню, высоко подняв полы своего одеяния и качая загорелыми коленями, и наконец исчезает в лабиринте валунов у входа в каньон.

Пружины фургона встали на место с последним, оскорбленным вздохом, а затем наступила абсолютная тишина, нервирующая после всей этой суматохи. Вокруг них бледная пыль медленно оседала обратно на землю и просеивалась через открытые окна и водительскую дверь. В их ноздрях стоял густой запах бензина - бензина и странный запах египетской пустыни; кремнисто-чистый и в то же время затхлый, благоухающий, как казалось, древними склепами, верблюжьим навозом и лагерями бедуинов, которые разбивались и перестраивались тысячу раз за века.

“Что ж, это было, безусловно, захватывающе”, - сказала Джули, заправляя рубашку в джинсы. “Что теперь?”

Гидеон задумался. “Если бы здесь была телефонная будка, мы могли бы позвонить из нее в автоклуб”, - указал он. “Если бы здесь был автоклуб”.

Она бросила на него взгляд, которого он заслуживал, и скользнула на правый край сиденья, чтобы осмотреть голые, безмолвные каменные стены через свои солнцезащитные очки.

Он знал, что у нее на уме - то же, что было у него: два дня назад экстремисты застрелили двух английских туристов в отдаленном каньоне недалеко от Долины Царей, всего в нескольких милях от того места, где они находились сейчас. Они были в арендованном фургоне. Водитель таинственным образом исчез.

Но у него на уме было и кое-что еще: новая мысль, более близкая к дому, но не менее отвратительная. Как и Джули, он обыскал расщелины и обнажения, но без солнцезащитных очков - они вернулись на комод в Horizon House, черт возьми - это было почти безнадежно. Расщелин было слишком много, тени слишком глубокие, блики на выбеленной солнцем скале слишком ослепляли. Он вытер капли пота со лба и распахнул форточку, насколько это было возможно. Температура упала до нормальных для сезона восьмидесяти пяти градусов, но под солнцем пустыни автомобиль с плоской крышей начал нагреваться в тот момент, когда они остановились, даже при том, что водительская дверь и все рабочие окна были широко открыты. Ему уже мерещилось, что его язык начал утолщаться, а задняя стенка горла становиться клейкой.

“Что нам нужно”, - сказала Джули, продолжая методично осматривать утесы, из стороны в сторону, вниз по одному склону и вверх по следующему, - “это план”.

Он рассмеялся. “Мои чувства точь-в-точь. Что ты скажешь...”

“Посмотри туда”. Она указала вверх и немного позади них. “Наверху вы видите это образование, похожее на... на длинный набор органных труб?”

Гидеон протиснулся мимо ее колен, присел на корточки рядом с пассажирской дверью и выглянул наружу, прикрывая глаза от блеска неба и известняка. “Да...”

“Чуть левее этого и немного ниже, есть что-то вроде впадины ...”

Рядом с его щекой что-то пульсировало в воздухе, вибрация, трепетание, как от невидимого птичьего крыла; странное ощущение, которое, он знал, он никогда раньше не испытывал. В то же время что-то с глухим стуком упало в месиво на полу, и долю секунды спустя снаружи раздался треск, за которым последовал утихающий рокот эха. Гидеон наполовину ожидал этого, и все же потребовалось пустое, шокированное мгновение, чтобы осознать. В них стреляли. Он поспешно и грубо оттащил столь же ошеломленную Джули от окна на другую сторону фургона.

“С тобой все в порядке?” он спросил с сердцем, застрявшим в горле. “Это не...?”

Она покачала головой, ее черные глаза округлились. “Нет… Со мной все в порядке. ”Я думаю, это произошло между нами“.

И в них не так много свободного места, неуверенно подумал он. Через открытое окно примерно на четыре дюйма с каждой стороны.

Она все еще смотрела на него. “Я видела его”, - прошептала она. “Я видел его лицо! Я увидел пистолет - я не мог поверить, что он действительно собирался стрелять в нас. Гидеон, это...”

“Я знаю. Форрест Фримен.”

“Да! Ты тоже его видел?”

Нет, он не видел его, но он знал. Это был Форрест, у которого была голова, Форрест, который убил Хэддона, Форрест, который был там сейчас с винтовкой - его верным анатолийским ружьем для охоты на кабана, без сомнения, - настроенный убить их.

“Ты знал! сказала она со вспышкой раздражения. ”Как долго ты...“

“Примерно полторы минуты. Джули, я бы сказал, что сейчас самое подходящее время придумать этот план. Мы не можем просто ждать здесь, пока он придет и заберет нас ”.

“Согласен”.

Их взгляды блуждали по интерьеру фургона. Гидеон едва ли знал, что они искали, но что-то - приманку, ловушку, оружие… В пространстве за задним рядом сидений он нашел домкрат, рукояткой которого была изогнутая монтировка длиной около пятнадцати дюймов. Он вытащил железо из домкрата и взвесил его. Из этого получилась бы грозная дубинка, но как сильно она могла помочь против стрелка, стреляющего в них из-за скалы в восьмидесяти футах над их головами, так это “Я в это не верю!” - Воскликнула Джули. “Ключ!”

Он проследил за линией ее указательного пальца и там - удивительно, чудесно - был ключ зажигания, за которым тянулся шестидюймовый кусок дерева с нарисованной на нем красной эмалью цифрой 2, прочно закрепленный в гнезде зажигания. В своем волнении Гаудат либо не смог вытащить это наружу, либо вообще забыл об этом.

Они посмотрели друг на друга. В конце концов, у них был план: они могли выехать из бокс-каньона.

“Ладно, тогда...” - сказал он.

Маленькое, не открывающееся окно в пассажирской двери взорвалось, разбросав осколки стекла. Струйка пыли поднялась с сиденья, именно там, где несколько мгновений назад сидела Джули. Пару секунд они сидели молча, не двигаясь, ожидая новой пули, но ни одна не последовала; только одиночный, беспорядочный выстрел, как будто Форрест просто хотел дать им понять, что он не потерял интереса.

Они испускают дух. “Что ж, ракурс тот же”, - хладнокровно заметила Джули, переводя взгляд с выбитого окна на дыру в сиденье. “Он все еще в том же месте”.

Гидеон кивнул. “Отсюда открывается вид на вход в каньон. Он считает, что сможет поймать нас, если мы попытаемся сбежать.”

“Будем надеяться, что он не сможет”.

“Со скоростью пятьдесят миль в час, я сомневаюсь в этом”.

Угол выстрелов - который должен был совпадать с углом зрения стрелка - также ясно давал понять, что Форрест не мог видеть их и также не мог видеть водительское сиденье. Но все, что ему нужно было сделать, чтобы изменить это, это спуститься на двадцать или тридцать футов. И это он, несомненно, сделает, скорее раньше, чем позже.

Итак, пришло время уходить. Он сжал ее руку и проскользнул между передними сиденьями, на мгновение притихнув, чтобы убедиться, что знает, как работает установленный в полу рычаг переключения передач и где находятся педали сцепления и газа. Он не ожидал, что от тормоза будет много пользы. Он подумал о том, чтобы захлопнуть водительскую дверь, оставленную открытой Гаудатом, но решил, что лучше не высовывать руку наружу.

“Лучше пригнись, Джули. Ложись на пол.”

Он нажал на педаль сцепления, довольно плавно переключился с третьей передачи, на которой ее оставил убегающий Гаудат, на нейтральную, повернул ключ в замке зажигания и задержал дыхание. Двигатель заколебался, заурчал и заглох. Он переключился на первую и нажал на педаль газа. Машина накренилась вперед, остановилась, накренилась, остановилась, нажала “Экстренное торможение!” Джули закричала.

“Где это, черт возьми?” - крикнул он в ответ, ударившись головой, когда они дернулись вперед в своего рода автомобильном припадке, но прежде чем он смог найти это, что-то под половицей поддалось, и фургон, наконец, мощно рванулся вперед, набирая скорость. Он переключился на второе.

“Ты в порядке?” крикнул он через плечо.

“О, прекрасно”, - донесся голос Джули с пола. “Чудесно проводим время”.

Ему показалось, что он услышал по крайней мере один выстрел за начавшейся суматохой, но, очевидно, пораженный Форрест промахнулся, и теперь они быстро увеличивали расстояние между собой и ним.

Это была хорошая часть. Там было несколько плохих частей.

Во-первых, они направлялись в каньон, а не наружу. Чтобы выбраться из этого, ему нужно было развернуть фургон и проехать обратно через вход, прямо под носом у Форреста. Ему это не нравилось, но он не видел, что у него был какой-либо выбор.

Во-вторых, об обещанных пятидесяти милях в час не могло быть и речи. Они собирались сделать это не старше чем в двадцать. Дно каньона не было создано ни для чего меньшего, чем для полугусеничной езды, и он не осмеливался переключаться выше второй передачи, опасаясь застрять на рыхлой, пересеченной местности. И даже если бы он рискнул и это сошло ему с рук, он бы в конечном итоге сломал им шеи или раскроил черепа от чего-нибудь более быстрого. Они уже снова бешено подпрыгивали, как это было, когда за рулем был Гаудат. И они были опасно наклонены набок, прижимаясь к наклонной каменистой осыпи у основания утесов; это был единственный способ получить достаточно места, чтобы развернуть фургон, не снижая скорость еще больше или не давая задний ход.

Теперь он знал, что каньон имеет форму замочной скважины, расширяясь до двухсотярдовой дуги сзади и сужаясь до узкого горлышка у входа, над которым Форрест властвовал со своего насеста. Что бы еще ты ни говорила о нем, подумал Гидеон, ты должна была признать, что он знал, как выбирать свои каньоны.

План, таким образом, состоял в том, чтобы продолжать движение по этой дуге вдоль подножия утесов, пока у него не будет достаточного радиуса поворота, чтобы направиться обратно ко входу.

И через это, если повезет.

“Ух!” Звук вырвался из него, когда правое переднее колесо налетело на груду камней и провалилось в впадину глубиной в фут. Фургон опрокинулся так сильно, что открытая водительская дверь захлопнулась сама по себе. Металл заскрежетал о камень, когда шасси опустилось на дно, но каким-то образом фургон выбрался наружу. Гидеон почувствовал вкус крови там, где он прокусил внутреннюю часть своей щеки.

Но они все еще двигались.

“Приготовься сейчас”, - крикнул он в ответ, борясь с рулем, “у меня достаточно места, чтобы сделать поворот. Я просто собираюсь направить его в сторону отверстия, нажать на газ и молиться ”.

“Аминь”, - сказала Джули.

Они были примерно в сотне ярдов от входа; они все время будут в поле зрения Форреста, лицом к лицу, с самим Гидеоном на виду. Но что еще оставалось делать? Они не могли оставаться в каньоне, и если бы они попытались покинуть фургон и взобраться на стены, неторопливый Форрест мог бы расстрелять их при ярком солнечном свете, как движущиеся мишени в карнавальном тире. Звеня, они уходили и падали, как рычащие медведи или крякающие утки.

И Форрест получил бы приз.

Гидеон резко повернул вправо, чуть сильнее надавил на педаль газа и вцепился в дергающийся руль, чтобы фургон продолжал двигаться прямо к проему. Со всей этой качкой, шатанием и тряской, которая происходила без какой-либо помощи с его стороны, он не видел никакой необходимости беспокоиться о тактике уклонения.

Первый выстрел прозвучал, когда он полностью развернулся лицом ко входу. В передней части автомобиля, прямо под окном, раздался несущественный щелчок и, казалось бы, одновременный глухой удар, когда пуля ударила в пол со стороны пассажира, примерно в трех футах от правой ноги Гидеона.

Да ведь эти штуки могут проходить прямо сквозь металл, возмущенно подумал Гидеон. Как масло. Какого черта, это едва ли казалось справедливым. С другой стороны, это был уже четвертый выстрел Форреста в них, и они все еще были целы. Треск, раздался еще один; он увидел, как пыль разлетелась в двадцати футах перед фургоном. Был ли Форрест в панике, добиваясь скорее меньшей точности, чем большей? Он еще ниже сгорбился на сиденье и изо всех сил нажал на педаль. Осталось пройти семьдесят ярдов... шестьдесят пять… Он начал позволять себе думать о жизни после Каньона.

Он так и не услышал следующего выстрела, на самом деле не видел, как он прозвучал. Секунду назад он пытался решить, может ли он рискнуть, ведя фургон по скалам, возвышающимся на их пути. В следующую секунду лобовое стекло было испещрено тысячью сверкающих маленьких трещин, которые превратили пейзаж в калейдоскоп. Немедленно рулевое колесо стало сопротивляться ему сильнее, дергая за руки, как будто знало, что он слеп, что теперь оно одержало верх.

“Держись!” - крикнул он или попытался крикнуть, хватаясь ногой за тормоз, но резкий толчок подбросил его беспомощно в воздух, все еще цепляясь за руль, как ребенка, сброшенного с качелей и цепляющегося за ручку изо всех сил. Затем, на мгновение, от которого перехватило дыхание, весь фургон взлетел в воздух, тяжело опустился на задние колеса и покатился дальше, теперь замедлился, но сильно накренился вправо на двух колесах; настолько сильно, что Гидеон, отброшенный, как узел с бельем, в угол пассажирского сиденья, видел только небо через окно водителя с другой стороны.

Мы переворачиваемся, подумал он. “Приготовься!” - крикнул он. “Мы...”

И они перевернулись, фургон медленно завалился на правый бок, а затем, на удивление медленно, продолжил катиться, как будто кто-то толкал его вниз по склону. Невероятно долгое мгновение он висел, балансируя и, казалось, борясь, прежде чем рухнул на крышу с оглушительным металлическим грохотом, который разбил оставшиеся окна, выбил потрескавшееся лобовое стекло из крепления и смял левую заднюю половину крыши, как фольгу.

Гидеон оказался на спине на потолке вместе со всем остальным, что было свободно, включая Джули, которая растянулась рядом с ним под грудой подушек сиденья, одежды и другого хлама.

Он инстинктивно потянулся к ней рукой. “Джули, ты в порядке?” Многолетняя грязь и песок, которые набивали в фургон, падали на их лица, как сухой дождь.

“Тьфу. ДА. Тьфу.” Она плевалась пылью. “Ничего такого, чего не исправили бы несколько недель в тяге. А как насчет тебя?”

“Да, прекрасно”.

Ну, в значительной степени. Фургон накренился достаточно медленно, чтобы дать ему возможность опереться о крышу и спинку переднего сиденья, прежде чем он полностью перевернулся, но монтировка - он принес ее с собой спереди - вонзилась ему в бедро, которое немного побаливало, и где-то по пути он снова укусил себя за щеку в том же месте, что было чертовски больно, но ничего серьезного. Он внезапно осознал, что двигатель все еще работает, и быстро потянулся вниз - вернее, потянулся вверх, - чтобы выключить зажигание, затем осторожно заглянул в угол пространства, где раньше было ветровое стекло, чтобы проверить их ориентацию.

Они находились в каком-то укромном уголке или тупичке, мини-бокс-каньоне, отходящем от главного бокс-каньона. Очевидно, фургон свернул в нее, затем перевернулся, когда въехал на наклонную осыпь у подножия утесов, скатившись в похожий на желоб центр маленькой бухты. И это хорошо: всего в двадцати или тридцати футах перед ними - фактически, вокруг них - были упавшие сверху валуны размером с грузовик, столкновение с любым из которых, несомненно, привело бы к более серьезным жалобам, чем прокушенная щека.

Была еще одна хорошая вещь: лощина, из которой стрелял Форрест, находилась вне поля зрения за выступом скалы, и если они не могли видеть, где он, то и он не мог видеть, где они. Гидеон уверил себя, что так гласят законы геометрической оптики, и кто он такой, чтобы подвергать сомнению законы геометрической оптики?

Не только это, но и география тоже помогала. Они были на той же стороне, что и Форрест; так сказать, за его спиной. Перпендикулярный отрог, выступающий из скалы и образующий их маленькую бухту, был мысом того же самого массивного образования из органных труб, в одной из верхних впадин которого Форрест присел, чтобы выстрелить. Но это было на другом конце, и чтобы добраться оттуда сюда, к месту, где он мог снова их увидеть, Форресту пришлось бы пройти долгий путь в обход, за извилистым выступом, потому что со стороны каньона он вздымался, отвесный и столбчатый, без видимой тропы или уступа вокруг него.

Проблема для Форреста заключалась бы в том, что у него не было возможности узнать, что фургон перевернулся, поскольку он не мог видеть залив. Насколько он знал, оно могло с грохотом выскочить обратно в любой момент, извергая гайки и болты, как мультяшная машинка, и снова на полном ходу направиться ко входу. И если бы он застрял за выступом, когда это произошло, ничто не помешало бы им пройти. С другой стороны, он едва мог удерживать свою позицию у устья каньона, потому что Гидеон и Джули, возможно, уже карабкались по задней стене залива и ускользали из его рук.

Другими словами, Форрест Фримен сам оказался в затруднительном положении. И если поведение Форреста Фримена в прошлом было каким-либо показателем, то то, что он сделал бы, это немного поволновался, прежде чем предпринимать что-то еще. Это означало, что у них должно было быть семь или восемь минут, прежде чем он появится над ними со своей винтовкой; пять минут, пока он колебался, и еще две или три, пока он обходил мыс, если это было то, что он решил сделать.

Гидеон повернулся обратно к Джули. “Давай выбираться из этой штуки. Там у нас будет намного больше шансов - там повсюду пещеры и обнажения, - чем ждать здесь, когда он придет и заберет нас ”.

“Я не буду с этим спорить”, - сказала она. “Я думаю, что окно напротив - самый простой выход. Иди вперед, я последую за тобой”.

“Верно”. Он выбрался наружу, осторожно взглянул на пустынную вершину утеса и протянул руку обратно, чтобы помочь ей выбраться.

Она приподнялась на правом локте с озадаченным выражением лица, неловко дергая мусор, который лежал на ее вытянутой левой ноге. “Ой. Черт.”

“Джули, что случилось? Тебе больно?”

“Нет… Я так не думаю. Моя лодыжка застряла… Черт! Там есть этот дурацкий бар ...”

“Я протяну тебе руку помощи”. Он забрался обратно, подтягиваясь к ней на локтях.

“Нет, это не сработает”, - сказала она, напрягая ногу. “Черт!”

С первого взгляда стало ясно, в чем проблема. Когда фургон перевернулся, два из трех рядов пассажирских сидений оторвались, и одно из них упало на ногу Джули и прочно застряло в прогнувшемся потолке. Стальной стержень, который проходил вдоль его основания, опустился поперек ее лодыжки, пригвоздив ее ногу в туристическом ботинке к разрушенной крыше.

Он безуспешно попытался вытащить ее ногу из окованного сталью капкана - для перемещения не хватало места, - затем безуспешно потянул за перекладину.

“Тебе повезло, что ты не потерял ногу”, - сказал он.

“Это я, ” мрачно сказала она, “ счастливица Джули”.

Он заставил ее лечь на спину, затем сумел обойти обе цели вокруг сиденья, выйдя из своего стесненного положения и вложив в это всю силу своих ног и спины. Она не сдвинулась с места, не было ощущения, что что-то, кроме крана, могло заставить ее сдвинуться с места.

Он отступил. “Ты можешь вытащить ногу из ботинка?”

“Я не знаю”. Она возилась со шнурками, заблокированными массой сиденья. “Нет, это трудно заполучить...”

“Вот, позволь мне...”

Ее рука опустилась на его запястье. “Гидеон, времени нет! Он может быть здесь в любую минуту. Ты уходишь!”

“И оставить тебя?” Он рассмеялся, но почувствовал себя так, словно что-то ударило его в горло. “Забудь об этом”. Он вернулся к шнуркам на ее ботинках.

Ее пальцы впились в его запястье. Ее лицо было очень близко. “Гидеон, уходи! Это наш единственный шанс”.

“Но...”

“Со мной все будет в порядке. С нами все будет в порядке. Я знаю, ты что-нибудь придумаешь”.

“Я... Джули, я...”

“Уходи, уже!”

Глава двадцать четвертая

Я знаю, ты что-нибудь придумаешь.

Он был не в состоянии ответить. Он погладил ее по щеке, выбрался из машины и побежал к утесу. И он вскарабкался по скалистой стене с бездумной, накачивающей силой животного пустыни, казалось, бросаясь с выступа на валун, в расщелину, на гребень, каждую секунду ожидая увидеть, как Форрест появится на краю над ним с винтовкой в руке.

Форрест.

Как он мог этого не осознавать? Он должен был собрать все это воедино в Абидосе, когда Ти Джей рассказал ему об украшениях, пропавших из музея эль-Амарны. Но он этого не сделал; пока они практически не попали в поле зрения Форреста, пока Джули не показала ему, что было в бухгалтерской книге. “Голова молодой женщины или девушки с надписью...”, которая, конечно же, выгравирована. С углублениями для вставления фаянсовых глаз, золотыми каналами для бровей, перфорациями для золотых сережек, просверленными отверстиями для парика из тонких золотистых прядей…

Разве Арло не стоял прямо там, в музее, и прямо не сказал ему, что эти чертовы вещи не были украшениями? Конечно, это были не украшения. Это были инкрустации; золотые и фаянсовые инкрустации и украшения для украшения головы статуэтки мамы. И когда все было собрано - голова, вставки и тело, - тот, у кого они были, получил бы то, чего не было ни у кого другого в мире. Целая статуэтка периода Амарны. Музеи и коллекционеры десятилетиями горели желанием завладеть одним из них, но ни одно так и не было возвращено.

Неудивительно, что за голову стоило убить. И неудивительно, что Хэддону пришлось уйти. Он видел голову. Он мог бы описать это точно. И если бы он мог описать это, то в конечном итоге, когда это поступит в продажу, а это наверняка произойдет, это можно было бы проследить до Horizon House и людей, которые были там в то время. Так что от него нужно было избавиться, и избавиться перед возвращением в Луксор, где ему не терпелось показать это всем на виду.

Форресту не составило бы труда убить старого египтолога. Хэддону нравились его послеобеденные напитки и послеобеденные монологи; найти людей, которые могли бы их выслушать, было его проблемой. Форрест вполне мог добиться приглашения в каюту Хэддона. Оказавшись там, насколько сложно было бы в какой-то момент воспользоваться ванной Хэддона и выйти оттуда с четырьмя или пятью измельченными таблетками антидепрессанта? Насколько сложно найти способ подсыпать их в бренди или скотч Хэддона?

Немного позже он, вероятно, совершил полуночный разворот по палубе с печально известным бессонницей Хэддоном. Ослабевший и спотыкающийся к этому времени Хэддон, должно быть, потерял сознание, ударившись лицом о решетку. Дюжий Форрест перенес его через перила, и все было кончено. Или все было бы кончено, если бы не эта невидимая маленькая платформа.

Так много вещей должны были выдать его. Это был Форрест, а не Хэддон, или Бруно, или кто-либо другой, кто настоял на том, чтобы пройти весь путь вниз по реке до Амарны, несмотря на нехватку времени. Почему, за исключением того, что он знал, что инкрустации были там? А затем произошло исчезновение головы из ящика стола между тем, как Хэддон увидел ее, и тем, как Ти Джей позвонил в "Хоризон Хаус", чтобы спросить об этом. Кто убрал это? Конечно, в Луксоре это мог быть кто угодно, но, несомненно, была вероятность, что это был кто-то, тесно связанный с тем, кто убил Хэддона и, следовательно, находился на "Меншии". Студентка TJ Стейси Толливер была возможной, но притянутой за уши. Остался Кермит Файффер, помощник режиссера Форреста.

Форрест и Кермит тогда участвовали в этом вместе, и, возможно, остальные члены команды тоже. И сделаем еще один шаг: возможно, они годами занимались контрабандой древностей на стороне, выступая в качестве посредников для добычи эль-Хамидов, наживаясь на их абсурдно низких ценах. Прятать мелкие предметы вместе с записывающими принадлежностями было бы детской забавой.

И было кое-что еще, теперь, когда он подумал об этом: почему тот, кто ненавидел Египет так сильно, как Форрест, продолжал возвращаться?

Что ж, это не было герметичным делом, но все сходилось.

Не то чтобы он нуждался в герметичном деле на данный момент. Это был Форрест Фримен, который изо всех сил пытался разнести их на части в течение последних пятнадцати минут, и это, как он скорее думал, делало остальное спорным.

Он подтянулся на последние несколько футов к краю утеса - никаких признаков Форреста - и быстро перекатился за скудное прикрытие из нескольких разбросанных валунов. Адреналин, который толкнул его на стену, иссяк, оставив его истощенным и дрожащим, едва способным отдышаться, с пульсом, стучащим в ушах. Распластавшись на животе, он втягивал воздух, в то время как пот стекал с его лица на песчаный гравий. Он поцарапал оба колена, поднимаясь, и ладони обеих рук. Один из его ногтей был наполовину оторван. Он не помнил, чтобы что-то из этого происходило. И его бедро было ушиблено монтировкой, которую он не мог вспомнить, засунув сзади за ремень. Он поправил это, бормоча, думая, что это причиняет ему больше вреда, чем Форресту.

Он сделал последний долгий вдох через рот и осторожно поднялся на четвереньки, его силы медленно возвращались. Он мог видеть фургон в восьмидесяти футах под собой, жалкий, как жук с задранными лапками. Мысль о Джули там, пойманной за ногу, беззащитной…

Он дернул головой. Ему приходилось беспокоиться о Форресте. Как только он позаботится о Форресте, с Джули все будет в порядке. Что означало “позаботились”, ему еще предстояло выяснить, но что-то должно было прийти к нему.

Я знаю, ты что-нибудь придумаешь. Он надеялся на это.

Пригибаясь, он отполз в поисках лучшего укрытия примерно на тридцать футов дальше: колонна известняка, которая рухнула и раскололась на нагромождение массивных плит. Находясь между двумя из них, он осмотрел бледное, выветренное плато в предполагаемом направлении Форреста, щурясь от игольчатого света. К его удивлению, примерно в двухстах ярдах от него стоял белый фургон "Горизонт", а прямо за ним, не более чем в миле, виднелся знакомый хребет горбатой обезьяны, отмечавший местоположение WV-29. Между ними он мог различить, на протяжении большей части пути, участок “пустынной автострады”, одной из песчаных колей, используемых водителями ночных грузовиков, у которых были свои причины держаться подальше от главных дорог.

Это объясняло, как Форрест оказался здесь первым. Когда Гаудат отправился кружным путем, который должен был привести их ко входу в затонувший каньон - на это ушло добрых двадцать минут, - Форрест просто запрыгнул во второй фургон и поехал прямо к обрыву, проехав всего милю. Примерно в пятидесяти ярдах перед ним, позади строя органных труб, была белая вспышка. Белое и красное. Широкополая панама Форреста. Гидеон упал на живот и заглянул сквозь груду раскрошенного известняка. Форрест приближался к нему, огибая край скалистой колонны и боком спускаясь по песчаному склону, одной рукой опираясь на камень, в другой держа винтовку.

Гидеон, как краб, попятился дальше в трехфутовое пространство между наклоненными плитами. Он не думал, что его заметили; лицо Форреста было опущено, глаза смотрели в пол, а поля шляпы, вероятно, закрывали ему обзор.

Вероятно.

Теперь он мог слышать его, большие пустынные ботинки, скрипящие по песчаной почве. У Форреста не было выбора, кроме как пройти этим путем, чтобы добраться до места, откуда он мог наблюдать за фургоном; в этой части утесов строй органных труб за спиной Гидеона поднимался почти до края, оставляя пространство шириной всего шесть футов для прохода. Прямо перед Гидеоном.

И когда он кончал, Гидеон был бы свернут и готов, его глаза были бы прикованы к тому месту, где должны были появиться ноги Форреста. В тот момент, когда он видел его, он прыгал, сбивал его с ног, хватался за винтовку обеими руками и вырывал ее из рук пораженного Форреста. Он отнес бы Форреста в фургон, на котором тот приехал, уложил бы его на заднем сиденье, привязал бы к чему-нибудь и нашел дорогу, которая вела вниз, в каньон.

Через час они с Джули были бы во внутреннем дворике в Луксоре, потягивая что-нибудь прохладительное, и Форрест узнал бы из первых рук о египетской системе отправления правосудия.

Предполагая, что все прошло хорошо.

Он встал на кончики пальцев ног, приседая, как спринтер. Устремив взгляд на тропинку, и его мышцы были так напряжены, что вибрировали, он ждал. И ждал.

Прошло две минуты. У него начала болеть шея. Его плечи и спина напряглись; вероятно, в фургоне его покалечили сильнее, чем он предполагал. Он изменил свое положение, ослабив напряжение на шее и руках. Форрест не пришел. Прошла еще минута. Никакого Форреста.

С кончика его носа капал пот. Неужели его все-таки видели? Загнал ли он себя в угол? Это был Форрест, который выжидал, сидя непринужденно И навострив уши. Он что-то слышал; звон металла о камень. Не приближается к нему, но уже проходит мимо, к краю каньона. Каким-то образом Форрест выжил. Но как можно… пугающий образ того, как он там, не торопясь, целится в Джули через одно из окон фургона, быстро вывел его из-за камней с монтировкой в руке.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы найти Форреста. Он был не на краю с Гидеоном, а примерно в пятнадцати футах под ним, на выступе, который Гидеон не заметил раньше, хотя он, должно быть, перелезал через него по пути наверх; наклонный выступ длиной около ста футов, который тянулся от вершины утеса, значительно позади того места, где стоял Гидеон, к обрыву примерно в семидесяти футах над дном каньона. Форрест сидел на корточках за несколькими валунами у нижнего конца его, спиной к Гидеону, методично осматривая местность внизу. Винтовку он держал рядом с собой, опираясь на приклад. Очевидно, он был обеспокоен тем, что они могли выбраться из фургона; столь же очевидно, что мысль о том, что Гидеон, возможно, уже взобрался по крутым стенам и находится позади него, никогда не приходила ему в голову.

Честно говоря, Гидеону это тоже казалось невероятным. У него не было особой склонности к высоте, и одного взгляда на этот изрезанный трещинами, почти вертикальный утес сейчас было достаточно, чтобы у него подкосились ноги. Боже, благослови автономную нервную систему, подумал он; всегда готовая включиться, когда тебе это нужно. Он надеялся, что это снова готовится.

Он начал тихонько продвигаться вперед, низко пригибаясь, осторожно ставя ноги, чтобы избежать любого трения. У него было около пятнадцати футов наклонного известняка, чтобы добраться до края утеса. Затем отвесный спуск на шесть футов до уровня Форреста и еще десять или двенадцать футов - ширина полки - до самого Форреста. Последняя дюжина футов должна была стать самой трудной частью. Предположим, что он добрался незамеченным до края утеса, что тогда? Если бы он бросился на Форреста, смог бы он, возможно, дотянуться до него? Он так не думал. Ну, может быть, на отскоке, но это не сработало бы.

Он сжал монтировку. Брошенный впритык, это был бы коварный снаряд, легко способный раскроить череп Форресту. Но он собирался добиться только одной попытки, и он был еще недостаточно близко. Он пополз вперед, замерев, когда Форрест выпрямился. Но режиссер, непоколебимо уверенный в себе, не потрудился оглянуться. Вместо этого он занял более устойчивое положение на одном колене и выдвинул винтовку вперед, положив левую руку на один из камней и прицеливаясь. Гидеон снова начал двигаться.

Форрест снял шляпу, вытер лоб пальцами и снова надел шляпу. Он прицелился вдоль винтовки, передернул рукоятку затвора и плавно передвинул его назад и вперед, с хорошо смазанным щелчком досылая в патронник новый патрон. Гидеон ускорил шаг. Джули не было видно через окна, но даже случайный выстрел через пол перевернутого фургона мог легко поразить ее.

Но Форрест не довольствовался случайными выстрелами; казалось, он тщательно прицеливался, менял положение туловища, смещал локоть, добиваясь правильной ориентации. Теперь, стоя на краю, позади и над ним, Гидеон мог заглядывать в ствол почти под тем же углом, что и Форрест. Казалось, он целился в место прямо перед задней осью, в бензобак. Этот сукин сын пытался сказать “Нет!” Закричал Гидеон, замахиваясь железом на белую шляпу. Почти таким же движением он бросился за ним. Это был долгий прыжок, и он вложил в него все, что у него было против Форреста: жар, боль, страх, кровь во рту, удары молота в груди. И превыше всего, превыше всего, Джули. Он ринулся с края, как ангел мщения, раскинув руки и дотянувшись пальцами.

Железо промахнулось на три фута, пролетев впритык над головой Форреста и вылетев в каньон.

Гидеон промахнулся на два.

Он не дотянул, приземлившись в растянутом трехточечном приземлении на одну руку и обе ноги, по инерции врезавшись в Форреста, или, скорее, в винтовку Форреста. Услышав крик Гидеона, Форрест вскочил на ноги и попытался навести пистолет на воющую тварь, падающую на него с неба. Но он был недостаточно быстр. Ствол оружия, все еще находящийся в движении, сильно ударил Гидеона по ребрам ниже его левой руки. С ворчанием он зажал его рукой, затем обхватил и другой рукой, на несколько дюймов выше ствола, упираясь в левую руку Форреста. Он переместился, чтобы ухватиться обеими руками, и потянул.

Форрест держался, на мгновение пошатнувшись, прежде чем встать. Они стояли, напрягшись и свирепо глядя друг на друга, их лица были в паре футов друг от друга, как у фехтовальщиков со скрещенными мечами. Монтировка отдаленно звякнула о камни внизу. Лицо Форреста побагровело от напряжения, его щеки раздулись. Сухожилия на его шее лопались. Гидеон предположил, что он выглядел примерно так же.

“Это безумие, Форрест”, - сказал он сквозь сжатые челюсти. “Не делай себе хуже… отпусти.”

Форрест пнул его в бедро ботинком двенадцатого размера на резиновой подошве. Гидеон споткнулся о камень и упал на заднее сиденье своих штанов, вцепившись в ствол левой рукой и яростно выкручиваясь, чтобы дуло не было направлено на него.

Форрест снова ударил его ногой, попав ему под мышку и одновременно выхватывая винтовку. Вздрагивая от боли и тащимый по камням более тяжелым Форрестом, Гидеон мрачно держался, отводя дуло в сторону. Отпустить было бы концом всего, для него и для Джули. Пуля была в патроннике, пистолет был взведен, и палец Форреста был на спусковом крючке. Быстрое, простое сжатие было всем, что потребовалось бы для смерти Гидеона. Сердца Джули не заставили бы себя долго ждать.

Каким-то образом ему удалось снова подняться на ноги, чему непреднамеренно помог Форрест, вытащивший винтовку. Но хотя он снова положил другую руку на пистолет, его хватка опустилась почти до дула. Если бы не металлическая метка мушки, мучительно впивающаяся в мясистую пятку его руки, он бы вообще потерял контроль. Теперь он запыхался; тот последний удар что-то выбил из него, и больший вес Форреста придавливал его к земле, в то время как более крупный мужчина продолжал дергать винтовку. Его руки начали дрожать. Его пальцы были деревянными.

Что ж, я могу проиграть, тупо подумал он. Этот человек действительно может убить меня, убить Джули.

Форрест был свежее. Форрест был тяжелее. И Форрест держал пистолет за правый конец.

Тяжело дыша, Форрест, казалось, почувствовал слабость. “Боже... будь... проклят... ты”, - прохрипел он, его широкая спина выгнулась от напряжения, ноздри раздувались, “позволь...”

Гидеон отпусти.

Форрест отлетел назад, как человек, выпущенный из пушки. Не было ни крика, ни проклятия, ни тщетной попытки сохранить равновесие, ни выражения ужаса. Его глаза, устремленные на Гидеона, выражали лишь зарождающееся удивление. Его рот остался таким, каким был, сформированный для буквы “г” в слове “вперед”. Два быстрых, спотыкающихся шага назад - и он перелетел через край.

Через край и вниз, не по параболической дуге, как ожидал Гидеон, а вниз, как сейф, выпадающий из окна. Мгновение спустя, вне поля зрения, винтовка выстрелила, милосердно перекрыв звук, к которому Гидеон прислушивался, но пытался не слышать. На коленях он подобрался к краю и оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Форрест безвольно сползает на песок с наклонной вершины десятифутового валуна. Вывернутая шея, невозможное положение, в котором покоилась его голова, ясно давали понять, что черепно-спинальный узел был разорван.

Итак, все было кончено. Что касается Форреста, то он ничего не чувствовал: ни триумфа, ни опасений по поводу того, что кто-то может лишить его жизни, ни самоанализа по поводу того, мог ли быть лучший способ. Он уже не был уверен, хотел ли он, чтобы Форрест сорвался с обрыва, когда отпустил его, или он просто пытался получить преимущество.

В любом случае, ему было все равно. Это было сделано, вот и все, и он был жив, и Джули была жива. Он устало вытер руки о штаны.

В двадцати ярдах от Форреста белая панама с красной лентой по спирали плавно опустилась на дно каньона.

Глава двадцать пятая

“Очаровательно”, - высказал мнение Руперт Армстронг Лемуан. “Невероятная история, просто завораживающая”. Он покачал головой, глядя на мягко потрескивающие поленья в камине. Сбоку от кирпичного камина, за окнами уютного бара факультетского клуба, несколько капель серого снега раннего января, вероятно, последнего за зиму, уныло кружились над мутным озером Вашингтон.

“Но с какой стати, ” продолжил он после задумчивого глотка белого вина, “ этому Форресту Фримену хотеть тебя убить?”

“Очевидно, это то, чего никто никогда не узнает наверняка”, - сказал Гидеон. “Я предполагаю, что он услышал о моем предложении в 40 000 долларов и подумал, что это по-настоящему; что я действительно охотился за этой статуэткой. Я полагаю, он думал, что я был извращенцем. Нравится он”.

“Мм, да, я понимаю. В этом есть смысл ”.

Насколько это возможно, подумал Гидеон. Но что, по мнению Форреста, могло послужить его мотивацией? В конце концов, у Гидеона не было соответствующих вставок или головы, так почему же он был так готов выложить 40 000 долларов за тело из песчаника, которое само по себе не представляло собой ничего особенного? Но, возможно, Форрест не беспокоился о мотивации. С его точки зрения, фактом было то, что Гидеон делал это, какова бы ни была причина, и этого было достаточно.

“Нет”, - сказала Джули, отрываясь от созерцания огня, - “Я не могу представить, чтобы кто-то видел в тебе мошенника. Ты слишком прямолинейна. Я думаю, то дело с Хассаном заставило Форреста понять, что вы вышли на него или вот-вот выйдете.”

“Да, это тоже имеет смысл”, - сказал приятный Руперт.

“В любом случае, - сказала Джули, - тебе, очевидно, пришлось уйти. К сожалению, поскольку я был с вами в то время, мне тоже пришлось уйти ”.

“Ну, теперь подожди, Гидеон”, - сказал Руперт. “Той ночью ты был переодет. Никто не знал твоего имени. Как он узнал, что это был ты?”

Гидеон рассмеялся. “Да ладно, таинственный американец по имени Джон Смит? С приклеенной бородой? В компании Фила Бояджяна? Подобную историю, с добавлением еще нескольких деталей от Джалала или кого-то из других, было бы не так уж сложно раскрыть ”.

“Ну, в любом случае, - сказал Руперт, - в конце концов, все получилось, и это главное”.

Так оно и было, во многом благодаря сержанту Габре. План с Хассаном был выполнен идеально, даже без присутствия Гидеона (Габра запретила это после того, как они с Джули вернулись во втором фургоне Horizon и рассказали ему о событиях в Западной долине). К следующему утру у Габры были все части: тело, голова и коробка с инкрустациями, последние две благодаря Кермиту Файфферу, который признался, что был сообщником Форреста по контрабанде на протяжении многих лет, но выразил сомнительный шок, услышав, что смерть Хэддона не была случайной. После долгого сеанса с Габрой и ночи в луксорской тюрьме Кермит обрадовался возможности предъявить предметы, рассказать все и поклясться, что нога его больше никогда не ступит в Египет, и все это в обмен на обещание иммунитета от судебного преследования.

Форрест, как подтвердила Габра, был проводником для эль-Хамидов в течение многих лет. Он предлагал им немного больше, чем они могли получить где-либо еще в Луксоре, а затем контрабандой вывозил это из страны в своих ящиках с оборудованием, чтобы продать в десять или двадцать раз дороже, чем он заплатил. По словам Кермита, четырьмя годами ранее, когда он был оператором в документальном фильме Форреста PBS, они обратились к режиссеру с телом песчаника, недавно извлеченным из WV-29, и спросили, какова была для них абсурдно высокая цена. Форрест сказал "нет".

Ах, объяснили они, но эта конкретная статуэтка была из недавно раскопанной части той же мастерской древнего скульптора, что и некая голова Амарны, которая сейчас лежит забытая в ящике в доме Горизонта, была доставлена семьюдесятью годами ранее - сам ныне престарелый Атеф эль-Хамид участвовал в раскопках Ламберта в качестве мальчика-чернорабочего, - и у них были веские основания полагать, что эти две части одной скульптуры. Более того, в деревне эль-Тилль, недалеко от разрушенного Ахетатона, жила еще одна ветвь семьи, с которой они периодически поддерживали контакт. Информация из этого отдела давным-давно привела их к выводу, что инкрустации, которые были сделаны для этой головы из Амарны, находились в музее Тель-эль-Амарны, непризнанные и незарегистрированные, поскольку были давным-давно извлечены из мастерской древнего кузнеца в Ахетатоне.

Конечно, сказали они, такой находчивый человек, как Форрест, вооруженный этими знаниями, мог бы наложить свои руки на головку и инкрустации. В дополнение к телу, которое они предлагали ему продать, у него получился бы предмет искусства фантастической ценности, вот почему они запросили такую, по общему признанию, экстравагантную цену.

Шестьсот американских долларов.

Форрест был настроен скептически. У них уже было тело, не так ли? Если они были так уверены насчет инкрустаций и головы, почему они сами их не украли? Почему они не украли их много лет назад? Они ответили уязвленной гордостью. Взять что-то из музея было бы кражей, а эль-Хамиды не были ворами. Однако извлечение предмета из земли было совершенно другим делом. Кто мог заявить перед Богом или законом, что владеет тем, что пролежало под пустыней десять тысяч лет? Но украсть из музея? Никогда.

Форрест, который также предпочитал не запятнать себя или своих сотрудников воровством, если мог заплатить кому-то другому за риск, заставил их пересмотреть свои убеждения. Он заплатил бы 800 долларов, если бы они достали ему не только тело, но и голову.

Никогда, сказали эль-Хамиды, даже за 1000 долларов.

Но когда он добрался до 1200 долларов - почти в четыре раза больше средней годовой зарплаты - один из членов семьи, Абдул Насрел-Хамид, дал понять, что его собственная этика, возможно, не такая жесткая, как у других, и что он мало любит Horizon House. Более того, проработав там некоторое время, он знал, что к чему.

Соглашение было достигнуто, но когда прошло две недели, а больше ничего не было слышно, Форрест снова вышел на контакт. Ему сказали, что Абдул необъяснимым образом исчез, так и не появившись после своей вылазки в Horizon House. Форрест предположил, что они просто нашли лучшего покупателя, и принял ситуацию, пожав плечами. Такова была игра, в которую играли. Вопрос был снят.

Четыре года спустя, когда Форрест и Кермит вернулись в Horizon House для восстановления истории, его снова подняли. Когда Арло, Джерри и Ти Джей пришли на ночную вечеринку с пиццей, устроенную съемочной группой, с рассказом об останках тела в хранилище, зажегся свет. Форрест пошел проверить сам и нашел голову. За семь часов до того, как Габра и Салех должны были прибыть, они с Кермитом нарисовали цифры на костях, закопали настоящую F4360 и поместили голову в самое логичное место: в ее собственный ящик. К настоящему времени, зная больше о несуществующей системе безопасности Horizon меры предосторожности, они были более спокойны, когда собирались вернуть его позже. Все, что Форресту нужно было сделать сейчас, это возобновить посещение музея эль-Амарны, чтобы посмотреть инкрустации, купить тело у Али Хассана, который получил его от эль-Хамидов, и снять голову по своему усмотрению. Он получит достаточно денег от возможной продажи статуэтки, чтобы финансировать любые фильмы, которые он хотел бы снимать до конца своей жизни; больше никаких историй восстановления или Радости весенних луковиц. Кермит должен был получить двадцать процентов прибыли. И они справились бы со всем этим, не оставив после себя ни единой зацепки или даже единого затянувшегося вопроса.

За исключением того, как им вскоре предстояло выяснить, что Хэддон видел голову.

“Знаешь, Гидеон, ” сказала Джули, “ теперь, когда я думаю об этом, есть одна часть, которую я никогда не понимала прямо”.

Гидеон улыбнулся. “Только один? Поздравляю.”

“Амарна и Луксор находятся далеко друг от друга...”

“Двести миль”.

“Так что же делали голова и тело в мастерской скульптора недалеко от Луксора - должно быть, в Фивах, - в то время как инкрустации выполнялись в другой студии далеко в Ахетатоне?”

“Хороший вопрос”, - сказал Гидеон. “Я думаю, именно это так долго удерживало меня от того, чтобы собрать все это воедино. Но вы должны помнить, это было как раз в то время, когда переносили столицу. Что, вероятно, произошло, так это то, что каменная кладка была заказана, когда они все еще были в Фивах, а затем отделочные работы были выполнены в Амарне, после переезда. Или, может быть, кузнецу по металлу дали работу в Фивах и перевели в Ахетатон, прежде чем он закончил ее.”

Дата, высеченная на статуе - 1350 год до н.э. по современным меркам, - подтверждает это, являясь примерно временем переноса столицы. Теперь стало известно, что сама статуя принадлежала знатной женщине при дворе Эхнатона по имени Семет.

“Что ж, все обернулось к лучшему”, - сказал Руперт, по понятным причинам стремясь убедить в этом Гидеона, у которого все еще были синяки, полученные в Западной долине. “Густафсоны, ” добавил он, мурлыкая, “ очень довольны”.

Густафсоны были не единственными. Фотография сержанта Габры появилась в газетах от Новосибирска до Новой Шотландии, и он получил благодарность от президента Египта за возвращение бесценной части наследия своей страны. И, как Габра с восторгом рассказала Гидеону, ему удалось сделать это, не арестовав ни одного американца!

Отреставрированная статуэтка Семета, сияющая восстановленным золотом, займет почетное место в Каирском музее. Однако сначала, в благодарность за роль, сыгранную Фондом Horizon, был запланирован краткий тур по Соединенным Штатам. По просьбе Бруно, первой остановкой будет Музей Берка в кампусе его альма-матер, Вашингтонского университета.

Чтобы отпраздновать этот переворот, Руперт организовал сегодняшний обед для официальных лиц университета, фонда "Горизонт" и посольства Египта. И Джули с Гидеоном. Бруно должен был произнести речь после обеда.

“И кстати о дьяволе”, - сказал Руперт, - “вот он сейчас”.

Бруно и несколько других гостей, только что вернувшихся с приема в музее, столпились у бара. Бруно, заметив их, улыбаясь, подошел к их столику с мартини в руке.

“Ах, как раз те люди, которых я хотел увидеть”.

Как оказалось, новости были на нескольких фронтах. Во-первых, количество подарков и пожертвований в фонд выросло почти на двадцать процентов, что, без сомнения, связано с недавней рекламой. И требование восстановить историю, завершив ее редактирование, превзошло все их надежды, что предвещало хорошее будущее.

Во-вторых, Ти Джей, которого все ожидали принять на пост директора Horizon House, когда это было предложено, поразил их, отказавшись от него.

“Не могу сказать, что я действительно удивлен”, - сказал Гидеон. “Она археолог, а не администратор”.

“Она выразилась по-другому: ‘Я бы предпочел стоять на коленях в грязи, чем по уши в дерьме”. “

С другой стороны, Бруно сказал им, что Арло, который, как ожидалось, отказался бы от директорства, если бы ему предложили, также поразил их - приняв.

“Знаешь, ” сказал Гидеон, подумав об этом, “ это просто может сработать”.

“Я думаю, Арло отлично подойдет”, - сказала Джули. “Все, что ему нужно, это шанс расправить крылья”.

“Я просто надеюсь, что у него есть крылья”, - сказал Бруно.

И в-третьих, продолжил он, в-третьих, некоторые действительно захватывающие новости. В конце весны он должен был отвезти другую съемочную группу в Гизу, Саккару и Медум. Воодушевленный успехом восстановления истории, он создавал собственный документальный фильм, который, как он надеялся, станет прочным вкладом в египтологию: первое полностью научное и непредвзятое исследование силы пирамид. Знали ли они, кстати, что новые исследования показали, что сон в пирамиде может продлить человеческую жизнь на пятнадцать процентов, а также предотвратить облысение по мужскому типу? Что хранение сливочного масла в пирамидальном контейнере может сохранять его свежим бесконечно?

“Я не думаю,” сказал он, подкатывая свое кресло немного ближе к креслу Гидеона, “ что, эм, тебе было бы интересно присоединиться к повествованию? Еще одно захватывающее путешествие без лишних затрат в Страну фараонов?”

Гидеон рассмеялся и махнул бармену, чтобы тот заказал еще по одной.

“Поговори со мной после того, как я оправлюсь от последнего”, - сказал он.

Проклятия!

Аарон Элкинс

Глава 1

Я не могу этого понять”, - сказала Джули, поднимая со стула сбоку от стола потрепанную стопку курсовых и дипломных работ. “В основе своей ты аккуратный человек. Ты не бросаешь свои носки на пол. Ты не оставляешь свое нижнее белье висеть на стульях. Ты убираешь свои собственные..."

"Осторожнее”, - сказал Гидеон. “Это ударяет мне в голову".

Джули безуспешно оглядывалась в поисках места, куда можно было бы сложить кучу. Гидеон указал на задний левый угол своего стола, уже на три дюйма заваленный бумагами. “Прижми его к стене, чтобы он не соскользнул".

Она послушалась, начала садиться и поморщилась. Из-под себя она извлекла металлическую табличку с именем: “Гидеон П. Оливер, профессор физической антропологии”, - гласила пластиковая вставка. Она положила его поверх бумаг.

"Так почему же, - продолжила она, - вы живете в офисе, который выглядит вот так?” Ее жест охватил все загроможденное пространство: письменный стол, серый металлический картотечный шкаф, два стоячих книжных шкафа, настенные полки над письменным столом, которые он повесил сам, бросив вызов университетской политике. Все это было завалено бумагой и книгами. Многие книги были открыты, лежали в беспорядке корешками вверх и ощетинились маркерами из разорванной бумаги.

"Это педагогический прием. Студентам становится не по себе’ если кабинеты профессоров выглядят не так, как в кино ".

"Нет, - сказала Джули, - я думаю, что это настоящий ты. Чудовище под поверхностью."

"Грр”, - сказал Гидеон и наклонился со своего стула, чтобы притянуть ее лицо к себе и нежно поцеловать в губы. Какое-то мгновение он держал глаза открытыми, глядя на гладкое, милое лицо. Затем он закрыл свои глаза и поцеловал ее еще немного, двигая губами, чтобы потереться носом о бархат ее щек, затем о линию подбородка, а затем о шею.

"Гидеон”, - сказала она, отступая на несколько дюймов, - “дверь открыта. Что, если бы кто-нибудь из твоих студентов зашел мимо?"

"Ты серьезно? В воскресенье во время зимних каникул? Ни одного ученика на мили вокруг. Учителей тоже нет. Только я, пытаюсь привести в порядок эту чертову монографию ”. Мысль об этом эффективно разрушила чары. Он вздохнул, откинулся на спинку стула и швырнул на стол самую верхнюю пачку бумаг.

"А ты кто?"

"Приводишь это в форму? Я не знаю. Я сбился с ритма или что-то в этом роде. Все это кажется устаревшим. Или я кажусь черствым.” Он поднял верхнюю простыню. “Переоценка гоминид среднего плейстоцена”, - прочитал он вслух. “Пересмотр таксономии на основе недавних свидетельств Второго межледниковья из Восточной Европы". Он поморщился. “Как ты думаешь, это захватывает тебя?"

"Э-э..."

"Я тоже, и название - лучшая часть".

Они оба рассмеялись, и Джули сжала его руку. “Да ладно, это же твой день рождения. Я приглашаю тебя куда-нибудь пообедать ".

"Я думал, тебе нужно работать".

"Олимпийский национальный парк может обойтись без меня несколько часов. Почему бы нам не поехать в Сиэтл? Мы могли бы быть там к часу ".

"Я так не думаю, Джули. Мы бы вернулись поздно. Я бы действительно хотел закончить эту статью и выбросить ее из головы. Тогда я смогу заняться чем-нибудь другим в течение следующих трех недель ".

"Например, что?"

"О, я не знаю. Постройте несколько книжных шкафов для кабинета ... может быть, уберите все эти еловые шишки на заднем дворе ... приведите в порядок гараж ... "

"О, бедный малыш, ты действительно в отчаянии, не так ли? Ладно, мы просто поедем куда-нибудь здесь, в Порт-Анджелесе. Как насчет стейка в "Бушвакере"?"

Он пожал плечами и заставил себя подняться на ноги. “Хорошо, конечно".

"Что случилось, Гидеон? Это просто блюз в честь сорок первого дня рождения?"

Да, он предполагал, что так оно и было. Это и туманный серый дождь, который непрерывно лил в течение девяти унылых дней и, казалось, не прекратится до лета. Он был убежденным любителем дождя и тумана, но к унылым, темным зимам западного Вашингтона требовалось некоторое привыкание.

И еще был тот факт, что с момента его последних раскопок прошло полтора года. Полтора года без возобновления процесса практической антропологии, полтора года, проведенных в классе и офисе. И никакой перспективы полевой работы в поле зрения. Он чувствовал, объяснил он Джули, как будто его карьера остановилась.

"Позволь мне напомнить тебе, ” сказала она решительно, “ что за эти полтора года ты перешел сюда, в новую школу, ты получил звание профессора, ты укрепил свою грозную репутацию "Детектива-скелета Америки"..."

"Теперь будь осторожен, не испытывай свою удачу".

"- и вы опубликовали три статьи".

"Четыре. Я знаю, Джули, это все правда. Думаю, мне нужно заняться настоящей работой, а не просто бумажной волокитой. И я не имею в виду идентификацию расчлененных скелетов для ФБР ".

"Ну, а ты не мог бы связаться с кем-нибудь из своих друзей-археологов? Разве они не были бы рады видеть тебя на раскопках?"

"Если бы здесь было задействовано несколько человеческих костей, конечно. И если бы какой-нибудь другой физический антрополог уже не был частью команды.” Он пожал плечами. “Я думаю, это то, что я сделаю”. И тогда он ждал месяцы, может быть, годы, прежде чем что-нибудь произошло. Несмотря на популярные сообщения, останки человеческих скелетов не часто обнаруживались на раскопках.

"Прекрасно. Хорошо. Тебя еще что-нибудь беспокоит?"

"Джули, ты знаешь, сколько лет Руперту Армстронгу Лемуану?"

"Ах, теперь мы подходим к этому. Кто такой Руперт Армстронг Лемуан?"

"Декан факультета. Ему тридцать девять лет. На два года моложе меня."

"Гидеон, ты бы хотел быть деканом факультета?"

"Конечно, нет. Дело не в этом."

"Хотели бы вы быть мягким, и белым, и самодовольным, как Руперт Армстронг Лемуан?” Она толкнула его обратно в кресло, упала к нему на колени и обвила руками его шею.

Гидеон с радостью подчинился. Женат два года, и все еще его кожу покалывало, когда она прикасалась к нему. “Откуда ты знаешь, что он мягкий, белый и самодовольный?"

"Да ладно, с таким именем, как Руперт Армстронг Лемуан?” Она расстегнула две верхние пуговицы его рубашки и просунула руку внутрь. “У Руперта Армстронга Лемуана пушистая, теплая грудь?” Она поцеловала его в переносицу, расплющенную, когда он боксировал в колледже. “У него есть мужественный и привлекательный шнобель? У него квадратная, сексуальная челюсть прямо из комиксов о Супермене?” Это тоже был поцелуй, и она посмотрела ему в глаза с расстояния трех дюймов, ее глаза слегка скосились. “Как у меня дела? Это тебя подбадривает?” Ее рука все еще была на его груди, пальцы двигались медленными кругами.

Положив руки ей на бедра, он переместил ее, более уверенно усадив к себе на колени, а затем погладил ее бедро через саржу брюк Службы национальных парков. Действительно ли он сидел там, вялый и подавленный, всего несколько минут назад? “Я не знаю, правильно ли это сказать, подбадривать меня, - сказал он, - но это что-то делает. Почему бы нам не забыть об обеде и не заскочить к нам домой на час или два?"

"Скажите мне, ” настаивала она, - Руперт Армстронг Лемуан - автор самой известной книги по сравнительной ранней филогении гоминидов?"

"Единственная книга по сравнительной ранней филогении гоминидов".

"Не придирайся. Итак, ” сказала она и снова поцеловала его в нос, на этот раз в кончик, - я только что получила довольно выгодное предложение о том, как скоротать следующие два часа, или нет?

"Еще бы. А потом давайте подумаем о том, чтобы съездить куда-нибудь на несколько дней, где не идет дождь ".

Телефон зазвонил, когда он начал подниматься, все еще держа ее на руках, и они оба опустились обратно в кресло. “Это, ” уверенно сказал Гидеон, “ будет очень короткий звонок. Ты отвечаешь на это. Скажи им, что я направляюсь на чрезвычайно важную консультацию ".

"Это так ваша секретарша отвечает на телефонные звонки? С твоих колен?"

"Было бы неплохо, если бы у меня была секретарша".

Она подняла трубку. “Доктор Офис Оливера...” Она откинула голову назад и рассмеялась. Ее волосы коснулись его виска, и он нацелился поцеловать его, но промахнулся. “Ну, привет!” - сказала она. “Да, это он, прямо здесь".

"Большое спасибо”, - проворчал Гидеон.

Джули продолжала слушать по телефону. “Ты шутишь!” сказала она, поворачивая голову, чтобы посмотреть на Гидеона. “Он в это не поверит".

Она протянула ему телефон со странной усмешкой. “Ты в это не поверишь".

"Привет, Гидеон?"

Тонкий голос старика тут же вызвал улыбку. Абрахам Ирвинг Голдштейн, его бывший профессор и постоянный наставник. Аврам Ицхак Гольдштейн из Минска, который начал свою карьеру в Америке семнадцатилетним подростком, торгующим ленточками с тележки в Бруклине, а закончил ее выдающимся ученым. Эйб Голдштейн, давний друг.

"Эйб, привет! Откуда ты звонишь?"

"Откуда я должен звонить? Юкатан. Слушай, как ты смотришь на то, чтобы приехать сюда, в Тлалок, на несколько недель и помочь мне с раскопками? Джули тоже, если у нее будет немного свободного времени ".

Гидеон прикрыл трубку рукой и посмотрел на Джули. “Я в это не верю".

Эйб, как член совета директоров Фонда антропологических исследований "Горизонт", был на спонсируемых "Горизонтом" раскопках примерно в шестидесяти милях от Мериды, недалеко от побережья Мексиканского залива. Тлалок, небольшой церемониальный центр майя, был обнаружен всего десять лет назад, а работы начались в 1980 году. Но когда в 1982 году из-за скандала это место приобрело дурную славу, Национальный институт антропологии и истории мексиканского правительства прекратил раскопки. “На все времена, ” заявили они несколько театрально, “ похоронить память об этом позорном часе. Гидеон был там в то время, как раз заканчивал работу по сбору человеческих костей, которые водолазы извлекли из сенота - жертвенного колодца - в нескольких сотнях футов от зданий, и он был так же шокирован и возмущен тем, что произошло, как и все остальные.

После этого сайт оставался заблокированным более пяти лет, пока Horizon и Институт занимались взаимными обвинениями и переговорами. В конце концов, Horizon внесла солидную компенсацию, и угроза судебного иска тихо отошла на второй план. Затем, шесть месяцев назад, правительство еще больше смягчилось, позволив Horizon снова начать работу, “при условии строгой проверки со стороны Института”. Одним из четких положений было то, что доктор Абрахам Гольдштейн (который не принимал участия в первоначальных раскопках) лично руководил запуском, предоставив свою безупречную репутацию и опыт операции, которая была печально провалена в первый раз.

Гидеон не сомневался, что это было тонко спланировано “отставным” семидесятивосьмилетним профессором, который в начале декабря уехал из Секвима на Юкатан, чтобы начать закладку фундамента перед раскопками. Гидеона с собой не пригласили; выемка грунта в сеноте была закончена, и дальнейших захоронений не ожидалось.

"Что случилось, Эйб?” - Спросил Гидеон. “Только не говори мне, что ты все-таки нашел какие-то скелеты?"

"Это верно. Ты помнишь здание, которое они называли Домом священника?"

"К юго-востоку от храма, весь утопающий в виноградных лозах? Тот, над которым мы еще не работали?"

"Это тот самый. Только сейчас мы очистили несколько лоз и, угадайте что, в паре футов от входа лежит тело. Я заставил их оставить это в покое, чтобы дождаться тебя. Ты можешь прийти?"

"На что похожа погода?” Не то чтобы это имело какое-то значение. Он уже мог чувствовать возбуждение от раскопок, нарастающее в его груди. Но он чувствовал, что должен показать хотя бы видимость того, что обдумывает это.

"Как будто это всегда здесь. Горячий. Солнечно. Влажный. Именно так, как тебе не нравится, но копать - одно удовольствие ".

Гидеон уставился в окно на дождь, стекающий по листьям промокших зарослей рододендронов, которые росли позади здания естественных и гуманитарийных наук. “Когда это я говорил, что мне не нравится жара и солнце?” - мечтательно спросил он.

Эйб рассмеялся. “Парень, у тебя короткая память. Так ты можешь прийти или ты не можешь прийти?"

"Я могу кончить”. С включенными колокольчиками он мог прийти. Он сжал ногу Джули и улыбнулся ей. У нее было накоплено много времени для отпуска. Она тоже могла бы прийти.

"Ах, замечательно!” Сказал Эйб. Его удовольствие согрело Гидеона. “Это прекрасно!"

"На что похожа команда?"

"Команда…Я тебе не сказал?"

"Скажи мне что?” Осторожно спросил Гидеон.

"Не будь таким подозрительным. Они все любители, вот и все. Твои старые друзья".

"Я думал, на этот раз правительство настаивало на профессионалах".

"Когда мы переходим к техническим вопросам, да. Но первые пару недель это просто уборка и предварительные приготовления, поэтому мы дали тем, кто был здесь в 1982 году, шанс прийти снова, если они захотят. На нас. Из первоначальных девяти вернулись пятеро, включая вашего бывшего ученика Харви Файффера. Мы думали, что в долгу перед ними, учитывая, какие тсури были у них раньше ".

Цурис, конечно, был проблемой. Знания Гидеона на идише значительно выросли за последние десять лет, поскольку Абрахам Ирвинг Голдштейн не отказался от акцента, не говоря уже о словарном запасе, тех дней, когда он торговал тележками. Иногда непроницаемое, часто едва заметное, оно никогда полностью не исчезало. Было ли это проявлением идентичности, причудливой эксцентричностью (одной из многих) или простым, честным акцентом, никто не знал наверняка, даже Гидеон. Может быть, даже не Эйб. Если у кого-нибудь хватило смелости спросить, как получилось, что всемирно известный ученый, мастер семи языков, иногда говорил с акцентом ирландской розы Эйби, ответ Эйба был неизменным. Его глаза округлялись, лоб покрывался миллионом похожих на пергамент морщин. “Акцент?” он бы эхом отозвался, пораженный. “Какого рода акцент?"

"И что?” - сказал он. “Когда ты будешь здесь? Завтра?"

"Завтра?" Гидеон рассмеялся. “Мы должны привести в порядок наши вещи, получить туристические карточки ..."

"Ты не можешь сделать это сегодня днем?"

"Этот день уже занят”. Гидеон погладил Джули по пояснице и улыбнулся ей. Тот факт, что он отчаянно хотел отправиться на раскопки, вряд ли означал, что он полностью потерял чувство меры. “Кроме того, ” твердо добавил он, - есть монография, которую я хочу закончить. Мы будем там в конце недели. Пятница. Как это?"

Небольшое колебание. “Пятница? Ты не мог сделать это немного раньше?"

"Например, когда?"

"Например, завтра?"

"К чему такая спешка, Эйб? Кости все еще будут там в пятницу ".

"Дело не только в костях. Что-то меня здесь беспокоит. Мне нужно твое мнение ".

"Что ж..."

"Кроме того, ” сказал Эйб нараспев, вкрадчиво, что означало, что решающий момент близок, “ мы обнаружили кое-какие новые письменные материалы майя. Гаррисон из Тулейна примчался сюда, чтобы поработать над переводом, и она почти закончила. Я попросил ее отложить презентацию, чтобы вы могли присутствовать на ней, но она должна вернуться послезавтра. Мне не нужно говорить вам, что это историческое событие, но, конечно, если вы не можете этого сделать, у вас ничего не получится ".

Гидеон молчал.

"Конечно, это всего лишь несколько листьев после завоевания, ” настаивал Эйб, “ но все же, что-то подобное случается не каждый день".

Или каждый год, или каждое десятилетие. Ну, Гидеон всегда мог взять монографию с собой. “Хорошо, ” сказал он, “ я убежден. Мы будем там завтра".

"Хорошо. Замечательно. Есть средства, чтобы оплатить ваш проезд - и Джули тоже, если она согласится немного поработать, - и мы разместим вас в отеле. Блюда тоже. Зарплата, которую я не могу придумать. Мне не платят, почему ты должен?"

"Без проблем”. Гидеон был более чем удовлетворен. Он заплатил бы за них сам, если бы пришлось. “Эйб, скажи мне, что тебя там беспокоит?"

"Послушай, Гидеон, этот звонок дорого стоит. Когда ты доберешься сюда, я объясню. Дай мне знать, во сколько ты будешь здесь, и кто-нибудь встретит тебя в аэропорту Мериды ".

"Хорошо, Эйб, спасибо. Тогда увидимся завтра. Если мы сможем достать самолет."

Когда он повесил трубку, Джули слегка обвила руками его шею, положив предплечья ему на плечи. “Мы направляемся на Юкатан?"

"Ага. Как насчет этого?"

"Это замечательно. Я всегда хотел это увидеть. Но чему ты так радуешься? Я думал, ты ненавидишь тропики."

"Откуда люди берут эти идеи? Раскопки есть раскопки. И январь там, внизу, будет не таким уж плохим ”. Он притянул ее голову к себе, чтобы поцеловать. “В любом случае, Юкатан - это нечто другое. Это уникально, вот увидишь. Джунгли, руины ... Как только ты уезжаешь из Мериды, возникает грубое, примитивное элементарное чувство изоляции, а...

"Ты знал, ” сказала она, которую никогда не трогала лирическая проза, “ что у тебя засох крем для бритья за ухом?"

Глава 2

Полет продолжался пять часов, высоко в чистом голубом небе над слоем волнистых белых облаков.

"Это все равно что смотреть сверху вниз на огромную миску пшеничной каши”, - заметила Джули в одной из своих слабых попыток завязать разговор.

"Мм”, - сказал Гидеон. Он работал с перерывами и непродуктивно над “Переоценкой гоминид среднего плейстоцена”, в то время как Джули с таким же отсутствием результата трудилась над своим квартальным отчетом. Теперь они оба потянулись и зевнули одновременно.

Джули закрыла свою папку и нанесла еще один удар.

"Означает ли Тлалок что-нибудь, или это просто имя?"

Гидеон охотно отказался от монографии и засунул ее в карман на спинке переднего сиденья. “Это науатльский термин, обозначающий бога дождя; того, кого майя называли Чак".

"Науатль?"

"Уто-ацтекский язык, тесно связанный с пипильским".

"О, Пипил”, - сказала Джули. “Спасибо, что прояснили это. Скажи мне, если это место майя, почему у него нет названия майя?"

"Потому что, как должен знать любой, кто изучал антропологию ..."

"Я был всего лишь младшим антропологом. Боюсь, у меня так и не нашлось времени на пипиль и науатль."

"Ну, в десятом веке тольтеки, которые были уто-ацтеками, пришли на Юкатан из центральной Мексики и завоевали майя - или были ими ассимилированы, в зависимости от того, смотрите вы кратко или в перспективе. В любом случае, большинство знаменитых руин майя на Юкатане принадлежат скорее тольтекам, чем майя. Например, Чичен-Ица."

"Значит, ты хочешь сказать, что Тлалок на самом деле не является стоянкой майя?"

"Нет, это действительно майя, но с наложением тольтеков. О, то, как вы могли бы сказать, что Страсбург на самом деле немецкий город, но с французским налетом ".

"Я не уверен, насколько французы оценили бы это".

"Я не уверен, насколько майя это ценили".

Тележка с обедом, с трудом продвигавшаяся по проходу, наконец достигла 24-го ряда. Перед ними были поставлены аккуратные маленькие пластиковые подносики с откидными пластиковыми крышками: салат из салями, сыра, красного перца и фасоли; булочка; двухдюймовый кубик шоколадного торта; дюжина красных виноградин в гофрированном бумажном стаканчике.

Коренастый мужчина на сиденье у прохода рядом с ними смотрел сквозь прозрачную крышку своей порции холодным и горьким взглядом. “Иисус Христос, ” пробормотал он обвиняюще, “ ты можешь в это поверить?"

Но Гидеону это казалось прекрасным; в самый раз для двух часов дня, на высоте тридцати пяти тысяч футов над Мексиканским заливом. Джули тоже так подумала, и они с энтузиазмом расправились с пирогом (их сосед съел торт, а остальное оставил) и попросили кофе у дежурного.

"А теперь, ” твердо сказала Джули, - как насчет того, чтобы посвятить меня во все грязные подробности знаменитого скандала, из-за которого закрыли Тлалок в 1982 году?"

Гидеон неловко поерзал на узком сиденье. “Как много ты знаешь об этом?” - неохотно спросил он.

"Ну, я помню, что читал об этом в Time. Кто-то украл кодекс майя, верно?"

"Вот, пожалуй, и все”. Он сорвал бумажную печать с контейнера с разрыхлителем и вылил его в свой кофе. “Режиссер, на самом деле. Говард Беннетт."

После десяти секунд, в течение которых не было ничего, кроме гула двигателей, Джули раздраженно подняла бровь. “И это все, что ты собираешься мне сказать?"

"Это все, что есть".

"Но ты был там. Мне нужны важные детали. Каким был Говард Беннетт? Он действительно был твоим другом? Была ли в этом замешана женщина? Ты когда-нибудь подозревал ...” Она остановилась и нахмурилась, глядя на него. “На самом деле, почему ты не рассказал мне все это давным-давно?"

Он пожал плечами. “Это казалось неуместным. Это случилось до того, как мы встретились."

"Ты, - сказала она, - самый неразговорчивый человек, которого я знаю. Ты никогда не сплетничаешь. Это отвратительно. Я собираюсь работать над этим раскопом сейчас, так что это уместно ”. Она выжидающе откинулась назад, обхватив чашку обеими руками, и повернулась боком, чтобы посмотреть на него. “Теперь расскажи мне все об этом. Начни с самого начала".

Гидеон тоже откинулся назад, глядя вниз на облачную завесу, и позволил своим мыслям вернуться назад. О событиях в Тлалоке было больно думать как в профессиональном, так и в личном плане. Он был, хотя вряд ли сказал бы это вслух, самоотверженным антропологом, преданным своей области и усиленно защищающим ее стандарты и репутацию, которые, вообще говоря, были отрадно высокими.

Но Говард Беннетт нарушил эти стандарты почти невообразимым образом, и с тех пор Гидеон редко говорил об этом. Большинство людей, которых он знал, были бы удивлены, узнав, что он был на месте преступления. Тем не менее, Джули была права. Она имела право знать об этом больше. В любом случае, судя по решительному блеску в ее глазах, ему больше не сходило с рук держать это при себе.

Он начал с самого начала. “Знаешь, что мне вспоминается больше всего, когда я думаю об этом? Как было жарко".

Глава 3

Слово "Жарко” не подходит для описания того памятного дня. Это было похоже на паровую баню, только хуже, потому что не было никакой возможности встать и выйти. Температура была сто градусов, относительная влажность сто процентов, и дышать было все равно что через комок теплой, влажной ваты.

Кратковременный дождь закончился двадцать минут назад, один из тех горячих хлещущих потоков, которые обрушивались на полог джунглей подобно водопаду, а затем прекратились, как будто кто-то перекрыл кран. Полдюйма воды, покрывавшей древнюю церемониальную площадь майя в Тлалоке, уже исчезло, просочившись сквозь пористую почву Юкатана в огромные естественные известняковые пещеры внизу. В тот момент, когда дождь прекратился, снова появилось солнце, окутав мир паром. Густая зеленая листва, которая давила на площадь со всех сторон, тысячелетние камни разрушающихся храмов, сарай археологов с соломенной крышей - все шипело и дымилось после дождя.

Гидеон сидел на веранде сарая, за шатким рабочим столом, номинально под защитой карниза, но теперь в основном на солнце. Как и все остальное, он если не шипел, то по крайней мере дымился. Она сочилась из его пропотевшей рабочей одежды цвета хаки, из его скрученной, испачканной соломенной шляпы, из самых его пор. Он сделал еще один глоток из поцарапанной бутылки теплой грейпфрутовой содовой, поморщился, вытер вспотевший лоб не менее влажным предплечьем и задумчиво и мимолетно представил Йосемити в снегу и прохладное и ветреное побережье Мендосино. Затем он вздохнул и вернул свое внимание к коричневому, шарообразному предмету, также исходящему паром, на рабочем столе перед ним. Это была последняя находка, поднятая водолазами из мутно-зеленых глубин жертвенного сенота: человеческий череп, четвертый на данный момент.

Он медленно повертел его в руках. Как и большинство жертвоприношений майя, оно было молодым. Ни один из швов даже не начал затягиваться, что означало, что он не дожил до двадцати лет. И не из подросткового возраста, подумал он, проводя пальцем по жевательной поверхности зубов. Один из третьих коренных зубов выпал после смерти, но другой недавно прорезался, такой же четко вылепленный, как модель дантиста, без какого-либо износа. Это сделало бы восемнадцать или девятнадцать разумным предположением о возрасте. И "угадай" было правильным словом. Прорезывание третьего коренного зуба было крайне переменчивым, но что еще оставалось делать? После первых двенадцати или пятнадцати лет череп почти ничего не говорит о возрасте до тридцати. Это оставляло много места для догадок.

"Ладно, Харви”, - сказал он пухлому, лысеющему двадцатипятилетнему парню с прилежными манерами, который внимательно сидел рядом с ним, - “что бы ты сказал о возрасте?"

Харви Файффер настороженно выпрямился. “Эм, от восемнадцати до двадцати?” он рискнул. “Левый третий коренной зуб..."

"Хорошо. А как насчет секса?"

"Эм, женщина?"

"Снова правильно. Откуда ты знаешь?"

"Ну и дела, много чего. Надглазничного гребня нет, а затылочный бугор практически отсутствует. А эти сосцевидные отростки - просто гладкие маленькие бугорки ".

Гидеон одобрительно кивнул. В некотором смысле Харви был одним из его лучших аспирантов. Он усердно работал и был увлечен антропологией. Он ухватился за возможность сопровождать Гидеона на Юкатан в качестве ассистента-исследователя.

"Что еще ты видишь, когда смотришь на это?” - Спросил Гидеон. "Кого ты видишь?"

"Эм, кого?” Харви прикусил уголок губы, вытер носовым платком пот из-под воротника и робко взял череп, осторожно придерживая его в ладонях в одобренной манере. Никаких пальцев в глазницах. “На самом деле есть много интересных вещей”, - сказал он, выигрывая время. “Она маленькая и определенно брахицефальная, хотя и не в такой степени, как кажется из-за деформации черепа”. Он бросил взгляд на Гидеона, чтобы убедиться, что он на правильном пути, и получил уклончивый кивок. Затем он легко провел своими короткими пальцами с обгрызенными ногтями по поверхности, как учил его Гидеон. “Верхний и нижний затылочные гребни слабо развиты, а височные линии..."

Вот в двух словах проблема Харви: чрезмерная концентрация на мелочах, неустанный фокус на деталях в ущерб шаблону и смыслу. Он поздно перешел на физическую антропологию, перейдя на младшем курсе после того, как услышал, как Гидеон читал общеуниверситетскую лекцию об эволюции руки приматов. До этого он специализировался на социологии, и Гидеон задавался вопросом, не были ли оба направления плохим выбором, поскольку Харви Файффер обладал точной и взыскательной душой хорошего бухгалтера.

Однажды, в необычно непринужденный момент за парой кружек пива, он сказал Гидеону: “Знаешь, что такого замечательного в physical anthro? Тут не о чем спорить; есть правильные ответы. В социологии, если вы скажете, что, например, семейные нормы определяют поведение младенца, первый парень, которого вы встретите на улице, скажет вам, что это неправильно; у его ребенка была собственная личность с той минуты, как он родился. Но если ты показываешь на бугорок на кости и объявляешь, что это передний запирательный бугорок, парень, это здорово - никто не говорит "пип ".

"... и носовые кости типично майянские”, - теперь тараторил Харви, - “и, похоже, в верхнем левом резце просверлено отверстие. О, и есть несколько червеобразных костей в области лямбдоидального шва, и ...

Гидеон подавил вздох. “Харви, держись. Отойди от этого на минутку ”. Харви послушно вскочил. “Нет”, - сказал Гидеон с улыбкой. “Я имел в виду отступить мысленно. Попробуйте взглянуть на череп в целом, как на часть человека. Что ты можешь сказать о ней?"

Харви скользнул обратно в свое плетеное кресло и грозно нахмурился. “Эм, насчет нее? Ну, я не уверен..."

"Как ты думаешь, она была хорошенькой девушкой?"

Харви неловко заерзал. Это был не его тип вопроса. Нет правильного ответа. “Трудно сказать. С точки зрения майя, я полагаю, она была."

Это был неплохой ответ. По сегодняшним стандартам она была бы далека от хорошенькой, но, несомненно, майя сочли бы ее красивой с ее изящным широким черепом и этими необычными, выпуклыми носовыми костями. Чтобы сделать ее еще красивее, ее лоб был искусственно приплюснут, когда она была младенцем, так что на макушке у нее образовался острый бугорок, который они находили таким привлекательным. И дырка, просверленная в ее зубе, определенно предназначалась для граненого нефритового шарика, который, вероятно, все еще находился на дне сенота. Без сомнения, ее уши были проколоты для подвесок, носовая перегородка - для затычки, левая ноздря - для драгоценного камня. Очень вероятно, что в детстве ее взгляд был постоянно прикован к долгим месяцам сосредоточения на маленьком шарике смолы, свисающем с веревочки, привязанной к ее волосам. Все для того, чтобы сделать ее желанной.

Он испустил долгий вздох. Поразительно, сколько способов можно изуродовать человеческую плоть и кости, если проявить немного изобретательности. Столько труда и боли, чтобы сделать ее желанной, а потом они убили ее, прежде чем ей исполнилось двадцать. И все, что Харви увидел, были бугорки и выпуклости.

"Хорошо”, - мягко сказал Гидеон, “давайте посмотрим, можем ли мы сейчас смотреть на нее как на человеческое существо, а не просто на набор скелетных критериев. Например..."

"Гидеон! Доктор Оливер! Эй, где ты?"

Он узнал хриплый голос Лео Роуза и снова вздохнул. Раскопки в Тлалоке были одними из тех, что проводились Фондом Horizon Foundation под наблюдением профессионалов, но в штате были любители, которым платили за привилегии, которые работали две недели или месяц и обычно оказывались одновременно и главным удовольствием, и главной болью раскопок. Удовольствие из-за бесхитростного, восторженного интереса, который они проявляли практически ко всему вообще; боль, потому что этот же интерес означал, что профессиональному персоналу редко удавалось поработать над чем-то десять минут подряд, не ответив на благонамеренный, но часто бессмысленный вопрос.

"Сюда, Лео. Мы за сараем."

Похожий на медведя и помятый, калифорнийский застройщик, занимающийся недвижимостью, неуклюже появился из-за угла густо заросшего дома священника. Или то, что они называли Домом священника. Антропологи на самом деле не знали, чем были эти здания, не больше, чем они знали, каким было любое древнее сооружение майя, или как майя называли свои великие города и церемониальные центры (если они действительно были церемониальными центрами), или даже как майя называли самих себя. Если подумать, было чертовски много такого, чего антропологи не знали и, вероятно, никогда не узнают.

Лео подпрыгивал от возбуждения. “Мы нашли фальшивую стену, ты можешь в это поверить? С чем-то вроде маленькой потайной комнаты за ней и этим фантастическим каменным сундуком в ней. Давайте, мы подумали, что вы захотите это увидеть. О, привет, Харви."

Гидеона не нужно было просить дважды. Он тут же вскочил и осторожно положил череп девушки на кольцо из мешков с фасолью, которое служило подушкой. Был ли кто-нибудь на раскопках, любитель или профессионал, кто не питал тайных надежд на закрытые комнаты за фальшивыми стенами? С тех пор как Говард Картер снес эту стену в 1922 году и вошел в нетронутую гробницу Тутанхамона, такого не было.

"Где? В храме?"

"Внизу. На лестничной клетке."

Расчистка заваленной щебнем лестничной клетки была основной текущей задачей раскопок в Тлалоке. С тех пор как раскопки открылись более двух лет назад, директор Говард Беннет постоянно работал над ними со сменяющимися бригадами, пробуривая пирамиду с плоской вершиной, на которой находился маленький храм Сов. Гидеон, в отпуске со своего преподавательского поста, приехал на Юкатан всего две недели назад - когда они начали поднимать кости из сенота, - но он уже давно узнал, что энтузиазм Говарда был сосредоточен на погребенном проходе. Говард поставил свою репутацию, какой бы она ни была, на то, что раскопает какую-нибудь великую находку, когда они наконец доберутся до дна. Зачем еще, хотел он знать, майя стали бы утруждать себя тем, чтобы завалить совершенно исправную лестничную клетку тоннами мусора, если не для того, чтобы спрятать что-то чрезвычайно важное?

Гидеон сомневался. Иногда на дне таких заваленных щебнем проходов находились сокровища; гораздо чаще там ничего не было. У майя была практика увеличивать свои пирамиды, используя старую в качестве сердцевины новой, возведенной на ее вершине. Пирамида Магов в Ушмале имела пять таких каменных “оболочек”, расположенных одна внутри другой, как слои луковицы. И когда майя строили таким образом, они обычно заделывали любые пустоты в первоначальной пирамиде; для надежности конструкции, чтобы ничего не прятать. Но фальшивая стена и запечатанная комната - это опять было что-то другое.

"Значит, вы достигли дна?” - Спросил Харви, когда они трусили через заросшую травой площадь к пирамиде.

Нет, объяснил Лео, тяжело дыша, они еще не нашли основание лестничного колодца, хотя уже спустились на двадцать четыре ступеньки. Нет, пустотелая стена была обнаружена на площадке, которая находилась всего в двенадцати ступенях вниз от пола храма, на уровне, который был открыт и не отмечался в течение года. Кто-то заметил, что раствор на одной из стен был другим, более крошащимся, и когда Говард провел между блоками кладки кончиком шпателя, они отклеились.

У подножия пирамиды Гидеон кивнул двум рабочим майя в соломенных шляпах, наслаждавшимся перерывом - сигарами и чуть теплым чаем - на нижних ступенях. В ответ он получил два приличных, неулыбчивых кивка. Он взбежал трусцой по дымящимся, истертым ступеням, Харви тащился рядом с ним, а Лео, задыхаясь, следовал позади, затем вошел в небольшое здание на плоской вершине пирамиды: Храм Сов, названный так из-за фриза, который шел вдоль его перемычки. (Гидеону они не показались похожими на сов, но никому особо не понравилось его предложение о “Храме индеек”.)

Внутри строение было голым, с видом сгоревшего многоквартирного дома. Потолки, стены и пол были покрыты известняковой штукатуркой, ставшей мрачной и покрытой пятнами из-за столетий интенсивного роста растений, которые с тех пор были удалены, и тысячелетий влажной жары, которая все еще присутствовала. Только около линии крыши было несколько выцветших полос зеленого, синего и красного, указывающих на то, как это могло выглядеть в 900 году нашей эры. Единственной необычной особенностью было квадратное отверстие, вырезанное в полу, и оно, конечно же, вело на лестничную клетку.

На площадке двенадцатью ступенями ниже большая часть западной стены уже была разобрана, а снятые блоки аккуратно сложены и пронумерованы фломастерами. Команда и еще один рабочий майя молча смотрели на отверстие. Две переносные лампы на лестничной площадке бросали свой яркий желтый свет в маленькую, удивительную комнату перед ними.

Это одно из величайших волнений антропологии - смотреть на то, что было запечатано тысячу лет назад людьми великой и исчезнувшей культуры и с тех пор остается невидимым. Но это было нечто большее, что-то из сказки ... Хрустальная пещера, не так ли? Комната была украшена драгоценными камнями, искрящимися белизной, что делалось еще более ослепительным из-за контраста с грязной лестницей - яростно сверкающим ледяным гротом в сердце тропического леса Юкатана. Но лед, конечно же, был кристаллизованным карбонатом кальция: сталактиты на потолке, сталагмиты на полу и блестящий, окаменевший отблеск на стенах.

В центре находился каменный сундук высотой по пояс, площадью в три квадратных фута, сделанный из четырех массивных плит, стоящих по бокам, и закрытый огромной, нависающей каменной крышкой толщиной в восемь дюймов. Крышка тоже была покрыта кристаллическими отложениями, но сквозь молочно-белый шпон Гидеон смог разглядеть замысловатую резьбу на поверхности необычайной красоты. По краю были длинные даты подсчета, а в центре - любовно выполненная фигура галахианика, Истинного Человека, выходящего из пасти змея Подземного мира или исчезающего в ней. Красная краска выцвела до бледно-розовой. Кроме этого, сундук, возможно, был закончен тем утром. Крышка была великолепна, сама по себе находка первого порядка. Гидеон едва осмеливался думать о том, что могло быть под ним.

Говард Беннетт не видел, как он вошел. Без рубашки и сложением чем-то напоминающий борца сумо - изящно сложенный, с толстой, мыльной плотью, обтягивающей мускулистое тело, - он жадно смотрел на крышку. На его блестящей шее и плечах кожа подергивалась, как у лошади. Гидеон услышал, как он рассмеялся глубоко в горле, тихо и конфиденциально. Этот звук вызвал странную дрожь дурного предчувствия в затылке Гидеона.

Говард поднял глаза, чтобы увидеть вновь прибывших. “Что ты теперь думаешь?” - спросил он наполовину ликующе, наполовину с вызовом. Гидеон не делал секрета из своих сомнений по поводу того, что там можно что-то найти.

"Это фантастика”, - искренне сказал он. “Я был смертельно неправ. Поздравляю."

Под слоем пота мясистое, рассеянное лицо Говарда сильно покраснело. Он вытер пот с верхней губы кончиком старой пестрой банданы, повязанной вокруг шеи, и рассмеялся.

Говард Беннет смеялся легко и часто. Его раскованный, жизнерадостный характер был преимуществом его единственного в своем роде призвания: руководить раскопками, на которых работают состоятельные любители, увлеченные отдыхом так же, как и раскопками. После дня, проведенного на стройке, он всегда был готов провести вечер в близлежащем Club Med или даже совершить четырехчасовую поездку туда и обратно в Мериду, в бар Maya Excelsior, или на дискотеку La, или в Boccacio 2000. На самом деле, в Maya Excelsior он был завсегдатаем субботнего вечера; он сидел с небольшим оркестром, играя на джазовом кларнете, в котором он был необычайно искусен.

У него была короткая университетская карьера; три года в трех разных учреждениях. Он был тусклым преподавателем, менее чем ответственным преподавателем и равнодушным исследователем. Но его потрясающая полевая методология сделала его востребованным в качестве руководителя раскопок, и он был, насколько знал Гидеон, единственным человеком, который зарабатывал на жизнь подобными вещами. Он был на раскопках в Латинской Америке уже более десяти лет, последние два в Тлалоке. За это время он вернулся в Соединенные Штаты только дважды, чтобы продлить свой паспорт и визы. Более десяти лет он вел цыганскую жизнь в Мексике, Гватемале и Белизе.

Гидеон недолго работал с ним три года назад на площадке Mixtec в Оахаке и тогда беспокоился о нем. Теперь было еще хуже. Бесцентровое, тяжелое существование Говарда давало о себе знать: он прибавлял в весе, черты его лица расплывались, и теперь он допивал пару банок пива за обедом в дополнение к вечерней выпивке. И ему было не очень интересно говорить об археологии с Гидеоном. Его разговор варьировался от сетований по поводу того, как жалко платят археологам, до откровенной зависти к тому, как некоторые богатые любители могут позволить себе жить. Для Говарда десять лет общения плечом к плечу с зажиточными биржевыми маклерами и бизнесменами не были благотворными. Он пил все больше, ухудшался умственно и физически и все глубже погружался в профессиональную неизвестность.

По крайней мере, он был таким до этой поразительной находки. Он ухмыльнулся Гидеону, светлые брови поползли вверх. “О чем это тебе напоминает?"

"Паленке”, - тихо сказал Гидеон.

"Да”, - выдохнул Говард. “Паленке!"

Это заставило бы любого вспомнить о Паленке, элегантных руинах в трехстах милях к югу, в еще более густых джунглях Чьяпаса. Там, в 1952 году, на лестнице несколько большей пирамиды под несколько большим храмом Альберто Руз Луилье также обнаружил комнату, запечатанную за фальшивой стеной, в которой также находился каменный сундук, намного больше этого, с изящно вырезанной крышкой. Внутри была одна из величайших находок мезоамериканской археологии. Это был скелет правителя, известного как Пакаль, царственно лежащий на спине, закутанный в богатые одеяния вождя майя: ожерелье на ожерелье, огромные серьги, погребальная маска и диадема, все из полированного нефрита; кольца с замысловатой резьбой на всех десяти пальцах; большая жемчужина грушевидной формы; нефритовая бусина, аккуратно зажатая в зубах в качестве еды в путешествии; нефритовая статуэтка бога солнца у его ног, чтобы сопровождать его.

Говард жадно уставился на сундук. “Как ты думаешь, что в нем?” - спросил он Гидеона и снова рассмеялся. Его жесткие, соломенно-светлые волосы потемнели от пота и сморщились, как будто он плавал. Гидеону не понравились лихорадочно выглядящие красные пятна на его щеках или его слегка безрассудные манеры.

"Немного; внутренние размеры не могут быть больше, чем два на два”, - резонно заметил Гидеон, но возбуждение Говарда практически потрескивало в сыром воздухе, начиная доставать его. Он почувствовал начинающуюся боль в висках и заставил себя расслабить сведенные узлом мышцы челюсти. “Если это еще одно королевское погребение, боюсь, они немного помяли его, чтобы он поместился".

Это должно было разрядить атмосферу. Харви послушно рассмеялся, и несколько членов команды захихикали, но Говард заревел; гнусавый зевок заставил остальных неловко переглянуться.

"Ты знаешь, что я собираюсь сделать?” - резко сказал он. “Я собираюсь поднять крышку. Прямо сейчас.” Он весело потер руки, в то время как пот стекал с его подбородка. Он повернулся к рабочему и что-то коротко сказал по-испански.

"Авелино, я хочу треногу с установленной ручной лебедкой. И несколько опорных столбов. Иди, расскажи остальным".

Гидеон нахмурился. Это была сложная операция, ее лучше отложить до следующего дня, когда можно будет более спокойно подготовиться. Он начал что-то говорить, но передумал. Ни одному режиссеру не нравилось, когда его авторитет публично оспаривали, и руководство раскопками принадлежало Говарду. Гидеон пробыл там всего несколько недель, исключительно для анализа материала скелета. Кроме того, всегда было возможно, что Говард знал, что делал.

На мгновение показалось, что он сделал. Его указания были краткими и точными, а крошечные рабочие майя привыкли поднимать тяжелые предметы в стесненных пространствах. Работая эффективно, они тихо разговаривали друг с другом на своем мягком, шелестящем языке. Через двадцать минут они приподняли один край крышки на три-четыре дюйма, этого было достаточно, чтобы просунуть под нее несколько деревянных прутьев, чтобы подпереть ее.

Говард прыгнул вперед, как только они оказались на месте, его фонарик уже включился. Он опустился на колени перед сундуком, как человек перед алтарем, и направил луч света в узкое отверстие, наклонившись вперед, чтобы поднять глаза к щели. Долгие секунды не было слышно ни звука, кроме звяканья металлического корпуса фонарика о край сундука, когда он двигал его вперед.

Он заглянул в сундук, ничего не сказав, упершись предплечьями в край, прислонившись к ним лбом. Единственным звуком теперь было беспорядочное порхание над их головами, похожее на разбрызгивание жира: насекомые воспламенялись от света. Никто в команде не произнес ни слова, никто не пошевелился. Если бы они были похожи на Гидеона, они бы даже не дышали. Говард стоял к ним спиной, его мягкие, вялые плечи были маслянистыми от пота. Он выглядел, подумал Гидеон, так, как будто был на пути к тому, чтобы растаять в жирную лужицу у подножия сундука, как что-то из Х. П. Лавкрафта.

"Иисус Христос”, - сказал он; напряженным голосом и без всякого выражения. “Гидеон, посмотри на это".

Тяжело сглотнув, его шея болела от предвкушения, Гидеон двинулся вперед, не уверенный, смотрит ли Говард на находку века или на разочарование в своей жизни. Когда он шагнул в нишу, под ним захрустели сталагмиты - поразительно свежее ощущение в мерзкой жаре. Он опустился на одно колено рядом с Говардом, в то время как остальные жадно наблюдали. Говард посветил ему фонариком в грудь.

Гидеон напряженно наклонился вперед, глубоко благодарный за свою жизнь. Какое еще занятие приносило подобные моменты?

Как только он привык к колеблющимся теням от дрожащего фонарика Говарда, его реакцией стало пронзительное разочарование. В сундуке не было ничего, кроме нескольких пыльных, обычных предметов, подобных сотням других предметов из десятков других раскопок: несколько нефритовых бусин в куче; пара ушных украшений, сделанных из раковин морских гребешков; две раскрашенные тарелки; и два тонких прямоугольных, аккуратно сложенных пучка коры, лежащих рядом, также покрытых краской. Все они имели ценность с научной точки зрения, но они определенно не были находкой века. Почему, ради всего святого, майя пошли на такие изощренные хлопоты, чтобы спрятать и сохранить этот домашний хлам?

Но Гидеон был физическим антропологом; кости были его специальностью, а не артефакты. Говард был археологом, и он знал лучше. Фонарик дернулся в его руке.

"Кодекс!” - хрипло прошептал он.

Гидеон посмотрел еще раз и, конечно, это были вовсе не простые связки коры. Теперь он мог видеть глифы на верхушках листьев и похожие на комиксы панели с безвкусными рисунками, когда луч фонарика Говарда высвечивал их. Это был кодекс майя, “книга” майя до завоевания, лежавшая на корешке, открытая посередине, так что две половинки лежали ровно.

Его губы приоткрылись, чтобы заговорить, но он не мог придумать, что сказать. Возможно, в конце концов, это была находка века. По крайней мере, в археологии майя.

Глава 4

Буквально века. Существовало всего три других кодекса майя, и последний из них был найден в 1860 году. Все они принадлежали государственным библиотекам - в Дрездене, Мадриде и Париже - и ни одна из них еще не была полностью переведена. Если предположить, что предмет этой книги был таким же, как у других, то фонд знаний о церемониях, религии и языке майя только что увеличился на целых тридцать три с третью процента.

Говард пригласил остальную команду в нишу, чтобы посмотреть. Сомнительно, что более чем один или двое имели какое-либо представление о значении того, что они увидели, но они заглянули через щель в каменном сундуке в почтительном молчании, затем отступили на несколько шагов, чтобы оставить двух антропологов наедине с их профессиональной беседой.

"Боже, ты знаешь, чего это, должно быть, стоит?" Воскликнул Говард с раскатом смеха.

Красноречивый комментарий, но не совсем соответствующий профессиональным стандартам; не по мнению Гидеона. Его рыночная стоимость не имела значения; кодекс был собственностью Республики Мексика, и это было должным образом. Это никогда бы не было продано.

"Это может быть самая значительная находка майя со времен Паленке”, - сухо сказал Гидеон, как для команды, так и для Говарда.

Это мало что прояснило для Говарда. “Я мог бы выручить за это два миллиона баксов завтра”, - сказал он. “Полегче".

Он снова рассмеялся и встал. “Давайте займемся этим”. Он повернулся, чтобы дать указания мастеру по завершению деликатного процесса поднятия крышки рычагом и снятия ее без повреждения замысловатых надписей.

Гидеон отступил в незанятый угол лестничной площадки и спокойно наблюдал, время от времени вытирая пот с глаз. Он не был экспертом в такого рода работе, которая имела больше общего с инженерией, чем с антропологией.

Как оказалось, Говард тоже. Пока он и рабочие кряхтели, обливаясь потом, чтобы втиснуть побольше шестов под крышку, что-то пошло не так. По одному из столбов слишком резко ударили кувалдой, и он выскочил, как пробка, и с грохотом упал на пол. Огромная крышка накренилась вправо, закачалась на своих веревках, как колоссальный маятник, пока рабочие пытались ее уравновесить, а затем с мучительной медлительностью накренилась и тяжело заскрежетала по краю сундука со звуком, похожим на тот, с которым последний ужасный блок опускается на место в конце "Аиды". Он врезался в стену, один из ее богато вырезанных углов осыпался. Это было достаточно плохо, но по пути он также наткнулся на одну из подпорок, которые были установлены в качестве опоры, пока выкапывали проход.

Подпорку сбило с опоры, и на мгновение она, затаив дыхание, косо повисла, подвешенная к перекладине над ней. Затем поперечная балка застонала и опустилась, и показалось, что половина сводчатого потолка с грохотом обрушилась на нее, подняв облако кислой, удушающей пыли. Раздались испуганные крики, но когда кашель прекратился, они обнаружили, что, что достаточно удивительно, ни один из больших каменных блоков клиновидной формы ни в кого не попал, хотя на всех посыпались обломки, которыми древние майя заполняли свои внутренние стены. Гидеон пришел в себя с еще одной вмятиной на своей соломенной шляпе и царапиной на тыльной стороне ладони. Один из экипажа разбил свои часы; у другого каким-то образом откололся зуб. Почти все кашляли и плевались.

Пока Гидеон все еще проверял, чтобы убедиться, что с ними все в порядке, Говард резко зашипел; вздох облегчения.

"Все в порядке”, - дрожащим голосом позвал он, имея в виду кодекс.

Он был закрыт крышкой, которая все еще лежала поперек сундука под углом. Только Гидеон, казалось, заметил, что чудесные барельефы были расколоты падающим камнем в четырех или пяти местах. Добавьте их к сломанному углу, и великолепно сохранившаяся находка стала просто еще одним предметом заплесневелого искусства майя. И было бы еще хуже, если бы Говард упорствовал. Но, конечно, он бы сейчас ушел и сел за какое-нибудь планирование.

Но нет. “Хорошо”, - сказал он таким тоном, который подсказал Гидеону, что он только начал. “Теперь все в порядке".

Он выплюнул грязь изо рта, наклонился над сундуком и просунул свою гладкую руку под крышку так глубоко, как только мог, морщась от усилия. Но он смог засунуть его только по локоть, и с ворчанием разочарования он выдернул его. Он поднялся на ноги и угрюмо уставился на крышку, как будто она удерживала его от рукописи из упрямого упрямства. Два зловещего вида рубца от грубого камня тянулись по его предплечью, медленно сочась кровью. Очевидно, он не заметил.

"Мне понадобится всеобщая помощь”, - сказал он. “Престон, Гидеон, Лео, вы трое ..."

Гидеон решил, что должна быть конфронтация, нравится это или нет. “Говард...” Ему пришлось остановиться, чтобы вытереть пыль с губ тыльной стороной ладони. Пот превратил его в песчаную грязь. “Я думаю, нам лучше остановиться прямо сейчас и вывести всех отсюда. Это место нуждается в большем укреплении ".

Говард повернулся к нему. “Ты что, с ума сошел? Просто оставить кодекс?"

"Это подождет. Кого-нибудь убьют, если мы останемся здесь ".

И это была только часть всего. Там был сам материал. Говард уже изуродовал великолепную крышку, и теперь он пытался вытащить кодекс со всей деликатностью грабителя могил девятнадцатого века. Ты не мог просто дотянуться потными пальцами и схватить такую драгоценную вещь. Прежде чем трогать содержимое сундука, его нужно было записать, сфотографировать, нарисовать на месте. И кодекс нужно было изучить, чтобы увидеть, в каком состоянии он был до того, как его извлекли и выставили на улицу. Говард знал все это, черт бы его побрал. Он позволил своему возбуждению взять верх над собой.

На мгновение директор впился в него взглядом. Тогда все это было милой, скользкой разумностью. “Теперь, Гидеон, не впадай в мелодраматизм. Никто не будет убит. Ты думаешь, я не знаю, что делаю?"

Гидеон молчал.

"Мы можем разобраться с этим за пятнадцать минут, если все будут сотрудничать”. Голос Говарда повысился. “Мы не можем просто оставить это здесь без защиты!"

"Мы можем нанять охрану”, - сказал Гидеон.

Когда Говард открыл рот, чтобы ответить, балка где-то над ними издала резкий треск, и с потолка на верхние ступеньки посыпалась грязь. Несколько камешков скатились по лестнице в их сторону.

"Э-э, я думаю, Гидеон прав”, - неуверенно сказал Лео Роуз. Лео одно время был строительным подрядчиком и разбирался в таких вещах. “Все это может рухнуть в любую минуту”. Несколько других пробормотали согласие.

"Охрана?” Сказал Говард с хриплым смешком; он собирался попытаться отнестись к этому как к шутке. “Теперь, где, черт возьми, нам взять охрану, которой мы могли бы доверять к вечеру?"

"Сегодня ночью мы можем сами охранять его”, - сказал Гидеон. “Мы можем по очереди”. Он придал своему лицу, как он надеялся, непримиримое выражение. Чем быстрее это закончится, тем лучше; он просто хотел, чтобы все ушли.

Говард продолжал улыбаться ему, но на его щеке лопнуло сухожилие. И внезапно он выбросил полотенце.

"Ладно, прекрасно”, - сказал он добродушно, как будто все это показалось ему глупой придиркой, в отношении которой он мог позволить себе быть великодушным. “Все, пошли".

Оказавшись снаружи, он восстановил свою власть. “Мы будем по очереди стоять на страже всю ночь; четырехчасовые смены, по два человека на команду, только мужчины".

"Почему только мужчины?” - спросила одна из трех женщин. Говард проигнорировал ее. “Я беру первую смену. Достойный, ты примешь это со мной ".

"Я?” Достойный Партридж был скромным писателем средних лет, писавшим детские рассказы. “Боюсь, я очень мало знаю о том, как стоять на страже".

"Что тут нужно знать? Ладно, теперь... ” Он остановился, нахмурившись и с подозрением. Авелино Канул, бригадир майя, вертелся неподалеку, внимательно прислушиваясь.

"Чего ты хочешь, Авелино?” Спросил Говард на резком испанском. “Теперь ты можешь идти домой. Ты тоже, Нас. Всех вас."

Бригадир почтительно объяснил, что они ждут своей зарплаты. Это была пятница.

Нетерпеливо бормоча, Говард похлопал по задним карманам своих коричневых шорт. “Черт возьми, я совсем забыл об этом”, - сказал он, переходя на английский. “Я оставил свой бумажник в отеле".

"Мы должны подождать до понедельника?” С надеждой спросил Авелино. Это случалось не в первый раз, и Говард взял за правило давать им кое-что дополнительно за причиненные неудобства. По стандартам заработной платы майя, это было значительно больше, чем какая-то мелочь.

Говард коротко кивнул и подождал, пока они уйдут. “Теперь, остальные, идите назад и приготовьте что-нибудь на ужин. Гидеон, вы с Лео заступаете на следующую смену. Возвращайся в... Кстати, во сколько сейчас?"

"Чуть позже пяти”, - сказал ему Уорти.

"Хорошо, возвращайся в девять. Уорти и Джо, вы выступаете без одного четыре. Тогда ты и я, Престон, с четырех до восьми.” Он сделал паузу и дружелюбно посмотрел на Гидеона. “Как это? Это заслуживает вашего одобрения?"

Гидеон колебался. Он был бы счастлив сам пойти в первую смену; Говарду нужно было время, чтобы остепениться. И Уорти не был бы его первым выбором в качестве партнера. Но он уже выиграл большую битву, и ему не хотелось затевать еще один спор. Кроме того, шансы на то, что грабители храма материализуются в ближайшие четыре часа, чтобы украсть кодекс, который был обнаружен менее двух часов назад, были, мягко говоря, невелики.

"Хорошо”, - сказал он. “Увидимся в девять".

****

"Что-то здесь не так”, - выпалил Лео, обычно не самый интуитивный из мужчин.

Было без десяти девять. Они вернулись на стройплощадку под знойным, темнеющим небом и обнаружили, что мастерская пуста, Говарда и Уорти нигде не было видно. На рабочем столе лежала пустая, потрескавшаяся кобура от старого револьвера 32-го калибра, который Говард хранил на стройплощадке для защиты от бандитов. Свет горел, генератор гудел. Открытая, но нетронутая бутылка кока-колы стояла на полу возле стула.

"Они, наверное, просто осматриваются”, - сказал Гидеон. “Это все".

"Да, конечно, это понятно".

Тем не менее, они беспокойно посмотрели друг на друга и быстро пошли через площадь к храму. Они достигли подножия пирамиды, когда услышали над собой скребущие звуки и, посмотрев вверх в полутьме, увидели, как Уорти боком спускается по ступеням.

"Гидеон!” - позвал он. “Лео! Боже мой!"

Он был опасно близок к тому, чтобы поскользнуться на неровных камнях, выпрямился после нескольких неуклюжих взмахов своими длинными руками и продолжил спускаться с большей осторожностью. “Боже мой”, - снова услышал Гидеон его бормотание. “О, дорогой Господь".

Это, сказал себе Гидеон, не будет хорошей новостью.

Когда он добрался до конца, Уорти с опаской посмотрел на них обоих. “Где Говард? Ты видел его?"

Нет, определенно не хорошие новости.

"Что вы имеете в виду, "видели ли мы его?” Сказал Лео. “Где он?"

Уорти схватил Гидеона за руку - нехарактерный жест. “Там, наверху, ужасно ... это...это..."

Гидеон ушел, перепрыгивая через две ступеньки пирамиды за раз. Уорти тихонько заскулил и вскарабкался ему за спину, пытаясь не отставать, отдышаться и объяснить все сразу.

"Он сказал - Говард сказал - что слышал что-то ... около часа назад. Он взял этот проклятый пистолет, а также лом и пошел проверить..."

"Ты не пошла с ним?” Гидеон крикнул через плечо, не сбавляя скорости.

"Он сказал не делать этого. Он сказал, что сделает a...do сам патрульный. Ты знаешь, что это за человек..."

Гидеон действительно это сделал. Он добрался до верха и побежал по заросшей сорняками, усыпанной камнями террасе к храму. Во всех направлениях густой ковер тропического леса простирался до плоского горизонта, казавшийся мрачным железным блеском в угасающем свете.

Внутри храма без окон было темно. Он включил фонарик, который принес с собой,

Достойный догнал его. “Его не было так долго…Я начал задаваться вопросом. Я пошел проверить. И когда я добрался сюда, я обнаружил ... Я обнаружил...

Ему не было необходимости рассказывать, что он нашел. Гидеон стоял неподвижно, как скала, не веря, фонарик светил прямо в квадратное отверстие в каменном полу.

Внизу не было никакой посадки. Прохода не было. Ступенек не было, или их не было после двух или трех верхних. Все, что там было, было квадратным пространством, заполненным щебнем и перемешанными блоками обработанного камня.

Позади них через вход грузно ввалился Лео. “О, черт”, - сказал он. “Вся эта чертова штуковина провалилась. Я знал это".

Это было правдой. Тайный ход, который майя прорыли в заваленной обломками пирамиде, а затем засыпали еще большим количеством обломков, чтобы скрыть его, обвалился. Годы, которые Горизонт потратил на раскопки лестницы, были уничтожены за считанные секунды. Все это было снова похоронено, как того и хотели майя в первую очередь.

Уорти уставился на Гидеона. Его губы дрогнули. “Где Говард?” - спросил он. “Где кодекс?"

Глава 5

"И это вся история”, - сказал Гидеон. “Прощай, Говард, прощай, кодекс”. Они допивали третью чашку кофе. “С тех пор их никто не видел. Если ему действительно удалось это продать, он, вероятно, в Рио, живет как миллионер. Измените это; если он продал это, он миллионер ".

"Но как ты можешь быть уверен, что он взял это?” - Спросила Джули. “Может быть, лестничный колодец просто обвалился от этого. Это уже было довольно шатко, верно? Может быть, кодекс все еще там, под всеми обломками. Может быть, Говард все еще там ..."

"Нет, мы откопали это, или, скорее, это сделала полиция, вплоть до лестничной площадки. Это заняло у них два дня”, - вспоминал Гидеон. “Полиция копает быстрее, чем археологи".

"И когда они добрались туда, они ничего не нашли?"

"Ну, сам сундук все еще был там. Он разбил крышку на куски, чтобы снять ее. Это было преступление само по себе. Это было адское произведение искусства ".

"Может быть, обрушение разрушило его".

"Нет, это было сделано с помощью кувалды. Он оставил его наверху, на полу храма, вместе с некоторыми другими инструментами. Полиция сопоставила пару выбоин на крышке с наконечником молотка. Он покачал головой, вновь почувствовав боль при воспоминании. “Эта прекрасная, прекрасная резьба".

Джули молча посочувствовала, поглаживая тыльную сторону его руки.

"Серьги, пластины и прочее все еще были внутри, - продолжал он, “ раздавленные обвалом - или, может быть, санями для верности; кто знает, - но кодекс исчез".

"И Говард просто исчез в джунглях?"

"Он исчез в дружественных небесах Aeromexico. Пока мы все стояли вокруг и глазели на обвал, он, должно быть, возвращался в отель. Полиция нашла лом рядом с тропинкой. В общем, он забрал кое-какие вещи из своей комнаты, угнал фургон со стоянки и уехал. Они нашли фургон в аэропорту Мериды несколько дней спустя ".

"Что насчет пистолета?"

"Больше никогда не видели".

"И теперь ты действительно думаешь, что он где-то ведет светскую жизнь?"

"В этом я не так уверен. Мы собрали комитет антропологов из Латинской Америки и Штатов - полагаю, я был главной движущей силой - чтобы удержать его от продажи кодекса. Комитет по изучению языка майя “.

Джули захихикала. “Извините, я не хотел смеяться, но что может сделать комитет?"

Они могли бы сделать многое. Они взяли за правило следить за тем, чтобы каждый потенциальный покупатель кодекса, о котором они могли подумать - каждый музей, каждая библиотека, каждый аукционный дом и галерея, даже каждый частный коллекционер - были проинформированы о том, как он попал в руки Говарда. Они связались с более чем четырьмя тысячами учреждений и частных лиц и получили статьи во всех соответствующих журналах.

"И мы сделали гораздо больше, чем это. Мы ясно дали понять, что тот, кто купил это или часть этого, будет привлечен к ответственности по всей строгости закона - что, возможно, было несколько излишним, потому что не существует какого-либо применимого международного закона о покупке украденных археологических материалов ".

"И ты добился успеха? Он не смог продать это?"

"Нет, насколько нам известно. Видите ли, было не так уж сложно напугать возможных покупателей, потому что это был бы первый и единственный кодекс майя, когда-либо доступный на открытом рынке или на любом другом рынке. Поэтому любой, кто покупал любой кодекс майя, должен был знать, что он покупает этот. Никто не может претендовать на невежество".

"Держу пари, Говард был немного раздражен".

"Я чертовски на это надеюсь. Смотрите, тучи рассеялись".

Самолет начал снижаться, скользя над огромным зеленым выступом Юкатана. Смотреть было особо не на что. Практически невыразительный мир, аккуратно разделенный пополам: чистое ярко-голубое небо вверху, холмистые зеленые джунгли внизу. Ни одного здания в поле зрения; ни дорог, ни электрических вышек. Даже рек нет, ибо на севере Юкатана, каким бы буйным он ни был, их нет. Вся вода находится под землей, в огромных пещерах, зияющих под известняковой корой. Единственным изменением зеленого цвета был случайный плоский круглый отблеск оливково-коричневого цвета, похожий на пластиковый диск, нанесенный на рельефную карту для обозначения пруда. В некотором смысле это были пруды Юкатана, знаменитые сеноты; воронки, где хрупкий известняк обвалился, обнажив уровень грунтовых вод внизу.

"Мне все еще не ясно насчет обвала”, - сказала Джули. “Это был несчастный случай или что? Почему Говард сам не попался на этом?"

"Его не поймали, потому что это не было несчастным случаем. Он намеренно сбил подпорки, чтобы обрушить его, надеясь, что мы подумаем, что он может быть похоронен там, и потратим день или два на его раскопки вместо того, чтобы охотиться за ним. Что мы и сделали".

"Но откуда ты можешь это знать?"

"Он сказал нам".

"Он...?"

"Сказал нам. Он отправил нам письмо из Мериды, прежде чем улететь. Две страницы, очень классные и бесцеремонные. Сказал, что ему действительно не хотелось разбивать крышку, но что еще он мог сделать, и он извинился за то, что взял чей-то фургон, но он не мог вызвать такси, не так ли, и фургон был бы найден целым и невредимым в ячейке Номер Какой-то в аэропорту. И, конечно, он сделал бы все, что в его силах, чтобы найти кого-нибудь, кто купил бы кодекс целиком, чтобы ему не пришлось разрезать такую замечательную вещь на мелкие кусочки. Кажется, он сказал "крошечные кусочки".

"Гидеон, похоже, он немного сумасшедший".

"Я бы не удивился. Не то, чтобы сумасшествие позволяло ему сорваться с крючка, ублюдку."

"Вошь”, - согласилась Джули.

Началась посадка, заглушаемая тяжелым гулом двигателей. “Капитан включил знак "курение запрещено". Пожалуйста, пристегните ремни безопасности и верните ваши столики с подносами ..."

Гидеон послушно сложил столик обратно на сиденье перед собой. “Что-нибудь еще ты хочешь знать?” К этому моменту он был рад, что рассказал ей эту историю. Она была права; ему следовало сделать это давным-давно.

"Ну, у меня действительно есть один вопрос, но вам он покажется довольно глупым”. Она ухмыльнулась ему. “Что-то подсказывает мне, что в ближайшие пару недель у меня будет много глупых вопросов".

Гидеон улыбнулся ей в ответ. Ему нравились ее глупые вопросы. “Твои вопросы никогда не бывают глупыми. Просто невежественный."

"О, спасибо, это облегчение. Хорошо, тогда, что же такое кодекс? Рукопись? Книга?"

"Это верно. От латинского caudex, означающего расщепленный кусок дерева, похожий на гальку, который римляне покрывали воском, а затем надписывали."

Она вопросительно посмотрела на него. “Ты знаешь самые отвратительные вещи".

"Я, ” сказал он с достоинством, “ полноправный профессор. Мой разум переполнен научными тайнами, некоторые из которых, я могу с уверенностью сказать, еще более бесполезны, чем это."

"Я знаю. Это разрушает нашу социальную жизнь. Никто не хочет играть с нами в Trivial Pursuit ".

Он рассмеялся. “В любом случае, этот термин вошел в обиход для обозначения чего-либо со страницами, в отличие от непрерывной прокрутки. Кодекс майя выглядит очень похоже на современную книгу, с переворачивающимися обложками и страницами, за исключением того, что он сделан из одной длинной полосы растертой в бумагу коры, скорее сложенной в стиле аккордеона. Ты можешь вытащить все это, как складную ширму ".

"Это интересно”, - сказала она. “И они действительно такие ценные?"

"Они настолько ценны, что никто не знает, чего одно стоит. Есть только три других, и ни один из них не находится в частных руках. Я бы предположил, что больше миллиона долларов, даже на черном рынке. Может быть, в четыре раза больше, если разрезать и продавать страницы отдельно ”. Он поморщился. “Уничтожь эту мысль".

Таможня в международном аэропорту Мериды означала, что меня пропустила угрюмая женщина в униформе оливково-серого цвета, которая потягивала из банки "Доктор Пеппер" и выглядела так, как будто хотела оказаться где-нибудь в другом месте. Когда они проходили через стеклянные двери в зал ожидания и влажную жару Юкатана, Джули сказала: “Гидеон, там мужчина, который как-то странно смотрит на нас. Это кто-то, кого ты знаешь?"

Гидеон проследил за ее взглядом в сторону гигантских бутылок Калуа в витрине магазина беспошлинной торговли. Перед ним на них смотрел костлявый мужчина со смутно раздосадованным выражением вокруг глаз, строго подстриженной, но всклокоченной козлиной бородкой и поджатыми черносмородиновыми губами, одна рука была поднята и неподвижна, указательный палец чопорно и экономно вытянут. Козлиная бородка песочного цвета была новой, но остальное было знакомо. Гидеон улыбнулся и помахал рукой.

"Это, - сказал он, - Достойный Партридж, и он совсем не смешно на нас смотрит. Он всегда так выглядит."

"Это действительно его имя?” - спросила она, когда они направились к нему.

"Я думаю, что полное имя - Кеннет Уорти Партридж, но он использует только последние два. Он пишет детские книжки и считает, что это хорошо смотрится на обложках. Вы знаете, матушка Гусыня, Кролик Питер, Достойный Партридж."

"Детский писатель?” - Недоверчиво спросила Джули. “Он не совсем похож на человека, который любит детей".

Он не любил детей, и взрослые его тоже не слишком интересовали. Несмотря на ошеломленное и неэффективное выступление Уорти в ночь, когда Говард исчез с кодексом, Гидеон запомнил его как резко критикующего человека, склонного к придиркам и широким обобщениям: “Майя были идиотами”. “Все адвокаты - мошенники”. “У детей есть только две мотивации - эгоизм и жадность".

С поправкой на эти иногда шокирующие заявления, Гидеону он нравился или, по крайней мере, наслаждался его присутствием. Он казался одним из тех людей, которые рано определились с личностной ролью, а затем обнаружили, что он типичный персонаж, неспособный перейти к чему-то другому. Но время от времени появлялись проблески живого интеллекта, и время от времени неожиданно проглядывало кривое, иссушенное чувство юмора.

Сегодня днем ему было не до юмора. Когда его представили Джули, он кивнул без улыбки, а когда Гидеон спросил его, как продвигаются раскопки, его ответ был суровым и немногословным.

"Раскопки, - сказал он, - прокляты".

Гидеон почти рассмеялся, но вместо этого сумел сдержанно кашлянуть. Должно было потребоваться некоторое время, чтобы снова привыкнуть к Достойному Партриджу.

Глава 6

Но на этот раз это была не гипербола. Раскопки в Тлалоке были прокляты, буквально и решительно. В шестнадцатом веке. Клянусь майя.

И на случай, если возникнут какие-либо сомнения по этому поводу, они оставили письменную копию на сайте. Уорти рассказал им подробности, заводя коричневый фургон "Фольксваген", который служил катером для раскопок.

"Мы нашли это, когда начали очищать дом священника. В прихожей, прямо рядом с новым скелетом, была ниша, и в ней лежала эта маленькая брошюрка, завернутая в кору. Проклятие, ” сказал он с гримасой, как будто это было сказано как личное оскорбление Достойному Партриджу.

"Мм”, - сказал Гидеон, мечтательно глядя в окно.

Какое-то время, когда он копался в тех отвратительных воспоминаниях, он задавался вопросом, не было ли возвращение ошибкой. Но теперь, наблюдая, как аккуратные, белые, выстроенные в ряд пригороды Мериды уступают место сверкающим джунглям и огромным плантациям хенеквена с их колониальными гасиендами, когда-то величественными, а теперь романтично переживающими ветры, это совсем не казалось плохой идеей. После приглушенной зелени Тихоокеанского Северо-запада цвета были удивительно яркими и разнообразными под медным мексиканским солнцем, и даже тепло - липкое, но совсем не похожее на отупляющую июньскую жару - было лишь незначительным раздражением.

"Брошюра?” - Сказала Джули. “Ты имеешь в виду кодекс?"

"Я так не думаю”, - неуверенно сказал Уорти. “Доктор Голдстайн сказал, что это больше похоже на книги Чим Бом Бом или кого-то еще. Сестренка Бум Бах, Рин Тин Тин, какое-то такое абсурдное имя."

"Книги Чилама Балама”, - сказал Гидеон. “Книги после завоевания, написанные майя на испанской бумаге. Конкистадоры научили местных писцов использовать европейское письмо для записи языка майя. Идея заключалась в том, чтобы облегчить им обучение христианству, но, конечно, майя ухватились за возможность писать всевозможные вещи ".

"Подожди”, - сказала Джули. “Я чувствую, что возникает невежественный вопрос. Разве они уже не умели писать? Что насчет того кодекса? Что насчет тех календарей, которые они вырезали?"

"Это иероглифы”, - объяснил Гидеон. “Картинки, в основном, или чрезвычайно простые символы - одна точка равна единице, две точки равны двум. Изображение дома означает дом. Они намного примитивнее разговорного языка - своего рода стенография - и есть много вещей, которые они не могут выразить. Нам также сложнее их понять; мы все еще не можем прочитать большинство из них. Но эти другие книги могут быть переведены любым, кто понимает древний язык майя. Это увлекательно, на самом деле..."

Он спохватился и остановился. Непрошеные лекции были одной из профессорских опасностей, для которых он был легкой добычей. “Что это за проклятие такое?” - спросил он Уорти. “Что там написано?" - спросил я.

"О, ваше обычное заурядное проклятие”, - сказал Уорти, пожимая плечами. “Ты знаешь: "Тот, кто осквернит этот священный храм, погибнет ужасной смертью’. Эта профессор Гаррисон из Тулейна была здесь, работая над переводом, и это все, что она кому-либо скажет, пока не закончит его полностью. Ученые, ” заключил он, “ это примадонны".

Как обычно, Достойное изречение Партриджа заканчивало разговор стуком, и Джули с Гидеоном откинулись назад, чтобы полюбоваться проплывающим пейзажем. Теперь они были глубоко в стране майя: густые, поросшие кустарником джунгли и крошечные придорожные деревушки с названиями вроде Клокзодозонот, Кслакаб и Цукмук - скопления из двадцати или тридцати примитивных домов с соломенными крышами и стенами, покрытыми тростником или штукатуркой. Ни туалетов, ни водопровода. У большинства не было дверей, так что три человека в фургоне с кондиционером могли заглянуть внутрь, проезжая мимо, и увидеть глиняный пол, несколько обломков мебели, гамак, одного или двух голых детей. Свиньи, цыплята и тощие собаки бесцельно бродили по шоссе, не обращая внимания на движение.

Обсуждение возобновил сам Уорти, но это не сильно улучшило ситуацию. “Она уже закончила перевод, но нам пришлось сидеть сложа руки в ожидании вас, потому что доктор Голдстайн хотел, чтобы вы были там".

Клац.

Гидеон попытался сохранить положение вещей. “Как тебе почерк, Достойный? Ты все еще снимаешься в сериале о маленькой девочке и ее рыбках из Финляндии?"

"Исландия. Нет, я рассматриваю новый приключенческий сериал с участием Пако и Пабло - двух маленьких мальчиков из древних времен майя. Что ты думаешь?"

"Ух…Я ненавижу раздвоение, но я знаю, что ты любишь быть точным, и Пако и Пабло - это не древние имена майя. Они испанские."

Уорти наградил его коротким, язвительным взглядом. “Что бы ты предложил: ‘Зактекау и Икскаль Чак идут на Фиесту"? ‘Ахпоп Ачих и Гукумац нашли друга"?"

Гидеон вздохнул и вернулся к пейзажу.

У знака с надписью "Чичен-Ица, Зона Аргуэлогики" Уорти обогнул индейку, которая неторопливо клевала что-то в грязной луже, и повернул направо.

"Чичен-Ица?” - Сказала Джули. “Мы едем в Чичен-Ицу?"

"Нет”, - объяснил Гидеон. “Мы направляемся в отель Mayaland, который находится сразу за задним входом в Чичен-Ицу. Вот где мы все остаемся. Тлалок находится менее чем в миле дальше, к северу."

Пять минут спустя они остановились перед длинным желтым главным зданием отеля. Гидеон вспоминал это с удовольствием; желанный оазис чистоты и цивилизации в одном из самых неразвитых районов Мексики. Через огромную входную арку они могли видеть элегантный открытый вестибюль и длинную веранду, вымощенную блестящей плиткой и обрамленную колоннами. Под большими фонарями, свисающими с крыши веранды, группы людей пили коктейли за низкими стеклянными столиками.

"Нравится?” спросил он, когда они вышли из фургона.

Джули продолжала наблюдать за происходящим. Маленькие, смуглые официанты в белых куртках проворно двигались между столиками, прокладывая путь между пышными растениями в горшках. За регистрационной стойкой под открытым небом проходила регистрацию праздничная компания из дюжины или около того немцев.

"Ах, ” сказала она наконец, “ джунгли; грубое, задумчивое, примитивное чувство изоляции..."

****

На туалетном столике в их комнате их ждала плетеная корзина с желтыми георгинами, ведерко для льда, набитое коричневыми бутылками "Монтехо", слегка горьковатого местного пива, еще одно ведерко для льда со стаканами и записка от Эйба: “Добро пожаловать на Юкатан, почему ты так долго? Расслабься, умойся, иди посиди на балконе, выпей пару кружек пива. И прибереги одно для меня. Я зайду в 5:00 ".

Они последовали его инструкциям в точности, и в 4:45 они сидели в кованых креслах-качалках на просторном, глубоко затененном балконе за пределами их комнаты, со вторым пивом по бокам. Они приняли душ и переоделись в свежую одежду, и теперь удовлетворенно раскачивались взад-вперед, вдыхая густой, ароматный воздух и слушая глухое чириканье незнакомых птиц на деревьях.

Их номер находился на втором этаже, и его балкон выходил на пышную территорию гранд олд отеля - джунгли, но джунгли, которые были покорены, приручены и упорядочены для удовольствия разборчивых человеческих глаз. Выложенные плитняком дорожки вились от желтого, слегка мавританского главного здания к расположенным на отшибе бунгало, через густые заросли шикарных деревьев, акаций и королевских пальм, некоторые из них достигали ста футов в высоту, их листья и ветви были увиты вьющимися лозами и цветами. Тут и там тихие фонтаны были спрятаны за густыми бугенвиллиями и франжипани. На уровне балкона перед ними раскинулись огромные ветви дерева сейба, каждая ветвь и впадина которого была заполнена растительной жизнью, укоренившейся во влажной коре: колючими цветущими растениями, орхидеями с собственными стволами, миниатюрными банановыми пальмами. Деревья, растущие из деревьев.

С веранды соответствующим образом доносились мягкие аккорды гитары, исполнявшей серенаду рассеянным группам людей, пьющих. Даже случайные приглушенные обрывки разговоров за коктейлем, в основном на немецком или английском, несли в себе ощущение цивилизованной непринужденности, которая была более чем желанна после грязного, изнурительного путешествия, начавшегося в 5:00 утра. "Майяленд", конечно же, был построен как отель для выносливых, состоятельных посетителей близлежащего города Чичен-лца в 1930-х годах. Это была просто удача, что он также находился достаточно близко к давно скрытому Тлалоку, чтобы служить штаб-квартирой.

Джули откинулась на спинку кресла-качалки и положила ноги на низкий столик со стеклянной столешницей.

"Ах, ” сказала она, “ настоящий Юкатанец. Джунгли, грубое, примитивное, стихийное...

Гидеон рассмеялся. “Не будь занудой. Знаешь, тебе нужно где-то жить, даже на раскопках, а поскольку Страна Майя так близко и там обычно есть несколько свободных комнат ...

"Да, но до встречи с тобой я был настолько наивен, что верил, что настоящие антропологи спят в палатках и питаются за счет земли змеями и жабами. Ради бога, я не знал, что они останавливались на роскошных международных курортах ".

"Да, ну, естественно, мы с Эйбом, будучи настоящими антропологами, предпочли бы купаться в грязном сеноте и есть игуан, но, конечно, мы должны думать о наших любителях, которые, возможно, не так привыкли к грубости".

"Конечно”, - сказала Джули. “Правильно”. Она нащупала слева от себя свой стакан. Гидеон поднял его и вложил ей в руку, и они сидели в мирной тишине, пока Эйб не постучал в дверь с жалюзи в комнату в пять часов.

Он был таким же стройным и бодрым, как всегда. Может быть, немного бодрее, как будто две недели ковыряния среди осыпавшихся камней Тлалока под солнцем Юкатека пошли на пользу его артриту, что, несомненно, так и было. Его водянисто-голубые глаза искрились умом и юмором над прямоугольными очками, которые он в последнее время большую часть времени носил низко на носу, а в остальное время носил на черном шнурке на шее. И это после четверти века ношения очков для чтения в кармане и поиска их, когда они были ему нужны. Это была одна из очень немногих уступок возрасту, на которые Гидеон мог пойти.

- Итак, ” сказал он после предварительных приветствий, когда Гидеон налил ему стакан пива и они снова расположились на балконе, - как тебе наше проклятие? - спросил он. Его пышная копна белых волос, подсвеченная солнцем, была похожа на вьющийся ореол.

"Я едва могу дождаться всех этих паршивых шуток”, - сказал Гидеон. “Каждый раз, когда кто-нибудь ломает карандаш или кладет мастерок не туда, это будет проклятием Тлалока. Когда Гаррисон представит свой перевод?"

"После ужина. Восемь часов.” Он наклонился вперед, держа стакан обеими тонкими руками. “Послушай, угадай что. Институт изменил свое мнение. Они собираются позволить нам копать под храмом. Думаю, я все-таки убедил их ".

"Это здорово! Поздравляю!"

Когда Национальный институт антропологии и истории разрешил Horizon вновь открыть Тлалок, Храм Сов, где был найден (и быстро утерян) кодекс, был категорически исключен. Это должно было оставаться запертым и недоступным, своего рода святилищем беззакония. Гидеон знал, что Эйб лоббировал это изменение, проведя несколько дней в Мехико, выдвигая убедительный аргумент: где-то он раздобыл почти неизвестную книгу французского художника-исследователя девятнадцатого века Жана Фредерика де Вальдека, в которой был набросан разрушенный, разграбленный храм-пирамида майя, на который он наткнулся в гватемальском нагорье. Структура была практически идентична Храму Сов - двухуровневая лестница, потайная комната на лестничной площадке и все такое.

Более того, де Вальдек обнаружил вторую потайную комнату у основания лестницы, также, к сожалению, взломанную и опустошенную. Означало ли это, что в Тлалоке может быть вторая запечатанная комната, под первой и теперь заблокированная обломками обвала? Если бы они были, чего бы в них могло не быть, учитывая фантастическую находку в приведенном выше? Конечно, никто не знал ответов (и было известно, что романтический энтузиазм графа де Вальдека взял верх над его верностью фактам), но Гидеон был уверен, что от презентации Эйба в Институте у них потекли слюнки.

"Это замечательно, Эйб”, - сказала Джули. “Может быть, Горизонту еще удастся вернуть их расположение".

Склонив голову набок, Эйб, казалось, взвешивал эти безобидные слова. “Может быть, - мрачно сказал он, - может быть, и нет”. Он допил свое пиво. “Если вы не слишком устали от поездки, как насчет того, чтобы прогуляться до места раскопок? Мы можем вернуться засветло, если начнем сейчас."

"Я бы с удовольствием!” - Сказала Джули.

"Хорошо. И тебе, Гидеон, я хочу, чтобы ты взглянул на кое-что."

Гидеон нахмурился. “Что-то не так, Эйб?"

"Это, - сказал Эйб, - именно то, что я хочу, чтобы ты мне сказал".

****

Что касается руин Юкатана, то это было не так уж много, не в той же лиге, что Коба, или Чичен-Ица, или Ушмаль; квадратная церемониальная площадь примерно в трехстах футах вниз с каждой стороны, с шестью более или менее стоящими сооружениями. Самой большой была та, на которой они находились, Пирамида Сов, но по стандартам майя ее трудно было назвать внушительной: приземистая, усеченная пирамида высотой всего сорок два фута, с широкой, осыпающейся лестницей из каменных ступеней, установленных под удобным углом в сорок градусов вместо обычного головокружительного, почти вертикального подъема.

Когда они добрались до вершины, они обернулись, чтобы посмотреть на площадку. Пять с половиной лет не сильно изменили это. Только восьмифутовый забор из звеньев цепи, окружавший его, был новым. Он был возведен правительством через несколько месяцев после того, как сайт был закрыт.

Они смотрели на запад, в небо раннего вечера, только что сменившее бледно-голубой цвет на насыщенный, с красными рубчиками, лиловый. Под ними были остальные здания, отбрасывающие длинные тени и разбросанные без видимого дизайна по краям заросшей травой площади: густо заросший куб Дома священника, где лежал недавно обнаруженный скелет; двойные пандусы скромной площадки для игры в мяч, где сосредоточена большая часть текущих работ; группа из трех небольших разрушенных зданий, от которых сейчас осталось немногим больше фундамента и которые Говард Беннетт без всякого воображения окрестил Западной группой.

Скопление бугристых кочек вдоль северной границы площади сразу за оградой тоже когда-то было своего рода сооружениями, но джунгли давным-давно разрушили их и поглотили. Обычному глазу они казались не более чем неровными горбами грязи и мусора, покрытыми почвой и прорастающими путаницами сорняков и кустарников. Никто даже не смог бы догадаться, чем они были, пока их не расчистят и не раскопают в последующие годы.

И это было все, за исключением сарая археологов с известняковой штукатуркой, его соломенная крыша вспыхнула до цвета лосося, когда на нее упали косые лучи солнечного света. Сразу за квадратной площадью, со всех сторон, тропический лес давил, бугристый, поросший кустарником ковер, бесконечный и непроходимый.

Или так казалось. Невидимой под зеленым пологом была тропа, по которой они шли, чтобы добраться сюда. Ныне ветхий, разрушенный и растерзанный временем и корнями, он когда-то был частью сложной системы поднятых “магистралей” майя, которые связывали великие центры. Этот прорезал стрелой прямо через джунгли на протяжении трех четвертей мили до Чичен-Ицы, удобно проходя в пятидесяти ярдах от территории Майяленда по пути.

Но отсюда Страна Майя могла находиться на другом континенте. За пределами этого безмолвного, тысячелетнего места призраков не на что было смотреть, кроме джунглей, и нечего было слышать, кроме усиливающегося с наступлением вечера гула насекомых. Это была потрясающая мысль, что всего двадцать минут назад они пили пиво со льдом в шикарном отеле. Даже воздух был первозданным, наполненным резким запахом горелой соломы Юкатана. Здесь они все еще расчищали свои кукурузные поля для урожая следующего года, поджигая их, точно так же, как они делали, когда Тлалок кипел жизнью.

"Пойдем”, - сказал Эйб. “Я хочу, чтобы ты заглянул внутрь храма".

Входы в храмы майя, как правило, без дверей, но этот был закрыт правительством толстым фанерным барьером, ныне покореженным и пористым. Неуклюжее расположение металлических прутьев и массивный висячий замок удерживали его на месте.

Эйб схватился за висячий замок. “Вчера, когда мне прислали ключ, я поднялся, чтобы осмотреться. И это, - драматично произнес он, - то, что я нашел”. Когда он поднял замок, он распался в его руке.

"Она уже была открыта?” - Сказала Джули.

Не просто открыт, а аккуратно пропилен через засов.

"Мародеры?” Гидеон задумался.

"А, это ты мне скажи”, - сказал Эйб. “Давайте войдем".

Когда деревянную преграду убрали с дороги, они обнаружили внутри кучу камней и грязи, некоторые из которых были высотой в три фута. Разрушенный лестничный колодец в центре, заново раскопанный полицией до площадки в 1982 году, теперь был грубо откопан еще на шесть или семь ступеней. На дне шахты лежала пыльная кирка. В углу стояла лопата, а на одной из земляных куч стояло желтое пластиковое ведро.

Эйб повернулся к Гидеону. “Итак, это так и осталось в 1982 году?"

"Нет, конечно, нет. Полиция прибрала за собой, и я был здесь, когда правительство опечатало это. Здесь были мародеры, это точно ".

"Именно то, что я и предполагал”, - сказал Эйб со вздохом. Затем, мягко, как запоздалая мысль: "Вай - это мир".

"Горе мне”, - отвлеченно перевел Гидеон для Джули. Он прошел через достаточное количество кризисов с Эйбом, чтобы хорошо знать это выражение. Он стоял на коленях, внимательно разглядывая лопату в луче своего фонарика, пальцами разбивая налипшие на нее комья земли.

"Но вы имеете в виду, что мексиканское правительство не охраняло это место?” - Спросила Джули. “Любой может видеть, что это было бы привлекательно для мародеров. Там, где был один кодекс, они подумали бы, что может быть другой."

"Крайне маловероятно”, - сказал Гидеон. “Крайне маловероятно".

"Конечно, ты бы знал это, но знали ли бы они?"

"Это охранялось”, - сказал Эйб. “Один из охранников из Чичен-Ицы приходил сюда дважды в день, чтобы осмотреться".

"Дважды в день? Но кто-нибудь..."

"Джули, некоторые вещи ты должна понять. Ты знаешь, сколько археологических памятников на Юкатане?"

Джули покачала головой.

"Ну, ты в расчете со всеми остальными”, - сказал Эйб. “Никто не знает. Тысяча наверняка; возможно, две тысячи. Во всех них есть вещи, которые стоит украсть, но это слишком много мест, которые нужно охранять двадцать четыре часа в сутки."

"Но все же..."

"Они обнесли это забором, ” сказал он с улыбкой, - это больше, чем есть у большинства из них. Но что это был бы за грабитель, который позволил бы остановить себя забору?"

"Ну, по крайней мере, они избавили нас от некоторой работы”, - сказал Гидеон, отряхивая грязь с колен и вставая. “Нам просто пришлось бы самим переназначить эти шаги".

"В этом есть смысл”, - спокойно сказал Эйб.

"Я вас двоих не понимаю!” - Воскликнула Джули. “Как ты можешь стоять там так спокойно? Здесь побывали мародеры! Кто знает, что им сошло с рук?"

"Им ничего не сошло с рук”, - сказал Гидеон. “По крайней мере, я не понимаю, как они могли. Они не проводили никаких новых раскопок. Все, что они сделали, это перекопали несколько ступеней, которые мы уже выкопали до обвала. Мы спустились на тринадцать ступенек ниже площадки, если я помню."

"Двенадцать, согласно отчету с места”, - сказал Эйб. “В общей сложности, двадцать четыре отсюда вниз”. Он посмотрел на Джули. “Значит, все, что они сделали, это убрали еще немного обломков, которые упали, когда Говард, этот бродяга, провалился в туннеле".

"О”. Джули успокоилась, выглядя неубедительной, и заглянула вниз, в тусклую шахту. “Это там ты нашел сундук? На той лестничной площадке?"

Гидеон снова включил свой фонарик, и они втроем спустились вниз. “Вот оно”. Тяжелый сундук все еще стоял в маленькой комнате, четыре массивные известняковые плиты стояли по краям вокруг пятой плиты, которая служила основанием, все это было покрыто песком и болезненно пусто. Изуродованная крышка, с тех пор как ее починили, теперь находилась в Музее антропологии в столице.

Гидеон провел лучом света по стенам некогда запечатанной комнаты. Там, внизу, больше нет волшебной страны; нет девственной хрустальной пещеры. Сталактиты и сталагмиты все еще были там, но они стали грязно-серыми, густо покрытыми лишайником и мясистым грибом. После тысячелетия идеальной сохранности пять лет воздействия плодородного воздуха Юкатана превратили то, что когда-то казалось сверкающими каскадами льда, в отвратительные наросты. В щелях тут и там было даже несколько бледных, испуганно выглядящих растений, съежившихся глубоко внутри пирамиды, на глубине десяти футов под поверхностью запечатанного, без окон и света здания.

"Так что же они искали?” Сказал Эйб, скорее себе, чем кому-либо еще, пока они поднимались обратно по лестнице. “С тысячью мест для охоты за сокровищами, что такого особенного в Тлалоке? И зачем копать под храмом, где он уже был вырыт однажды?"

"Могли ли они слышать о возможности существования еще одной запечатанной комнаты внизу?” - Спросил Гидеон.

"Нет, нет, в этом я очень сомневаюсь. Книга Де Вальдека никогда не переводилась с французского, и, насколько я знаю, существует только два экземпляра, тот, который я видел в Думбартон-Оукс, и один в Париже. Никто никогда даже не упоминает об этом в литературе. Только по счастливой случайности я наткнулся на это сам. Кроме того, еще одна запечатанная комната - это маловероятный шанс, не более. И даже если он есть, кто сказал, что в нем есть что-то, что стоит ограбить? Нет, если бы я был мародером, я мог бы проводить свое время намного лучше ".

"Вы двое продолжаете считать, что они точно знали, что делали”, - сказала Джули, “но они, вероятно, просто услышали какие-то истории о кодексе, найденном здесь, и решили провести небольшое исследование самостоятельно".

"Может и так”, - сказал Эйб. “В любом случае, они сдались, прежде чем зашли очень далеко, слава Богу".

Джули указала на инструменты, которые были оставлены позади. “Интересно, ты их отпугнул, когда возобновил раскопки на прошлой неделе".

"Это кажется разумной возможностью”, - согласился Эйб.

Это не относилось к Гидеону. Он мог придумать две разумные возможности, и ни одна из них не была той, которую предложила Джули. Когда он взглянул на лопату, он обнаружил, что комки грязи, прилипшие к лезвию, были просто грязью. Никаких грибков, никаких паутинистых наростов плесени. Так что было крайне маловероятно, что оно так долго лежало нетронутым в этом темном, сыром подземелье комнаты. Даже кучи грязи и щебня выглядели свежими, хотя некоторые из них тут и там начинали приобретать пушистый серый оттенок.

Предполагая, что эти заплесневелые кучи были самыми ранними, он подсчитал, что раскопки начались - а не закончились - около недели назад или даже меньше. И, по сути, это все еще продолжалось.

Это означало, сказал он остальным, что кто-то копал здесь с тех пор, как раскопки возобновились. Итак, либо каким-то очень осторожным мародерам удалось ускользнуть от Эйба, команды и охраны, либо…

Или кто-то из команды поторопился и самостоятельно раскопал храм.

"Или ее собственные”, - поправила Джули.

"Или их собственные, ” сказал Эйб, “ но давайте сами не будем торопиться. Почему команда? Давайте придерживаться аутсайдеров. Может быть, они работали ночью, когда никого не было рядом. Что в этом такого невозможного?"

"Но тогда где их лампы?” - Спросила Джули. “Если они оставили другие инструменты, почему не свои фонари?"

"Потому что, если бы они приходили и уходили ночью, они понадобились бы им, чтобы вернуться туда, куда они направлялись”. Эйб скрестил руки на груди и изучал выбитую лестничную клетку, сжимая пальцами нижнюю губу. “Если это все инструменты, которые у них были, то, может быть ... скажем, десять-двенадцать часов, которые они здесь копали. Восемь, если бы у них было два человека вместо одного. Гидеон, ты бы согласился?"

Гидеон согласился. ‘

"Значит, это что, максимум на две ночи работы? Для некоторых грабителей не так уж сложно дождаться, пока мы запрем, а затем прийти и пару ночей делать свою грязную работу ".

"Я согласен, что они, вероятно, сделали это ночью”, - сказал Гидеон, “но я все еще не думаю, что это были посторонние. У чужаков было заброшенное место, где они могли копаться на досуге с 1982 года. Зачем ждать, пока он кишмя кишит людьми? Нет, если это действительно было сделано на прошлой неделе, а я держу пари, что так и было, то я также держу пари, что кто-то из команды несет за это ответственность ".

"Но это просто не сходится”, - сказала Джули. “Если бы кто-нибудь знал, что эти ступени уже были раскопаны, они бы это сделали. Они были здесь".

"Это правда”, - признал Гидеон. “Это не сходится, с какой стороны на это ни посмотри".

Неожиданно Эйб весело рассмеялся. “Головоломка”, - сказал он. “Пошли, пора ужинать, а потом мы услышим о нашем проклятии”. Он толкнул носком ботинка груду щебня. “Об этом мы можем поговорить позже".

Глава 7

Бернадетт Роуз Гаррисон, профессор доколумбовых языков в Среднеамериканском исследовательском институте в Тулейне, не соответствовала представлению непрофессионала о ведущем исследователе древнего языка майя. И Гидеона тоже. Суровая, неряшливая чернокожая женщина за пятьдесят, с волосами, собранными сзади в пучок, она щеголяла единственным пенсне, которое Гидеон когда-либо видел на живом человеке. Из нее мог бы получиться идеальный офис-менеджер, прилежный и чопорный, или, может быть, контролирующий социальный работник, или сурово бескомпромиссный специалист по кредитам. Ее манеры были бесцеремонными - "зовите меня Берни”, - сказала она, когда их представляли за ужином, - но достаточно внушительными, чтобы только самые уверенные в себе (Эйб, например) согласились с ней. Гидеон, которого легче запугать, застрял с “Доктором Гаррисон”, который она, казалось, сочла вполне подходящим.

Она сидела во главе огромного мрачного стола испанского образца шестнадцатого века, разложив перед собой аккуратно отпечатанные заметки. Вокруг стола стояли десять массивных стульев из красного дерева и темной, прочной кожи, предположительно, также призванных напоминать об испанском прошлом, но выглядевших не более чем электрическими стульями в стиле 1930-х годов. Все они были заполнены, один доктором Гаррисоном, восемь членами команды Тлалока и один грозным доктором Армандо Вильянуэва, заместитель директора Национального института антропологии и истории, который прибыл без предупреждения из Мехико всего два часа назад со специальной целью присутствовать при переводе доктора Гаррисона. Это, а также использовать прерогативу Института строгого пересмотра.

Эта последняя функция была разъяснена за ужином самим дородным, откровенным доктором Вильянуэвой. Он встал во главе стола и прямо объяснил, что, по его личному мнению, Horizon окончательно скомпрометировала себя в 1982 году, что, по его мнению, не следовало разрешать возобновить раскопки, и что он с большой энергией высказывал эти взгляды, но был отвергнут. Поскольку это было так, он не держал зла, но, конечно, был бы обязан следить за тем, чтобы соблюдались самые строгие стандарты. С этой целью они могли ожидать от него пристального изучения признаков нарушения.

После ужина, разговаривая с Гидеоном и Эйбом, он предпринял попытку блефовать сердечностью. “Ну, - сказал он, - как идут дела в Тлалоке?” Есть ли что-нибудь интересное, о чем можно сообщить?"

Эйб и Гидеон обменялись быстрыми, понятными друг другу взглядами: это был не лучший из всех возможных моментов для упоминания о тайных раскопках, которые велись под Храмом Сов.

"Не смотри на меня”, - сказал Гидеон. “Я только что добрался сюда".

"Интересно?” Вежливо сказал Эйб. “Нет, нет, ничего интересного; все очень рутинно".

Теперь, когда все собрались в читальном зале "Страны Майя" за кофе и десертом, доктор Гаррисон доела остатки бананового мороженого и строго посмотрела на свою гудящую аудиторию, ожидая их безраздельного внимания.

Гидеон воспользовался возможностью, чтобы тоже просмотреть их. Один из них, он был почти уверен, не спал ночами, копаясь под Храмом Сов, ища - что? И почему?

Прямо напротив него сидел Лео Роуз, такой же взъерошенный и жизнерадостный, как всегда. Несколько влажных четырехцветных брошюр, как обычно, торчали из кармана, готовые к раздаче в любой момент. Лео управлял землеустроительной фирмой, которая, казалось, специализировалась на маловероятных начинаниях. В настоящее время они продавали участки на пустынном берегу Солтон-Си. ("Флексивиллы пустынных берегов!” - гласила брошюра, которую он уже любезно вручил Гидеону. “Роскошные гасиенды с тайм-шаром на Калифорнийской Ривьере!") Насколько помнил Гидеон, в прошлый раз это был роскошный гольф-курорт на окраине Тихуаны.

Лео заметил, что Гидеон смотрит на него, и поднял свою чашку. "Буэно-буэно", - одними губами произнес он. Это была шутка с предыдущих раскопок. Лео продемонстрировал удивительную способность ладить в Мексике, не имея никаких навыков общения, кроме энергичного "буэно-буэно", живого арсенала жестов и громкого, гудящего смеха, который сначала встревожил, а затем привел в восторг крошечных юкатеканцев.

Между Лео и Гидеоном, на дальнем конце стола от доктора Гаррисона, сидел Харви Файффер, бывший студент Гидеона, который оставил антропологию ради “разработки коммуникационных систем” через несколько месяцев после предыдущих раскопок. Каким бы страшным и непостижимым ни было это поле для Гидеона, это был правильный ход для Харви, который наконец нашел свою нишу.

Так он объяснил, по понятным причинам похваставшись своему бывшему профессору, когда они болтали перед ужином, и Гидеон не видел причин думать иначе. Сейчас тридцатиоднолетний Харви, набиравший вес, очевидно, охотно вступил в не по годам зрелый средний возраст. Он был женат, у него был один ребенок, и еще один был на подходе; он только что купил дом в пригороде для руководителей высшего и среднего звена; и теперь он был “в самом конце маркетинга”, вскоре его должны были повысить до главы корпоративного подразделения в компании Атланты, в которой он работал. И это было еще не все, Харви радостно пыхтел. Еще через четырнадцать месяцев он проработал бы в CompuServe пять лет, за это время его взносы в пенсионный план были бы распределены, а его покупки опционов на акции автоматически сопоставлялись, доллар к доллару, что обеспечило бы ему очень кругленькую сумму, когда он выйдет на пенсию в 2017 году.

Но его новый стиль жесткого вождения сказался, признался он Гидеону. За несколько месяцев до этого он обратился к своему врачу с жалобой на хронические боли в животе. Была диагностирована пара зарождающихся язв, и ему было приказано отойти от дел, взять несколько недель отпуска от работы и семейного давления. К счастью, возможность принять участие в раскопках подвернулась как раз вовремя.

По другую сторону от Лео были Престон и Эмма Байерс. Престон был необычайно красивым мужчиной, с прозрачными голубыми глазами и профилем таким же точеным и красивым, как у Пола Ньюмана. Естественно, Гидеон сразу же невзлюбил его, но это было трудно поддерживать. Престон был самым скромным из людей, мягким, замкнутым и добродушным, с постоянным выражением легкой растерянности на классических чертах лица; непрофессиональный, дружелюбно скучный человек, который редко говорил, если к нему не обращались.

В пятьдесят лет он мало изменился. Его привлекательно седеющие волосы немного отступили спереди, но он компенсировал это, отрастив их немного длиннее сзади; не в каком-то буйном виде, конечно, а в ненавязчивой небольшой пряди, которая аккуратно спадала на воротник. Когда-то он был дистрибьютором коммерческого кухонного оборудования, который много лет назад откликнулся на рекламу "начни свой собственный бизнес" в специализированном журнале и каким-то образом сколотил скромное состояние на сети ресторанов быстрого питания на Среднем Западе. (Бургер-боппер? Сосиски с начинкой? Гидеон никогда не мог вспомнить.)

Гидеон почти не сомневался, что добродушный Престон был обязан своим успехом в бизнесе энергичной женщине рядом с ним. Уорти однажды назвал их браком Красавицы и чудовища наоборот, и не без оснований; Эмма была такой же невзрачной, как Престон красивым. Мускулистая, с жесткими волосами, краснолицая и некрасивая, она не пользовалась косметикой или украшениями, но восполняла недостаток телесных украшений, надевая одежду столь же современную, как у манекена. Сегодня на ней был маслянисто-желтый наряд из мешковатых штанов и свободной верхней рубашки с пуговицами сзади, перехваченный на талии широким, ниспадающим поясом из красной кожи.

Эффект был, конечно, не тот, на который она рассчитывала. Эмма и ее наряды, казалось, никогда не сочетались. Они были неуместны, смутно неправильны, даже немного выбивали из колеи, как ковбой в очках.

И, наконец, по другую сторону от Джули, рядом с Эйбом, сидел Достойный Партридж. В одиночестве среди любителей кофе он пил чай и в данный момент был занят тем, что аккуратно вытаскивал пакетик из чашки, обматывал его бечевкой, чтобы извлечь остатки жидкости, и помещал пакетик в контейнер с откидной крышкой, который он носил с собой для этой цели. Блюдце с дольками лайма, которое подавали к чаю, было презрительно проигнорировано.

Уорти утверждал, что пил чай, потому что это помогало облегчить хронический запор, который его мучил. Уорти был единственным американцем, которого он знал - единственным, о ком он когда-либо слышал, - который умудрился остаться с запором, когда приехал в Мексику.

Лео, Харви, Престон, Эмма, Достойные. Кто из них не спал ночами, раскапывая лестничный колодец? Он не мог реально представить, что кто-то из них делает это. Какая мыслимая причина могла у них быть? Однажды они уже помогли выкопать это своими руками. Конечно, все они знали об идее Эйба о том, что там может быть еще одна потайная комната, но, конечно же, они понимали, что идея была скорее выдумкой, чем реальностью, что вероятность была невелика, а шанс найти другое сокровище еще меньше. Или они? И даже если бы они это сделали, не могли бы они подумать, что даже ничтожный шанс заполучить сокровище стоимостью в миллион долларов стоил нескольких ночей, потерянных для сна?

В любом случае, это больше не имело особого значения. Эйб нанял охранников для ночного наблюдения за участком, и официальные раскопки лестничного колодца вот-вот должны были возобновиться. Больше не было бы никаких тайных раскопок. И все же Гидеону очень хотелось бы знать, что происходило.

Он повернулся в своем кресле и обратил свое внимание на доктора Гаррисон, которая только что многозначительно откашлялась.

"Копии сейчас делаются для каждого из вас, ” сказала она, - но я думаю, нам следует начать, не откладывая в долгий ящик. Доктор Вильянуэва и я должны вылететь в Мехико менее чем через час. На раннее утро была запланирована пресс-конференция ".

Она поправила пенсне и сложила руки перед собой на столе. “Я передала этот материал настолько точным и буквальным образом, насколько это возможно, оставляя интерпретацию другим”, - объяснила она. “Характерная для майя полисинтетическая опора на отглагольные существительные неизбежно трансформировалась в нашу собственную грамматику. Помимо этого, я пытался соответствовать историческим условностям, которые применялись к предыдущим работам. Я могу заверить вас, ” добавила она без всякой необходимости, “ что я не использовала поэтической вольности".

Она начала читать вслух с бархатистым акцентом Джорджии, странно не вязавшимся с ее четкой дикцией.

"День Катуна, Тринадцатое Ахау”, - нараспев произнесла она. “Ицамна, Ицамцаб - его лицо во время его правления”.

Джули наклонилась к Гидеону и прошептала: “Это перевод?"

Гидеон развел руками, но ничего не сказал. Объяснить систему датировки майя было бы достаточно сложно, имея в своем распоряжении пару часов. Не было особого смысла пытаться сделать это в стороне.

Доктор Гаррисон продолжил. “Те, кто приходят сюда, в это место Тлалок, чтобы потревожить наши кости и прах наших тел, пусть они знают, что их постигнет множество наказаний. Это наказания, которые постигнут их.

"'Во-первых, кровососущий кинкажу будет свободно появляться среди них.

"Во-вторых, тьма будет рассеяна и обращена в свет, и ужасные голоса богов будут слышны в воздухе, и произойдет мощное избиение души, так что дух ослабеет. Их сокровища будут потеряны, и их батабобы и ахлелобы покинут их...”

Пенсне было сорвано. “Боюсь, у меня нет абсолютно однозначных ссылок на batabobs и ahlelobs в этом контексте".

"Батабоб был губернатором области, большим вождем”, - быстро сказал Эйб. “Ахлелоб, я думаю, был помощником шефа".

Она посмотрела на него. То же самое сделал Гидеон, для которого стало неожиданностью, что Эйб кое-что знал о языке майя. Нет, не сюрприз; возможно, предмет интереса. Гидеон слишком много раз поражался размаху своих знаний, чтобы удивляться еще больше.

Под бескомпромиссным взглядом доктора Гаррисона Эйб улыбнулся и скромно пожал плечами. “Кажется, я где-то это читал?"

"Спасибо”. Указательным пальцем она снова нашла свое место.

"Может быть, мы сможем уговорить его поиграть с нами в Trivial Pursuit”, - прошептала Джули Гидеону.

"Не со мной”, - пробормотал Гидеон в ответ.

"В-третьих, тот, кого зовут Тукумбалам, превратит их внутренности в огонь и кровавую кашицу”.

Это заставило Уорти поморщиться и оттолкнуть остатки своего мороженого.

"В-четвертых, тот, кого зовут Шекоткавач, пронзит их черепа так, что их мозги высыплются на землю”.

"Фу, я отвратителен”, - объявил Лео, отправляя мороженое в рот.

Эмма напряженно наклонилась к нему, ее лицо было напряженным. “Тсс!” - резко прошептала она. “Это не шутка!"

Гидеон нахмурился. Всколыхнулись смутные воспоминания. Разве это не Эмма принадлежала к какой-то странной группе, посвященной потусторонним теориям Фон Дэникена, или Великовского, или кого-то в этом роде? Да, это было, вспомнил он. Однажды она загнала его в угол и затеяла долгую, бестолковую дискуссию о том, как получилось, что вырезанная пятитысячелетняя японская фигурка догу была одета в то, что могло быть только шлемом и защитными очками астронавта. ("И, как вы должны знать, доктор Оливер, защитные очки даже не были изобретены в каменном веке!") Он провел большую часть своего последующего времени на Юкатане, пытаясь держаться от нее подальше, не оскорбляя ее.

Лео изобразил добродушное извинение и замолчал.

Доктор Гаррисон хладнокровно выдержал паузу, когда его прервали. Теперь она продолжила литанию бедствия.

"В-пятых, зверь, обращающий людей в камень, придет к ним из Подземного мира.

"И все это будет только началом их досаждения дьяволом, ибо придут Владыки Шибальбы и выколют им глаза, и отрубят им головы, и перемелют и раскрошат их нервы и кости, и будут мучить их, пока они не умрут и их больше не будет.

"Только так Вукуб-Камэ будет удовлетворен, и Холом-Тукур, у которого есть голова, но нет тела, и Балам-Китце, и лорд Хун-Хунахпу, и Гекакуч, и Лорды Зибакихай и Ахкухай, и Лорды..."

"Ты думаешь, это будет продолжаться еще долго?” Прошептала Джули.

"Я так не думаю”, - сказал Гидеон. “Это всего на одну страницу длиннее".

Балам-араб, и Махуката, и даже Ах Пуч, который никогда не устает”.

"Бог смерти майя”, - со знанием дела пробормотал Гидеон, впечатляя Джули еще одним кусочком арканы, извлеченным неизвестно откуда.

"И когда все это будет сделано, и свет превратится во тьму на все времена, будет ужасный траур и плач..."

Доктор Гаррисон сделал паузу, позволив мрачным словам повиснуть в воздухе. К этому времени сочный, ритмичный акцент Джорджии, казалось, подходил им. “Мох-нин"... и "крах-ин"..."

"Ибо так и будет", ” мягко заключила она, глядя на свою аудиторию, а не на газету, “ "на кончик сигары”.

"Кончик сигары”, - повторила она, пресекая любые возможные приступы смеха, - “это метафора майя, обозначающая завершение, конец жизни".

Она сняла пенсне и большим и указательным пальцами медленно потерла вмятины на переносице. “За конец, - сказала она, - всего".

Глава 8

Напевая себе под нос, начиная расслабляться, даже наслаждаясь ощущением пота, стекающего по пояснице, Гидеон подрезал секатором то тут, то там, осторожно потянул за крепкий коричневый корень и сел на пятки, чтобы еще немного изучить ситуацию.

Было приятно снова работать руками, приятно иметь в своем распоряжении новый скелет. (Он почувствовал виноватое облегчение, когда Харви несколько смущенно объявил, что на этот раз предпочитает работу без использования скелета.) Он снова надрезал, снова потянул и с возгласом удовлетворения освободил искривленный трехдюймовый сегмент корня и бросил его в дверной проем позади себя. Он положил ножницы рядом с мачете.

Мачете и секатор вряд ли можно было назвать инструментами ремесла, но в поросших кустарником, неподатливых джунглях Юкатана без них далеко не уйдешь. Виноградные лозы и корни были повсюду, пышные и навязчивые, и у каждого археолога майя был разочаровывающий опыт работы в течение нескольких дней, чтобы освободить что-то, затем на неделю или две он был занят чем-то другим и, возвращаясь к первоначальной стеле или резьбе, обнаруживал, что они еще глубже погружены в растительность, чем раньше. На всех крупных объектах постоянно работали команды рабочих с мачете, чтобы вырубать джунгли . Без них давно потерянные города были бы снова поглощены через несколько сезонов - как, впрочем, и многие из них.

Покрытый лишайником скелет в прихожей дома священника пролежал там намного дольше, чем сезон или два; дольше, чем столетие или два. Мертвенно-серый цвет кости, сухие, рассыпчатые края, отсутствие даже обезвоженного клочка сухожилия или связки - все это наводило на мысль о трех-четырех сотнях лет. Растительность тоже была ключом ко времени. Каким бы навязчивым это ни было, потребовалось не менее трех столетий, чтобы так задушить вестибюль. С крыши свисали грибовидные серые растения - там, где вы могли видеть крышу - мясистый мох, сочащийся из известкового раствора каменных стен, повсюду плотно уложенные стволы, корни и лианы, прорастающие из дюйма или двух черной почвы и гниющих растительных остатков, которые заносились ветром на протяжении веков, по зернышку или два за раз, чтобы держаться везде, где только могли.

И скелет, несомненно, пролежал там дольше, чем растительность. Это было очевидно по тому, как корни некоторых из старейших растений, узловатых, луковичных, древесных монстров с искривленными и почерневшими листьями, обвивались вокруг костей и проходили сквозь них. Иногда они прорастали из костей. Червеобразные усики выползали из глазниц и полости носа, из плечевых суставов и позвоночных отверстий; даже из черепной коробки, вырываясь толстым, уродливым клубком из большого отверстия, отверстия в основании черепа, через которое позвоночник соединяется с мозгом. Неторопливая сила их хватки медленно раздробила многие кости и скрутила скелет в гротескные искривления. Таз был треснут и вывернут назад, череп почти перевернут.

Он использовал мачете, чтобы прорубить себе место под локоть, но последние два с половиной часа он работал более деликатно, ножницами и зубочисткой. Теперь, хотя ему еще предстоял долгий путь, он подрезал достаточно, чтобы впервые взглянуть поближе.

Скелет лежал на левом боку, свернувшись в позе эмбриона. Это было наиболее часто встречающееся в археологии место захоронения - для этого требовалось наименьшее отверстие, - но это тело не было похоронено. Он лежал на каменном полу прямо у входа, полностью загораживая его. Он мог видеть несколько разбросанных нефритовых бусин под ним, а возле одного предплечья был тонкий, помятый металлический браслет. Одежда давным-давно сгнила.

На этот раз это был мужчина; Харви, несомненно, указал бы на нависающий надбровный выступ, крепкие сосцевидные отростки и прямоугольные орбиты черепа. И сквозь сеть корневых отростков соломенного цвета была видна большая часть таза. Это тоже было отчетливо мужским. Гидеону не нужно было буквально применять эмпирическое правило антрополога для большей седалищной выемки - (засунь туда большой палец; если есть место пошевелить им, это женское; если нет, то мужское), - чтобы увидеть, что там едва хватило места для мизинца, не говоря уже о большом пальце. Кроме того, диск из обсидиана мрачно поблескивал в темных складках под черепом, и сам суровый епископ Ланда неодобрительно заметил, что “мужчины, а не женщины, носят зеркала в волосах".

Казалось, это был мужчина средних лет. Еще слишком рано говорить о чем-то точном, но черепные швы были почти стерты, за исключением нескольких пятен на ямбоиде, так что ему, вероятно, было в любом случае за сорок, оценка, подтверждаемая кариозными, глубоко изношенными коричневыми зубами. (Майя питались кукурузой каменного помола - что означало, что они также потребляли много кукурузного камня - и в результате появились коренные зубы, которые к тридцати годам часто превращались в маленькие обрубки. Любой, кто думал, что зубные полости появились вместе с рафинированным сахаром, никогда не видел черепа ранних американских индейцев.)

Он сделал полдюжины снимков со вспышкой с помощью однообъективного рефлектора Minolta и сделал быстрый набросок. Затем он повернул череп, чтобы лучше разглядеть лицо, слегка съежившись при виде змеящихся, недавно отсеченных корней, вырывающихся из глазниц, как на поучительной резьбе на средневековом гробу. Сопротивляющиеся корни сначала раздвинули кости внутри и вокруг глазниц, затем крепко зажали их там, где они были, так что лицевая часть черепа казалась не в фокусе, причем некоторые ее части были ближе, чем другие.

Он отвинтил зажим на штативе лампы и опустил лампочку как можно ниже, переместив ее так, чтобы свет падал сбоку на череп. Все маленькие выпуклости и бороздки приобрели резкий, затененный рельеф, и он наклонился ближе, чтобы разглядеть то, что там было видно. Он удивленно моргнул, затем использовал свои чувствительные кончики пальцев, чтобы исследовать дальше, особенно вокруг глазниц. Странно, отдельные кости глазницы вообще не были разорваны за эти годы. Они были разрушены. И большая часть треснувших осколков кости была загнана внутрь, а не наружу, что было совсем не так, как можно было ожидать от корней, выступающих из черепной коробки, для этого.

Это было почти так, как если бы…

Он снова сел на пятки, нахмурившись.

Это было почти наверняка, как если бы…

****

... почти наверняка, как если бы глаза были выколоты”, - сказал Гидеон, переводя взгляд с Эйба на остальных. “На самом деле, ” добавил он, “ в этом нет никакого ‘почти’".

Команда собралась в кружевной тени нескольких дремлющих акаций, сидя среди каменных блоков Западной группы. Это было единственное значительное затененное место на площади; остальное представляло собой чахлую лужайку, открытую солнцу. В результате это было любимое место для обеда и послеобеденного сна. Большинство обедов, как и сегодняшний, представляли собой непринужденные шоу-рассказы, на которых персонал болтал о том, как прошло утро.

Все, кроме Эммы и Престона Байерса, ели упакованные сэндвичи из отеля. Байерсы, некоторое время назад отказавшиеся от мяса, готовили скромное блюдо из соевых лепешек, упакованных в пластиковые конверты, ростков маша, которые, как они утверждали, выросли на подоконнике их комнаты, и бананов.

Похоже, они продали свою империю фаст-фуда и теперь управляли компанией Wellbeing, поставщиком товаров первой необходимости New Age для жизни по почте. Как и Лео, они привезли с собой достаточное количество брошюр, от одной из которых Гидеон не смог отказаться.

"Супермаркет холистико-макробиотических продуктов для гурманов Среднего Запада”, - гласила надпись. “Органические крупы (цельного помола), рисовый коджи, маса дилайт, жевательные таблетки с пчелиной пыльцой (проверенное средство для омоложения кожи), гром одуванчика, сливочный сыр тофу, 30 сортов ламинарии (непревзойденное средство для очищения толстой кишки), нори, кончики фукуса, 120 сортов натурального орехового масла. Книги по терапевтической игре на барабанах, тибетскому снижению стресса, другие исследования, улучшающие жизнь. Широкий ассортимент кристаллов для балансировки энергии."

При словах Гидеона Эмма многозначительно посмотрела на Престона, который продолжал жевать, рассеянно улыбаясь ей. Достойный Партридж перестал жевать свой сэндвич с индейкой и поднял беспокойный взгляд, как будто, что бы это ни значило, это не могло быть хорошей новостью. Но это была его стандартная реакция на новые вещи.

Лео Роуз также ответил в своей характерной манере, своим гудящим смехом. “Проклятие Тлалока живет", - прошептал он.

Уорти не был удивлен. “Я не вижу в этом ничего смешного. Возможно ли, что это правда, Гидеон?"

"Хи-хи-хи-хи”, - прохрипел Лео. “Ху-ху-х..."

Уорти заставил его замолчать, надменно нахмурившись. “Я не имею в виду, правда ли это проклятие”, - отрезал он. “Я имею в виду, ты думаешь, это - его - оставили там, ну, ты знаешь, в качестве предупреждения не беспокоить сайт?"

"Это именно то, что я действительно думаю”, - сказал Гидеон. “Я не помню точно слов проклятия, но где-то там ..."

"Я верю”, - сказала Эмма Байерс. “Прошлой ночью я сфокусировал на нем свой поток интерполярности во время интервала моей аметистовой медитации”. Она покраснела и с вызовом посмотрела на остальных, ожидая, что ей бросят вызов. “Теперь я многомерно усвоила это”, - объявила она.

"Я думаю, это означает, ” проворчал Уорти никому, - что она выучила проклятие наизусть. Боже упаси."

Гидеон тоже был не в восторге от этой идеи. “Ну, я не думаю, что это слишком важно, чтобы ..."

Эмма закрыла глаза, игнорируя их обоих. “Лорды Шибальбы придут и выколют им глаза”, - нараспев произнесла она, точно подражая доктору Гаррисону, без акцента.

"Верно”, - сказал Гидеон. “В любом случае..."

"... и отрезать им головы", ” продолжала бубнить Эмма, ее глаза все еще были закрыты, “"и перемалывать и крошить их нервы и кости, и мучить их, пока они не умрут и их больше не будет. Только так...”

"Спасибо, Эмма”, - вмешался Гидеон. “Это прекрасно. Что ж, похоже, что кто-то проделал все эти вещи с беднягой в дверном проеме ".

"Что?” Сказал Харви. “Как вы можете сказать, что у него сдали нервы? Я имею в виду, если все, что тебе нужно, это кости ..."

Гидеон склонил голову, чтобы скрыть улыбку. Некоторые вещи никогда не менялись. Доверься Харви, он привнесет в вещи немного желанного буквального мышления.

"Ты абсолютно прав, Харви. Это было преувеличением. Я не знаю насчет нервов. Но все остальное остается в силе. Голова была отрезана - вернее, отпилена - каким-то не очень острым лезвием; вероятно, кремневым ножом. И многие кости были раздавлены чем-то тяжелым. Кости рук и ног были практически растерты в кашицу, как будто его руки и ноги положили на плоский камень и ...

"Гидеон, хватит, тебе не обязательно рисовать картинку”, - сказал Эйб, скорчив гримасу.

"Это, конечно, весело”, - вмешалась Джули. “Я определенно наслаждаюсь своим обедом".

Гидеон затих. Ему тоже не очень нравилось думать об этом.

Несколько мгновений единственными звуками были шорох и чириканье птиц в тенистом лесу в нескольких ярдах от нас; люди ели свои бутерброды или чистили фрукты в задумчивом молчании.

"Доктор Оливер, ” резко сказала Эмма Байерс, “ у тебя уже была возможность прочитать зимний выпуск Holy Anthro?"

"Ух… Святой Антропо?" Что, черт возьми, это был за Holy Anthro? Он действительно хотел знать?

Она удивленно посмотрела на него. "Журнал холистической антропологии и шаманского просвещения", - объяснила она. “В нем была статья, которая говорит с нами очень прямо".

"Э, нет, я, должно быть, пропустил это”, - сказал он трусливо. “А как насчет вас, доктор Гольдштейн? Я уверен, вы это видели.

"Нет, боюсь, что нет”, - сказал Эйб с милой улыбкой. “К сожалению, я уехал на Юкатан до того, как мой экземпляр пришел по почте".

Гидеон с сомнением посмотрел на него. С Эйбом ты никогда не знал.

Эмма моргнула, очевидно, выражая свою собственную флегматичную форму удивления неряшливой ученостью двух предположительно профессиональных антропологов. “Была статья о пророчествах древних майя".

"О, Боже мой”. Уорти мрачно откусил дольку апельсина и возвел глаза к небу.

Эмма Байерс была неуклюжей женщиной, склонной к пятнистому румянцу и запинающемуся, сбивчивому стилю речи. Но ее было не так-то легко отделаться. “Это было научно контролируемое исследование, ” настаивала она, опустив глаза, “ проведенное Институтом трансформирующего сознания ..."

"Ах”, - сказал Эйб.

"Черт возьми”, - сказал Уорти.

"- это, вне всякого сомнения, доказывает, что все двенадцать основных изменений в индексе Доу-Джонса в первой половине прошлого года были предсказаны в Пополь-Вух с точностью до двух пунктов - а Пополь-Вух был написан майя киче в 1550 году”. Она покраснела и сильно вгрызлась в свой соевый пирог.

Единственный ответ пришел от Лео. “Теперь, если бы он рассказал мне о индексе Доу-Джонса в следующем году, я мог бы заинтересоваться".

"Престон”, - сказала Эмма, - “ты помнишь, не так ли?"

"Что?” Ее испуганный муж чуть не уронил свой банан. Он огляделся вокруг, словно ища помощи. Гидеон не в первый раз задумался, насколько сильно он повлиял на решение Байерсов променять свою империю гамбургеров на постное и обезжиренное великолепие Нью Эйдж.

Но, конечно, Престон был бесконечно податливым и неизменно покладистым. “Ну, да”, - сказал он наконец. ‘Да, я думаю, что понимаю. Я полагаю, там указывалось, что тысяча долларов, вложенных и реинвестированных в соответствии с, э-э, Пополь Вух, в конечном итоге принесли бы, э-э, пять тысяч долларов ”. Он с надеждой посмотрел на нее. “Это был тот самый?"

"Двадцать пять тысяч долларов”, - сказала Эмма. “Теперь послушай это!" Она снова закрыла глаза, глубоко нахмурившись. “Это из проклятия. Я много думал об этом. ‘Их сокровища будут потеряны, и их батабобы и ахлелобы покинут их...”

"Эй, я знаю эту песню”, - сказал Лео, смеясь. “О, батабобы, алелобы и маленькие ягнята едят плющ ..."

"О, черт возьми, Лео!” Сказала Эмма с неожиданным жаром. “Неужели никто не понимает, что это значит?” Она открыла глаза, чтобы пристально посмотреть на них.

Никто не понял; даже Престон, который усердно искал его значение, его классическая бровь нахмурилась.

Гидеону показалось, что у него появился проблеск, но он оставил это при себе.

"Это точно предсказывает, что здесь произошло”, - сказала Эмма. “Проклятие исполняется. В то время мы этого не знали, но это уже сбывалось в 1982 году ".

"Проклятие... Тлалока”, - металлически произнес Лео в свою пустую банку из-под кока-колы, затем вздрогнул под пристальным взглядом Эммы. “Думаю, мне лучше заткнуться".

"Ты действительно хочешь сказать, что не видишь этого?” Сказала Эмма, обращаясь ко всем. Ее пятнистый румянец распространился и потемнел, возможно, от боли, вызванной общением с толпой замкнутых тупиц. “Говард Беннет был нашим батабобом, нашим лидером, и он бросил нас. Что может быть более понятным?"

Именно этого Гидеон и боялся. Это было не к добру. То немногое, что он знал о проклятиях в археологических экспедициях, он узнал из фильмов, и в них обычно подчеркивалось, что было ошибкой воспринимать их слишком серьезно.

"Это совершенно нелепо”, - прямо сказал Уорти. Он недовольно промокнул свою маленькую бородку бумажной салфеткой. “Я не могу в это поверить. Мы в 1980-х годах. Это научная экспедиция. Как мы вообще можем обсуждать эту болтовню Нью Эйдж?” Он произносил “Нью Эйдж” как одно слово, ”ньюэйдж", рифмующееся с “канализацией".

"Кроме того”, - резонно заметил Харви, “ты нарушаешь порядок вещей. Батабобы и ахлелобы, это была вторая часть проклятия, не так ли? Ну, мы еще даже не закончили нашу первую часть ".

"Абсолютно верно”, - презрительно сказал Уорти. “Или кто-нибудь видел кровососа кинкажу?"

Лео не согласился с ними. “Но ты знаешь, то, что говорит Эмма, правда”, - сказал он, по-видимому, захваченный идеей. Или, возможно, он подумал, что было бы веселее перейти на другую сторону. “Говард действительно бросил нас, не так ли? И кодекс, это было наше сокровище, и оно наверняка утеряно, верно?” Он закончил свой обед и откинулся на каменную платформу одного из разрушенных зданий, удовлетворенно сложив руки на своем обширном животе. “Может быть, вещи в проклятии не обязательно должны сбываться по порядку".

Взгляд Эммы, брошенный на него, был полным надежды, но осторожным. Было трудно сказать, говорит ли он серьезно. Если он когда-нибудь был серьезен. Лео улыбнулся ей в ответ, как Будда. Гидеон смущенно отметил, что они были одеты почти одинаково: в модные льняные рубашки некрашеного цвета и бежевые шорты длиной до колен, которые были модно мятыми и слишком большими. Но Эмме удавалось выглядеть как реклама Banana Republic, если не подходить слишком близко; Лео просто выглядел как человек, который спал в одежде.

"Лео прав”, - сказала Эмма. “Кто мы такие, чтобы навязывать нашу западную конструкцию времени как линейного континуума на других культурных планах?"

Уорти издал раздраженный звук и обратился к небу. “Ты знаешь, что это демонстрирует? Ужасный провал нашей системы образования. Любой, кто достаточно доверчив, чтобы быть обманутым болтовней ньюэйджа, выставляется вон

"О, неужели это так?” Хрипло сказала Эмма. Ее чувства были задеты. “И ты думаешь, что в состоянии судить о трех тысячах лет..."

"Добрее, добрее", - сказал Эйб. “Дети, давайте не будем увлекаться. Я уверен, что никто на самом деле не имеет в виду ...

Но Уорти был уязвлен и отмахнулся от него. “Это абсурд! Если это все, о чем мы можем поговорить, то нам лучше совсем придержать языки ".

"Ну, да, я согласен с этим”, - сказал Престон, затем дружелюбно добавил: “Есть некоторые вещи, о которых нам лучше не знать”. Ему повезло, что он сидел в футе или двух перед Эммой; ее сердитый взгляд, полный раздражения, не причинил вреда красивой серой волне волос на его воротнике.

"Это, ” ледяным тоном сказал Уорти, - совсем не то, что я имел в виду".

Гидеон вспомнил, что когда Эйб был профессором, он обычно не вмешивался в споры в классе и позволял Гидеону и другим его студентам выяснять отношения между собой. Обычно. Но часто был момент, когда демократический подход бесцеремонно отвергался в пользу твердого, отеческого, безоговорочного мнения эксперта. Теперь эта точка была достигнута.

"Я согласен с Достойным на сто процентов”, - сказал он, переводя трезвый взгляд с одного члена экипажа на другого. “Проклятие, скелет в дверном проеме, это очень интересно. Как археологические данные, о них стоит поговорить ”. Он поднял похожий на паука палец. “Но как сверхъестественные явления они таковыми не являются”. Он пристально посмотрел на Эмму, ласково, но твердо. “Я скажу вам правду; я немного удивлен, что кто-то здесь воспринял это всерьез".

Одутловатое лицо Эммы напряглось. Она снова покраснела, но ничего не сказала.

"О, я не знаю”, - сказал Лео без малейшего непочтения. “Ты должен признать, что об этом есть над чем подумать".

"Послушайте, ” мягко сказала Джули, “ меня не было здесь в 1982 году, поэтому я действительно не знаю, о чем говорю, но мне кажется, что мы что-то путаем. Кодекс никогда не был нашим сокровищем с самого начала. И это не было потеряно; доктор Беннет забрал это. И, конечно, после этого он убежал. Тебе не нужно проклятие, чтобы объяснить что-либо из этого ".

"Абсолютно верно”, - тепло сказал Эйб. “Закон бережливости в двух словах. Так что давайте больше не будем слышать о проклятии. Дело закрыто. Кончик сигары. Пора возвращаться к работе".

Он встал, слегка поскрипывая после столь долгого сидения на земле, и отряхнул пыль со своих брюк. “С другой стороны, ” сказал он со своей едва заметной улыбкой, “ если кто-нибудь наткнется на какого-нибудь кровососа кинкажу, ошивающегося поблизости, обязательно дайте мне знать".

Глава 9

Ему не пришлось долго ждать. На следующий день, влажным утром под угрюмым серым небом, Проклятие Тлалока обрушилось снова. В предположительно заброшенном рабочем сарае прятался кровососущий кинкажу.

Или достаточно близко.

Джули, Гидеон и Эйб пришли на стройплощадку после раннего завтрака в Mayaland, планируя потратить час на организацию и сортировку до прибытия команды. Гидеон отпер и распахнул дверь, затем быстро выставил руку, чтобы заблокировать остальные, когда запах чего-то отвратительного и дикого просочился из душного салона.

"Что случилось?” - Спросила Джули. Затем она тоже почувствовала этот запах и стояла очень тихо и напряженно, вглядываясь мимо него в полутемный интерьер.

Что-то хрипло хрюкнуло в темноте, как будто свинья грызла корни, и послышался скребущий звук, как будто когтистые лапы двигались к ним по известняковому полу. Волосы на затылке Гидеона встали дыбом. Все трое инстинктивно отступили от порога.

Из тени неуверенно вышло пушистое коричневое животное, затем остановилось и снова попятилось. Размером с енота, с изящно подвешенным над ним хвостом в полоску-кольцо, у него была морда, похожая на лисью, и что-то вроде старой баскетбольной кроссовки. Оно настороженно взглянуло на них.

"Доброе утро”, - гласил написанный аккуратными буквами плакат, висевший у него на шее. “Я кровососущий кинкажу".

"И тебе доброе утро”, - сказал Эйб. “Я сломленный старый профессор".

Джули рассмеялась. “Это коати, коатимунди. И он не сосет кровь, он ест фрукты и ягоды".

Она опустилась на колени, чтобы подманить его инжиром из своей коробки с ланчем, и после некоторой нерешительности животное приблизилось с интересом, похожим на резиновый нос. Но как только он увидел свой шанс, он метнулся между ней и Эйбом и направился к забору переваливающейся походкой на плоских ногах. Через две секунды оно было в отверстии, а еще через одну прорвалось сквозь зеленую стену джунглей и исчезло.

Мнения относительно преступника разошлись. Джули была уверена, что это был Лео, Гидеон подумал, что это просто саркастический комментарий Уорти, а Эйб криво усмехнулся, не стоит ли за этим доктор Гидеон Оливер.

Джули вступилась за него. “Он не спускал с меня глаз с тех пор, как мы вчера закончили работу”, - решительно заявила она.

"О, да, а как насчет того, когда ты принимал душ?” Эйб хотел знать.

"Мы справились с этим вместе”, - сказал ему Гидеон. “Эйб, клянусь честью серьезного и ответственного ученого, я этого не делал.

"Ха”, - сказал Эйб, но он переключил свой голос на Лео.

Когда остальные прибыли в половине девятого и им рассказали об этом, Лео тоже был любимым подозреваемым для всех остальных, и его безоговорочно обвинили, но он поклялся, положа руку на сердце, что не имеет к этому никакого отношения.

"Это была работа богов”, - мрачно сказал он. “Предзнаменование”. Он понизил голос до мелодраматического шепота и пошевелил бровями, глядя на Престона. “Есть некоторые вещи, которые нам не суждено знать".

"Абсолютно”, - сказал Престон, для которого это, казалось, было руководящей философией.

****

"Коатимунди, мне это нравится. С глаз долой!” Тяжело посмеиваясь, Стэн Ард медленно писал что-то в блокноте на спирали. “Коатимунди, что это, какая-то ящерица?"

Сожалея, что он вообще затронул эту тему, Гидеон рассказал ему о млекопитающем, похожем на енота. Было 5:00 вечера, и они сидели в плетеных креслах на тенистой, выложенной плиткой веранде отеля, где Гидеон пообещал Ard часовое интервью. Ранее, во время обеденного перерыва, Эйб рассказал съемочной группе о прибытии внештатного репортера. Он предложил им сотрудничать с ним, но придерживаться фактов и стараться не говорить ничего сенсационного; всегда бдительный доктор Вильянуэва, без сомнения, высматривал ошибки хорошего тона, которые могли появиться в печати.

Наедине Эйб признался Гидеону, что он обеспокоен. Краткий разговор с Ard заставил его задуматься о суждениях репортера, и мужчина подстраховался, какое издание напечатает его статью. Эйб подумывал попросить команду отказаться от разговора с ним. Но, поразмыслив, он решил, что Ard относится к тому типу журналистов, которые не уйдут и могут сочинить свою собственную историю, если потребуется - что было самой тревожной возможностью из всех.

После пяти минут разговора впечатление Гидеона о репортере было столь же неблагоприятным. Стэн Ард был грубым, надувшимся мужчиной, который жадно поглощал сигареты без фильтра, как человек, стремящийся покончить с собой как можно быстрее, и который кашлял, как человек, которому это удавалось. Первые несколько минут интервью он рубился, бил себя в грудь и рассказывал о себе, широко намекая на темное прошлое, полное смутных и нераскрываемых ассоциаций с ЦРУ и Солдатом удачи.

Он показался Гидеону не очень умным, не очень утонченным и не очень принципиальным. Но он сделал свою домашнюю работу. У него была копия "проклятия" и папка, полная предыдущих отчетов о краже кодекса.

"Послушай, Стэн”, - с беспокойством сказал Гидеон, пока Ard продолжал заполнять страницу своим круглым, методичным почерком, “эта история с пальто была просто шуткой, а не чем-то, что должно было попасть в газеты. Если тебе все равно..."

Ard прекратил писать и поднял руку в знак согласия. “Эй, без проблем. Прекрасно, великолепно, мы обо всем этом забудем ”. Чтобы показать свою искренность, он вырвал страницу, скомкал ее и бросил в пепельницу. “Ладно, Гид, давай перейдем к главному. Позволь мне рассказать тебе, что я здесь делаю ”. Он направил два толстых пальца с сигаретой между ними на Гидеона. “Я думаю, тебе это понравится".

Почему так было, лениво размышлял Гидеон, ему никогда особо не нравились те, кто называл его “Гид"?

"Что я здесь делаю, так это то, что я делаю полнометражный фильм из трех частей для Flak о проклятии, the dig, the whole schmear. Лучшей рекламы и желать нельзя".

"Зенитный огонь?" С сомнением сказал Гидеон, откладывая в сторону свои вопросы о необходимости лучшей рекламы. “Разве это не одна из тех бумажек, которые вы видите на кассах? ‘Мальчик женится на собственной матери, чтобы поквитаться с отцом из-за спора о пособии"? ‘Священник разделяется на четыре части, обращаясь к пастве"?"

"Ты получил это".

Неудивительно, что Ard подстраховался с Эйбом. “О, Боже, ” сказал Гидеон, “ теперь я это вижу. ‘Ужасное проклятие смерти преследует раскопки в джунглях”.

Ард задумчиво моргнул. “Эй, неплохо”. Очевидно, он имел в виду именно это, потому что записал это на чистом листе. “Есть еще какие-нибудь идеи?"

Гидеон рассмеялся. “Я не думаю, что вы остановились бы на ‘Текстологическом анализе постклассической инкунабулы майя"?"

"Ты прав, я бы не стал, и придурки на кассе тоже не стали бы”. Его тяжелый смешок перешел в неуклюжий кашель и затих. “Ладно, послушай, я читал первоначальный отчет, который ты написал в 82-м, и мне нужно было кое-что уточнить у тебя. Убедись, что я все правильно понял ”. Он перевернул назад несколько страниц в своем блокноте.

На стеклянном столике перед ними стояло пиво "Текате" для Гидеона - которого он на самом деле не хотел, но Ard настояла на том, чтобы заказать ему что-нибудь - и двойной скотч со льдом для репортера. Рядом другие тоже болтали и пили, наслаждаясь относительной прохладой предрассветного часа. За Ard, в нескольких столиках от нас, Эмма критиковала Лео Роуза за космическое сознание. Лео, в своей обычной манере, подшучивал над ней. Или, может быть, она обращала его. Кто мог сказать с Лео?

"Ладно”. Ард глотнул скотча. “Я хочу, чтобы это были материалы, представляющие человеческий интерес, а не просто факты”. Выражение его лица говорило о том, что он думал о фактах. “Позволь мне спросить тебя вот о чем”. Подбирая слова, он запустил палец в курчавые волосы у основания шеи, позвякивая тонкими золотыми цепочками, приютившимися там. “Опиши мне, что ты чувствовал в the...in темные, влажные глубины того прохода, когда твои глаза увидели давно утерянный кодекс Тлалока.” Он на мгновение задумался, затем записал и это, явно впечатленный.

Гидеон решил все-таки глотнуть пива. Час со Стэном Ардом обещал быть долгим. Оставалась еще пятьдесят одна минута. “Я не знаю, Стэн. Это трудно запомнить. Это было очень давно".

"Да, но ты, должно быть, что-то подумал”, - сказал Ард. Он решил прояснить вопрос. “Я имею в виду, ты, должно быть, что-то подумал".

"Ну, я не знал, что это кодекс, когда впервые увидел его”, - сказал Гидеон, понимая, что предоставил не очень хорошую копию. “Я думал, это просто несколько свертков ткани".

Ард нахмурился и покачал головой. “Нет, это никуда не годится”, - сказал он с упреком. “Ты что, издеваешься надо мной?” Он залпом выпил еще виски, скорчил страдальческую гримасу, рыгнул, затянулся сигаретой и снова зашелся в кашле, одновременно колотя себя по груди ладонью.

"Хорошо, давайте начнем с основных конкретных фактов”, - сказал он, когда снова смог говорить. “Пять вопросов: кто, почему, что... э-э, который... ты знаешь. Может быть, это приведет нас к чему-то, что мы сможем использовать. Итак, согласно тому, что я прочитал, туннель начал выглядеть так, будто вот-вот обрушится, сразу после того, как вы нашли кодекс, пока все вы, ребята, были там, внизу, верно?"

"Правильно".

"В 16:12 вечера".

Гидеон кивнул.

"Отлично”, - сказал Ард без энтузиазма. “Насколько больше конкретики ты можешь получить, чем это?” Прищурившись, он отмахнулся от сигаретного дыма. “Так как же вы узнали точное время?"

Гидеон пожал плечами. “Наверное, я посмотрел на свои часы ...” Он заколебался, увидев внезапный луч надежды. “Нет, подожди, это были его часы”. Он указал в направлении Лео. “Когда этот столб сломался и часть потолка обрушилась, это сломало его часы. Остановил это в 4: 12. Мы заметили это позже, когда возвращались на место раскопок ".

"Сломал свои часы? Он поранился или что-нибудь в этом роде?” С надеждой спросил Ард.

Гидеон увидел свой шанс. “Знаешь, Стэн, ” сказал он, - Лео Роуз - действительно тот парень, с которым тебе следует поговорить; у тебя уже есть моя версия в этих вырезках. Но Лео был прямо там, со мной, там, на той-той темной, одинокой пирамиде, когда это случилось. Он мог бы дать тебе свежий взгляд ".

Это был не такой низкий трюк, как казалось. К этому времени даже прочный, неунывающий Лео увядал под безжалостным, высокообъемным обстрелом Эммы ("... потому что, какую плоскость реальности ты выберешь, на самом деле не имеет значения”, - говорила она. “Вот в чем суть регрессии в прошлую жизнь. Если вы подумаете об этом в терминах юнгианской синхронности ...") В течение нескольких минут Лео уделял больше внимания разговору Гидеона и Ard, чем своему собственному. Его глаза жалобно смотрели в их сторону в поисках возможного спасения.

И независимо от того, что мог бы сказать неугомонный Лео, Эйбу не о чем было беспокоиться. Статью в Flak не собирался читать никто в академическом мире; по крайней мере, по общему признанию. И даже доктор Вильянуэва не мог утверждать, что существовала какая-либо опасность, что это может быть воспринято всерьез.

"Да?” - С интересом сказал Ард. Он потянулся за сигаретой, которую отложил во время приступа кашля, с интересом посмотрел через плечо на Лео и приветственно помахал ему рукой. Лео быстро воспользовался этим. В мгновение ока он вскочил со стула, оставив позади надутую Эмму, недовольную тем, что расширение разума Лео было прервано. В четыре быстрых шага он оказался у их столика.

"Привет”, - радостно сказал он. Он надул щеки, закатил глаза и ухмыльнулся Гидеону.

"Лео повезло, что он остался жив, когда обвалился потолок”, - сказал Гидеон. “Это не только остановило его часы в 4:12, это почти оторвало ему руку. Повсюду была кровь”. Это было лишь небольшое преувеличение для большего блага. Запястье Лео, в конце концов, было поцарапано, если Гидеон правильно помнил.

Лео был более чем счастлив согласиться. “Конечно, было”, - согласился он. “Повсюду была кровь".

Это, очевидно, понравилось Ard, и Гидеон продолжил. “Лео, Стэн пишет статью о Тлалоке для Flak. Он думал, что с тобой было бы неплохо поговорить."

"Зенитный огонь!" Лео был явно впечатлен. “Ты работаешь на Зенитчиков?"

"Нет, я вольнонаемный. Я работаю в Лос-Анджелесе".

"Лос-Анджелес!” Лео был впечатлен еще больше. “Лос-Анджелес - отличное место для жизни. Замечательно. Ты всего в ста пятидесяти милях от Солтон-Си, ты знал это?” Он придвинул стул рядом с креслом Арда. “Стэн”, - сказал он, искренне ссутулившись рядом с ним, - “ты когда-нибудь задумывался о преимуществах владения гасиендой на берегу моря в пустыне в рамках временной доли?"

Он потянулся за промокшей брошюрой, когда Гидеон незаметно удалился, и последнее, что он услышал от них, направляясь вверх по лестнице, было крикливое "буэно-буэно". Лео призывал к следующему раунду.

Глава 10

Позже тем вечером Джули и Гидеон были на своем балконе, настолько расслабленные, насколько люди могут быть без сна. После сокращенного интервью Гидеона они приняли душ и переоделись, затем отправились ужинать вдвоем. У них был сибас в соусе песто и более чем приличная бутылка Фраскати. Позже они провели весьма удовлетворительную интерлюдию в своей прохладной и затемненной комнате, омраченную лишь тем, что они снова вспотели. Они приняли душ в третий раз за день и теперь сидели в кованых креслах-качалках из железа, рядом с ними стояли бокалы с бренди. Над ними верхушки деревьев были скрыты ночью, но сады и дорожки были освещены мягким янтарным сиянием от богато украшенных фонарей, увитых папоротником.

"Ах...” - сказала Джули.

"Я знаю”, - сказал Гидеон. “Грубый, примитивный..."

"Нет, ” сказала она, улыбаясь, “ просто ах. Это прекрасно".

"Ммм".

"Гидеон, я тут еще немного подумал о том, кто копал в храме".

Они несколько раз говорили об этом с Эйбом и не пришли ни к каким полезным выводам. Участок теперь патрулировался по ночам, но не было никаких признаков копателей, и Эйб решил продолжить законные раскопки лестничного колодца на следующий день. Для тяжелой работы привлекли четырех рабочих-майя, и Эйб попросил Лео, как единственного из команды, кто хоть что-то знал о креплениях, присмотреть за ними, по крайней мере, для начала. Другой член экипажа, назначенный на основе ежедневной ротации, будет находиться у подножия пирамиды, чтобы просеивать наполнитель, который будет спускаться в ведрах на бельевой веревке. После этого его бы увезли на грузовике.

Команда выразила удивление, когда им рассказали о тайных раскопках, но не проявила особого интереса. Их больше беспокоили жалобы по поводу необходимости просеивать щебень, хотя лестничный колодец уже был раскопан однажды раньше. Как всегда, таблица отбора была самым непопулярным из заданий на раскопки. Но Эйб был тверд, как и должен был быть. Ни один наполнитель или грязь не покинут Тлалок без просеивания.

"Что мне интересно, ” продолжала Джули, - так это не может ли кодекс все еще быть там, внизу".

Гидеон удивленно посмотрел на нее. “Это невозможно. Говард пытался продавать это годами. Вот для чего был создан комитет".

"Неужели он? Ты когда-нибудь на самом деле видел это снова? Я имею в виду, с тех пор, как ты впервые взглянул на это?"

"Нет, но были сообщения со всего мира ..."

"Достоверные отчеты?"

"Ну..."

"За это ты можешь поручиться?"

"Ну, нет, не лично..."

"Кто-нибудь сделал какие-нибудь фотографии? Или подробные описания, которые вы могли бы проверить на точность?"

"Well...no насколько я знаю, нет, но...

"Гидеон, со всего мира поступают сообщения о летающих тарелках, и об Адольфе Гитлере, и ... ну, обо всех видах вещей. Даже фотографии, но это не доказывает, что они действительно существуют ".

"Нет, конечно, это не так, но почему Говард оставил это позади? И вы хотите сказать, что он достал кодекс из сундука, сбросил его со ступеней на дно, завалил туннель поверх него, а затем просто ушел от него? Какой в этом был бы смысл? Как мог..."

"Я не знаю, я не знаю”, - сказала она, смеясь и одновременно раздражаясь. “Я пытаюсь быть креативным. Слушай, может, Говард не проваливался в лестничный колодец. То есть, не нарочно. Может быть, это был несчастный случай. Может быть, он - теперь подождите, просто выслушайте меня - вы сказали, что одна из опор уже была случайно выбита, верно? Ну, может быть, они еще немного ослабли, когда он разбивал крышку, чтобы добраться до кодекса, а может быть, они просто разрушились сами по себе. Разве это невозможно? Может быть…может быть, он уронил ее, и она упала с лестницы, а потом на нее обрушилась стена, и ему пришлось оставить ее , потому что у него не было выбора ".

"Тогда почему бы просто не заявить, что он не имеет к этому никакого отношения? Зачем убегать?"

"Ну...хм. Мне придется поработать над этим ".

"Это креативно, хорошо, я так и скажу”. Гидеон поднес бокал к лицу, вдохнул и задумался об этом. “Если вы принимаете посылку, в ней даже есть определенная причудливая логика".

Она рассмеялась. “Мне нравится, когда ты увлекаешься".

"Нет, - сказал он, улыбаясь в ответ, - я думаю, ты права. Кроме..."

"Я так и знал".

"- зачем Говарду писать письмо в Horizon, хвастаясь кражей кодекса, когда он этого не делал?"

"Потому что...” Она остановилась, ощупывая. “...потому что он хотел, чтобы вы все думали, что все пропало”. Она просияла, захваченная этой идеей. “Он не хотел, чтобы кто-нибудь искал это и нашел до того, как он сможет вернуться и откопать это сам. И никто этого не сделал”, - торжествующе закончила она. “Неужели они?"

Гидеон поставил свой бокал на стол и повернулся, чтобы посмотреть на нее. “Нет, они этого не сделали, Джули”, - медленно произнес он. “И так ты думаешь, что это сам Говард копал, пытаясь добраться до кодекса раньше нас?"

"Ну, он единственный, кто знал бы, что это все еще там - если это все еще там. В этом есть смысл, не так ли?"

На мгновение Гидеон почти подумал, что это произошло. Затем он откинулся на спинку стула. “Нет, я так не думаю. Помимо всего прочего, совершенно неподходящее время. Зачем ему ждать до сих пор, в самое неподходящее время, чтобы попытаться получить это? Он мог бы подождать пару лет, чтобы все утряслось, вернуться, чтобы раскопать это, когда никого не будет рядом, и к настоящему времени уже давно уехать ".

"Верно”, - признала Джули через несколько секунд. Она откинулась на спинку стула и снова начала раскачиваться. “Вернемся к чертежной доске. Или, если подумать, я думаю, что просто позволю тебе решить это ".

"Ах, да ладно. Придумывать идеи совсем не весело. Я бы предпочел критиковать ваши."

На веранде к гитаристу присоединился текучий тенор; до них донеслась сладкая, мягкая версия ”El Venadito". Они взялись за руки и медленно покачивались, слушая старую народную песню.

Soy un pobre venadito que habita en la serrani-i-i-a. Como no soy tan mansito…

Гидеон вздохнул, потянулся во сне и встал. “Готова ко сну?"

"Фух, опять? Тропики действительно согласны с тобой, не так ли?"

"Я думал, - сказал он, - о том, чтобы лечь спать”. Он протянул руку, чтобы поднять ее со стула, и притянул в свои объятия. Она потерлась лбом о его щеку и медленно провела руками вверх и вниз по его спине.

"С другой стороны, ” сказал он, - я полагаю, меня можно было бы уговорить".

Джули улыбнулась ему. “Почему бы нам не допить наши бренди, а потом посмотреть, как мы себя чувствуем? Или если ты все еще не спишь."

"Хорошая мысль".

Войдя в комнату, они закрыли за собой балконные двери с жалюзи, и Гидеон прошел к входной двери, чтобы включить свет и включить потолочный вентилятор, который они любили включать, когда спали. Не из-за бриза, которого не было, а из-за ленивой тропической атмосферы.

"Это что-то, что ты уронил?” Сказала Джули, указывая на его ноги.

Он посмотрел вниз и увидел на выложенном красной плиткой полу белый лист бумаги, сложенный вчетверо. “Нет, должно быть, кто-то подсунул его под дверь".

Краткое сообщение было в центре страницы.

Гидеон Оливер, покидай Юкатан, или ты умрешь. Это не шутка.

– Боги Тлалока

После того, как он несколько секунд смотрел на письмо, Джули взяла его у него из рук и прочитала. “Я не't...is это должно быть смешно?"

"Я не знаю. Лично я думал, что кровососущий коатимунди больше подходит для этого ".

"Ты думаешь, это действительно угроза? Угроза смерти?” Гидеон медленно покачал головой взад и вперед. “Я просто ... Господи, о чем я думаю!” Он распахнул дверь и выскочил в коридор.

Но там, конечно, никого не было. Выложенный плиткой коридор пусто поблескивал перед ними, мирный и безобидный, а растения в горшках были недостаточно большими, чтобы за ними можно было спрятаться. Когда он вернулся в комнату, лицо Джули было встревоженным.

"Эй”, - тихо сказал он, снова обнимая ее и притягивая ближе, медленно раскачиваясь взад-вперед вместе с ней. “Эй, тут не о чем беспокоиться, поверь мне. В самом деле."

Она подняла голову с его плеча, чтобы бросить на него немой, скептический взгляд.

"Нет, честно”, - сказал он. “Письма с угрозами - это просто бахвальство. Никто не воспринимает их всерьез. Я, конечно, нет, и со всей судебной работой, которую я делаю, я получаю много таких вещей ".

Она снова посмотрела на него, на этот раз с удивлением. “Ты делаешь?"

"Конечно, все время".

Ну, дважды. Однажды он должен был дать показания о том, что на скелете мафиози, найденном в озере Мичиган, были обнаружены признаки удушения. В другой раз это было, когда он собирался давать показания по опознанию рэкетира-наркомана, с лица которого соскребли отпечатки пальцев перед тем, как его выбросили в пустыне недалеко от Лас-Вегаса. Оба раза он получал анонимные письма, в которых с отталкивающими подробностями объяснялось, что с ним произойдет, если он появится в суде.

"И они никогда ничего не значат?” Спросила Джули, не выглядя слишком убежденной. “Нет, никогда".

Ну, один раз. Ночью после его показаний по делу об убийстве мафиози кто-то дважды выстрелил в дверь его номера в отеле Holiday Inn, но его там в то время не было. Это было всего лишь второе дело Гидеона для ФБР, и он был взволнован.

"А как насчет того раза, когда кто-то отправил тебе письмо-бомбу по почте?” - Сказала Джули. “А как насчет того раза, когда кто-то натравил на тебя эту чудовищную собаку? Скорее, на нас. Как насчет..."

"Мы говорим о письмах с угрозами”, - рассудительно сказал он. “Люди, которые пишут письма с угрозами, не доводят дело до конца. Никогда.” Или он слишком много наговорил? “Ну, почти никогда".

Она с сомнением посмотрела на него.

"Это общепринятый факт”, - сказал он ей. Никаких вопросов по этому поводу ".

Не то чтобы он чувствовал себя особенно храбрым, но как кто-то мог прийти в восторг от этой глупой записки? Два, которые он получил в прошлом, были ядовитыми; достаточно откровенными, чтобы вызвать пот от одного только чтения. Этот был таким... причудливым, таким детским. Это не шутка. Боги Тлалока. Почти наверняка шутка была именно такой, какой она была, вероятно, того же человека, который оставил пальто в мастерской.

Кроме того, то, что он сказал Джули, было правдой. Люди, которые хотели тебя убить, убили тебя. Они не писали тебе писем об этом.

Он ухмыльнулся ей. “Давай, Джули. Стал бы я лгать?"

Ее это не успокоило. “Почему, ” удивлялась она, обращаясь к окну через его плечо, - с ним происходят такие вещи?“ Они не случаются с другими людьми. Они случаются только тогда, когда он рядом. Проклятия, угрозы смертью..."

"Раньше со мной такого не случалось. Я не делаю это нарочно".

"Я знаю”, - сказала она и выдавила кривую улыбку. “Это какой-то дар. Моя теория заключается в том, что вы излучаете какое-то электрическое поле, которое притягивает странности. О, Гидеон!..."

Она крепко обняла его, затем отступила назад. “Что ты собираешься делать?"

"Я не знаю. Я полагаю, следует сообщить в полицию. Я сделаю это завтра".

"Завтра?" Она недоверчиво посмотрела на него.

"Джули, мы у черта на куличках. Ближайшие копы, которые знают, что делают, - это полиция штата в Мериде. В любом случае, спешить некуда. В записке сказано покинуть Юкатан, или я умру, верно? Очевидно, это не может означать, что я должен уйти прямо сейчас, сию минуту. Как я мог? Я уверен, что у меня есть несколько дней. Это всего лишь логично."

"Да, но я не думаю, что вы можете предполагать, что тот, кто это написал, логичен".

Тут он согласился с ней. “Вот что я тебе скажу. Давай все равно подождем до утра. Мы поговорим об этом с Эйбом за завтраком и продолжим ".

Она начала возражать, затем кивнула и начала снимать часы. “Ладно, ты прав. Я, наверное, делаю из мухи слона".

****

"Записка?” Сказал Эйб, его брови поползли вверх.

Он потянулся за ним поверх тарелки с фрутас фрескас - нарезанной папайей, ананасом и арбузом, а также маленьким неочищенным бананом; и, конечно, несколькими дольками лайма. Он похлопал сначала по одному карману своей рубашки, затем по другому, затем по набедренным карманам.

"Они висят у тебя на шее”, - деликатно предложил Гидеон.

"Я знаю, я знаю”. Он водрузил очки для чтения на кончик носа. “Конечно, на моей шее. Где еще они должны быть?"

Он долго изучал листок. “Мне это не нравится”, - сказал он наконец.

"Я сам не в восторге от этого”, - сказал Гидеон.

Эйб начал снимать кожуру с банана. “Вот что я тебе скажу. В любом случае, сегодня днем мне нужно съездить в Мериду, в университетскую библиотеку. Я заеду в полицию штата и отдам им это. Посмотрим, что они скажут".

Гидеона это вполне устроило, и он принялся за яичницу с ветчиной.

Джули, которая не привыкла к грязно-коричневым яйцам с Юкатана ("Это из-за того, чем кормят цыплят”, - мрачно сказал ей Уорти), играла со своим тостом и кофе. “Эйб, это должен быть кто-то из команды, не так ли?"

"Мне жаль так говорить, но похоже на то. Кто еще вообще знает, что Гидеон здесь? Кто еще знает о проклятии?"

"Это было в газетах”, - указал Гидеон. “Гаррисон направлялась на пресс-конференцию в Мехико, помнишь?"

"Вчера утром. Вы думаете, кто-то прочитал об этом в газетах и в тот же день примчался на Юкатан, чтобы подсунуть записку под вашу дверь? Нет, боюсь, Джули права."

Гидеон вздохнул и отодвинул свою тарелку. “Полагаю, да.” Он взглянул на стол в другом конце комнаты, где сидели несколько сотрудников. Харви весело помахал ему рукой. Престон улыбнулся и кивнул своей львиной, пустой головой. “Что не делает меня ужасно счастливым. Но я все еще думаю, что это просто еще одна тупая шутка. Как у коати".

"А раскопки, которые продолжались? Ты думаешь, это тоже была шутка?"

Гидеон покачал головой. Он не знал.

"Что ты думаешь, Эйб?” - Спросила Джули.

"Мм”, - сказал Эйб. Он снова внимательно посмотрел на записку. “Гидеон Оливер, покидай Юкатан, или ты умрешь”, - медленно прочитал он вслух. “Это не шутка. Боги Тлалока". Он пристально посмотрел на них. “Это кажется знакомым кому-нибудь еще или только мне?"

"Не для меня”, - сказала Джули.

Но Гидеон колебался. Когда он впервые прочитал это, у него был мгновенный проблеск узнавания, ощущение, что он видел это раньше. Он отбросил это как случайную ассоциацию; это была не самая оригинальная смертельная угроза в мире.

"Я так не думаю, Эйб”, - сказал он.

"Да”, - сказал Эйб после еще одного мгновения разглядывания. “Наверное, мне это мерещится”. Он положил руку на предплечье Гидеона. “Послушай, Гидеон, я уверен, что ты прав, это просто шутка, но все равно ты будешь осторожен, да? Зачем рисковать?"

"Я буду осторожен, Эйб".

Эйб кивнул и вытер рот салфеткой. “Хорошо”. Он в последний раз бросил долгий взгляд на письмо, прижимая очки к вискам руками.

"Ты уверен, что это не выглядит знакомым?"

Глава 11

Отель Mayaland расположен недалеко от небольшого второстепенного входа в Чичен-Ицу. Он расположен на тротуаре длиной в четверть мили, которым мало кто пользуется, за исключением постояльцев отеля, идущих к руинам и возвращающихся с них. В большинстве случаев, незадолго до половины девятого вечера, тридцать или сорок человек из отеля лениво бредут по этой приятной тропинке в Чичен-Ицу на англоязычное звуко-световое шоу.

Джули и Гидеон решили принять участие в шоу. Эйб не должен был вернуться из Мериды до десяти часов, когда они должны были встретиться за кофе. Въезд на территорию представлял собой узкое отверстие в сетчатом заборе, возведенном поперек дороги, охраняемое ворчливым одноногим билетером в инвалидном кресле. Сам забор был увешан туристическими товарами, в основном футболками с поддельными мотивами майя. Перед ними ненавязчиво сгрудились настоящие торговцы майя, три смуглые кругленькие женщины в похожих на ночные рубашки уипилах. При слабом свете нескольких лампочек, вмонтированных в забор, несколько худеньких детей восьми или девяти лет играли в футбол с миниатюрным мячом, перекликаясь на языке майя и испанском.

Двое мальчиков чуть постарше с маленькими корзинками из пальмового волокна обрабатывали входящую толпу, демонстрируя удивительную английскую лексику.

"Привет, мистер, хочешь купить змею? Какие ты хочешь? Я поймал одно специально для тебя. Палкой."

"Кто захочет купить змею?” - спросил пухлый американский мальчик десяти лет у измученного вида женщины, которая была с ним. Разумный вопрос, подумал Гидеон.

"Они ловят их для змеиной фермы, Джаред”, - сказала ему женщина. “Они не должны продавать их туристам, но они продают".

"Змеиной фермы не существует”, - сказал мальчик со знающим презрением.

"Не такая ферма. Они извлекают яд, который используют при змеиных укусах. Разве это не интересно?"

"Ты несешь чушь”, - сказал Джаред.

Желающих купить змей не было, и футболки, похоже, тоже никто не покупал. Женщины майя пассивно опустились на низкие табуретки, едва поднимая глаза от земли.

"Давай купим парочку”, - сказала Джули. “Я имею в виду футболки".

Гидеон кивнул. “Давайте".

Джули понравилась одна с репродукцией фрески на ней. Гидеон указал, что это было основано - в общих чертах - на одном из Теотиуакана, а не Чичен-Ицы, но она все равно придерживалась этого.

"А как насчет тебя?” - спросила она. “Как насчет фотографии того мужчины, одетого в перья?"

"Кецалькоатль? Нет, спасибо, но, знаешь, мне вроде как нравится вон та, с той обнаженной девушкой, распростертой на алтаре, готовой к тому, чтобы у нее вырезали сердце. Очень артистично".

"Ты, должно быть, шутишь. Я надеюсь, ты шутишь ".

"Нет, я думаю, что это очень красочно. Но, ладно, я остановлюсь на той, где изображен Эль Кастильо ".

От ворот до площадки было неспешная пятиминутная прогулка. Примерно через каждые пятьдесят футов с дерева была свешена лампочка, достаточная - едва-едва, - чтобы они не сбились с тропинки и не угодили в кустарник, но не настолько яркая, чтобы они не могли видеть звезды.

Они прошли по тропинке к месту раскопок несколько дней назад, но это было днем, и руины постепенно стали видны сквозь ветви. Однако теперь, в конце пути, центральная площадь Чичен-Ицы открылась перед ними с неожиданностью, от которой перехватывало горло, меловая, огромная и тихая в свете звезд. Эль Кастильо, огромная центральная пирамида, увенчанная храмом, вырисовывалась справа от них, бесконечно более подавляющая, чем днем, колоссальная, тускло поблескивающая башня из серого льда. За ним, скрытый легким ночным туманом, находился залитый кровью Храм Воинов и его Тысяча колонн. Перед ними была огромная площадка для игры в мяч, а вокруг, невидимые, но ощутимые, джунгли, выжидающие своего часа, чтобы снова поглотить все, когда того пожелает цикл времени.

Этого было достаточно, чтобы остановить Джули на полпути. “О боже”, - тихо сказала она. “Ты только посмотри на это?"

Гидеон сжал ее руку, не удержавшись от медленной, накатывающей дрожи эмоций.

Слева от них все было более дружелюбно, по-человечески. На траве стоял длинный двойной ряд потрепанных складных металлических стульев, ярко, но неэффективно освещенных единственной лампой позади. В одном конце рядов стоял фургон, где продавались безалкогольные напитки и конфеты. Большинство стульев уже были заняты людьми, которых привезли на автобусах из Мериды специально для шоу, а земля была усеяна обертками от еды и пластиковыми стаканчиками, некоторые из них, вероятно, остались после испаноязычного представления в seven.

Единственные места, которые Гидеон и Джули смогли найти вместе, были в дальнем конце второго ряда, рядом с Джаредом и измученной женщиной.

"Разве я не получу конфет или еще чего-нибудь?” мальчик жаловался, когда они садились. “Как насчет батончика "Марс"?"

Женщина издала приглушенный стон себе под нос, но быстро встала.

"И кока-колы или еще чего-нибудь!” - крикнул парень ей вслед. Затем он повернулся к Гидеону и Джули. “Это моя мать”, - объявил он. Я живу в Пуэрто-Вальярте, когда я с ней, но я провожу лето с моим отцом в Коннектикуте. Они разведены".

"Это очень плохо”, - сказала Джули.

"Все в порядке, я не возражаю”, - терпеливо сказал он. “Ты когда-нибудь видел это шоу раньше? Мы видели это прошлой ночью. Это потрясающе. Это вывело мою мать из себя ".

"Это мило”, - сказала Джули после короткой паузы.

"Особенно та часть, которая касается жертвоприношений. Это действительно отвратительно. Я скажу тебе, когда они собираются исполнить эту часть ".

"Все в порядке”, - сказал Гидеон. “Тебе не нужно беспокоиться".

"О, все в порядке. Я скажу тебе, когда тоже нужно зажать уши. Музыка становится довольно громкой ".

Гидеон огляделся вокруг, надеясь, что, в конце концов, может быть, есть еще пара пустых мест, которые они пропустили, но теперь все они были заняты.

"Ты знаешь, как мужчина в нашем отеле называет это место?” - сказал мальчик, хихикая. “Пицца с курицей”. Он скривился от удовольствия.

Женщина вернулась с бутылкой кока-колы и шоколадным батончиком. Бутылка была принята без комментариев, но не бар.

"Сникерс?” сказал он с возмущенным недоверием. “Ты принес мне Сникерс?"

"Джаред, ” устало сказала она, “ это Мексика. У них здесь не все конфеты одинаковые. Что не так со Сникерсом? Сникерс - это вкусно. Мне нравятся сникерсы ".

"Я тоже”, - сказал Гидеон, болея за аутсайдера.

Единственный фонарь позади них погас. Из громкоговорителя зазвучал рожок, исполняющий странную, одинокую мелодию. Толпа притихла, за исключением Джареда, который еще не закончил со своей матерью.

"Ты знаешь, я ненавижу Сникерс".

"Вот что получается, ” пробормотал Гидеон Джули, “ если назвать ребенка ‘Джаред’.”

"Джаред, ” сказала его мать, “ это сделано той же компанией, которая делает батончики Mars. Посмотри на обертку".

Джаред не счел эту логику убедительной. “Я ненавижу их".

"Джаред, как мы можем с этим разобраться?"

"Мы не можем”, - сказал он,

"Джаред..."

Гидеон схватил Джули за руку, и они вместе побежали сквозь темноту к бейсбольной площадке в сотне футов от нас. “Мы можем посидеть на ступеньках”, - прошептал он. “Вид в любом случае будет лучше".

Тлачтли в Чичен-Ице - самая впечатляющая площадка для игры в мяч в древней Мексике, состоящая из огромного открытого пространства длиной 545 футов ("почти длина двух футбольных полей”, как бесконечно указывают американские путеводители) и шириной 225 футов, окруженного двумя толстыми, высокими, параллельными валами, каждый с каменным кольцом, установленным примерно в 25 футах над землей. Здесь майя играли в свою церемониальную игру пок-а-ток, в которой соревнующиеся команды пытались забросить твердый резиновый мяч через одно из колец. В зависимости от того, кому вы верили, успешные конкуренты либо сохранили свои головы, либо они радостно отказались от них и ушли героями, чтобы вечно жить с богами.

На южном конце одной из этих стен - той, что ближе всего к складным стульям, - находится пролет каменных ступеней, ведущих наверх. Джули и Гидеон направились к ним и сели на самый нижний, когда жалобная мелодия затихла вдали.

"Добро пожаловать, ” прогремел голос с акцентом, отдающийся эхом, “ в затерянный и таинственный мир древних майя. Сегодня вечером вы узнаете о ранних днях наших отцов и праотцев, о днях до прихода чужеземцев, о днях священных мест: Зубинче и Тимозоне, Зизале и Кумкануле, и о великом городе, известном как Устье Источника Ица ... ЧИЧЕН-ИЦА!"

Медленные, выверенные слова унесло влажным бризом в джунгли, и они остались в черной тишине.

Затем, громче, голос повторился еще раз. "Узрите, - прогремело оно, - узрите чудеса наших предков!"

Грохот барабанов, и Кастильо внезапно выпрыгнул на них, как колоссальный граненый кристалл, залитый пылающим светом, казалось, светящийся изнутри. Величественная каменная лестница была глубокого сапфирово-синего цвета, массивная громада пирамиды - более бледного, цвета морской волны, бирюзового. Храм Кукулькана на вершине был зеленого цвета, как у попугая, его интерьер - если смотреть через прямоугольный вход - кипящего, завораживающего малинового цвета. Звезды, джунгли, остальные строения исчезли на фоне этого сияния, как будто опустили огромный фон из черного бархата.

При виде этого из рядов зрителей донесся отдаленный коллективный вздох, и Джули импульсивно сжала руку Гидеона.

"Я не уверена, ” сказала она, - но я думаю, что это может выбить меня из колеи".

Гидеон рассмеялся. Он сам почувствовал, как еще один медленный холодок пробежал по его плечам и зашевелил волосы на затылке. Это сопровождалось легким чувством вины. Предполагалось, что профессиональные антропологи не должны были покрываться мурашками от дурацких, чересчур громких феерий, состоящих из фальшивой музыки, фальшивой истории и бессмысленных цветных огней.

"Я собираюсь понаблюдать за остальным с верхней площадки лестницы”, - сказал он Джули. “Хочешь кончить?"

Она оглянулась на узкие каменные ступени без перил, крутые даже по стандартам майя. “Поднять это? В темноте? Ты шутишь?"

"Ну, я думаю, я пойду. Вид должен быть потрясающий ".

"Будь осторожен, ладно?"

Он осторожно поднялся на четвереньки и прислонился правым боком к стене, как это делало большинство посетителей даже днем. Лестница находилась на самом краю стены; слева от него был убийственно крутой спуск к широкой каменной платформе. Сцена сверху была именно такой, на какую он надеялся, открывая ему вид на каждое здание на площади, пока шоу продолжалось, огни перемещались от одного разрушенного сооружения к другому. Он устроился на верхней ступеньке, чтобы посмотреть, откинувшись на локоть, лишь вполуха слушая ветреный монолог.

"...ужасный бог Чак Мул, который получил истекающие кровью сердца, только что вырванные из жертвоприношений..."

Звучный голос завибрировал и взлетел, когда свет выхватил из темноты бесстрастное лицо лежащей фигуры Чак Мула на вершине Храма Воинов, а затем переместился на мрачную платформу Черепов. “...чьи головы были затем насажены на это, цомпантли, во славу древних богов".

Сам Гидеон растянулся у стены одного из самых известных сооружений Чичен-Ицы: Храма ягуаров, который тольтеки-завоеватели возвели поверх существующего вала старой бейсбольной площадки в качестве своего святилища. Внутри настенные росписи демонстрировали их порабощение города. Вход представлял собой небольшой портик, выходящий на площадку для игры в мяч и отделенный от других строений, его тяжелая перемычка поддерживалась в драматической манере тольтеков двумя колоннами-змеями - толстыми каменными столбами в форме пернатых змей, с их клыкастыми головами высотой в три фута в качестве основания и поднятыми хвостами, поддерживающими крышу.

Краем глаза Гидеон мог видеть отраженные огни, играющие над фантастическими головами змей всего в нескольких футах от него по ходу шоу, так что они, казалось, извивались и напрягались - еще одно приятное возбуждение от его крайне непрофессиональной гусиной кожи. В целом, ему очень понравилось шоу.

"И вот, наконец, мы прощаемся с этими потерянными днями величия”, - произнес голос размеренным напевом. “Прощайте, тольтеки и майя. посвящается Кецалькоатлю и Кукулькану. Прощай... ЧИЧЕН-ИЦА!"

Бесстыдный грохот рожков и барабанов перерос в оглушительный финал, и вся западная половина комплекса приобрела ослепительный рельеф: синий, зеленый, оранжевый, красный, золотой, фиолетовый. В нескольких футах от Гидеона, почти невидимые, огромные пернатые змеи реалистично выползли из тени.

Он резко повернул голову. Было ли что-то еще? За колоннами, разве только что не было какого-то движения,…

Музыка и прожекторы внезапно погасли, погрузив все во тьму и тишину. Он ничего не мог видеть. Но кто-то был там, стоял в портике. Гидеон напрягся, стараясь прислушаться.

"Кто там?” сказал он. "Quien es?"

Ничего. Только пульсирующие остаточные изображения огней, эхо клаксонов. Он стоял совершенно неподвижно, ожидая; слепой и глухой.

А затем леденящий душу, ровный, звенящий звук металла о металл, мягкий и зловещий. Цепь? Кто-то перекладывает тяжелую цепь в своей руке? Послышался осторожный скрип обуви по асфальту.

Гидеон еще не встал, но теперь он инстинктивно отпрянул от незваного гостя, перекатившись на правый бок, к краю стены. Что-то сильно врезалось ему в плечо, удар был приглушен его собственным перекатывающимся движением. Нога - он думал, что это нога - больно ударила его за ухом, затем снова пнула по голове.

Он увернулся еще дальше, но знал, что был пугающе близок к концу стены. Ничего не видя, он ухватился левой рукой за тротуар, чтобы не упасть, но не тут-то было; его рука отвратительно упала в никуда. Он был на самом краю, распластавшись на животе, свисая с отвесного сорокафутового обрыва на каменный выступ. Его пальцы заскользили вниз по вертикальной поверхности, умудряясь нащупать грубый выступ, за который можно было упереться. Другая его рука, правая, была зажата под телом. Нога снова вонзилась в него, на этот раз по почкам, с тошнотворной силой, а затем еще раз, ударяя по ребрам, толкая его на живот, подталкивая его через край на каменистую террасу внизу.

Гидеон изо всех сил вжался в каменную мостовую, пытаясь удержаться от падения. Он оттолкнулся от выступа, выдернул из-под себя правую руку и повернулся на левый бок, лицом к фигуре, которую все еще не мог видеть.

В тот же миг он снова услышал звук, похожий на звон цепи, и жужжание, а затем свинцовый звон, когда что-то врезалось в тротуар в двух дюймах от его глаз, там, где мгновение назад была его голова. Его лоб был усеян крошечными осколками камня. Чья-то рука грубо схватила его за воротник, скручивая ткань. Гидеон вслепую ударил нападавшего предплечьем по бедру. Это был отчаянный удар слева, нанесенный без особой силы, но он точно сказал ему, где находится фигура, и его следующий удар был нанесен в середину груди, или там, где, как он надеялся, была середина груди. За этим стояла вся мощь его напряженных плечевых мышц. Он почувствовал полужесткую грудину под своим кулаком, услышал гулкий, твердый удар от удара.

"Ой!” С потрясенным вздохом на лицо Гидеона обрушилось теплое, пахнущее вином дыхание. Сжимающая рука отпустила его воротник, и фигура отшатнулась назад - на пару шагов, судя по звуку.

Гидеон быстро поднялся на ноги, пригибаясь, кулаки все еще сжаты, готовый к следующему броску. Он все еще ничего не видел, и все, что он мог слышать, это пульсацию крови в ушах. Его тошнило, и он пошатывался, не уверенный, как далеко он был от края. Он облизнул губы. В горле у него пересохло.

"Гидеон!” Это был встревоженный голос Джули, доносившийся с передней ступеньки. Он понял, что она звонит уже второй раз. “Что там происходит наверху? С тобой все в порядке?"

И теперь он слышал, как нападавший, спотыкаясь, удаляется от него вдоль длинной стены, быстро удаляясь. Гидеон вслепую бросился за ним, но при втором шаге споткнулся об одну из змеиных голов и вынужден был ухватиться за нее, чтобы не скатиться на каменистый выступ внизу. Он держался, тяжело дыша и испытывая тошноту. Но его зрение начало возвращаться. Вдалеке, на полпути вдоль стены, он мог видеть кого-то, убегающего по древним камням, сгорбленного и обезьяноподобного под туманной плоской лентой Млечного Пути. Согнувшись от боли, он надеялся.

"Да”, - крикнул он Джулии. “Со мной все в порядке. Я сейчас спущусь”. Но она уже была на пути наверх, и к тому времени, когда он успокоился достаточно, чтобы отпустить скульптуру и отойти от края, она была там.

"Гидеон, Боже мой, что..."

"Все в порядке, Джули, со мной все в порядке. Этот парень просто напугал меня до чертиков, вот и все. Теперь он ушел ".

Она с тревогой вглядывалась в его лицо. “Ты уверен, что с тобой все в порядке?"

Он кивнул. “Если не считать больного места, куда меня ударили ногой по голове, пары ноющих мест, куда меня пнули по ребрам, и нескольких синяков тут и там, со мной все в порядке”. Он ухмыльнулся, но это прозвучало не очень убедительно. “Помимо того, что я в целом чувствую себя как в аду, то есть."

"Сядь”, - сказала она ему, твердо взяв его за руку обеими руками, чтобы отвести к месту на портике храма.

"Итак, ” сказала она, все еще держа его за руку, пока сидела рядом с ним, “ что случилось?"

Он сказал ей.

"И ты уверен, что не ранен?"

"Абсолютно. Всего лишь несколько синяков."

"Слава богу. Он забрал твой бумажник?"

"Нет, я не думаю, что это то, что его интересовало".

Она нахмурилась, глядя на него. “Что тогда?"

"У меня было впечатление, что он пытался убить меня".

Она продолжала смотреть на него, затем решила не продолжать. “Ты вообще не мог его видеть?"

"Нет, я ничего не мог видеть. Он набросился на меня как раз в тот момент, когда погас свет. Была кромешная тьма ”. Он попробовал встать и обнаружил, что чувствует себя лучше; тошнота отступала. “Теперь я в порядке".

Она тоже встала, и мгновение они смотрели друг на друга, затем молча обнялись. Рядом с ними в свете звезд поблескивали изрытые змеями колонны.

"Я испугалась”, - пробормотала она ему в плечо.

"Что ж, неудивительно. Я сам был немного на взводе ".

Она не ответила, только зарылась немного глубже в его плечо.

"Это был каламбур”, - отметил он. “На грани?"

"Не смешно".

"Нет, это не так”, - тихо сказал он. “Прости”. Он погладил ее гладкие, ароматные волосы и обнял ее еще немного. “Чувствуешь себя лучше?"

Он почувствовал, как ее голова склонилась к его груди. “Давай, ” сказал он, “ пойдем обратно".

****

По настоянию Джули они остановились, чтобы сообщить об этом одетому в хаки чиновнику, который, похоже, был силами безопасности Чичен-Ицы и отделом содержания под стражей в одном лице. В данный момент он был занят тем, что расставлял стулья и пытался отогнать группу людей, которые стояли вокруг, наслаждаясь курением после представления. Краткое интервью было не очень успешным с точки зрения Гидеона, отчасти потому, что его элементарный испанский едва соответствовал требованиям, а отчасти потому, что приоритеты чиновника отличались от его собственных; большую часть времени заняла поучительная лекция о просмотре шоу из неутвержденных мест. Однако он записал их адрес в Майяленде и пообещал подать заявление в соответствующие органы. Гидеон, без сомнения, услышит о них в свое время.

****

"Насчет попытки убить тебя, - сказала Джули по дороге обратно в отель, - ты действительно уверен, что это то, что он пытался сделать?"

"Нет”, - честно ответил Гидеон. “Но он чуть не размозжил мне голову какой-то тяжелой цепью. И он изо всех сил пытался столкнуть меня с края. По крайней мере, так я себя чувствовал ".

"Но почему? Какая возможная причина могла у него быть? Ты же не думаешь...” Она остановилась. “Эта угроза? То, что ты сказал, ничего не могло значить, это было просто бахвальством?"

Он пожал плечами. “Может быть, я был неправ".

"Ты хоть разглядел его? Узнали бы вы его, если бы увидели снова?"

"Нет, я не мог видеть, я не мог слышать. Все это застало меня врасплох, и это не могло продолжаться больше пяти секунд. Большую часть из которых я потратил, пытаясь не скатиться за край ".

"Но ты должен был что-то сказать. Он был большим? Маленький? Тощий? Толстый?"

"Я просто не знаю; он казался довольно сильным, но на самом деле не было никакого способа определить. Он так и не попал ко мне в руки".

Они снова пошли, предпочитая не слишком отставать от группы людей, которых вытеснила охрана. Ухо Гидеона начало ныть, ребра пульсировали от боли. Вырабатываемая адреналином анестезия опасности начала ослабевать.

"Я знаю, о чем ты думаешь”, - сказала она. “Ты думаешь, это был кто-то с раскопок".

Это то, о чем он думал, все верно.

Джули дернула головой. “Гидеон, я просто не могу заставить себя поверить, что это был кто-то из тех людей. Угроза - ладно, может быть. Но на самом деле напасть на тебя…с цепью - в любом случае, как они вообще могли знать, что мы собираемся на звуко-световое шоу? Мы никому не говорили ".

"Нет, но любой из них мог легко следовать за нами. Они могли проследить за нами до самого представления, а затем, когда я поднялся по лестнице, они могли прокрасться к дальней стороне стены, взобраться наверх и пробираться вдоль нее во время представления. И вся команда отправилась на шоу на прошлой неделе. Они бы точно определили момент, когда я был бы ослеплен ..."

Он вздохнул. “Вы бы сказали, что этому не хватает определенного правдоподобия?"

"Совсем чуть-чуть”. Она повернула голову, чтобы посмотреть на него. “Гидеон, не сердись, но тебе не кажется, что это начинает звучать немного параноидально? Вы даже не можете быть уверены, что это был американец. Может быть, это был кто-то, кто никогда не видел тебя раньше. Кто-то чокнутый, или алкаш, или наркоман, который провел там ночь ".

Гидеон обдумал это. “Я полагаю, что это могло быть".

"Разве это не более разумное объяснение?"

Гидеон положил руки по обе стороны от ее талии. “Да, ” сказал он с улыбкой, “ это так".

"В конце концов, ты сказал, что почувствовал запах вина, не так ли?"

"Да, это правда".

"И если это длилось всего несколько секунд, прежде чем ты его спугнул, и было темно, и вы дрались, как ты можешь быть уверен, что он просто не пытался тебя ограбить?"

"Ты прав, я не могу".

"И ты действительно веришь во все это, или ты просто потакаешь мне?"

"Я просто потакаю тебе”, - сказал Гидеон. “Кто-то пытался меня убить".

Глава 12

Когда Гидеон проснулся на следующее утро, он потянулся, прежде чем подумать, а затем последовал за этим немедленный и искренний стон.

"Чувствуешь небольшую боль?” - Пробормотала Джули рядом с ним.

"Если вы называете неспособность двигаться без мучительной боли легкой ноющей, то, полагаю, вы могли бы сказать, что у меня немного болит. Боже, я чувствую себя Железным дровосеком после года, проведенного под дождем ".

Джули сонно поцеловала его куда-то возле левой брови и, зевая, скатилась с кровати. “Я принесу тебе аспирин".

"Спасибо. Около сорока должно хватить."

Пока она рылась в наборе туалетных принадлежностей, который был поставлен на подоконник в ванной, но еще не распакован, Гидеон лежал на спине, стараясь не шевелиться. Хотя он редко засыпал после пробуждения, на этот раз он задремал, погрузившись в тревожный сон, возможно, продолжение сна, который приснился ему, когда он проснулся.

Он снова был ребенком, лежащим на операционном столе, один в огромной холодной комнате. Он был напуган, его сердце готово было выскочить из груди. С ним должно было случиться что-то ужасное. Раздался зловещий скрежещущий звук, и стол на колесиках начал скользить по покрытому линолеумом полу, сначала медленно, постепенно набирая размытую скорость, затем остановившись в другой огромной комнате. Там, словно на коньках, скользили молчаливые, вытянутые фигуры в белых хирургических халатах и масках. В ноздрях Гидеона ощущался сильный запах эфира.

Охваченный ужасом, он держался совершенно неподвижно. Он перестал дышать. Он закрыл глаза.

Но они все равно его видели. Одна из высоких, стройных фигур приблизилась, держа скальпель в руке в резиновой перчатке. Фигура что-то пробормотала. Пока он говорил, маска упала, и Гидеон увидел, что под ней не было человеческого рта; вообще никакой человеческой плоти, а изогнутые, костлявые челюсти рыбы.

Фигура возвышалась над ним. Скальпель превратился в кремневый нож. Он приставил острие к ключице Гидеона и надавил. Крича, Гидеон ударил его ногой.

"Ой!” - закричало чудовище.

Ау?

Его глаза резко открылись. Джули сидела на краю кровати, ее рука нежно касалась его плеча, кончики пальцев касались ключицы. “Ты в порядке? Я думаю, тебе это приснилось. Вот твой аспирин."

Он принял две таблетки, проглотил немного воды и упал обратно на кровать, пытаясь удержать фрагментированные образы сна.

"Джули, ” медленно произнес он, “ это был американец".

"Тебе приснился сон, Гидеон”, - сказала она успокаивающе.

"Нет, прошлой ночью. Парень, который напал на меня. Он был американцем".

"Прошлой ночью? Но как ты мог сказать? Я думал, он ничего не сказал."

- Проворчал он. Он сказал ‘ой’. Я только что вспомнил. Черт возьми, как я мог быть таким глупым?"

Последовала короткая пауза, пока она хмуро смотрела на него сверху вниз. “А мексиканцы не говорят ‘ой"?"

"Нет, они этого не делают".

"Что они говорят?"

"Я не уверен, но даже если бы они сказали это, это не прозвучало бы так же. Начальная гласная - звук "ах" - находилась бы дальше во рту, и переход ко второй гласной был бы не таким заметным. Это звучало бы скорее как две отдельные гласные, а не как дифтонг нашего типа ".

"Это было бы?"

"Конечно”. Он продемонстрировал.

"Придешь снова? Они бы не сказали ‘ой’, они бы сказали ‘ой"?” Она была далека от убеждения.

"Они бы сказали ‘ах-оо", ” терпеливо повторил он, “ если бы они вообще это сказали. Но они этого не делают."

"Я не знаю об этом, Гидеон”, - сказала она с сомнением. “Для меня это звучит довольно тонко. В конце концов, он хрюкал от удара в живот, а не произносил речь, и я сомневаюсь, что вы слишком внимательно слушали его дифтонг в то время. Кроме того, ты уверен, что твой испанский настолько хорош?"

"Мой испанский жалок, но это не имеет к этому никакого отношения. Я говорю об общей тенденции носителей романского языка к... ” Он засмеялся. “К черту все это. Просто доверься мне".

Он осторожно повернул предплечья. “Я думаю, аспирин начинает действовать. Как насчет чего-нибудь позавтракать?"

****

Гидеон продолжал совершенствоваться благодаря завтраку из "уэвос ранчерос" с Эйбом и Джули, но он знал, что было бы ошибкой пытаться работать над скелетом прямо сейчас; не в том скрюченном положении на коленях, которое требовалось. Вместо этого он отправил сопротивляющуюся Джули на сайт с обеспокоенным Эйбом и решил провести день, работая над своей монографией. Но было трудно отвлечься от этого “ой” и от того, что оно означало. Потому что, если бы на него напал американец, все было почти решено: это должен был быть один из экипажа. Там просто больше никого не было. Ну, был еще Стэн Ард, но на этом все.

Или он вообразил это “ой”, выдумав его постфактум в результате искаженного детского кошмара? Эпизод на стене казался таким, как будто это было давным-давно. Он вздохнул, заставляя себя вернуться к работе. На письменном столе перед ним лежала сильно исправленная монография, у локтя почти опустевший кофейник с кофе, а по столу, кровати и резному бюро была разбросана куча заметок и ссылок. И несколько стопок бумаги были на полу полукругом вокруг его ног. Совсем как дома. Это было так же хорошо, как находиться в его офисе.

Но дела шли не очень хорошо. Он уныло уставился на унылое предложение перед ним:

Хотя не по годам развитый разум H. sapiens swanscombensis в настоящее время считается дискредитированным большинством ученых в результате недавнего анализа функции расстояния, вопрос о происхождении этой интересной популяции еще предстоит решить, как и ее таксономическую нишу, особенно по отношению к популяциям Квинзано и Эрингсдорф, которые, конечно же, обычно классифицируются как протозападно-неандертальские.

Он осушил свой кубок, покачал головой и вздохнул. Почему его научные статьи всегда выходили такими? Христос. “хотя"! И “визави” в том же предложении. И три пассивные конструкции - нет, четыре. Это была запись из одного предложения? Неужели к этому привели его пятнадцать лет погружения в профессиональные журналы? Если бы он не был осторожен, он бы начал говорить таким образом.

Он заменил ”хотя“ на ”хотя бы" и “по сравнению с” вместо “визави”, но это не сильно помогло. Он налил себе остатки кофе и задумался. Теперь, как бы Стэн Ард написал это для Flak? “Из какой туманной, дикой зари древности пришли, спотыкаясь, эти крепкие люди с тяжелыми бровями, первые в своем роде...” Он улыбнулся. Если бы вы спросили его, в этом было что-то особенное, но он никогда бы не понял этого из-за редакционной коллегии плейстоценовой антропологии.

Он осторожно потянулся и отодвинул свой остывший кофе. С наступлением утра погода стала душной, угроза дождя теперь тяжело висела в воздухе, и влажность прилипла к его рубашке на спине. Независимо от того, как часто он мыл руки, его ладони оставались липкими. Даже листы бумаги, с которыми он работал, были мягкими от влаги. Он выключил вялый потолочный вентилятор. Глядя на это, он почувствовал себя горячее, а не холоднее. Впервые с тех пор, как он приехал, он начал с тоской думать о прохладных, серых, очищающих дождях Вашингтона.

В половине двенадцатого кто-то постучал в его дверь. Благодарный за то, что его прервали, он отложил газету в сторону и пошел отвечать на звонок.

"Эмма”, - сказал он, удивленный. “Я думал, ты был на стройке".

"Я был. Я взял свой обеденный перерыв пораньше. Есть кое-что, чем я должен с тобой поделиться. Это все объясняет ".

Она уже покраснела, что у Эммы обычно было признаком упрямой решимости. Это не предвещало ничего хорошего. Гидеон собрался с духом.

"Я знаю, вы сейчас будете смеяться, доктор Оливер, но я чувствовал, что обязан рассказать вам. Я понимаю значение того, что произошло с тобой прошлой ночью ".

"Откуда ты знаешь, что случилось со мной прошлой ночью?"

"Все знают”, - сказала она небрежно. “Весь отель говорит об этом. Но я понимаю, почему это произошло. Я сосредоточился на этом во время моей аметистовой медитации ”. Она заколебалась и выпятила свой широкий подбородок. “Я установил интерфейс первого уровня с персонажем, который называет себя Хулук-Канаб".

Спасения не было. Она стояла в дверном проеме, блокируя единственный путь к свободе, если только он не хотел спрыгнуть с балкона. Он выдавил из себя улыбку: “Не хочешь зайти?"

Она резко покачала головой. Социальные удобства не были сильной стороной Эммы. “Хулук-Канаб объяснил это мне. Ты помнишь, что говорилось в проклятии? ‘Во-вторых, тьма рассеется, и ужасные голоса богов будут слышны в воздухе, и будет мощный стук души, так что ...”

"Избиение”, - сказал Гидеон.

"...сильное избиение души", ” невозмутимо продолжила Эмма, - “так что дух слабеет". Она многозначительно посмотрела на него.

"Ах”, - сказал он.

"Ты не понимаешь, что это значит?"

"Нет”. Он знал, что подрывает ее и без того ускользающую оценку его.

"Тьма превращается в свет? Голоса богов? Это означает звуко-световое шоу! и ‘избиение" - это говорит о том, что с тобой случилось. Как это может быть более конкретным, чем это?"

Много лет назад, когда он нервно передавал первый черновик своей диссертации членам докторской комиссии, Эйб нацарапал карандашом несколько комментариев на титульном листе: “Очень изобретательно. Учитывая недостаток данных, неубедительные результаты и неоднозначный статистический анализ, вы проделали замечательную работу. Не каждый может сделать двести страниц из ничего. Я предсказываю, что ты далеко пойдешь".

Гидеон был готов признать, что Эмме тоже не хватало изобретательности. “Ну, я не знаю”, - сказал он, решив, как и Эйб, попробовать пошутить. “Если это была моя душа, которую они хотели избить, они наверняка оставили несколько синяков на поверхности".

"О, перестаньте, доктор Оливер, ” резко сказала она, - вы знаете, что я права. ‘Тьма, превращающаяся в...”

"Эмма, здесь каждый вечер в году звуко-световое шоу".

"Да, но это был первый, на котором ты был".

"Послушай, Эмма”, - сказал он разумно, “почему это должно иметь значение, что это было мое первое световое шоу? Почему боги должны иметь зуб именно на меня? Почему погасили мою сигару, а не чью-либо еще?"

"Потому что”, - сказала она и указала на него, почти ткнув его в грудь, - “ты тот, кто нарушает их уединение".

"Я? Эмма, как ты думаешь, что мы все делаем? Как вы думаете, что такое археология? Как мы можем узнать что-либо о майя, если мы не нарушаем их уединение?"

"Да, да, но ты единственный, кто тревожит их кости и прах их тел, и в проклятии конкретно упоминается ..."

"Я помню проклятие”, - сказал Гидеон со вздохом. Разговор не проявлял никаких признаков улучшения. “Но тот, кто напал на меня прошлой ночью, был человеком, перебравшим вина. И он хрюкнул, как любой другой, когда его ударили, а затем удрал в высшей степени телесным способом ".

Ее покрытое пятнами лицо застыло, пока он говорил. Он видел, что она разочаровалась в нем. И ни минутой раньше, насколько он был обеспокоен.

Она печально кивнула ему, прежде чем отвернуться. “Хорошо, доктор Оливер, но не говорите, что я не пытался вам сказать. Вторая фаза проклятия свершилась. Ты знаешь, что нас ждет дальше. Этот..."

"Подождите”, - сказал он, подняв руку, как дорожный полицейский. “Я не думаю, что хочу знать".

Когда она ушла, он обнаружил, что его головная боль вернулась. Он проглотил вторую дозу аспирина и вышел на балкон, чтобы воспользоваться несуществующим ветерком. Он спокойно стоял у перил, рассеянно глядя вниз на листву. Конечно, в том, что сказала Эмма, не могло быть ничего такого? Не в том смысле, который она имела в виду, конечно - но возможно ли, что была связь между нападением и проклятием? Что кто-то, возможно, на самом деле пытается представить это так, будто-

Позади себя он услышал, как открылась входная дверь комнаты.

"Алло?” Голос Джули. Он сразу оживился. “Мой муж где-то там, под всей этой бумагой?"

Он улыбнулся и вернулся в дом. “Привет, пришел проведать меня?"

"Да, ты рад меня видеть?"

Он легко поцеловал ее в губы. “Мм, держу пари, так и есть".

"Кроме того, - сказала она, “ я бы не вынесла еще одного сэндвича с индейкой на обед. Я подумал, может быть, ты угостишь меня чем-нибудь вкусненьким в столовой."

"Ты в деле. Как прошли раскопки этим утром?"

Она пошла в ванную, чтобы вымыть руки. “Прекрасно”, - крикнула она сквозь шум текущей воды. “О, твой друг Стэн Ард рыскал повсюду в поисках тебя, пускал слюни, чтобы разузнать о том, что произошло прошлой ночью. Я сказал ему, что понятия не имею, где ты.” Она вышла, вытирая руки полотенцем. “И полиция штата уже на месте, тебе будет приятно узнать".

"Ты имеешь в виду, что они здесь из-за прошлой ночи?"

"Да, и эта записка под дверью. Я потратил полчаса... ” Раздался резкий двойной стук в дверь. “Это, должно быть, инспектор, как по команде".

"Инспектор?"

"Инспектор Мармолехо. Он сказал, что ты его знаешь."

"Я верю”, - сказал Гидеон, направляясь к двери. Он был удивлен; он не ожидал, что охрана Чичен-лца отправит отчет так быстро. Или полноценный инспектор, который тут же уберется восвояси.

"Почему бы нам не пригласить его присоединиться к нам за ланчем?” - Сказала Джули. “Он кажется интересным мужчиной".

"О, так и есть”, - сказал Гидеон. “Так и есть".

Глава 13

Когда Гидеон в последний раз видел инспектора Хавьера Альфонсо Мармолехо из судебной полиции штата Юкатан, он был субтеньенте Мармолехо, проказливым, похожим на эльфа подчиненным офицером, участвовавшим в расследовании похищенного кодекса. Его напыщенный начальник мало для чего использовал его, кроме перевода; его английский был превосходным. ("Это потому, что во многих наших преступлениях замешаны американцы”, - объяснил он Гидеону с лукавой двусмысленностью.)

В те дни псевдовоенная форма одежды и звания все еще были в моде у мексиканских полицейских чиновников, но Мармолехо, единственный среди своих коллег, увешанных медалями и в зеркальных ботинках, одевался так же аккуратно и неприметно, как продавец. Теперь, поднявшись в мире, он не изменил своему стилю; он носил белую рубашку с открытым воротом, не по пояс, называемую гуаябера, аккуратно отглаженные бледно-голубые брюки и ухоженные оксфорды на маленьких ножках, которые едва доставали до пола, когда он сидел.

Хотя ему еще не исполнилось пятидесяти, за прошедшие почти шесть лет Мармолехо с кожей цвета красного дерева сморщился, оставив вокруг глаз сеть лисьих морщинок, так что в эти дни он был немного не похож на эльфа, а гораздо больше на мудрую старую обезьяну. Он изменился и в своих манерах; повышение в звании принесло с собой мантию уверенного, непринужденного авторитета.

Не то чтобы в 1982 году ему не хватало ауры авторитета, несмотря на его младший уровень. Бывали времена, когда полицейская операция балансировала на грани пародии под руководством толстого и некомпетентного полковника, который был главным; но всегда, так или иначе, уравновешенному Мармолехо удавалось сдвинуть ситуацию с мертвой точки, прежде чем она скатывалась в опера-буфф.

"Очень милая столовая”, - сказал он, когда они сели за свой столик. “Мне всегда нравится приходить сюда".

Ресторан Mayaland's был самым крутым местом в отеле - просторное, выложенное плиткой помещение высотой в целых два этажа, с толстыми белыми стенами и великолепными темными полированными потолочными балками из дерева сейба. За зашторенными окнами была длинная галерея с увитой виноградом решеткой, которая отбрасывала на стены зеленые тени от листьев. За ним был ярко-голубой бассейн, окруженный пышным ландшафтом тропических растений.

Единственной вещью, которая была неправильной в комнате, с точки зрения Гидеона, была огромная фреска, покрывавшая одну торцевую стену; яркое изображение легенды о боге кукурузы майя, раскрашенное в кричащие пурпурные и кроваво-красные тона, и полное обнаженных женщин с огромной грудью, наряду с человеческими головами, подвешенными за волосы к деревьям, и другими неприятностями, которые были частью мифа майя о сотворении мира. Достаточно точно, но вряд ли возбуждает аппетит. Гидеон и Джули всегда старались смотреть в сторону от этого, как они сделали сегодня, но Мармолехо сел так, что смотрел прямо на это, и теперь он смотрел на это с удовлетворением и любовью. Но, конечно, сам Мармолехо был наполовину майя, что, без сомнения, имело значение.

"Что ж, инспектор”, - сказал Гидеон, когда официантка поставила блюдо с паштетом из лобстера и крекерами, “Я рад видеть вас снова, даже если для этого мне пришлось откусить несколько кусочков".

Мармолехо пробормотал что-то в знак согласия и приветливо кивнул, вынимая незажженную, наполовину выкуренную сигару изо рта и аккуратно кладя ее в пепельницу. Гидеон улыбнулся про себя. Неизменная сигара Мармолехо зажигалась редко, да и то ненадолго. В старые времена ходила шутка о том, что у него было больше одного из них, или он просто каждое утро брал в рот один и тот же и клал его на прикроватный столик, когда ложился спать ночью.

"Вы сейчас хорошо себя чувствуете?” - спросил инспектор.

"Прекрасно. Несколько синяков."

"Хорошо”. Он намазал крекер паштетом, затем с наслаждением откусил от него. “Я понимаю, что вы не могли видеть нападавшего. Вы не смогли бы опознать его, если бы встретились с ним снова?"

"Нет, я вообще ничего не мог видеть".

"Вы не можете дать нам никаких подсказок? Ты ничего не заметил?"

Гидеон колебался. “Ну..."

"Почему бы вам не спросить инспектора, говорят ли мексиканцы ‘ой"?” Радостно спросила Джули.

У Мармолехо были проницательные, узкие глаза, посаженные так далеко друг от друга над его плоским носом, что, казалось, они осматривают вас с обеих сторон. Он поднял брови, опустил веки и огляделся по обе стороны от Гидеона. “Звучит интересно”, - любезно сказал он.

"Джули”, - сказал Гидеон, внезапно почувствовав неуверенность в себе - в конце концов, у него не было возможности проверить это дело с дифтонгом ни в одном из своих справочных источников, - "Я не уверен, что сейчас подходящее время ..."

"Давай, проф, проверь свои теории. Засунь свои деньги туда, где у тебя рот".

Получив такой вызов, Гидеон сделал. Что, спросил он, сказал бы Мармолехо, если бы кто-нибудь ударил его в живот?

Удивленный полицейский сделал паузу, пока официантка-майя в уипиле принимала их заказы. Все они попросили comida corrida, фирменное блюдо с голубой каемочкой: суп, красного люциана с жареным бананом и шафрановым рисом, десерт. И бутылки Leon Negra, темного местного пива с мускусным привкусом.

Мармолехо продолжал ждать, пока официантка не отошла достаточно далеко. Затем он спросил Джули: “Вы случайно не говорите по-испански, миссис Оливер?"

"Нет, мне жаль".

Мармолехо кивнул и повернулся к Гидеону. “Что бы я сказал, если бы кто-нибудь ударил меня в живот?” Его длинные, узкие зубы сверкнули во внезапной улыбке. “Я бы сказал "Чинга мадре!" - Он сделал выразительный жест. "Пинче мадре!"

Джули вопросительно посмотрела на него. “Хочу ли я знать, что это значит?"

"Это старые мексиканские поговорки”, - вежливо сказал Мармолехо. “Очень трудно перевести".

Гидеон рассмеялся и объяснил, что он не имел в виду, что бы он сказал; он имел в виду, какой звук он бы издал.

"Ах, - сказал Мармолехо, - в таком случае, думаю, я бы сказал ”да"!" - Он еще немного подумал. “Или, может быть, "ай-яй-яй!" Это будет зависеть."

"Больше ничего?” - Спросил Гидеон.

"Что ж, при достаточно сильной мотивации, может быть, "привет, джо!", я уверен, что когда-нибудь скоро ты позволишь мне узнать, к чему это ведет".

"Ты бы не сказал ‘ой”?" Гидеон настаивал.

Брови Мармолехо поползли вверх еще немного. “Ой"? Нет, никогда не "ой", - сказал он, произнося это как очень приятное “ах-оо” для ушей Гидеона, если не для ушей Джули.

"Ха”, - сказал Гидеон. Когда подали "сопа де Лима" - острый язык в курином бульоне, приправленный лаймом, - они с аппетитом ели, пока Гидеон объяснял.

"Итак, - сказал Мармолехо, - вы хотите сказать, что этот человек, который напал на вас с цепью ..."

"Я думаю, это была цепь. Это звучало как звон цепи ".

"...с тем, что вы считаете цепью, был не латиноамериканец, а североамериканец".

Гидеон кивнул.

"Но это единственные две возможности? Разве он не мог быть, о, немцем, англичанином, датчанином? Люди со всего мира приезжают сюда".

"Я так не думаю. Я думаю, он был американцем".

"Потому что он сказал...” Инспектор изящно поджал губы. “..."ой”?" Это была не совсем американская версия, но она была близка к этому.

"Совершенно верно”, - сказал Гидеон, переходя на слегка поддразнивающий тон, - "и если ты в настроении прочитать лекцию по сравнительной лингвистике, я готов полностью объяснить".

"Скажи ”нет"", - сказала Джули уголком рта.

"Нет”, - сказал Мармолехо. “Я с радостью поверю вам на слово. Но у меня есть еще один вопрос. Вы не смогли увидеть нападавшего, верно? Тогда как получилось, что он мог видеть тебя? Или для этого требуется лекция о принципах преломления света, и в этом случае я снова готов поверить вам на слово ".

Гидеон рассмеялся. В 1982 году Уорти подвел итог поразительному несоответствию между смуглой индийской внешностью Мармолехо и его зачастую элегантным английским. “Ты смотришь на этого человека и ожидаешь, что Дон ” не должен показывать тебе стальную задницу", - сказал он. “Вместо этого ты получаешь Рикардо Монтальбана".

"Он стоял в портике Храма Ягуаров”, - сказал Гидеон, - “заслоненный от света и лицом в другую сторону. Он набросился на меня в тот момент, когда погас свет. Его глазам не пришлось бы приспосабливаться."

"Ах, да, конечно”. Инспектор налил себе второй бокал пива и намазал по краю долькой лайма. Лаймы были доставлены вместе с пивом. На Юкатане было очень мало продуктов, к которым не прилагались лаймы. “Кроме членов вашей экспедиции, видели ли вы кого-нибудь из своих знакомых - североамериканцев - поблизости?"

"Нет".

"Что, по-видимому, приводит к печальному выводу, что на вас напал один из ваших коллег. Нет?"

"Да, я так думаю".

"Вы видели кого-нибудь из них там вчера вечером?"

Гидеон покачал головой.

"Хотел бы кто-нибудь из них причинить тебе вред?"

Гидеон улыбнулся. “Нет, некоторые из них немного странные, но я пробыл здесь недостаточно долго, чтобы кто-нибудь на меня разозлился. Во всяком случае, не настолько безумный."

"Ровно настолько, чтобы сказать тебе покинуть Юкатан или умереть”, - мягко заметил Мармолехо. “Я хотел бы знать, не может ли потребоваться небольшая полицейская защита, разумеется, весьма осмотрительная".

"Нет, спасибо”, - с чувством сказал Гидеон. “Если ты имеешь в виду, чтобы один из твоих людей следовал за нами повсюду и сидел на нашем балконе, пока мы спим, забудь об этом”. У него и раньше была защита полиции; в целом, он предпочитал, чтобы его преследовал потенциальный убийца, особенно такой неэффективный, каким казался этот.

"Гидеон”, - сказала Джули, - “ты уверен, что это не может быть хорошей идеей?"

"Я уверен, что мы можем быть менее навязчивыми”, - сказал Мармолехо.

"Я знаю, но..."

"Вам тоже нужно подумать о своей жене, доктор Оливер. Если для тебя существует опасность, тогда также...” Он поднял руку, растопырив пальцы, и посмотрел в направлении Джули.

Он был прав, конечно, и это было более чем достаточной причиной, чтобы принять меры предосторожности. Кроме того, Мармолехо делал бы то, что хотел; он просто был вежлив. Гидеон сдался. “Хорошо, спасибо, инспектор. Я ценю это".

"Хорошо, но я бы тоже хотел вашего сотрудничества. Больше никаких блужданий в одиночку; больше никаких восхождений на таинственные руины в одиночку в темноте. Когда вы идете в отель или из него, это должно быть с другими. Все в порядке?"

- Послушайте, инспектор, мне не нужно...

"Он обещает”, - быстро сказала Джули.

"Прекрасно”, - сказал Мармолехо. “И я обещаю взамен, что ночью на твоем балконе не будет мужчин".

Пока они доедали рыбное блюдо, Гидеон рассказал им о своем разговоре с Эммой.

"Эмма Байерс?” Перебил Мармолехо. “Женщина с красным лицом? Крупная, сильная женщина?"

Гидеон понял, к чему он клонит. Он и сам думал об этом, особенно после разговора с Эммой.

Вопрос задала Джули. “Гидеон, возможно ли, что на тебя напала женщина?"

"Я не знаю”, - честно сказал он. “Я не мог бы поклясться, что это был мужчина. Это могла быть женщина - крупная, сильная женщина".

"Что насчет голоса?” Сказал Мармолехо. “Ты слышал, как он говорил".

"Я услышал, как он - или она - хрюкнул. Это был беззвучный шепот. Это мог быть либо мужчина, либо женщина".

"Но ты сказал, что почувствовал запах вина”, - сказала Джули. “Разве это не исключает Эмму? Престон тоже, если на то пошло? Все, что они едят, это морские водоросли и тофу ".

"Это не значит, что они имеют что-то против выпивки. Я видел, как они пили.” Он резко покачал головой. “Нет, извини, Эмма странная, но я не могу представить, чтобы она пыталась проломить мне голову цепью".

"Это, - сказала Джули, - потому что тебе неприятно думать, что тебя могла избить женщина".

Это завуалированное оскорбление вынудило его довольно подробно объяснить, почему его вообще не избивали, но на самом деле он довольно хорошо отделался, учитывая.

Мармолехо, казалось, думал о чем-то другом, пока это происходило. “Расскажи мне больше о проклятии”, - попросил он. Он внимательно выслушал объяснение Гидеона, задал несколько вопросов и стал более серьезным после ответов. Он попросил копию, которую Гидеон обещал достать для него.

Наконец инспектор отодвинул пустую тарелку и взял незажженную сигару, рассеянно постукивая ею по краю пепельницы. "Que cosa", - тихо сказал он, глядя на фреску с изображением бога кукурузы из-под опущенных век, которые превратили его глаза в щелочки.

"Ты знаешь, как местное название Тлалок?” - спросил он. “Я не имею в виду меридано, я имею в виду деревенских жителей, юкатеков. Они называют это la ciudad de maldiciones, проклятый город. Так они называли это до того, как об этом узнали посторонние. Так называли это их отцы и деды”. Он торжественно сунул сигару в рот. "La ciudad de maldiciones."

Гидеон с беспокойством посмотрел на него. Итак, что, черт возьми, все это значило? Мармолехо был умным, практичным человеком. Конечно, он не придал бы никакого значения проклятию четырехсотлетней давности.

Или, может быть, не так уверенно. Однажды, за бренди, он рассказал Гидеону о своем необычном прошлом. Он родился в деревне своей матери-майя Цаколь, которую Гидеон видел - заброшенное маленькое скопление лачуг недалеко от границы с Кинтана-Роо, где проклятия, без сомнения, были такими же обычными и непримечательными, как свиньи, которые грелись на солнышке посреди грязных улиц. Когда ему было семь, его отец увез семью в Мериду. К одиннадцати годам он был одним из армии ребят, продававших закуски из ломтиков кокоса и очищенных апельсинов возле "меркадо".

Несмотря на огромные трудности, он закончил школу и в конце концов скопил достаточно, чтобы купить себе место в тогдашнем полицейском управлении Юкатана, где водились взяточники. Теперь, после зачистки, его честность и способности сделали его высокопоставленным государственным служащим. Он учился в Университете Юкатана, будучи взрослым. Он был одним из немногих провинциальных чиновников, окончивших новую национальную полицейскую академию. Он был образованным человеком.

Но кто знал, сколько Цакола он все еще носил с собой под этой рациональной, осязаемой поверхностью?

Он увидел, как Гидеон смотрит на него, и рассмеялся. “Не волнуйся, мой друг. Я очень сомневаюсь, что это были боги, которые напали на тебя с цепью. Если бы это была цепь."

"Я рад это слышать”, - сказал Гидеон.

Снаружи раздался гулкий всплеск. Наконец-то пошел дождь, обрушившийся на поверхность бассейна, словно выступающий кит, падающий обратно в аквариум, а затем вызвавший оглушительный грохот на воде, широколиственной листве и крыше ресторана. Джули, которая гордилась тем, что выросла в самом влажном микроклимате в Соединенных Штатах, никогда не видела ничего подобного и наблюдала с открытым ртом.

"С другой стороны, ” непринужденно сказал Мармолехо, потянувшись за сигарой, - я бы не стал из кожи вон лезть, чтобы их разозлить".

С ливнем вязкая влажность ушла из воздуха, как будто дождь вбил ее в землю, и сочный, пахнущий цветами ветерок ворвался в столовую, как бальзам на рану. Они заерзали на своих стульях, наслаждаясь этим. По предложению Мармолехо они заказали кофе с карамельным заварным кремом. Несколько мгновений назад горячий кофе был бы немыслим.

"Я хочу вам обоим кое-что показать”, - сказал он. Он поставил свою чашку, взял с незанятого места справа от себя бумажный пакет и положил его на стол. Осторожно сунув руку внутрь, он вытащил старый трубный ключ Stanley, которым часто пользовались, его покрытие красной краской почти стерлось.

"Ты узнаешь это?"

"Я думаю, да”, - сказала Джули. “Разве это не один из инструментов для раскопок?” Гидеон согласился, что так оно и было.

Мармолехо посмотрел на Гидеона. “В остальном это не кажется знакомым?"

"Ну, я думаю, это то же самое, что было у нас в 82-м, если ты это имеешь в виду".

Мармолехо покачал головой. Это было не то, что он имел в виду. Он осторожно взялся за тяжелый гаечный ключ, не за ручку, а возле ослабленных губок, и поднял его. Он крепко встряхнул ее одним движением.

Щелк.

Это было знакомо, все верно. Гидеон рывком сел. “Вот чем он пытался запудрить мне мозги! Не цепь, а гаечный ключ!"

С довольной улыбкой Мармолехо снова аккуратно положил его на стол и шариковой ручкой указал на головку, на едва заметный мазок белого порошка. “Ты можешь видеть, куда он врезался в известняк, когда не попал тебе в голову".

"Где ты это нашел?” Спросила Джули немного неуверенно. “Под ограждением площадки для игры в мяч, в дальнем конце, к Храму Бородатого человека".

Гидеон кивнул. “Это направление, в котором он побежал, все верно. Должно быть, он сбросил его со стены. Вы сняли с него какие-нибудь отпечатки пальцев?"

"Пока нет, и я не надеюсь найти ни одного. Даже если бы мы это сделали, что тогда? Должно быть, многие люди прикасались к нему во время раскопок ".

Джули уставилась на большой гаечный ключ, зачарованная и бледная. “Это тяжело", - сказала она. “Боже мой, если бы это ударило тебя по голове, это было бы ... это было бы..."

"Как яичная скорлупа”, - сказал Гидеон. “Что ж, это почти делает это фактом; это должен быть кто-то из команды. Все инструменты хранятся в мастерской."

"Похоже на то”, - сказал Мармолехо. “А, вот и наш десерт. Как я люблю флан".

****

В течение следующих нескольких дней раскопки продолжались почти так, как будто ничего необычного не произошло. Несмотря на обостренное восприятие Гидеона и Джули, команда казалась не более угрожающей, чем когда-либо. Они не заметили ни скрытных взглядов, ни подозрительного поведения. Никто не шнырял вокруг с виноватым видом. Достойный был достойным, Лео был Лео, Эмма была Эммой. Некоторые из них немного странные, может быть, чуть более чем странные, но среди них нет заметного потенциального убийцы.

Охрана Мармолехо оказалась офицером в форме с мягким голосом, который сопровождал команду в Тлалок и обратно и незаметно околачивался на стройплощадке в течение рабочего дня. Другие, в гражданской одежде, были в отеле вечером. Им было поручено не только охранять Гидеона, но и следить за всем в целом, что они делали довольно ненавязчиво. Эйб попытался заставить человека в форме работать - "пока ты стоишь без дела", - но получил вежливый отказ.

Какими бы незаметными и эффективными они ни казались, они не смогли предотвратить наступление следующей фазы Проклятия Тлалока. На этот раз Гидеон не вынес основной удар в одиночку.

В любое время с 22:00 вечера следующего понедельника до 16:00 утра, согласно их рассказам во вторник, у каждого сотрудника были острые приступы диареи, некоторые из которых продолжались до самого утра. У нескольких, включая Джули и Эйба, периодически возникали судороги, и все они были ослаблены и испытывали дискомфорт настолько, что Эйб отменил дневную работу.

Был полдень, когда команда начала собираться, чтобы присоединиться к своим бледным и ослабевшим товарищам, которые осторожно потягивали суп или чай на веранде и обсуждали это последнее свидетельство недовольства богов.

Ибо, конечно, это было то, что утверждала Эмма, и если она не убедила свою аудиторию, по крайней мере, она сделала их пассивными и почти инертными. Гидеон, чье крепкое телосложение уберегло его от слишком больших страданий, спустился вниз за чайником чая "мансанилья", чтобы отнести наверх Джули, которой не так повезло, и пока он ждал его в баре, ему удалось подслушать, как Эмма рассказывала.

Они сидели за большим столом, который группа более или менее постоянно присваивала как свой собственный, и Эмма, казалось, подводила итоги своей речи. Неподалеку мускулистый мексиканец, в котором Гидеон узнал одного из людей Мармолехо, сонно чистил зубы зубочисткой и безмятежно смотрел в никуда.

"Очевидно, ” искренне говорила Эмма команде, “ проклятие разворачивается фаза за фазой, в точности как предсказывалось".

Мерой их страданий было то, что никто не стал спорить с ней. Даже Уорти, который, несомненно, принял бы вызов днем раньше, сидел в непроницаемом молчании, выглядя так, словно его неделю мариновали в рассоле. Харви, бледный и тусклый, как привидение, недоверчиво уставился в свой суп. И Лео, с мышечным тонусом бананового слизняка, резко откинулся на спинку стула, сосредоточив все свое внимание на том, чтобы поднести чашку к губам. Престон, который в любом случае вряд ли стал бы возражать, растянулся с зажмуренными глазами, и страдание прорезало борозды на его красивом бледном лбу.

Эмма, которая выглядела ничуть не лучше остальных, продолжила: “Сначала должен был прийти кровососущий кинкажу, и это произошло. Во-вторых..."

Но, каким бы больным он ни был, в конце концов, это было слишком для Уорти. “О, ради бога, ” кисло сказал он, - все знают, что это была всего лишь шутка. Ты предполагаешь, что боги повесили этот плакат на шею бедному созданию?"

Харви черпал в нем мужество. “И в любом случае, ” прохрипел он, чтобы внести ясность, “ это был не кинкажу, это был коатимунди. Так сказала Джули".

"Это верно”, - сказал Уорти. “Или ваши всезнающие боги не понимают разницы?"

"Что имеет значение, так это проекция идей-конструкций в наше коллективное сознание”, - ответила Эмма со спокойной непроницаемостью. “Ткань физической реальности - это ничто. Ты должен принять все как есть, Харви.” Очевидно, она решила, что Уорти ничем не поможешь. “Если вы проанализируете все, вы просто столкнетесь с принципом Гейзенберга".

Естественно, это заставило замолчать ее критиков, и ей позволили продолжать.”Во-вторых, ну, вы все знаете, что случилось с доктором Оливером. В-третьих, Тукумбалам собирался превратить наши внутренности в огонь ..."

"Урк”, - тихо сказал Харви и положил лоб на стол.

"... превратите наши внутренности в огонь и кровавую кашицу..."

При этих словах Уорти вздрогнул, поседел еще больше и встал. “Извините меня”, - сказал он и повернулся, чтобы уйти, прижав руки к бокам. На его редкой бороде блестел пот.

Лео открыл глаза и попытался ухмыльнуться. “Эй, Достойный, каково это - иметь туриста таким, как все остальные, для разнообразия?"

Уорти остановился, чтобы повернуться и уставиться на Лео. “Учитывая все обстоятельства, ” сказал он трезво, “ запор гораздо предпочтительнее”. Он перешел на сдержанную небольшую пробежку к своему коттеджу.

Эмма решительно продолжила. “И теперь мы переходим к четвертой фазе. ‘Четвертый, тот, кого зовут Секоткавач...”

Прервал Лео, выпрямляясь почти в своем кресле и на этот раз выглядя совершенно не в настроении. “Эмма, что за чушь все это несет? Почему бы тебе просто не поджарить немного тофу или чего-нибудь еще, чтобы угодить богам, если ты так много об этом знаешь? Что ты хочешь, чтобы мы сделали, убрались отсюда и разошлись по домам, или что?"

Эмма сердито посмотрела на него. “Нет, я не думаю, что нам пока нужно это делать. На самом деле они не хотят причинить нам вред, они хотят научить нас. ” Ее язык прошелся по губам. Тусклый румянец окрасил ее лицо, распространяясь вверх от шеи к щекам. “Вам будет интересно узнать, что я думаю, что установил поток биопсихической энергии высокого уровня с персонажем, который называет себя Хулук-Канаб. Но, ” скромно добавила она, “ я пока не могу быть уверена. Может быть, это всего лишь регрессия в прошлую жизнь ".

"Эй, Эмма, ты кто такая, ты ченнелер или что-то в этомроде?"

Говорившим был Стэн Ард, который сидел незамеченный Гидеоном за соседним столиком с пивом у локтя и блокнотом, балансирующим на массивном бедре.

"Мне не нравится слово "ченнелинг", - сказала Эмма, прихорашиваясь при виде медленно двигающейся шариковой ручки Ard, “ но, да, я признаю, что добилась некоторого успеха в получении энергии, созданной разумом, от личностных сущностей по ту сторону пустоты физической реальности".

"Вау”, - сказал Ард, смеясь и отрывая взгляд от блокнота. “Личность, которая?"

"Личностные сущности, которые не соответствуют нашему определению материальной реальности”, - услужливо объяснила Эмма. “Я представляю их как..."

"Су те, сеньор", - сказала женщина-бармен Гидеону.

"Спасибо", - сказал он и подписал квитанцию.

Она улыбнулась. “Чай Мансанилья очень полезен при всех ваших недугах”, - сказала она по-английски.

"Будем надеяться на это”, - сказал Гидеон. “Вы случайно не знаете, была ли среди гостей массовая вспышка туристизма?"

"Нет, сеньор, я так не думаю. Только твоя вечеринка".

"Никаких проблем с водоснабжением в отеле?"

"Сеньор, - сказала она с упреком, “ это Страна Майя. Без сомнения, ты ел где-то в другом месте."

Глава 14

"Нет”, - медленно сказал Эйб, качая головой, “все, что я ел всю неделю, было из отеля. Ты тоже, верно? А Джули?"

"Это верно”, - сказал Гидеон. “Значит, если что-то было в еде, это должно было быть приготовлено на кухне отеля".

Эйб кивнул. Он приподнялся на кровати, хрупкий, с желтоватыми щеками, и выглядел непрезентабельно, как старики в пижамах, когда они не побрились. Но он прыгал от беспокойства, скрещивая свои тонкие ноги и раздраженно тыча в подушки, сложенные позади него.

Когда Гидеон принес Джули чай, она сделала три глотка, вздохнула, мило улыбнулась ему и погрузилась в мирную дремоту, положив свою руку на его. Гидеон сидел не двигаясь, пока она не погрузилась в более глубокий сон, затем осторожно высвободил свою руку и пошел посмотреть, как дела у Эйба, остановившись сначала у бара, чтобы взять тарелку супа и немного хлеба для него. Когда он увидел его около 10:00 утра, Эйб был не в состоянии есть.

"Так что же это за суп?” Сказал Эйб, вяло указав на накрытую миску.

"Так какого рода это должно быть?"

Но Эйб был не в настроении для этого. “От антрополога я не ожидаю этнического юмора”, - огрызнулся он.

"Ладно, это куриный суп".

Эйб издал рычащий звук. “Также я не ожидаю механического следования устаревшим стереотипам".

"Вау, ты уверен, что в хорошем настроении. Я действительно рад, что пришел и подбодрил тебя. Слушай, давай назовем это кальдо де полло, если тебе так будет легче. И это чертовски хорошая терапия. Оно безвкусное, питательное, легко проглатывается; его можно переносить даже при проблемах с пищеварением; оно восполняет потерю жидкости в результате обезвоживания; оно ...

Эйб зажал уши и скорчил гримасу. “Ладно, я съем этот чертов суп, хорошо?"

Гидеон снял крышку с миски и поставил поднос на колени Эйбу. “Всегда пожалуйста”, - сказал он. “Не нужно меня благодарить".

Эйб, наконец, устало улыбнулся и расслабился на подушках. “Большое тебе спасибо, Гидеон. Я ценю это. Было мило с твоей стороны подумать об этом.” Он поднес ложку ко рту и проглотил. “Это хорошо”, - сказал он. “Я не осознавал, что был голоден”. Несколько секунд он ел молча, заметно оживая.

"Вы правы”, - сказал он, - “Сегодня утром я не в своем обычном добродушном расположении духа".

"Неужели? Я не заметил ничего необычного."

Эйб снова улыбнулся. “Нет, я кветчил, все в порядке, и это не только потому, что я болен”. Он поводил ложкой взад-вперед в миске, хмуро глядя на нее сверху вниз. “Это потому, что мы все больны. Гидеон, кто-то пытается представить все так, будто проклятие реально.” Он вяло махнул рукой. “Сядьте, пожалуйста".

Гидеон подтащил один из стульев из темного дерева от стола к кровати, развернул его задом наперед и сел, положив предплечья на спинку. “Да, Эмма только что объясняла это всем, кто не мог этого понять".

"Если, конечно, не заболел весь отель, что пролило бы другой свет на происходящее".

"Я уже проверил".

"И это только мы?"

"Только мы".

"Это то, что я понял”. Он оторвал крошечный кусочек от мягкого ломтика белого хлеба и прожевал его, медленно и тщательно. “У тебя есть какие-нибудь идеи, как это было сделано?"

"Ну, очевидно, это то, что мы ели, и никто другой этого не делал".

"Я согласен. Разве это не замечательно - быть учеными и делать такие потрясающие выводы?"

"Но я не думаю, что это была кишечная палочка, или сальмонелла, или любой другой вирус туриста. Мы недостаточно больны".

"Говори за себя".

"Ты знаешь, что я имею в виду. Кажется, все уже идут на поправку, включая тебя, и, насколько я знаю, ни рвоты, ни температуры не было. Просто острая диарея, небольшая слабость и спазмы; ничего серьезного ".

"Тебе легко говорить”, - проворчал Эйб. “Но ты прав; я буду жить. Так что ты думаешь, кто-то просто подсыпал слабительное в нашу еду?"

"Похоже на то".

"Мне тоже”. Он передал Гидеону поднос, чтобы тот поставил его на бюро. Он съел большую часть супа и половину ломтика хлеба, и его щеки немного порозовели. “Итак, вопрос в том, что мы ели вчера такого, чего не ел никто другой в отеле? Не завтрак, потому что мы заказываем его индивидуально из обычного меню, и ужин такой же. Так что остается..."

"Обед, который готовят в отеле, упаковывают в коробки и оставляют в баре - без присмотра - для всех нас, чтобы забрать утром. Любой мог легко подправить это ".

Эйб качал головой. “Нет, Престон и Эмма сами готовят себе обеды из пчелиной пыльцы, ростков подсолнечника или чего-то еще, и они тоже были больны”. Он резко взглянул вверх. “Так они сказали".

"Если бы это было не так, они устроили бы довольно хорошее шоу, вплоть до зеленого цвета лиц".

Они оба еще немного подумали, опустив подбородки на грудь. Они одновременно подняли глаза. “Сок!"

Каждое утро в девять тридцать помощник официанта из Майаленда приезжал на велосипеде на стройплощадку с изолированным трехгаллоновым контейнером холодного фруктового сока, который сильно употреблялся бригадой и весь день оставался на столе в рабочем сарае. Оставленный без присмотра.

"Так насколько сложно было бы добавить в него несколько ложек катарсиса?” Риторически спросил Эйб. “Каскара Саграда, скажем. Вы могли бы добавить его в слабительное, отпускаемое без рецепта, и измельчить таблетки в порошок ".

"Вчера у нас был нефильтрованный яблочный сок, не так ли?” - Спросил Гидеон. “Кто бы заметил, если бы каскара сделала его немного темнее?"

Эйб со вздохом надул щеки. “У кого-то здесь определенно есть замечательное чувство юмора".

"Я не могу перестать задаваться вопросом, не стоит ли за этим Эмма”, - сказал Гидеон. “Она, несомненно, извлекает из этого немалую пользу. Может быть, она оказывает своему другу Хулук-Канабу небольшую помощь с другой стороны пустоты физической реальности ".

"Но ты же не думаешь, что это она напала на тебя".

"Нет”. Он сделал паузу, затем добавил: “Не то чтобы я бы поклялся в этом".

"А как же коатимунди?"

"Нет, это была не Эмма. Это было что-то другое, шутка ".

"Может, все было по-другому, а может, и нет. Когда вместе происходит много забавных вещей, они каким-то образом оказываются связанными. Теория Гольдштейна о взаимосвязанном обезьяньем бизнесе ".

Гидеон улыбнулся. “Могло быть".

"Конечно. В любом случае, ты прав в одном.” Впервые в глазах Эйба мелькнула крошечная искорка. “Пальто предоставила не Эмма. Это был кто-то другой."

Гидеон перегнулся через спинку стула, положив подбородок на скрещенные предплечья. “Ладно, Эйб, ты знаешь что-то, чего не знаю я. Давайте послушаем это ".

"Что ж...” Эйб удобно откинулся на подушки, заложив руки за шею. “Поскольку этим утром у меня было немного свободного времени, я немного подумал, и мне стало интересно об этом коатимунди. Что меня интересовало, так это где вы находите такую вещь?"

"Они родом из этой местности. Джули говорит, что они, наверное, по всем джунглям."

"Конечно, но как часто ты их видишь? Когда-либо? Ты думаешь, что смог бы выйти в джунгли и поймать одного, если бы решил немного подшутить над остальными из нас?"

"Ну, нет. Они дикие животные; они - ладно, где ты берешь пальто, когда оно тебе нужно?"

"Что касается меня, я бы позвонил в зоомагазин, ” сказал Эйб, “ что я и сделал. Оказывается, в Мериде есть два зоомагазина, и в первый, в который я позвонил, на Авенида Колон, сказал, что это очень забавно, но у него был один почти два месяца, и он никому не был нужен, и теперь я был вторым североамериканцем на этой неделе, который захотел его ".

Гидеон выпрямился. “И вы выяснили, кто был тот, другой?"

Но Эйб любил не торопиться, подходя к кульминационному моменту. Пальто, сказал он Гидеону, было заказано по телефону и доставлено в Траст, который, как оказалось, был ближайшей деревней к Майяленду, примерно в полутора милях отсюда; скромный, несколько безвкусный маленький перекресток, ставший центром для туристов, которые не могли позволить себе роскошь Майяленда или не хотели ее. Покупатель завладел животным в коробке на автобусной остановке, напротив диско-бара Mayan Cave ("Здесь водятся английские привидения"), откуда он уехал на такси в направлении Страны Майя. Гидеону следует принять к сведению, что это было поздно во вторник днем, за день до того, как пальто было обнаружено в мастерской.

"И имя, ” пробормотал Гидеон, “ этого таинственного гринго было..."

"Нет, сеньор Мерино не запомнил его имени, но он мог описать его: "Un hombre con una barba de chivo”.

Гидеону было не до испанского. “Мужчина с чем?"

Пальцы Эйба постучали по подбородку. “Борода козла".

"Достойный?"

Эйб кивнул. “Ты был прав с самого начала".

Повествование утомило его. Он опустил свои хрупкие руки и опустился на подушки, закрыв глаза на несколько секунд. “Прямо сейчас я немного устал, но через час я буду чувствовать себя лучше. Я оденусь и пойду, поговорю с ним и посмотрю, что к чему. И объясни ему, что к чему”, - добавил он.

"Черта с два ты это сделаешь”, - твердо сказал Гидеон. “Сегодня ты останешься в постели. Я поговорю с Уорти".

"Нет”, - сказал Эйб, качая головой, - “Я позабочусь об этом. Это моя ответственность, не твоя ".

"Тогда как насчет делегирования этого? Я пойду к нему прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты успокоился и восстановил свои силы. Давай, Эйб, будь благоразумен."

"Возможно, ты прав”, - кротко сказал Эйб, и Гидеон посмотрел на него с уколом беспокойства. Покорность была не совсем в его стиле.

"Эйб, я не думаю, что было бы плохой идеей попросить гостиничного врача осмотреть тебя".

Эйб отмахнулся от этого взмахом руки. “Нет, нет. Я буду пить жидкости; я буду отдыхать ”. Он снова закрыл глаза и устроился поудобнее, чтобы уснуть. “Ты увидишь. Со мной все будет в порядке ".

"Хорошо”, - с беспокойством сказал Гидеон и встал. “Я загляну позже и расскажу тебе, как все прошло с Уорти".

"Проверь меня, ты имеешь в виду”, - устало сказал Эйб. “Хорошо, спасибо".

Гидеон был уже у двери, когда Эйб позвал. “Гидеон?"

"Да?"

Руки Эйба были спокойно сложены на груди. Его глаза все еще были закрыты. “Если бы ты принесла еще тарелку куриного супа, я бы не отказался".

****

"О, ладно, ” раздраженно сказал Уорти, “ я преступник; я признаю это. Я загнал несчастное животное в рабочий сарай. Это была просто шутка ".

Он промокнул свой блестящий лоб носовым платком. “Мы не могли бы продолжить это позже? Я действительно не чувствую себя как обычно ".

"Никто из нас не Достоин. Вот почему я с тобой разговариваю ".

Уорти молча смотрел на него через стол в его комнате.

"Сколько стоит пальто?” - Спросил Гидеон.

Уорти пожал плечами. “Это было пятьдесят пять американских долларов".

"Это слишком много денег, чтобы потратить их на шутку”. Он невольно улыбнулся. “Не то чтобы это было не смешно".

Уорти, казалось, был удовлетворен этим и даже сам слегка улыбнулся. “Ну, знаешь, я пытался высказать свою точку зрения, хотя, возможно, это было слишком тонко для Эммы. Гидеон, есть ли в этом какой-то смысл? У вас есть мое признание. Что еще тут обсуждать?"

Гидеон откинулся назад и изучал его. Оставалось еще немного обсудить: делал ли Уорти какие-либо другие тонкие замечания? Например, подсыпать что-нибудь противное в яблочный сок? (Кто, в конце концов, мог бы знать больше о слабительных?) Копал в храме, когда не должен был? Подсовывать смертельные угрозы под двери? Шнырять по Чичен-Ице с разводным ключом?

Он решил поставить на кон хотя бы часть этого. “Я хотел спросить, имеете ли вы какое-либо отношение к этой проблеме, с которой мы все сталкиваемся сегодня".

"Если бы я... зачем бы...” Он уставился на Гидеона.

"Ты хочешь сказать, что кто-то сделал это с нами нарочно? Отравили нашу еду?"

"Ну, ‘poison’ немного сильно сказано, но я думаю, что да. Я подумал, не было ли это очередной маленькой шуткой."

"Но это... это чудовищно!” Достойный искренне плакал. На его бледном лбу снова выступил пот. Шутки с пищеварительной системой не были шуткой для Достойного Партриджа. “И ты думаешь, что я... что я бы..."

Гидеон не знал, верить ему или нет. Уорти был умным, тонким человеком; Гидеон не сомневался в его способности лицемерить. Он достаточно убедительно отрицал инцидент с коати в то утро, когда это произошло. Тем не менее, его возмущение казалось настоящим.

"Гидеон, как ты можешь так говорить?” - закричал он. “Ты действительно думаешь, что я бы сделал такое? Я так же болен, как и все остальные. Боже мой, хуже, хуже!"

"Все больны, Достойный. Кто бы это ни сделал, он достаточно умен, чтобы понимать, что он торчал бы, как больной палец, если бы был единственным здоровым ".

Уорти обвил свои неуклюжие ноги с песочного цвета волосами друг вокруг друга, левое колено за правым, правая лодыжка за левой; расположение, которое анатомия таза большинства мужчин делает невозможным.

"Нет, ” сказал он через мгновение, “ я бы так не сказал".

"Не сказал бы чего?"

"Не сказал бы, что мы все больны".

Гидеону они показались достаточно больными. “Что ты имеешь в виду? Кто не болен?"

"Стэнли Ард”, - ровным голосом произнес Уорти.

"Стэнли Ард?"

"Репортер".

"Да, я знаю, но зачем...” Но, конечно, он очень хорошо знал, почему. Это просто не приходило ему в голову раньше. Как и предполагал Эйб, Ard был не из тех репортеров, которые стали бы сомневаться в производстве событий, когда дело дошло до улучшения истории. И если это означало боли в животе у нескольких других, что ж, это была цена, которую, возможно, придется заплатить.

"Достойно, ” сказал он, “ это интересная мысль".

"Да”, - сказал Уорти и снова вытер лоб. “А теперь я действительно думаю, что мне следует прилечь".

****

Когда Джули проснулась в половине шестого, она была голодна и весела. На ужин они съели омлет (Джули преодолела свои сомнения по поводу яиц с коричневым желтком), а затем принесли еще немного супа выбритому и в значительной степени восстановившемуся Эйбу. Они говорили о Стэне Арде, которому Гидеон предложил встретиться лицом к лицу, но на этот раз Эйб был непреклонен. Это была его работа, и на следующий день он поговорит с Ard о испорченном соке и посмотрит, к чему это приведет. Что касается нападения на Гидеона, было решено, что Мармолехо был тем, кто должен был расследовать это.

Глава 15

Был конец следующего рабочего дня, прежде чем Джули, Эйб и Гидеон получили возможность снова подробно поговорить.

Они возвращались в отель по тропинке. Команда была в восьмидесяти или девяноста футах впереди них, вне поля зрения и слуха. Сзади полицейский соблюдал приличную дистанцию в двадцать футов, двигаясь неторопливо, как человек, прогуливающийся по зоопарку.

Действительно, они могли бы находиться в каком-нибудь дико экстравагантном проходном вольере. Они двигались по влажному зеленому коридору, невероятно переполненному великолепными маленькими птичками синего, красного и оранжевого цветов, которые проносились над их головами так же проворно, как ласточки, или серьезно и открыто наблюдали с ветвей. Мотмоты, якамары, котинги, манакины, по словам Джули. И некоторых, как она клялась, не было в ее "Птицах Мексики".

"Как все прошло с Ard?” - Спросил Гидеон. “Я заметил его сегодня поблизости".

"У нас был приятный разговор. Он горячо отрицал, что добавлял что-либо в яблочный сок. Он был совершенно шокирован этой идеей ".

"Это не слишком удивительно”, - сказала Джули.

"Ты хочешь сюрприз?” - спросил Эйб. “Как это: таинственный копатель снова взялся за дело. Раскопаны еще две ступеньки."

Джули смотрела на него с открытым ртом. “Что случилось с охранниками, которых вы наняли?"

"Я нанял их для ночного дежурства. Но вчера днем сайт был пуст, и кто-то воспользовался этим ”. Он пожал плечами. “Я об этом не подумал. Вчера у меня были другие мысли ”. Он мрачно погрузился в свои мысли, шагая с опущенной головой, сцепив руки за спиной.

Гидеон покачал головой. “Что, черт возьми, они ищут?"

"Ну, я ненавижу повторяться, ” сказала Джули, - но я продолжаю думать, что на самом деле никто не видел этот кодекс с момента обвала ..."

"Невозможно. Если бы этот кодекс был там, внизу, и кто-нибудь знал об этом - или хотя бы думал об этом, - то лестничный колодец был бы вырыт давным-давно. Кроме того..."

"Я знаю”, - сказала Джули, вздыхая. “Я знаю".

Гидеон остановился, чтобы позволить игуане с усеянной бисером колючей спиной перебежать ему дорогу и скрыться в листве. “Джули, ты же не думаешь, что в этом был смысл того, чтобы мы все заболели - чтобы кто-то мог получить сайт в свое полное распоряжение?"

Она взглянула на него. “Это просто может быть. И Стэн был бы единственным, кто был бы достаточно здоров, чтобы пойти туда и копать, в то время как остальные из нас просто валялись бы без дела в отеле ".

"О, я бы так не сказал. Я мог бы покопаться вчера, если бы у меня была достаточно веская причина. Я бы не хотел, но я мог бы. Как и большинство других, я полагаю."

"Возможно, но из Стэна получается такой приятный злодей".

Гидеон улыбнулся. “Тут я не могу с тобой спорить".

Эйб вернулся оттуда, где он был. “Ты слышал, что Ard уезжает завтра вечером? Он говорит, что у него есть все, что ему нужно для первого выпуска ".

"Это он?” - Сказала Джули. “Разве Мармолехо не должен сначала поговорить с ним?"

"Не волнуйся, я позвоню инспектору, как только мы вернемся”. Он внезапно рассмеялся. “Чуть не забыл. У меня есть для тебя хорошие новости. Эмма задержала меня сегодня днем, чтобы сообщить, что теперь она установила претерсенсорный интерфейс второго уровня с Huluc-Canab ".

"Потрясающе”, - сказал Гидеон. “Может быть, он скажет ей, что мы должны сделать, чтобы умилостивить богов".

"Он сделал. Он говорит, что мы должны быть более уважительными к личностным сущностям из других культурно-временных горизонтов ".

Джули склонила голову набок. “Что это значит?"

"Извините, это все, что он понял конкретно".

"Эмма”, - задумчиво произнесла Джули. “Эмма всегда получает по заслугам, не так ли?"

Гидеон знал, о чем она думала. Сразу после обеда Эйб поделился кое-какой информацией: Престон с гордостью сообщил ему, что Эмма пишет книгу о событиях в Тлалоке, чтобы рассказать о них с точки зрения Хулук-Канаба, который оказался ахлелобом десятого века из соседнего Кла-Лапака. (Тот факт, что болтливый Хулук-Канаб на пятьсот лет опередил проклятие, похоже, не повлиял на его глубокое знание этого.) По словам Престона, Эмма уже поговорила по телефону с издателем New Age в Лос-Анджелесе и получила предварительное шестизначное предложение за книгу "За гранью мечтаний: Диалоги Тлалока с Хулуком-Канабом".

Таким образом, как теперь указала Джули, Эмма, похоже, была в значительной степени заинтересована в исполнении проклятия; даже больше, чем Ard.

"Я не знаю, Джули”, - сказал Гидеон. “Мне нетрудно представить, как она что-то подсыпает в нашу воду, но я все еще не могу представить ее той, кто набросился на меня в Чичене. Я просто не могу."

"Я могу”, - сказала Джули. “Эта женщина ненормальная, если ты еще не заметил. Но давайте будем справедливы. Раз уж мы говорим об эксцентричных персонажах, как насчет Достойных?"

"Что насчет него?” - Спросил Гидеон.

"Ну, что он вообще здесь делает? Он производит на тебя впечатление человека, который думает, что потеть над лопатой в джунглях - это весело?"

"Он работает над тем приключенческим сериалом о детях майя, помнишь?"

"О, это верно".

"Не говоря уже о том, - сказал Эйб, - что все расходы на эти раскопки оплачены. Все уже на горизонте. Люди поедут в самые несчастные места в мире, если это будет бесплатно. Не то чтобы это было так уж жалко ".

"Это, безусловно, правда”, - сказала Джули с улыбкой. “Хорошо, тогда что насчет Харви? Помимо того, что это бесплатно, что привлекает его сюда? Он теперь что-то вроде компьютерного специалиста, не так ли?"

"У него язва”, - сказал Гидеон. “Предполагалось, что приятный отпуск в джунглях без стресса пойдет им на пользу".

"Не только это, ” сказал Эйб, - но как только антропология проникает в твою кровь, она остается там. И не забывай, - добавил он, кивнув в сторону Гидеона, “ Харви изучал антропологию у замечательного учителя. Так кто же тогда остается, пока мы справедливы и одинаково клевещем?"

"Это оставляет Престона”, - сказал Гидеон, “но присутствие Престона не нуждается в большом объяснении".

Эйб кивнул. “Куда бы ни ушла Эмма, Престон уходит тоже".

"Это также оставляет Лео”, - медленно произнесла Джули. “Итак, что здесь делает такой парень, как Лео? Что он делал здесь в прошлый раз?"

"Лео”, - сказал Гидеон. “Хм".

"Хм”, - сказал Эйб, - “Лео".

Минуту или две они шли молча, в то время как любопытные птицы носились вокруг них. Птица цвета корицы с маятниковидным хвостом на ветке над ними издала застенчивое жидкое "ч-ч-чвипп". У их ног еще одна игуана, что-то бормоча, покорно убралась с их пути.

Эйб тоже что-то бормотал. “Кто бы это ни сделал, я не могу сложить это воедино. Ладно, Эмма, или Ard, или кто-то еще, хочет, чтобы все выглядело так, будто проклятие сбывается. Прекрасно. Но при чем здесь угрожающая нотка? Скажи мне, какой в этом должен быть смысл ".

"В чем должен быть смысл всего этого?” - Спросил Гидеон. “Зачем пытаться убить меня, если предполагалось, что пострадает только моя душа?"

"Избит”, - сказала Джули. “И зачем использовать что-то вроде разводного ключа, если вы пытаетесь изобразить это как проклятие майя? Это так, так..."

"Анахронизм”, - подсказал Эйб. “А как насчет раскопок? Что все это значит?"

Вопросов было много. Ответов было немного. Они были уже на территории отеля, когда Джули вспомнила еще об одном. “Что дальше?"

"Следующий?” Эхом отозвался Эйб, снова погруженный в свои размышления.

"В проклятии. Поджигание наших внутренностей было третьим. Что в-четвертых."

"Что-то о Ксекоткаваче”, - мрачно сказал Гидеон. “Я не думаю, что это было очень приятно".

Этого не было. “В-четвертых, - гласила копия, которую они изучили в бунгало Эйба, - тот, кого зовут Шекоткавач, пронзит им черепа так, что их мозги высыплются на землю".

Они долго стояли, глядя на это. Джули придвинулась ближе к Гидеону, ее теплое плечо прижалось к его груди.

"Я думаю, ” сказал Эйб, “ я позвоню Мармолехо прямо сейчас".

****

Как раз перед ужином Гидеон спустился в сувенирный магазин отеля, чтобы купить несколько марок. Лео был там, просматривал открытки.

"Лео”, - прямо сказал Гидеон, - “Позволь мне спросить тебя кое о чем. Что ты здесь делаешь?"

Вопрос, казалось, поразил его. Он выпрямился из-за вращающейся подставки для почтовых открыток. “Что ты здесь делаешь?"

"На раскопках. Почему вы приходите к этим вещам? По правде говоря, я не могу сказать, что вы действительно производите на меня впечатление человека, который так уж интересуется археологией майя ".

"Археология майя?” Счастливый смешок Лео отразился от стен маленького магазинчика. “Кому какое дело до археологии майя? Я прихожу в эти магазины, потому что это отличный способ познакомиться с покупателями, людьми, которые могут позволить себе купить то, что я продаю. Что еще?"

Гидеон моргнул. “И они это делают?"

"Тебе лучше поверить в это. Харви собирается слетать со мной в Солтон-Си в следующем месяце, чтобы посмотреть. Черт возьми, я был в круизах по Амазонке, я наблюдал за черепахами на Галапагосских островах, я был на раскопках в Турции, и я еще ни разу не потерпел неудачу в продаже. И все это не облагается налогом. Ты не можешь победить это. Вот почему я прихожу.

"О”, - сказал Гидеон. “Ну, я просто поинтересовался".

****

Он лежал на спине, наблюдая, как потолочный вентилятор медленно вращается в лунном свете. Джули лежала на боку, отвернувшись от него, ее теплый обнаженный зад прижимался к его бедру. Она дышала ровно и тихо, но он знал, что она не спит.

"Джули?"

"Хм?"

"Я тут подумал".

Она повернулась на другой бок лицом к нему, издавая шелестящие, комфортные ночные звуки. Ее пальцы нашли его руку и скользнули вниз, чтобы нежно обхватить запястье. Она ждала, когда он заговорит.

"Ну, я просто подумал, что если ты хочешь, чтобы мы собрали вещи и убрались отсюда, мы можем. Если кто-то имеет на нас зуб - в частности, на меня, - возможно, нет смысла оставаться. Нет причин, по которым другой физический антрополог не мог бы взять на себя управление. Мармолехо собирается завтра усилить охрану, так что я не думаю, что есть какая-то реальная опасность, но кто знает? Я был тем, кто сказал, что эта угроза ничего не будет значить."

Ее голова поднялась, силуэт вырисовывался на фоне окон с жалюзи. “Убираться отсюда?” - повторила она, явно удивленная. “Потому что какой-то жалкий грызун разгуливает повсюду, подсовывая мерзкие записки под двери и шныряя повсюду с разводным ключом? Процитируем одно из наиболее проницательных высказываний выдающегося Дж. П. Оливера: “Вы должны жить своей собственной жизнью. Ты не можешь позволить подонкам этого мира управлять этим за тебя ”.

Он рассмеялся и погладил мягкую, влажную линию ее подбородка, сначала кончиками пальцев, а затем тыльной стороной ладони. Ее черные, уложенные в локоны волосы блестели в тусклом свете, шевелясь от слабого дуновения вентилятора.

"Кроме того, ” сказала она, “ я замужем за тобой уже больше двух лет, и я привыкла к определенному количеству, э-э, приключений в моей жизни".

"Хорошо”, - сказал он. Он знал, каким будет ее ответ, но она заслуживала высказаться. Его рука скользнула к ее горлу, к шелковистой, нежной стороне груди, под ее рукой. “У тебя тоже проблемы со сном?” - спросил он.

"Немного”. Она снова прижалась и закинула ногу на его ногу. “Есть какие-нибудь предложения?"

"Я полагаю, у тебя не было с собой Овалтина?"

"Э-э-э”. Ее нога медленно скользила вверх и вниз по его бедрам.

"Ну, тогда”, - сказал он и притянул ее к себе, - “я предлагаю обсудить этот вопрос".

Глава 16

Усиление мер безопасности Мармолехо произошло слишком поздно. И это был не Гидеон, которому это было нужно.

Они с Джули были почти за дверью, направляясь на завтрак, когда зазвонил телефон. Гидеон поднял его.

"Доктор Оливер?” Голос был неуверенным, настойчивым. “Э-э, это говорит доктор Пламм. Возможно, ты помнишь меня?"

"Конечно. Что-то не так?"

Пламм был домашним врачом, мягким, непритязательным англичанином шестидесяти пяти лет с гладкой, как у младенца, кожей и безукоризненно ухоженными маленькими седыми усиками. Он оставил практику в Портсмуте, менее чем через год потерял жену из-за рака и приехал в Мексику в надежде, что смена места жительства поможет ему справиться со своим горем. Он никогда не возвращался. Теперь он жил одинокой жизнью экспатрианта в Стране Майя, предоставляя свои услуги в обмен на комнату - престарелый британец, как он себя называл.

Он был кем-то вроде криминального баффа в свое достаточно свободное время. Он был подписан на Журнал судебных наук и был знаком с серией статей Гидеона, посвященных определению причины смерти по скелетным останкам. Он осмотрел Гидеона в ночь нападения и был откровенно рад узнать имя своего пациента. Ему не терпелось обсудить некоторые моменты в статьях Гидеона, и они приятно провели час за кофе следующим вечером.

"Да, - сказал он, - боюсь, что-то очень сильно не так, и ваша помощь была бы неоценима. Не доставит ли вам неудобств спуститься вниз? Это входит в вашу сферу деятельности, и я уверен, что вы найдете это интересным ".

Что было не так, так это Стэн Ард. Он лежал, распластавшись, на одной из самых отдаленных и изолированных тропинок в джунглях, которые вились через территорию отеля, в нескольких сотнях ярдов от главного здания, рядом с сетчатым забором, отделявшим территорию Майяленда от Чичен-Ицы. Он наполовину сидел, наполовину вылез из одного из белых пластиковых садовых стульев, которые были расставлены вдоль дорожек. Кресло было опрокинуто на правый бок, очевидно, в нем был Ard. Его тело изогнулось вбок, так что он приземлился на спину, подбоченив голые, толстые, волосатые ноги. Его левое колено неловко зацепилось за подлокотник. На нем была синяя гуаябера, коричневые шорты-бермуды и теннисные кроссовки без носков. Левый кроссовок оторвался и свисал с его большого пальца.

Его голова была кровавым месивом.

"Бегун нашел его полчаса назад”, - сказал Пламм. “Это репортер, не так ли?"

"Да. Стэн Ард.” Не то чтобы это было легко рассказать. Сжав губы, Гидеон заставил себя посмотреть вниз на разбитую голову. В этом не было ничего загадочного, никаких завуалированных значений, никаких неясных нюансов. Это был конец сигары, жестокий и недвусмысленный.

В-четвертых, тот, кого зовут Шекоткавач, пронзит их черепа так, что их мозги высыплются на землю.

На страже стоял нервный молодой полицейский в коричневой униформе и коричневой бейсбольной кепке. Он решительно смотрел куда угодно, только не на тело.

"No toque", - коротко сказал он, когда Гидеон приблизился к нему.

Ему не стоило беспокоиться. Гидеон не собирался прикасаться к этому, потому что доктор Пламм сильно ошибался - это определенно не входило в его сферу деятельности, и он вообще не находил это интересным; не в том смысле, который имел в виду врач. Да, Гидеон консультировал судмедэкспертов, и, да, ему часто нравилась его работа в ФБР. Но он был антропологом, специалистом по костям, и чем старше и коричневее были кости, тем лучше. Жидкости организма, мозговая ткань и разорванная плоть были вещами, к которым он испытывал врожденное отвращение, и чем дальше он мог держаться от них, тем лучше.

"Если все еще мокро, ” однажды сказал он Джону Лау из ФБР, - позвони кому-нибудь еще, ладно?” Не то чтобы ФБР всегда обязывало.

Голова Стэна Арда все еще была мокрой, и хотя Гидеон отреагировал не так, как в первый раз, когда его вызвали осмотреть труп с обширной раной черепа (его вырвало в раковину из нержавеющей стали в Зале правосудия Сан-Франциско, чем он вызвал возмущение у судмедэкспертов), его желудок действительно скрутило от тошноты.

"Ну, я не патологоанатом или доктор медицины, вы знаете, доктор Пламм. Я антрополог. Я на самом деле не..."

"Но ты Детектив-Скелет”, - ответил Пламм, как будто этим все было сказано. Видите ли, меня никогда раньше не призывали делать это - быть врачом на месте убийства - и, конечно, это ужасно волнующе, но я ... Ну, из Мериды едет еще больше полицейских, и они попросили мой отчет, но, боюсь, я, возможно, пропустил что-то, что было бы ужасно очевидно для кого-то с опытом. Я надеялся, что вы могли бы указать на какие-либо упущения."

Он с надеждой посмотрел на Гидеона своими мягкими, дружелюбными глазами. Его усы были так тщательно подстрижены, что казались двумя аккуратно приклеенными полосками белого фетра. “Мне бы не хотелось выглядеть дураком перед полицией".

Гидеон смягчился. “Я был бы рад помочь, если смогу, доктор".

Пламм заметно расслабился. “Что ж. Я, конечно, произвел осмотр, хотя подумал, что мне не следует ничего трогать до приезда полиции. Это правильное упражнение, не так ли?"

"Правильно".

"Тогда ладно. Конечно, с такой раной не могло быть и речи о реанимации. Этот человек мертв, как баранина.” Он поморщился. “О, мне очень жаль. Он был твоим другом, не так ли?"

"Знакомый. Я едва знал его".

Гидеон заставил себя снова взглянуть на Ard. Теперь его внутренности скручивало не столько от запекшейся крови, простой физической мерзости. Вопреки себе, он увидел достаточно, чтобы преодолеть это. Но этого недостаточно, чтобы сделать то, что мог бы сделать опытный следователь по расследованию убийств: посмотреть на жертв убийства и не увидеть ничего, кроме улик, диагностических индикаторов, доказательных данных. Для костей - да; для тел - нет. Для Гидеона ошеломляющим фактом, единственным фактом в первые несколько мгновений, всегда было само убийство; преднамеренное, пропитанное кровью насилие; то, что один человек действительно делает это с другим; ужасная проницаемость кожи, хрупкость костей. Это всегда было жалко, всегда омерзительно, всегда ужасно.

Но у Пламма было больше опыта в человеческой проницаемости, если не в убийстве. Для него Ard был просто еще одним случаем, но более чем обычно интересным. “Что ж, ” сказал он и потер свои сухие, чистые руки, - давай я расскажу тебе, к чему я пришел, а ты скажешь мне, где я ошибся, как тебе это?"

"Это прекрасно”, - сказал Гидеон, - “но я уверен, что ты не ошибся".

Над головой прогрохотал вертолет, направляясь к посадочной площадке в Чичен-Ице. Пламм уставился на него. “Полиция".

Вместе они опустились на колени рядом с телом.

"Ток запрещен", - прорычал охранник.

"Спасибо, сеньор, Компрендемос", - вежливо ответил Пламм. “Итак, ” сказал он самым деловым тоном, - он, должно быть, был убит незадолго до того, как его нашли”. Он указал на бедные, мясистые, вялые пальцы Ard. “Пока нет признаков окоченения. Синюшности пока тоже нет, и кровь все еще довольно жидкая. Конечно, Господь знает, что в этом климате испарение занимает вечность, но я могу с уверенностью сказать, что он мертв не более двух часов. Скорее всего, только одно."

Он посмотрел на Гидеона. “Э, а ты как думаешь?"

"Ты эксперт, но для меня это звучит правильно".

Пламм позволил себе слегка удовлетворенно изогнуть губы. “Что ж, тогда давайте перейдем к причине смерти. В этом нет особых сомнений, не так ли, даже если кажется, что никто не слышал отчета. Огнестрельное ранение в голову."

Нет, в этом не было особых сомнений. Лоб Арда буквально взорвался. Чуть ниже линии роста волос была ужасная рваная рана, почти в форме звезды, со скручивающимися лепестками плоти, отходящими от ее красной сердцевины.

Гидеон с содроганием отвел глаза. Может быть, он никогда к этому не привыкнет.

"Итак, ” сказал Пламм со смесью сдержанности и энтузиазма, - то, что мы, похоже, имеем здесь, - это выходное отверстие. Классический звездчатый узор. Вход должен быть в задней части головы, вероятно, около затылка, где мы не можем его видеть. Но вы можете видеть, что довольно много крови впиталось в землю под его шеей ".

Он взглянул на Гидеона из-под аккуратной белой брови. “Как у меня дела, профессор?"

"Для меня это имеет смысл".

Розовые щеки Пламма засияли от удовольствия. “Могу я изложить вам свою, э-э, реконструкцию событий?"

Гидеон кивнул. “Я бы хотел это услышать".

"Ну, сначала меня ввело в заблуждение подкожное кровоизлияние в глазницах”. Он указал на глаза Арда. Верхние крышки были синими, вздутыми мешками, такими же темными и блестящими, как маленькие пластиковые пакеты для мусора. “Я предположил, что с ним столкнулись здесь, на тропинке, и была ужасная драка; отсюда и синяки под глазами. Но, - он указал на окружающую местность, - здесь вообще нет никаких признаков борьбы, по крайней мере, насколько я могу видеть. И никаких других повреждений лица, каких можно было бы ожидать, хотя невозможно сказать наверняка, пока его не почистят. Итак, мне пришлось заключить, что драки не было, и кровоизлияние в глазницу произошло, когда его голова ударилась о землю. Должно быть, он ударил довольно сильно. Звучит ли это правдоподобно?"

"Я думаю, да”, - медленно сказал Гидеон, но что-то беспокоило его сейчас. Он заставил себя снова взглянуть на пулевое ранение, на изогнутую желтую пластинку лобной кости, которая была видна сквозь густеющую кровь. Было что-то странное…

"Теперь, что касается того, что действительно произошло”, - говорил Пламм. “Я думаю, это достаточно ясно. По этим отметинам на земле вы можете видеть, где стоял стул, и что его спинка находилась всего в нескольких футах от забора. Очевидно, он сидел там и - Вы не возражаете, если мы встанем? Мои суставы уже не те, что были ".

Как и от Гидеона. Они оба поднялись, хрустя. Пламм потер поясницу. Гидеон помассировал свои ребра.

"В любом случае, ” продолжал Пламм, “ поскольку он был убит выстрелом в затылок, его убийца должен был находиться по другую сторону забора. Это, по-видимому, наводит на мысль - хотя вряд ли доказывает, - что это был посторонний; то есть не сосед по отелю, а кто-то, кто хотел скрыть свое присутствие здесь.

"Я понимаю”, - сказал Гидеон.

Через мгновение Пламм продолжил. “Но вы знаете, это поднимает несколько интригующих вопросов: Убийца, должно быть, затаился в засаде, возможно, в тех кустах. Откуда он мог знать, что Ard пойдет ему навстречу, пройдя этим путем, сев прямо здесь? Как..."

Торопливые шаги, скребущие по каменным плитам, идут позади них. Молодой офицер полиции напрягся, а Гидеон и Пламм обернулись. Мармолехо в сопровождении двух мужчин в гражданской одежде, тащивших металлический чемодан с двумя ручками, поворачивал по тропинке.

На место преступления прибыла команда отдела убийств судебной полиции штата Юкатан.

****

Один из гражданских немедленно начал фотографировать старомодной камерой для прессы. Другой открыл металлический футляр и начал выбирать пинцеты, кисточки и порошки. Мармолехо долго стоял, бесстрастно глядя на тело, перекатывая языком потухшую сигару из одного уголка рта в другой. Он искоса посмотрел на Гидеона. “И что ты здесь делаешь, могу я спросить? Не то чтобы я не рад тебя видеть."

Пламм ответил: “Я специально попросил его помочь мне. Я подумал - видите ли, он всемирно известный авторитет в отделе убийств. Э-э, доктор Оливер здесь" - Гидеон съежился; он знал, что за этим последует.-"Детектив-скелет".

"Мм”, - ответил Мармолехо. Он протянул руку Пламму. “Я инспектор Мармолехо, доктор. Что вы можете нам сказать?"

Нервно взглянув на Гидеона, врач начал неуверенное, почти дословное повторение своего анализа, обретая уверенность, поскольку Мармолехо внимательно слушал, опустив голову и пристально глядя на тело.

"Спасибо”, - сказал Мармолехо в заключение. “Это очень полезно".

"Не хотите ли, чтобы я изложил свои, э-э, выводы в письменном отчете? Я был бы рад, если бы это было полезно ".

"Очень хорошо. Чем скорее, тем лучше. Не могли бы вы написать это сейчас? Офицер Эрнандес даст вам бланк ".

Когда взволнованный Пламм ушел, Мармолехо остался там, где был, изучая Ard. Один из двух мужчин в штатском теперь делал наброски в блокноте; другой стоял на коленях, зарываясь, как жук, в опавшие листья и время от времени складывая невидимые предметы в пластиковые конверты или бумажные пакеты, которые он передавал офицеру в форме.

Гидеон подождал, пока не был уверен, что Пламм находится вне пределов слышимости. “Э-э, инспектор, это действительно не моя область ..."

"Совершенно верно, очень верно".

Он был явно менее теплым, чем обычно, и Гидеон не мог его винить. Всемирно известные эксперты были хороши на своем месте, но кому на самом деле нравилось, когда они лезли без приглашения? Или даже приглашен?

"И все же, ” осторожно сказал Гидеон, - есть некоторые вещи, на которые я хотел бы обратить внимание".

"Доктор Оливер, я собираюсь быть здесь очень занятой некоторое время, так что, возможно, ты будешь настолько любезен, чтобы тоже изложить свои выводы в отчете? Я с нетерпением буду ждать, когда прочитаю это. ” Выражение его лица не предполагало особого энтузиазма по поводу такой перспективы. Он смотрел на Гидеона, приподняв брови и опустив веки, почти закрыв их. Его длинный рот был опущен вниз, с сигарой глубоко в одном углу. “Это будет удовлетворительно?"

Гидеона прогоняли, и не слишком деликатно.

"Послушайте, инспектор, ” рявкнул он, - вам не нужно беспокоиться о том, чтобы удовлетворить меня. Ты хочешь сделать все это сам, сделай все это сам. К черту все это."

Прежде чем Мармолехо смог ответить, он повернулся и пошел - зашагал, как он надеялся, - прочь по тропинке.

Он был совершенно сбит с толку, не пройдя и десяти шагов. Так ли действовали всемирно известные авторитеты? С каких это пор Детектив-Скелет прибегает к детским колкостям, когда задето его тщеславие?

Нет, он покается и смиренно - ну, беспристрастно - представит отчет, о котором просил Мармолехо. Тот факт, что инспектор был раздражительным этим утром, не был причиной для Гидеона уклоняться от того, что было, в некотором смысле, обязанностью.

Потому что, за исключением времени смерти, доктор Пламм все перепутал. Каждый кусочек этого.

Глава 17

Не то чтобы Хавьеру Мармолехо не нравился Гидеон Оливер. Далеко не так. Оливер был очень приятным человеком. В 1982 году, когда наивные, полуэстетичные североамериканцы пригрозили превратить расследование дела Тлалока в фарс, именно его добродушный здравый смысл спас положение. И не один раз тоже, но, конечно, тогда он не был детективом по делам равенства, и в этом была разница.

Как заметил доктор Пламм, теперь он был известным судебным экспертом, а не просто очередным безобидным антропологом, слоняющимся по старым городам, а у Мармолехо не хватало терпения общаться со знаменитыми судебными экспертами. О, в академии он узнал обо всей той замечательной помощи, которую они могут оказать, эти патологоанатомы и токсикологи, антропологи и одонтологи, и он даже видел, как они раз или два оказались полезными. Ладно, не раз и не два. Но чаще всего все было более запутанным, когда они заканчивались, чем когда они начинались. Особенно с убийствами. Если бы кто-нибудь дал ему выбор, он бы вышвырнул их всех и заставил честно зарабатывать на жизнь в университетах.

Ибо Мармолехо, как и большинство полицейских, знал, что убийства не раскрываются в лабораториях или под микроскопами. Когда их вообще решали, они решали сами себя. Убийца признался или непреднамеренно указал пальцем на себя, или же кто-то из его друзей выполз из-под камня и сделал это за него.

Убийства раскрывали не "улики”, а информаторы. И выманить ублюдков можно было с помощью старомодной полицейской работы - методичной, повторяющейся и жестко влияющей на состояние штанов.

Он наклонился вперед в старом вращающемся кресле, похожем на трон, которое он унаследовал от полковника Орнеласа в 1984 году, когда старый развратник забрал деньги и сбежал, всего за несколько дней до того, как его настигла бы заслуженная чистка. Сложив маленькие загорелые ручки на коленях, Мармолехо опустил взгляд на блестящий деревянный стол перед собой.

Инспектор Мармолехо был чрезвычайно аккуратным человеком. Он гордился внешним видом своего стола. Не было никаких заметок, или напоминаний, или списков телефонных номеров, спрятанных под толстой стеклянной столешницей. И на самом glass никаких стопок файлов, никаких руководств, никаких груд непрочитанных отчетов. Ничего, кроме того, о чем он думал в данный момент. И в этот момент на переднем крае стола лежали два исписанных от руки листа канцелярских принадлежностей отеля Mayaland бизнес-формата, идеально выровненных по переднему краю стола.

Он вздохнул, засунул незажженную сигару поглубже в уголок рта и придвинул простыни поближе к себе. Снова Гидеон Оливер. Меморандум. Он прочитал это во второй раз.

Кому: Инспектор Мармолехо

От: Гидеон Оливер

Тема: Стэнли Ард-Обстоятельства смерти

Боюсь, доктор Пламм допустил несколько понятных ошибок в своем анализе стрельбы. Это никоим образом не свидетельствует о его общей компетентности, а лишь о его незнании убийств.

Вот мои собственные выводы:

1. Рана на лбу Арда - это не выходное, а входное отверстие. Хотя зияющая дыра, подобная этой, обычно возникает из-за колебания пули на выходе, это также может время от времени случаться в случае контактного входного ранения, то есть когда пистолет прижимают к коже во время выстрела. Происходит то, что дульные газы не имеют возможности рассеяться в воздухе, а вместо этого расширяются непосредственно под кожей. А когда есть кость непосредственно под кожей - например, череп, - газы с огромной силой отталкиваются к нижней части кожи, часто прорываясь сквозь нее и образуя рваную звездчатую рану, которую легко спутать с выходным отверстием. (Однако лабораторное исследование окружающей кожи обычно выявляет остатки порошка и жжение.)

Иногда некоторые газы проникают через кость внутрь черепа и расширяются там, выдувая самые слабые части черепа, которыми являются надглазничные пластины, и наполняя верхние веки кровью. Почти наверняка, именно это стало причиной синяков под глазами у Ard.

Как вы знаете, это не типичная ситуация. Я сам неверно истолковал это, пока не увидел мельком кость под ней и не увидел, что отверстие в черепе само по себе было безошибочно узнаваемым входным отверстием - маленьким, круглым и аккуратным, с внешней поверхностью кости, совершенно неповрежденной по краю.

2. Если то, что я говорю, верно, интерпретация произошедшего должна быть изменена: a) В Ard стреляли спереди, а не сзади. б) Убийца подстерегал не за забором, а на территории отеля с Ard. Нет причин думать, что он пытался сохранить свое присутствие здесь в секрете от Ard или кого-либо еще. в) Поскольку рана была контактной, что требовало, чтобы убийца находился на расстоянии вытянутой руки, убийцей вполне мог быть кто-то, кого Ард знал; очень возможно, кто-то, с кем он был дружен.

Я уверен, что вы и ваши сотрудники к настоящему времени самостоятельно пришли к этим выводам, но я подумал, что было бы лучше представить кое-что для протокола. Что касается того, к чему все это приводит, это ваша работа. Если я могу чем-то помочь, я был бы рад.

Если нет, это тоже нормально.

Мармолехо слабо улыбнулся. Колючий, этот Оливер. Ну, по крайней мере, вы могли понять, что он написал; не так, как некоторые из них.

Он откинул простыни с раздраженным ворчанием. Кто-нибудь слышал об этой штуке с расширением газа? Это было восемнадцатое убийство Мармолехо, и он никогда раньше с этим не сталкивался. И они, конечно, никогда не упоминали об этом в академии. В результате он изначально принял выводы Пламма. То же самое сделал доктор Лопес, полицейский патологоанатом, когда он наконец прибыл. Но в тот день, после вскрытия, Лопес сменил тон.

Вот что сделало все это таким раздражающим. Оливер был прав на каждом шагу этого пути.

Он встал и подошел к большому окну. Сразу под Меридой была колониальная Пласа Майор, ухоженный островок зелени, окруженный со всех четырех сторон вялым движением в центре города, большая часть которого, казалось, состояла из чрезвычайно шумных, чрезвычайно вонючих старых грузовиков и автобусов.

После зачистки полицейского управления развернулась борьба за лучший из недавно освободившихся офисов во Дворце Гобьерно, и, к удивлению Мармолехо, самая ожесточенная борьба развернулась за внутренние помещения, те, что выходили окнами в тихий внутренний двор с его модернистскими фресками, повествующими о подъеме мексиканского духа. Никто не боролся с ним за просторный старомодный кабинет полковника на внешней стороне здания; слишком много уличного шума, слишком много дорожной вони. Но Мармолехо понравилось движение. Это стимулировало его разум, делало его бдительным и восприимчивым. Ему хватило деревенской тишины в Цаколе на всю оставшуюся жизнь. Ему даже нравилась вонь из грузовиков, пока она не становилась слишком сильной.

И он мог бы счастливо обойтись без модернистских фресок, повествующих о расцвете мексиканского духа.

Он вернулся к столу, положил меморандум в ящик для подшивки, вытащил из ящика размытую ксерокопию листа и бесстрастно уставился на нее. Проклятие Тлалока. Он провел пальцем по уже знакомому предложению в середине страницы.

В-четвертых, тот, кого зовут Шекоткавач, пронзит их черепа так, что их мозги высыплются на землю.

Мармолехо не верил в проклятия. Не совсем. Он не верил, что Секоткавач поднялся из Подземного мира и пронзил череп Арда. Нет, это был человек двадцатого века с пистолетом двадцатого века. Он также не думал, что это был Тукумбалам, который лично подсыпал что-то в еду команды, или какой-то другой бог майя, который сказал “ой” (с акцентом гринго), когда Оливер ударил его в живот.

Возможно, Эмма Байерс, которая писала книгу о проклятии и с которой он провел тридцать странных минут накануне, действительно верила во все эти вещи, но не Мармолехо. Не совсем. Во что Мармолехо действительно верил - и что он научился держать при себе, - так это в то, что в этом мире было много вещей, которые никто не мог объяснить. Не профессора, не доктора, не священники. И определенно не Хавьер Мармолехо.

Он не мог объяснить, что такое Сглаз, но он видел, как это работает. О, он видел, как это работает. И он не мог объяснить, как получилось, что его дядя Фано, от которого отказались врачи и которого привезли домой умирать в Цаколь, в конце концов, не умер. Семья пригласила целителя, который умилостивлял ветры, дала Фано деревянный амулет из дерева танказче и призвала Икс Чель, богиню здоровья, помочь ему. И он выздоровел. В ту самую ночь он впервые за несколько недель встал на ноги, и он остался жив. Ладно, всего на шесть или семь месяцев, но все же…

Мармолехо был всего лишь ребенком, но он извлек из этого кое-что ценное. Представитель здравоохранения, доктор Зунига, посетил семью ранее, когда Фано вернулся домой. С наилучшими намерениями он объяснил, что ритуалы были прекрасны на своем месте, но у умирающего не было никакой надежды. Что могут сделать церемонии против бактерий и вирусов? Лучшее, что могла сделать семья, - это смириться и скрасить последние часы Фано. Он был бы мертв в течение нескольких дней.

Но когда Фано не умер, философия доктора Зуниги осталась неизменной. Да, ритуал был эффективным, терпеливо объяснил он, но не совсем; не так, как они предполагали. У него не было собственной силы. Все это было в уме. Фано думал, что это сработает, и так оно и было. Это было все. Где, с улыбкой спросил доктор Зунига, была в этом тайна?

Мармолехо был очень впечатлен. Сначала врач сказал родственникам, что церемония не может сработать и почему. Затем, не моргнув глазом, он рассказал им, почему это сработало. Это ему удалось сделать таким образом, который показал, что он был прав и до, и после, а семья все это время была неправа. Тот факт, что Фано пришел в себя, пусть и ненадолго, казалось, не имел к этому особого отношения.

Это было знакомство молодого Мармолехо с умом ученого, и много лет спустя это все еще было его ключом к тому, как работало их мышление: даже когда они ошибались, они не были неправы.

Что ж, Оливер был намного лучше большинства. И, к счастью, то, что ему сейчас было нужно от него, - это не дополнительные знания в области судебной медицины, а простая старомодная информация.

Он снял телефонную трубку со своего стола и набрал номер отеля "Майяленд".

"Привет", - сказал он клерку, который ответил. "Puedo hablar con Senor Oliver?"

Глава 18

За пять с половиной лет Мерида очень мало изменилась. Оживленный, шумный, веселый, город кишел круглыми маленькими людьми ростом не намного выше пяти футов, среди которых чужаки маячили тут и там, как изолированные пики, торчащие над облаками.

При росте пять футов шесть дюймов Джули не часто выпадал шанс выделиться, и она явно наслаждалась этим. “Я чувствую себя Дороти в Стране Манчкинов”, - радостно сказала она Гидеону поверх голов болтающих покупателей, которые суетливо прокладывали себе путь между ними.

Они с боем пробивались к выходу из большого общественного рынка Мериды, направляясь на назначенную на одиннадцать часов встречу с Мармолехо. Просьба инспектора о том, чтобы Гидеон - и Джули, если ей угодно, - нанесли визит в его офис, пришлась как нельзя кстати; они были готовы к смене обстановки. Смерть Арда, естественно, омрачила ситуацию, но, кроме того, они пробыли на Юкатане одиннадцать дней, а до Земли Майя оставалось еще больше мили. Они сели на утренний автобус, идущий из Канкуна на остановке Чичен-Ица (один из людей Мармолехо проводил их до выхода), и двухчасовая поездка привела их на главную автобусную станцию Мериды на Калле 69 за час до назначенной встречи, что дало им время прогуляться по знаменитому меркадо.

Они не собирались ничего покупать, но потерпели неудачу в киоске, где продавались знаменитые местные веревочные гамаки. Гамаки из Юкатана были тонкими, нитевидными, и Джули заставила Гидеона спросить продавца, действительно ли гамаки большого размера - особенно для супружества - могут выдержать вес двух человек.

Продавец выпрямился. “У меня самого в доме нет кроватей, сеньор”, - сказал он Гидеону. “Только гамаки. И у меня восемь детей".

Дважды по пути к офису Мармолехо в центре города к Гидеону бочком подходили мальчики-подростки, которые узнавали в нем американца (он выделялся больше других) и совали ему в руку визитные карточки. Почти в любом другом месте это были бы приглашения в клуб "Киски Кэт" или в массажную студию "Эрос", но в Мериде не было большой ночной жизни большого города и мало что напоминало о серьезном пороке. “Добро пожаловать, джентльмены и леди”, - гласила одна из карточек. “Мы наконец-то изготовили скульптуры ручной работы для вашего осмотра.”Другой сказал: “Ресторан, который приглашает вас поужинать с удовольствием типичными блюдами Юкатана".

Другие молодые люди - на самом деле мальчики, некоторым не больше девяти или десяти лет - продавали закуски на ходу с тележек, которые толкали вручную или приводили в движение велосипеды, стоящих у обочины: очищенные от кожуры апельсины; манго на палочках; нарезанные папайи и ананасы; кукурузу с коричневыми зернами, политую соусом чили и очищенную от шелухи.

"Это то, что сделал Мармолехо, когда впервые приехал в большой город”, - сказал Гидеон.

Джули наблюдала за вспотевшим. тощий двенадцатилетний мальчик в рваной серой футболке ловко очищает кокос, затем разламывает его на дюжину дольек, и все это несколькими быстрыми взмахами коа, миниатюрного мачете с острым крючком на конце.

"Тогда он определенно прошел долгий путь”, - сказала она.

****

Он, конечно, был.

Его офис был похож на что-то из Viva Zapata, просторное, пыльное, некогда величественное помещение с кафельными полами, высокими окнами, потрескавшимися стенами и недостаточным количеством мебели, чтобы оно не выглядело как зал ожидания на железнодорожной станции. Мебели, которой там было восемьдесят или девяносто лет, массивно сделанной из темного, тяжелого дерева: что-то вроде латино-викторианской. Это было далеко не грубо, но почему-то никто бы не удивился, увидев пару перекрещенных патронташей, перекинутых через спинку стула, или заляпанное сомбреро, брошенное на угол огромного стола.

Сам Мармолехо сидел, прямой и компактный, в богато украшенном резьбой кресле, в котором могли бы поместиться двое таких, как он, бок о бок. Он щедро извинился за свою резкость накануне и принял не менее искренние извинения Гидеона. Исправившись, они расслабились. Мармолехо попросил помощника принести безалкогольные напитки, затем подвинул к нему через стол четыре ксерокопии машинописных страниц.

"Это из комнаты мистера Арда; копия статьи, которую он отправил в свою газету несколько дней назад".

Гидеон посмотрел на это и поморщился.

Брови Мармолехо поднялись. “Что-то случилось?"

"Нет, ничего".

Только то, что название было “Ужасное проклятие смерти преследует раскопки в джунглях".

"Возможно, вы бы просмотрели статью”, - сказал Мармолехо. “Я подумал, что как единственный участник раскопок 1982 года и нынешних", - он учтиво наклонил голову, - "единственный, кто вне подозрений, вы могли бы быть в состоянии увидеть, есть ли в этом что-то, что могло бы пролить некоторый свет на происходящее".

Гидеон задавался вопросом, где сигара Мармолехо, но теперь инспектор открыл верхний правый ящик стола, обнажив пепельницу из белого оникса. Он оторвал от нее двухдюймовый огрызок, сунул его в уголок рта и сел ждать, пока Гидеон прочтет статью. Ящик был закрыт, пепельница все еще находилась внутри.

Гидеон быстро прочитал статью. В этом не было никаких секретов, никаких подсказок относительно того, почему Ард мог быть убит. Это был предсказуемо мрачный рассказ о проклятии и его “ужасающей реализации”. В нем упоминалось таинственное появление “странного, неопознанного животного из джунглей, которое, как шепчущиеся местные рабочие, тайно клялись, было кинкажу”. (Не было упоминания о плакате на его шее.) В нем описывалась “ночь огненной агонии, когда была осуществлена месть Тукумбалама ... и которую даже ученым еще предстоит удовлетворительно объяснить.” И это дало три перегруженных абзаца к сегменту, который начинался:

В ночь на 5 января профессор Оливер, которого следовало бояться больше, чем кого-либо другого (ибо кто еще так стремился потревожить их спящие кости?) был движим безымянным желанием подняться по каменистым, пустынным ступеням древней церемониальной площадки для игры в мяч в Чичен-Ице под лунным небом. Это был смелый, но безрассудный поступок, поскольку, как это написано, доктор Оливер все еще оправляется от последствий нападения невидимого, неслышимого присутствия…

Гидеон вздохнул и быстро двинулся дальше. Концовка статьи, учитывая то, что произошло сейчас, имела остроту, которой не было, когда ее писал Ard.

И что теперь? Действительно ли четвертый завет исполнится, как первые три? Будут ли раздавлены черепа и пролиты мозги? Или Хулук-Канаб вмешается с помощью могущественного Ксекоткавача, как, по словам Эммы Байерс, он обещал?

Глубоко в джунглях Юкатана копатели Тлалока нервно поглядывают друг на друга и ждут. И удивляюсь.

Предыдущие раскопки упоминались лишь вскользь, и там не было ссылки на кодекс. Это, по-видимому, было тем, что планировалось для второй части, поскольку в постскриптуме обещалось: “Далее: Странная, запутанная история Говарда Беннетта и Кодекса Тлалока".

Джули тоже читала статью. Она постучала пальцем по постскриптуму. “Может быть, кто-то убил его, чтобы помешать ему написать следующую часть?"

"Я не знаю”, - сказал Мармолехо. “Могло ли это?"

"Я сомневаюсь в этом”, - сказал Гидеон. “Рассказ был напечатан сто раз. Здесь нет ничего нового, чтобы рассказать ".

"А как насчет остальной части статьи?” - Спросил Мармолехо. “Есть ли вообще что-нибудь, что могло бы дать ключ к разгадке? Возможно, кто-то хотел удержать его от раскрытия чего-то, не зная, что это уже было представлено ".

Гидеон покачал головой и вернул статью ему. “Извините, инспектор, я так не думаю. Я не могу представить, чтобы кто-то совершал убийство, чтобы уберечь что-то от зенитного огня. Это не та газета, на которую кто-либо разумный обращает внимание. И даже если бы кто-то обратил внимание, что там такого, чтобы убить Ard? Здесь нет ничего такого, о чем половина людей в отеле уже не знала бы, благодаря Эмме ".

Принесли напитки. Джули и Гидеон заказали местную газировку Cristal grapefruit в бутылках; Мармолехо заказал Coca-Cola. Сигара вернулась в ящик, ничуть не пострадав от использования. Он не только не выкурил эти штуки, ему каким-то образом удалось сохранить кончики сухими.

"Я хочу показать тебе кое-что еще”, - сказал он. “Ты узнаешь это?” Он достал маленький желтый блокнот с ручкой из коричневого бумажного конверта и поднял его.

Джули покачала головой.

"Это от Ard”, - сказал Гидеон. “Он делал в нем заметки, когда брал у меня интервью".

"А, хорошо”, - удовлетворенно сказал Мармолехо. “Я так и думал, но я рад, что вы это подтвердили; это было найдено под его телом”. Блокнот тоже скользнул по столу. Мармолехо был таким маленьким, а стол таким широким, что ему пришлось наполовину встать со стула, чтобы сделать это.

В переплетенном на спирали блокноте оставалось всего около дюжины страниц, и только одна запись вверху первой страницы; “Вернитесь на место преступления”, - гласило это, написанное шариковой ручкой круглым, незамысловатым почерком Ard. Последняя буква "е" распалась на искаженный крючок, который кончик ручки проткнул бумагу, а затем превратилась в каракули, которые криво расходились по странице. В верхнем правом углу страницы было пятно чего-то похожего на засохшую кровь.

"Я полагаю, ты не имеешь ни малейшего представления, что это значит?” Сказал Мармолехо. “Вернуться на место преступления?”

"Нет”, - сказал Гидеон. “Записку для себя? Что-то насчет следующего выпуска?"

"Это ... эти каракули”, - сказала Джули, хмуро глядя на них. “Это пятно. Он, должно быть, был... он писал это, когда его убили?” Ее руки лежали на коленях. Она не собиралась подпускать их даже близко к блокноту.

"Да, похоже на то”, - сказал Мармолехо. “Блокнот был открыт на этой странице, и его ручка была под ним, с острием в невыведенном положении".

"Well...is возможно, это было задумано как своего рода подсказка к его убийце? Ты знаешь - я знаю, это звучит глупо - способ сообщить нам, кто был убийцей?"

"Я так не думаю, Джули”, - сказал Гидеон. “Текст написан медленно и аккуратно, именно так, как он обычно писал. Никакой спешки, никаких признаков волнения. Это должно означать, что он не знал, что его собираются убить. Это также означает, что нет особых сомнений в том, что его убийцей был кто-то, кого он знал, кто-то, кого он не боялся ".

Инспектор кивнул в знак согласия.

"Упс”, - сказала Джули. “Что я пропустил? Что из этого следует?"

"Рана была контактной, как вы знаете”, - начал Мармолехо.

"Нет, я не знал".

Мармолехо выглядел удивленным. “Прости меня. Я предположил, что доктор Оливер доверилась вам ..."

"Я действительно доверяю ей”, - сказал Гидеон. “Я просто избавляю ее от некоторых более запутанных деталей".

"Что я ценю, поверь мне”, - сказала Джули. “Но теперь мне интересно".

"Контактное ранение указывает на то, что пистолет был приставлен к его голове”, - сказал Гидеон. “Итак, очевидно, что его убийца стоял рядом с ним, прямо на его месте. Но Ard не был настолько обеспокоен, чтобы прекратить писать. И он не мог иметь ни малейшего представления о том, что его собираются застрелить, иначе он не выводил бы эти красивые круглые буквы. По крайней мере, я бы этого не сделал ".

"Я понимаю”, - сказала Джули. “Но это немного странно, не так ли? Даже если ты кого-то знаешь, как ты можешь приставить пистолет к его лбу и убить его так, чтобы он не знал об этом, пока ты не нажмешь на курок?"

"О, я думаю, не так уж и сложно”, - сказал Мармолехо. “А вот и наш мистер Ард. Он сидит в кресле у дорожки и пишет. Он слышит, как кто-то спускается по тропинке. Он поднимает глаза, узнает человека, кивает, возможно, говорит "доброе утро" и возвращается к своему письму. Человек небрежно поравнялся со стулом, его рука уже на пистолете в кармане. В тот самый момент, когда он оказывается рядом, он быстро вытаскивает его, прижимает к голове и - ну, как вы знаете."

"Но почему вы предполагаете, что это не мог быть незнакомец?” - Спросила Джули. “Почему это должен быть кто-то, кого он знал?"

Ответил Гидеон. “Потому что он все еще писал, когда в него стреляли, Джули. Конечно, если бы кто-то, кого он не знал, подошел к нему так близко - на расстоянии фута, полутора футов - это заставило бы его встревожиться; он бы поднял глаза, перестал писать. Но проходящий мимо знакомый? Здесь не о чем беспокоиться".

"Да”, - одобрительно сказал Мармолехо. “Именно так, как я это вижу.

"Я не знаю”, - с сомнением сказала Джули. “Может быть, он действительно посмотрел вверх. Может быть, он перестал писать. Это не значит, что он должен был поднять ручку ".

"Вы предполагаете, что его убил незнакомец?” - Спросил Мармолехо.

Джули отступила. “Ну, нет, не предлагаю. Просто... ” Она усмехнулась. “Я не уверен, что я предлагаю. Думаю, мне лучше оставить это экспертам ".

Мармолехо быстро кивнул. Его это вполне устраивало. “Траектория пули, ” сказал он им, “ соответствует нашему маленькому сценарию. Лезвие прошло через его голову в направлении вниз, войдя чуть ниже линии роста волос и выйдя из основания черепа ...

"Что соответствует тому, что он сидел в кресле, наклонив голову вперед, в то время как убийца стоял”, - согласился Гидеон. “Ты когда-нибудь находил пулю?"

"Да, и патрон тоже; "римфайр" 32-го калибра. Вероятно, из револьвера "Смит и Вессон", старой модели, хотя у меня еще нет окончательного отчета, ” Он отхлебнул из своего стакана кока-колы. “Вы не знаете, есть ли у кого-нибудь из членов экипажа такое оружие?"

"Без понятия”, - сказал Гидеон.

"Не могли бы вы обыскать их комнаты?” - спросила Джули.

"Не без ордера”, - сказал Мармолехо и улыбнулся. “Какой бы необходимой она ни была, реформа полиции имела свои обременительные аспекты”. Он поставил свой стакан и посмотрел на часы. “Один-десять. Возможно, ты присоединишься ко мне за ланчем, а потом я буду счастлив отвезти тебя обратно в Страну Майя."

"Обед звучит заманчиво, ” сказал Гидеон, “ но мы не против вернуться на автобусе".

"Но я все равно туда иду. Есть несколько человек, с которыми я хочу поговорить ".

Он встал. Сигару извлекли из ящика стола и снова сунули ему в рот. “Если хочешь, у тебя будет время купить гамак до того, как мы уедем".

Рука Гидеона потянулась к пластиковому пакету рядом с его стулом. “Теперь, что заставляет тебя думать, что мы хотели бы купить гамак?"

"Разве не все американцы покупают гамаки, когда приезжают в Мериду? Я думал, это какой-то народный обычай ".

"Мы уже купили наши”, - сказала Джули, смеясь. “Надеюсь, не в "меркадо"?"

"Ну, да, в меркадо", - сказал Гидеон, защищаясь. “Почему нет?"

"Сколько ты заплатил?"

"Тридцать тысяч песо”. Гидеон бросил взгляд на Джули. Не было смысла говорить Мармолехо, что они заплатили вдвое больше. “Но это хорошая песня; хорошо сплетенная".

"Очень жаль”, - сказал Мармолехо. “Я мог бы получить тебе штраф за половину этого. Пойдем, пообедаем в кафе "Экспрес"; я думаю, тебе понравится ".

****

Их ужин и последующая поездка состояли из трех часов разочаровывающих попыток осмыслить события последних одиннадцати дней. Как они должны были применить теорему Эйба о взаимосвязанном обезьяньем бизнесе, под которой они все подписались? Как понять убийство Ard, нападение на Гидеона, угрозы, тайные раскопки и все остальное - не говоря уже о том, чтобы связать их? Нерешительные, недожаренные идеи были отброшены так же быстро, как они появились.

Казалось, единственной ниточкой, связывающей их вместе, было последовательное исполнение проклятия, и когда эта тема была затронута, естественно, на ум пришла Эмма. В сенсационном исполнении "Проклятия" на карту было поставлено больше всего, лично и финансово, и кровавое убийство, безусловно, не повредит конечным продажам "За гранью мечтаний". Но действительно ли она пошла бы на ужасный шаг - и на ужасный риск - убить Ard, и все это ради маркетинговой стратегии? Была ли она настолько хладнокровна?

В конце концов, даже Джули отказалась от этой идеи. Это было просто слишком причудливо, слишком нелепо.

Мармолехо подошел к этому с другой стороны. “Что, если она делает это не для того, чтобы продать свою книгу, а потому, что Хулук-Канаб инструктирует ее делать это?"

Все трое посмотрели друг на друга. “Это, - сказал Гидеон, - лошадь другого цвета".

****

Они вернулись в отель после четырех, слишком поздно, чтобы сделать какую-либо полезную работу на стройплощадке. В то время как Мармолехо ушел поговорить с кем-то из персонала отеля, Джули и Гидеон остались в своем номере, Гидеон вяло работал над своей монографией, Джули над своим квартальным отчетом. Телефонный звонок в пять двадцать был долгожданным перерывом.

"Это, должно быть, Эйб, - предположила Джули, - только что вернулся с сайта, хотел узнать, как прошли дела с Мармолехо".

Это было. Гидеон сказал ему, что разговор прошел нормально, но из него не вышло ничего нового.

"Ну, у меня есть кое-что новенькое для тебя”, - сказал Эйб, когда Гидеон закончил. “Дай мне помыться, а потом встретимся в баре через пятнадцать минут. Ты закажешь мне Монтехо?"

"Что у тебя есть, Эйб?"

"Ха, подожди и увидишь".

Гидеон практически мог видеть блеск в его глазах.

****

В баре Lol-Ha, как и в большинстве общественных заведений Mayaland, вместо дверей и застекленных окон были решетчатые ворота и ставни, поэтому случайные дуновения раннего вечернего ветерка доносили звуки и ароматы снаружи. Джули и Гидеон потягивали пиво и слушали, как гитарист на веранде разогревается перед вечерней работой классной, простой версией “Sheep May Safely Grase”, которая неожиданно сочеталась с пышными тропическими растениями и журчащими фонтанами.

Когда стихли последние ноты Баха, из листвы по одной из дорожек целеустремленно вышел Эйб. Его стройная, прямая голова была намного впереди остального тела, а ноги взбивали, чтобы догнать. Он обеими руками прижимал к груди тяжелую папку с отрывными листами.

"Что-то подсказывает мне, ” сказал Гидеон Джули, “ что мы здесь на пороге крупного прорыва".

Эйб сел, отодвинул пиво в сторону, чтобы освободить место, и положил папку на стол, повернув так, чтобы Гидеон и Джули могли прочитать страницу, на которой она была открыта. Рядом с ним он положил фотокопию угрозы, которую подсунули им под дверь на прошлой неделе.

"Так что ты думаешь? Есть ли какие-либо сомнения по этому поводу?” Он откинулся на спинку кресла, выглядя крайне удовлетворенным.

В папке был ежедневный полевой каталог с первых раскопок. Он был открыт на странице, датированной 18 июня 1982 года и подписанной Говардом.

Джули непонимающе перевела взгляд со страницы на короткую заметку. Гидеон сделал то же самое, задаваясь вопросом, в чем не должно было быть никаких сомнений.

Гидеон Оливер, покидай Юкатан, или ты умрешь. Это не шутка. Боги Тлалока.

Снова слабое ощущение чего-то знакомого, ощущение, что я видел это раньше, но не более того. Он покачал головой. “Я не думаю..."

"АС", - подсказал Эйб и нетерпеливо отхлебнул пива.

"То, как..." Голова Гидеона качнулась от записи в каталоге к угрозе и обратно. И до него наконец дошло. “Наклоненная буква а! Эти двое были сделаны на одной пишущей машинке!” Он взволнованно подался вперед. “Отсутствующая рука на этом w, порез на es, они одинаковые на обоих листах!” Беглый взгляд на несколько других страниц в каталоге показал, что все они были напечатаны на одной и той же машине. “Эйб, это фантастика!"

Эйб рассмеялся. “Меня продолжало беспокоить, почему это было знакомо, и затем, наконец, до меня дошло, что это было ".

"Я уверена, что все это очень замечательно, ” сказала Джули, - но я бы хотела, чтобы кто-нибудь взял на себя труд сообщить мне, почему мы все себя поздравляем".

"Потому что, ” сказал Эйб, - мы только что выяснили - вы заметили, я использую самоуничижительное ‘мы", - что это дружеское маленькое письмо вашему мужу было написано не кем иным, как Говардом Беннеттом”. Он сделал драматическую паузу. “Говард Беннетт здесь, на Юкатане".

"Подождите, ” сказала Джули, - не могли бы мы просто подождать минутку?“ Я полностью за то, чтобы Говард тоже был плохим парнем в этой статье, но как тот факт, что они были напечатаны на одной машинке, доказывает, что Говард напечатал их обоих? "

"Это его пишущая машинка”, - объяснил Эйб. “Brother EP-20, маленький портативный; такой, который можно поместить в атташе-кейс. Поверьте мне, я знаю полицейский отчет наизусть. Когда он убежал, пишущая машинка ушла вместе с ним, не так ли, Гидеон?"

"Это верно. Он вернулся в свою комнату и забрал это вместе с несколькими другими вещами."

"Но как ты можешь быть уверен, что он взял это?” Джули упорствовала. “Насколько ты знаешь, кто-то еще ..."

"Нет”, - сказал Гидеон. “То письмо, которое он послал нам - вы знаете, с сожалением о маленьком несчастье с кражей кодекса - было напечатано на нем. Полиция установила это в то время ”. Он постучал запиской по столу. “И теперь вот эти кривые, как снова. Он здесь, все в порядке".

Джули восприняла это, прикусив внутреннюю сторону щеки. Она медленно повернулась к Гидеону, опасно приподняв одну бровь. “Мне это кажется, или я не говорил с прошлой недели, что он был здесь? И разве ты не привел мне сотню причин, почему его здесь не было, почему он не мог быть здесь, почему ...

"Хороший ученый, ” объяснил Гидеон, “ модифицирует свои операционные гипотезы в соответствии со свежими данными. Когда дополнительные..."

"Почему бы тебе просто не сказать, что ты был неправ?” Сказал Эйб.

"Я, ” смиренно сказал Гидеон, “ был смертельно неправ. Весь мокрый. В правильной церкви, но не на той скамье".

"Да, ты был, ” сказала Джули, “ и довольно ехидничал по этому поводу, насколько я помню".

"Что ж, я приношу свои извинения. Искренне. Мы должны были прислушаться к тебе".

"Мы?" Сказал Эйб. “Когда я успел в это ввязаться?” Он весело рассмеялся, затем поинтересовался вслух: “Но что он здесь делает? Чего он хочет?"

"Кодекс”, - сказала Джули.

Эйб уставился на нее. “Что?"

"Это еще одна из гипотез Джули”, - сказал Гидеон. “Она думает, что кодекс все еще может быть там, под обломками, и теперь Говард вернулся за ним".

"Но это невозможно. Мы знаем, что он взял это - он так сказал. И мы слышали сообщения отовсюду. И..."

"Это именно то, что сказал Гидеон”, - самодовольно ответила Джули.

"В любом случае, даже если бы это было там, зачем бы ему возвращаться за этим именно сейчас, из всех времен? Почему бы не..."

"Гидеон тоже это сказал. Это была часть той же лекции, в которой он терпеливо объяснял мне, что не может быть ни малейшей возможности, что Говард находился в пределах тысячи миль отсюда ".

"Да, но...” Эйб сделал паузу, затем кивнул, поджав губы, человек, прозревший. “Ну, это наверняка объяснило бы раскопки, не так ли? Может быть, даже эта глупость с проклятием."

Теория Эйба о проклятии была простой и убедительной. Если предположить, что кодекс действительно все еще там, Говард был бы потрясен решением Института возобновить раскопки лестничного колодца и впадал бы во все большее отчаяние по мере продвижения раскопок. Что может быть лучше для защиты его невостребованного сокровища, чем для Института снова запереть храм? И есть ли лучший способ заставить Институт сделать это, чем спроектировать поэтапное исполнение древнего проклятия? Статья в Flak, возможно, и не вызвала бы у них особого раздражения, но сколько времени прошло бы, прежде чем эта история была подхвачена более ответственной прессой?

И если реализация одного из этих этапов также привела к насильственной смерти его старого врага Гидеона Оливера на площадке для игры в мяч в Чичен-Ице, тем лучше. Если нет, что ж, точка все равно была поставлена, и всегда может появиться другая возможность.

"Знаешь, ” медленно произнес Гидеон, “ это тоже во многом объясняет убийство Ard".

"Ты думаешь, Ард узнал, что он был здесь, может быть, даже что он стоял за проклятием?” - Спросил Эйб.

"Вернуться на место преступления" - это было в его записной книжке. К кому еще это могло относиться, как не к Говарду?"

Джули предприняла одну из своих неточных попыток щелкнуть пальцами. “А как насчет того небольшого объявления о следующем выпуске? ‘Странное дело Говарда Беннета и кодекс Тлалока’, или что-то в этомроде. Стэн, должно быть, узнал, что Говард был здесь - возможно, даже, что кодекс тоже был здесь - и Говард убил его, чтобы он не говорил об этом."

"Ты знаешь, это могло быть и так”, - сказал Эйб. “Пока что никто не придумал ничего лучше".

Еще одна маленькая деталь внезапно встала на место для Гидеона, та, которую он должен был подогнать за несколько часов до этого. Он щелкнул пальцами.

"Выпендриваешься”, - сказала Джули.

"Пистолет!” Сказал Гидеон. “Тот, из которого стреляли в Ard - Мармолехо сказал, что это был пистолет 32-го калибра ..."

"- это то, что было у Говарда”, - сказал Эйб. “Это было у него с собой, когда он пошел в храм той ночью. Никто никогда не видел этого снова. Согласно отчету, это старый "Смит и Вессон".

"Это верно. Это верно!" Впервые Гидеон начал позволять себе верить в это в глубине души. “Черт возьми, это Говард. Он прямо здесь, на Юкатане. Ты понимаешь, что это первый раз с момента кражи кодекса...

"Попытка кражи”, - сказала Джули. “Предполагаемая кража".

"- что мы точно знаем, где он? И он не знает, что мы знаем. Это наш первый достойный шанс поймать ублюдка. И вернуть кодекс.” Он уважительно кивнул Джули. “Если, конечно, кодекс не был там, внизу, ожидая нас все это время".

"Разве это не было бы чем-то?” Тихо сказал Эйб.

Гидеон махнул официанту, ненавязчиво стоявшему сбоку от арки с колоннами. "Tres copas de brandy, por favor. Tiene Cardenal Mendoza?"

Когда принесли напитки, все трое чокнулись бокалами, и Эйб разразился счастливым смехом. “Теперь я знаю, что окружен сумасшедшими”, - сказал он, его бледно-голубые глаза загорелись. “Человеку угрожают смертью, и он, наконец, понимает, что это от убийцы, который расхаживает повсюду и стреляет в людей. Что бы сделал нормальный человек? Спрячься в его комнате, нацепи фальшивую бороду, улетай следующим самолетом. Чем занимается этот парень? Он заказывает порцию коньяка. Карденаль Мендоса, пока."

"В котором ты очень охотно присоединяешься к нему”, - указал Гидеон.

"Разве я говорил, что я тоже не сумасшедший"? Слушай, где Мармолехо? Нам нужно многое ему сказать ".

"Это облегчение”, - сказала Джули. “Я подумал, может быть, вы двое планируете поймать его самостоятельно".

"Мы?” Подвижные брови Эйба взлетели. “Что за идея. Кто мы такие, детективы?"

Глава 19

Мармолехо смотрел на копию угрозы целых десять секунд, затем положил бумагу рядом с бренди, которое он принял, но еще не притронулся.

"Да, - сказал он, раскуривая незажженную сигару, “ это та же самая пишущая машинка”. Он откинулся на спинку стула под деревянным рельефом, основанным на настенной живописи из Бонампака, рассеянно перебирая пальцами свой стакан. “Вопрос в том, почему?"

"Кодекс”, - сказала Джули, выглядя озадаченной. Она только что прошла через это с ним. “Должно быть, это все еще ..."

Он махнул ей, чтобы она замолчала. “Нет, я имею в виду письмо под дверью. Зачем угрожать своему уважаемому мужу в такой детской манере? Почему бы просто не убить его?"

"Чтобы получить удовольствие, напугав его”, - предположила Джули. “Учитывая, что Гидеон был тем, кто основал этот комитет, Говард, вероятно, получил бы большое удовольствие, запугав его. Не то, - добавила она преданно, - чтобы Гидеон был в ужасе".

"Ты так думаешь?” Сказал Мармолехо. “Интересно. Чтобы я получил удовлетворение от того, что запугал тебя, было бы важно, чтобы ты знал, что это я, а не кто-то другой охотился на тебя. Но подписал ли доктор Беннет записку? Нет; он не дал никакой подсказки. Насколько мы знали, это мог быть кто угодно."

"Но он не мог позволить, чтобы кто-нибудь узнал, что он был здесь”, - сказала Джули. “Мы это уже установили".

"Хорошо”, - согласился Мармолехо, - “но если он убил репортера, чтобы сохранить свое присутствие в секрете, как вы предполагаете, зачем привлекать к себе внимание таким образом?” Он повернулся, чтобы посмотреть на Гидеона. “Если он хотел отомстить, почему бы просто не ударить вас гаечным ключом по голове - простите меня, миссис Оливер - и покончить с этим?" Зачем рисковать идентификацией с этим письмом?"

Это были хорошие вопросы. У Гидеона еще не было возможности подумать о них. “Ну, конечно, он никогда не ожидал, что Эйб будет сравнивать документы".

Мармолехо воспринял это с уклончивым пожатием плеч. “Он мог бы подумать, что мы бы. В конце концов."

"Итак, какова ваша теория, инспектор?” - Спросил Эйб.

Инспектор покачал головой, перекатывая сигару из одного угла рта в другой. “Доктор Оливер, ты когда-нибудь получал от него угрозы раньше?"

"Нет".

"Но потом он получает их так много, что ему трудно уследить”, - сказала Джули.

Мармолехо воспринял это в том духе, в каком это было задумано. “Тогда почему, ” спросил он, “ он вдруг начинает сейчас? Почему не много лет назад?"

Еще больше хороших вопросов. “Может быть, он никогда не рисковал возвращаться в Штаты?” Гидеон отважился. “Может быть, это первый шанс, который он получил от меня".

Мармолехо снова пожимает плечами и меняет тему. “Доктор Гольдштейн, если кодекс все еще похоронен в Тлалоке, я думаю, что нашим общим интересам послужило бы наилучшим образом, если бы мы извлекли его как можно быстрее.” Он достал маленький спичечный коробок, достал крошечную вощеную спичку и поднес ее к концу своей сигары. Мармолехо с зажженной сигарой представлял собой редкое зрелище. Он чувствовал себя экспансивным, и неудивительно. Возвращение кодекса Тлалока для его страны было бы ошеломляющим достижением.

"Не могу не согласиться”, - осторожно сказал Эйб. “Но чем быстрее ты копаешь, тем больше рискуешь. Ты бы не хотел рисковать, повредив кодекс."

Конечно, нет; это само собой разумеется. Но разве нельзя было ускорить раскопки без такого риска? Что, если бы он предоставил в помощь кого-нибудь из своих надежных людей?

Эйб, каким бы перфекционистом он ни был, сопротивлялся, но Мармолехо был убедителен. Какой бы самоотверженной ни была полицейская охрана, не было способа обеспечить надежную безопасность ни для людей, ни для объектов. Разве судьба Ard не была доказательством этого? Пока кодекс был там, внизу, существовал некоторый риск, что Говард мог найти способ добраться до него или даже уничтожить, каким бы невменяемым он явно ни был. А как насчет опасности для безопасности экипажа? Кто мог сказать, кто был следующим и когда? Но удалите кодекс, и вы уберете смысл существования Говарда или, по крайней мере, его главную причину причинять кому-либо вред.

Эйб поколебался, затем сдался. Начиная со следующего утра, двое людей Мармолехо должны были явиться на дежурство в храм, разумеется, под присмотром Эйба. С разрешения Эйба, сам Мармолехо тоже был бы там.

Эйб, который знал, когда у него на самом деле не было выбора, дал свое разрешение. “Но ты знаешь, ” сказал он, - есть кое-что, что меня здесь беспокоит. Гаррисон перевел проклятие на прошлой неделе, в понедельник вечером. Пресс-конференция была во вторник, так что в газетах об этом не было до среды. И все же в среду вечером Говард уже здесь, подсовывает записки под дверь. Как он узнал так быстро? Как он добрался сюда так быстро?"

Сигара снова погасла. Мармолехо вытащил его изо рта двумя пальцами. “Вопрос в том, откуда сюда попасть? Если бы он уже был на Юкатане, проблем бы не было ".

"Уже на Юкатане?” Эйб повторил. “С чего бы ему уже быть на Юкатане?"

Мармолехо не всегда отвечал на вопросы, которые ему задавали. Поскольку с делами было покончено к его удовлетворению, он поднял свой бокал с бренди и ухмыльнулся своей обезьяньей ухмылкой.

"За восстановление Кодекса Тлалока”, - сказал он.

****

Достойный Партридж поднес ко рту одну из четырех сушеных черносливинок, которые кухонный персонал каждый день добавлял в его ланч-бокс. “Лично я, - сказал он, - буду только рад в последний раз увидеть это проклятое место”. Он содрогнулся. За поджатыми губами был тщательно пережеван чернослив. “Напомни мне никогда больше не соглашаться на бесплатный отпуск".

"Не я”, - сказал Харви с полным ртом белого хлеба и нарезанной индейки. “Это здорово. Как ты можешь уйти, пока они не выяснили, там кодекс или нет?"

"Запросто”, - кисло сказал Уорти. “Я не хочу быть следующим, кого убьет Говард".

Темой было заявление Мармолехо тем утром о том, что члены экипажа теперь могут свободно покидать Юкатан по своему усмотрению. Уорти был единственным, кто планировал воспользоваться этим. Он забронировал билет на самолет на следующий день.

Харви поднял задумчивый взгляд на Храм Сов. “Боже, ты думаешь, они действительно собираются это найти?"

"Мармолехо обещали, что дадут нам знать, если они это сделают”, - сказал Гидеон.

"Мармолехо”, - проворчал Уорти. “На твоем месте я бы не доверял этому человеку".

"Почему? Что случилось с Мармолехо?” - Спросил Лео.

"Он слишком маленький”, - сказал Уорти.

Лео рассмеялся. “Что?"

"Мне не нравятся маленькие люди. Они движутся слишком быстро. Всегда стремительный."

Разговор продолжался в таком отрывочном ключе в течение получаса. Команда делала перерыв на обед в тени акаций возле Западной группы после того, как все утро продолжала медленные раскопки фундамента бейсбольной площадки. Эйб попросил Гидеона проконтролировать эту операцию, пока он сам был на лестнице с Мармолехо. Работа на скромной площадке для игры в мяч была рутинной и скучной, ее не оживили даже рассказы Эммы о ее последнем разговоре с Хулук-Канабом.

Этим утром она решила остаться в отеле, и Престон остался с ней. Эмма в последнее время не была такой, как обычно, динамичной. Это было отчасти потому, что остальная часть группы начала не обращать на нее внимания, как только она открыла рот, а отчасти потому, что она была сильно разочарована в Хулук-Канабе, который сказал ей, что никому из членов группы не причинят реального вреда во время их пребывания. Затем, когда Ард была убита, она бросила вызов Хулук-Канабу во время их утреннего тет-а-тет, и он указал, что Ард на самом деле не была членом группы. Довольно бойкий и маловыразительный ответ, по мнению Эммы. Гидеон тоже.

Когда они вставали, чтобы вернуться на площадку для игры в мяч, к ним подошел один из офицеров Мармолехо.

Не захотят ли они прийти в храм? он вежливо пробормотал что-то по-испански. Они нашли кое-что интересное.

"Эль кодекс"?" Спросил Гидеон, а затем, когда офицер непонимающе посмотрел на него: "Un libro?"

Да, сказал полицейский, они нашли книгу. Очень древний, очень красивый.

Гидеон вскрикнул и потянулся к Джули. “Я больше никогда не буду сомневаться в тебе”, - крикнул он, смеясь. “Ты великолепен!"

Когда они добрались до храма, его возбуждение на мгновение остыло. Он заколебался у самого входа со странным чувством, что он вернулся назад во времени, что все это должно было случиться снова, как и было сказано в календаре майя, что все происходит. Все было по-прежнему: воздух, густой и песчаный от пыли - он уже чувствовал, как она застывает у него на языке, забивается коркой в ноздри; сернисто-желтый свет переносных ламп внизу; колеблющиеся тени на стенах и потолке; затхлые запахи старины, плесени и пота; напряженные голоса с лестницы.

Джули коснулась его запястья. “Гидеон, что случилось?"

Он сжал ее руку и улыбнулся. “Всего лишь несколько призраков".

Они были достаточно легко изгнаны звуком тонкого, взволнованного зова Эйба с лестничной клетки.

"Гидеон, это ты? Иди посмотри, быстро! Джули, ты тоже там? Приди! Смотрите все!"

Спускаясь по каменным ступеням, Гидеон еще больше успокоился, почувствовав резкий запах раствора ацетона с целлулоидом, самый распространенный и успокаивающий аромат на любых раскопках. (На втором месте был несвежий кофе.) Его использовали для всего: от лакировки керамики до склеивания костей, для герметизации переувлажненной древесины и укрепления гниющей шкуры. В данный момент Эйб распылял его из стеклянного пульверизатора в хорошо разбавленном растворе на что-то, над чем он сосредоточенно склонился. Обломки были убраны почти до уровня 1982 года, и Эйб стоял на коленях на самой нижней видимой ступеньке, его костлявые колени были подложены под сложенное полотенце. На ступеньку выше был Мармолехо, не менее целеустремленный, а на лестничной площадке над ними, прислонившись к стене, сидели двое пыльных, покрытых пятнами пота полицейских, потягивая остывший чай. Рабочие майя, которые вывозили грязь, были отосланы.

Узкая спина Эйба была обращена к лестнице, загораживая обзор новоприбывшим, но когда он услышал шаги позади себя, он повернулся в сторону, чтобы они могли видеть.

"Итак”, - сказал он, его глаза сияли. “что ты об этом думаешь?” Он был так взволнован, как Гидеон никогда его не видел.

И на то были веские причины. Это действительно был кодекс, втиснутый в угол между стеной и ступенькой. Пострадавший от обвала, помятый в одном углу, треснувший в другом, но в целом исправный. Он все еще был открыт в то же место.

Взрыв смеха Гидеона привлек удивленные взгляды остальных. Мармолехо, в частности, как-то странно посмотрел на него, но как он мог объяснить, насколько это было забавно? Вся эта серьезная, самоотверженная работа Комитета по изучению майя, вся бумага, которую они подготовили, вся эта блестящая стратегия, чтобы помешать Говарду продать кодекс - и все это время он был здесь, помятый и погребенный, но в высшей степени безопасный под тоннами обломков.

Он уставился на это, упиваясь зрелищем; древний кодекс, тенистый каменный проход, энергичный старик. “Поздравляю, Эйб. Что за..."

Он остановился, нахмурившись. Что-то привлекло его внимание в нескольких футах от кодекса. Небольшая, не заслуживающая внимания кучка сучковатых, похожих на палки предметов цвета плавника, едва заметных, выступающих на полдюйма из щебня, который все еще покрывал нижние ступени и основание лестничного колодца. “Одну минуту”, - сказал он.

Он положил руку на плечо Эйба и обошел его, осторожно переступая через кодекс. Высота неубранных обломков не позволяла стоять прямо. Он присел на корточки и пальцами счистил немного грязи.

"Лео, ” сказал он, - не мог бы ты повернуть эту лампу так, чтобы она была направлена сюда?"

Он провел кончиками пальцев по палкообразным предметам и убрал еще немного мусора. Остальные наблюдали за ним, любопытные и молчаливые. Казалось, никто не хотел спрашивать, что это такое.

"Это правый локтевой сустав”, - сказал он без предисловий, - “все еще в основном похоронен”. Он указал на видимые концы каждой из костей. “Плечевая кость, локтевая кость, лучевая кость".

"Артикуляционное членение", - автоматически сказал Харви.

"Ты имеешь в виду человеческий локтевой сустав?” Уорти запнулся.

Гидеон кивнул.

"Там, внизу, скелет?” Уорти побледнел. В зловещем освещении его лицо казалось восковым.

"Боюсь, что да”, - сказал Гидеон.

"Может быть, это ... ну, это, вероятно, просто старое. Вы знаете, еще одно захоронение майя ".

"Нет, ” сказал Гидеон, “ ему всего несколько лет. Я могу...” Но Уорти и так был достаточно встревожен, да и Лео с Джули тоже не выглядели слишком счастливыми. Не было особой причины объяснять, что он все еще чувствовал запах свечного воска от подсыхающего жира в костном мозге. И это, несомненно, исчезло бы через несколько лет. Кроме того, большая часть суставного хряща все еще была на месте, и даже несколько обрывков связок.

"Это недавно”, - просто сказал он.

Но не настолько недавние. Не осталось ни следа прогорклости, ни каких-либо признаков насекомых и паразитов, которые проводили очистку. И хрящи были хрупкими и коричневыми. Вывод был неизбежен - и самоочевиден, если хорошенько подумать. Когда он взглянул на лица, уставившиеся на него сверху вниз с острой, озадаченной сосредоточенностью, стало ясно, что никто не смог этого не понять. Он все равно это сказал.

"Кто бы это ни был, он был убит, когда туннель обрушился. Ни до, ни после. В этом не может быть никаких сомнений ".

Глава 20

Несколько секунд никто ничего не говорил. Жужжание ментальных механизмов в густом воздухе было почти слышно, и Гидеона среди них. Кто был убит? Почему? Как? Кто-то помешал Говарду украсть кодекс только для того, чтобы умереть за его усилия? Была ли борьба? Неужели в результате ослабленные стены рухнули, похоронив кодекс и его защитника вместе, так что Говарду пришлось ускользнуть с пустыми руками и ждать своего шанса вернуться? Это было не более странно, чем некоторые из их других теорий, и это многое объяснило бы.

Только чей это был скелет? Все были учтены. Из 1982 членов экипажа трое были сейчас здесь, на лестнице, двое были в отеле, а остальные, те, кто предпочел не возвращаться, были в безопасности в Соединенных Штатах. Эйб поговорил со всеми ними по телефону, когда начались раскопки. Тогда кто…

Это был Мармолехо, который дал ответ.

"Итак”, - тихо сказал он. “Наконец-то Авелино Канул".

Авелино Канул, отважный маленький мастер майя, который руководил местными рабочими во время предыдущих раскопок. Авелино, который исчез на следующий день после обвала. Полиция пыталась найти его, но без особого энтузиазма. Учитывая репутацию коррумпированного и некомпетентного полковника Орнеласа, не было ничего экстраординарного в том, что майя (или кто-либо другой, если уж на то пошло) предпочел сбежать, а не остаться на допрос в полиции, даже если он ни в чем не был виновен. А у Авелино, как выяснилось, в прошлом было несколько неприятностей с законом из-за давнего пристрастия к рому.

По общему мнению, он затаился в своей деревне сразу за границей с Гватемалой, и когда пришло письмо Говарда с объяснениями - так они думали, - они прекратили его поиски. Как указал полковник, если он хотел оставаться скрытым в своей собственной деревне, среди своих соплеменников, полиция ни за что не смогла бы его найти - даже такой наполовину майянский полицейский, как Мармолехо. И в Гватемале у них все равно не было власти. Они оставили все как есть, но Мармолехо всегда был смутно обеспокоен; это не удовлетворяло его потребности в завершении. Не раз он вслух задавался вопросом Гидеону о судьбе Авелино Канула.

"Мистер Партридж”, - сказал он.

Достойный подпрыгнул. “Простите? Что?"

"Авелино и другие рабочие были уволены, когда закончился рабочий день. Как ты думаешь, как он сюда вернулся?"

"Как я могу предположить? Что я мог знать об этом?"

"Ты был здесь, в Тлалоке, на страже".

"Я...ну, да, но ... было темно. Не было никакого ограждения. Этот человек был индейцем, привыкшим к джунглям. Он знал тропы лучше, чем кто-либо. Он легко мог вернуться незамеченным."

"Да, я полагаю, это правда. Ну, как ты думаешь, почему он это сделал? Вы думаете, он сам хотел украсть кодекс? Возможно, они подрались из-за этого?"

"Я уверен, что понятия не имею. Зачем спрашивать меня?” Он тяжело сглотнул. Мармолехо напугал его.

"Не имеет значения, сеньор", - любезно сказал инспектор. “Я уверен, что по мере нашего продвижения все прояснится".

****

Завалы, погребавшие кости, было легко убрать, но это заняло полтора часа, потому что Мармолехо очень грамотно настоял на том, чтобы обнажать скелет по крупицам, слой за слоем, часто фотографируя. Работа была выполнена двумя полицейскими, используя свои пальцы в качестве основных инструментов, и Гидеону мало что оставалось делать, кроме как наблюдать и время от времени вносить предложения.

Тем временем Эйб тщательно закончил подготовку кодекса к изъятию и с исключительной осторожностью поместил его в обитый тканью ящик, предоставленный полицией. Просто погрузка его в ящик заняла двадцать минут. Это сильно отличается от подхода Говарда Беннетта.

Когда оно было надежно упаковано, двум другим полицейским в форме - похоже, в Тлалоке была вся судебная полиция штата Юкатекан - было приказано отнести его в сейф отеля и ждать прибытия официальных лиц из Института. Эйб, разрываясь между любопытством к скелету и заботой о кодексе, выбрал кодекс и ушел с ним.

Гидеон и остальные остались растянутыми на ступеньках наверху, мечтательно наблюдая. Из-за паров ацетона и целлулоида был установлен вытяжной вентилятор, и воздух теперь был относительно прохладным и без пыли. Это было на удивление мирное время, свободное и неспешное. Вопросы все еще оставались, но большой угол был пройден; теперь они приближались к ответам вместо того, чтобы удаляться все дальше. И, конечно, было восстановление великого кодекса, которое нужно было пережевывать и смаковать.

К трем часам скелет был освобожден на три четверти и лежал на левом боку лицом к поднимающейся лестнице, все еще частично погруженный в обломки. Под левым запястьем из-под обломков торчал сломанный металлический расширительный ремешок наручных часов. Один из полицейских потянулся, чтобы вытащить его, но был остановлен резким выговором Мармолехо. Разве они не знали ничего лучшего, чем вытаскивать вещи из грязи? Все останется до тех пор, пока не будет обнаружено при тщательном копании. Было очень важно рассмотреть и сфотографировать все объекты в их естественной связи друг с другом.

Гидеон улыбнулся про себя. Из Мармолехо вышел бы отличный археолог.

В три тридцать Мармолехо сказал двум полицейским, которые проводили раскопки, уволиться. Они начали рано, и это был долгий день; остальная часть работы могла подождать до утра. Они с благодарностью остановились и пошли на лестничную площадку выше, устраиваясь у стены с чайным кувшином.

"Доктор Оливер, ” сказал Мармолехо, - интересно, достаточно ли видно, чтобы ты мог это рассмотреть?"

"Конечно, если ты хочешь”. Он начал задаваться вопросом, когда - или собирается ли - Мармолехо спросить его. На этот раз он знал, что лучше не предлагать свои услуги без спроса. Он встал и начал подниматься по ступенькам. “Я пойду и принесу свои инструменты из мастерской".

"Ах, как вы думаете, сколько времени может занять ваше обследование?"

"Это зависит. Три или четыре часа."

Мармолехо выглядел огорченным. Он был на лестнице еще до семи утра “В таком случае, ” неохотно сказал он, - я думаю, нам лучше подождать до утра. Тогда мы сможем полностью подготовить его для вас ".

"Я мог бы сейчас предварительно взглянуть”, - сказал Гидеон. Он хотел ждать до утра не больше, чем Мармолехо. “По крайней мере, посмотри, смогу ли я подтвердить пол и расу. Возможно, возраст. Что-то в этом роде. Тогда завтра я смогу забрать свои вещи и заняться более тщательной работой ".

Мармолехо просиял. "Прошу прощения", - сказал он, затем выразил остальным, твердо, но сдержанно, свои сомнения по поводу того, чтобы сотрудники Тлалока оставались в качестве зрителей, поскольку предстояло обсудить деликатное полицейское дело. Возможно, они могли бы продолжить свою работу в других частях сайта или вернуться в отель, если им заблагорассудится?

Когда Джули поднялась с ними, он жестом показал, что она может остаться, но она, казалось, почувствовала облегчение, уйдя. У Джули был достаточно здоровый интерес к анализу скелета (какой у нее был выбор, будучи замужем за Гидеоном?) но это был первый раз, когда она была в курсе всех грязных дел, и она не выглядела совсем счастливой из-за того, что делила ограниченное пространство со свежевырытым скелетом.

Мармолехо подождал, пока они уйдут, затем быстро кивнул Гидеону.

При ближайшем рассмотрении скелет был потрепан, но хорошо сохранился, все еще прочно скрепленный во многих суставах обрывками связок, похожими на луковичную кожу. Под черепом была копна волос цвета ржавчины, но это мало о чем говорило. Учитывая выщелачивание и окрашивание, которые могли произойти в этих известняковых обломках, кто мог сказать, какого цвета они были изначально? Перекрестный анализ, вероятно, мог бы что-то сказать о расовой принадлежности, но это нужно было бы сделать в лаборатории, под микроскопом.

Одежды почти не было; только кожаные сандалии и пара окровавленных шорт, которые почти сгнили. Шорты и сандалии - это было то, во что был одет Авелино? Вероятно; это было то, во что было одето большинство мужчин там. Если на этом теле и было нижнее белье, то теперь оно неотличимо прилипло к верхним шортам. Как всегда, одежда на скелете делала это менее реальным, как розыгрыш на Хэллоуин, но в этом не было ничего причудливого. Грудная клетка была раздроблена, некоторые реберно-позвоночные сочленения разорваны; правый таз был треснут и вывернут слева; левая ключица была сломана; нижняя челюсть была сломана и криво зияла, некоторые зубы раздроблены или выбиты; и левая сторона черепа была вдавлена внутрь.

По крайней мере, было сухо.

Больше нечего было сказать об этом хорошего. Беднягу расплющило при обвале, и Гидеон так и сказал.

Мармолехо посмотрел на него без всякого выражения. "De veras?" - криво усмехнувшись, осведомился он, справившись с этим, не открывая рта, чтобы зажать в нем окурок сигары.

Гидеон улыбнулся. Да, действительно. Но было еще несколько интересных вещей, которые он, возможно, смог бы придумать. Лучше всего начать с основ. Он присел на корточки рядом со скелетом, уперев локти в бедра, и посмотрел на разрушенный таз. Осторожно, с разрешения Мармолехо, он воспользовался совком, чтобы приподнять несколько истлевших остатков шорт. Они на мгновение прилипли к кости, затем отвалились.

"Ну, это определенно самец”, - объявил он. Это было достаточно просто. Все в области таза кричало об этом: тупой лобковый угол, закругленная ветвь, прямоугольный крестец, узкая седалищная выемка. Все это должно быть так просто.

Мармолехо кивнул. Пока все хорошо.

Гидеон осторожно использовал кончик лопатки, чтобы извлечь немного хряща из лобкового сочленения, места, где правый и левый таз соединяются между ног. Из всех поверхностей на всех двухстах шести костях человеческого тела именно там, в этом скрытом и уединенном месте, наиболее четко и неискоренимо выгравированы признаки старения и дегенерации, медленно, десятилетие за десятилетием.

Свободно держа в руке лопатку, он изучал узкую, покрытую рябью поверхность кости.

"Пятьдесят лет”, - сказал он через несколько секунд. “Плюс-минус пять лет".

"А”, - сказал довольный Мармолехо. “Авелино, ему было сорок семь”. Он бросил косой взгляд на Гидеона. “Ты случайно не знал об этом?"

Нет, Гидеон не знал.

Затем он приступил к серьезной работе. Он осмотрел длинные кости, приблизительно сравнив бедренную кость и плечевую кость со своей собственной рукой и предплечьем. С одобрения Мармолехо он использовал свои пальцы, чтобы вытащить немного грязи, которая застряла в челюстях, глазницах и самом черепе. Он зачерпнул большую часть грязи из-под черепа, оставив его несколько ненадежно опираться на обломки. Каждый небольшой комочек грязи был помещен в отдельный конверт с точной маркировкой для анализа полицейской группой криминалистов.

Он попросил одного из полицейских передвинуть лампы так, чтобы свет падал горизонтально на кости, выделяя выступы, впадины и неровности, которые могли бы рассказать так много, если бы вы только знали, на что обращать внимание. И затем, лежа ничком в грязи, опираясь на локти, он изучал их, ощупывая поверхности, прощупывая их, думая, вычисляя, говоря только для того, чтобы попросить все более тщательную перенастройку ламп. Прошло двадцать минут. Двадцать пять.

"Предварительный осмотр будет неплох”, - сказал Мармолехо.

Через полчаса инспектор стал откровенно беспокойным, расхаживая взад-вперед по одной из лестниц; два маленьких шага в одну сторону, поворот, две ступеньки в другую. Как волк в клетке. Мармолехо не нравилось быть наблюдателем

Гидеон, поглощенный необычными выступами на нижней челюсти, едва заметил его. С каждой стороны челюсти было по два бугорка, прямо на мыщелках нижней челюсти - бугорках, которые входят во впадины по бокам черепа, образуя шарниры челюсти. Он не нашел ничего подобного на остальной части скелета, так что он знал, что это не было каким-то общим заболеванием костей. Просто два маленьких острых бугорка на каждом мыщелке, один снаружи, другой внутри. Только одна вещь могла предположительно вызвать их, и это было сильное, привычное использование внешних крыловидных отростков, незаметных маленьких мышц щеки, у которых были точки введения прямо там.

Необычно, но, вероятно, не имеет значения. И все же он знал, что эти маленькие колючие пуговицы будут донимать его, пока он не разберется в них. Разве он не сталкивался с чем-то подобным раньше? Воспоминание было там, но просто вне досягаемости. Хорошо, тогда разберись с этим с нуля. Что сделали внешние крыловидные отростки? Они, конечно, были частью жевательного аппарата; толстые, треугольные пучки волокон, которые выдавали нижнюю челюсть и двигали ее из стороны в сторону в сложном и невероятном процессе человеческого жевания. Но за всю жизнь обычного жевания не появилось бы таких шишек. Итак, что ему нужно было выяснить was...no подожди минутку. Это было то Питтсбургское дело…

Нетерпение Мармолехо наконец взяло верх над ним. “Ну что, ты ничего не можешь мне сказать? Можем ли мы с уверенностью сказать, что это Авелино, или нет?"

"Что?” Гидеон медленно выныривал, его разум все еще был на бугорках. “Uh...no ”, - сказал он.

"Нет, ты не можешь сказать, или нет..."

"Нет, это не Авелино".

Неправильный ответ. Полузакрытые глаза Мармолехо на мгновение открылись, затем снова прищурились. Окурок сигары раздраженно дернулся. “Вот так просто? Один взгляд и ответ "нет"?"

Гидеон уставился на него, отвечая раздражением на раздражение. Если Мармолехо думал, что это был такой быстрый взгляд, он должен был попробовать это на своих локтях и животе. Задняя часть шеи Гидеона болела от того, что он держал голову высоко, его левая рука затекла, и когда он поднял локти с обломков гальки, они почувствовали, как будто в них вдавили набор гвоздей. Он встал, потирая онемевшую руку.

Эти останки, четко объяснил он, определенно не принадлежали Авелино Канулу, во что бы ни хотел верить инспектор. Это был мужчина ростом от шести футов до шести футов двух дюймов, судя по быстрому измерению плечевой и бедренной костей, а Канул и близко к этому не подходил.

"Я проверю”, - сказал Мармолехо. “Я уверен, что в моих файлах есть его рост".

Гидеон просто посмотрел на пятифутового Мармолехо. Какое значение имели эти файлы? Неужели он не мог вспомнить, каким маленьким был Авелино? Кто когда-либо слышал о шестифутовых майя?

Кроме того, он указал, что почти во всех отношениях череп был всем, чем не был череп майя. Череп не был широким и круглым - норма брахицефалов майя, - но длинным и узким, типичным для североевропейских долихоцефалов. Скулы были изогнутыми, а не квадратными; небная дужка имела V-образную, а не U-образную форму; глазницы квадратные и с плавными границами, не острые; лицо в целом было грубым и с крупными чертами, а не гладким и компактным. В целом, классический европеоидный череп, подходящий для иллюстрации в учебнике.

И это было еще не все-

Но Мармолехо сдался под натиском и поднял руку смирения. “Я подчиняюсь”, - сказал он и даже выдавил небольшую, не враждебную улыбку. “Я знаю, когда я побежден”. Он задумчиво посмотрел на скелет.

"Тогда кто?” - пробормотал он.

Гидеон подождал, пока широко расставленные глаза инспектора не поднялись, чтобы встретиться с его.

"Это Говард Беннетт”, - сказал Гидеон.

Глава 21

"Что ты сказал?” Деревянным голосом спросил Мармолехо.

"Это Говард Беннетт".

Мармолехо вынул изо рта трехдюймовый окурок и хмуро уставился на него, как будто надеялся почерпнуть из него силы. “Как ты думаешь, все было бы в порядке, ” мягко спросил он, “ если бы я сейчас закурил?"

"Продолжай”. Ранее Эйб просил его не курить возле "кодекса", но теперь он исчез, и легковоспламеняющиеся пары целлулоида и ацетона также были убраны.

Инспектор прикурил с необычной тщательностью, сделав две длинные затяжки и поднеся спичку к концу сигары. Изо рта Гидеона вырвалось первое, честное слово, облако дыма, которое Гидеон когда-либо видел выходящим. Он погасил спичку, положил ее в маленький коробок и сунул коробок в карман своей гуаяберы.

"Это, ” тихо сказал он, “ невозможно".

"Нет, это правда, все в порядке".

"Мы получили два письма от Говарда Беннета, ” терпеливо сказал Мармолехо, “ как вы и ваши коллеги объяснили мне вчера вечером. Один в 1982 году, другой на прошлой неделе. Кто-то только что был убит из того, что почти наверняка является его револьвером, револьвером, который он взял с собой пять лет назад. Он был..."

"Тот факт, что некоторые буквы были напечатаны на его пишущей машинке, вряд ли доказывает, что он их печатал”. Как пыталась сказать им Джули. “И только потому, что пуля вылетела из его пистолета, не доказывает, что он нажал на курок".

"Конечно, нет, но..."

"И с тех пор, как это место обрушилось, не было достоверных данных о том, что этот человек был замечен. Теперь мы знаем почему ".

Мармолехо хмыкнул, примерно на четверть убежденный.

"Смотрите, инспектор, здесь много индикаторов. Размер правильный. Как и возраст; Говарду было под пятьдесят. Раса, ширококостное телосложение - это тоже правильно. И потом, насколько я помню, Говард был правшой.” Он указал на скелет. “Как и этот парень, по-видимому".

Мармолехо нахмурился, глядя на кости рук, и ухватился за конкретное. “Откуда ты знаешь? Правая рука больше левой?"

"На самом деле, нет. Есть способы определить, но размер руки не является одним из них. Сейчас я просто прохожу мимо ..."

"Часы”, - сказал Мармолехо. “Очевидно, это было на его левом запястье. Итак, вы пришли к выводу, что человек, который носит часы на левом запястье, должен быть правшой?” Кончик сигары засветился. Это было то рассуждение, в котором он мог быть уверен. “Я бы пришел к тому же выводу".

"Правильно".

"Но я бы не стал полностью доверять своему заключению. Нет закона, запрещающего левше носить часы на левой руке".

"Снова правильно. Это вопрос вероятности. Но есть несколько измерений плечевого пояса, которые должны точно сказать нам об удобстве рук, и я сделаю их завтра ".

Мармолехо затянулся сигарой и издал раздраженный звук, обнаружив, что она снова погасла. Став на четверть дюйма короче, чем раньше, она снова откатилась в сторону, в левый уголок его рта. “Послушайте, доктор Оливер, все это очень хорошо, но вряд ли это доказательство. Ты тоже европеец, ты тоже ширококостный и ростом чуть больше шести футов, я думаю. Ты также правша, ты также подходящего возраста ..."

"Подходящий возраст?” Гидеон запротестовал. “Мне всего сорок один“.

"Достаточно близко”, - решил для себя Мармолехо. “И со всем этим, доказывает ли это, что это ты лежишь здесь?"

"Возраст неправильный”, - настаивал Гидеон, - “и в любом случае, я не пропадал без вести с тех пор, как рухнуло это место. И ... ну, есть еще кое-что."

Мармолехо оскалил ему зубы, как будто все это время знал, что Гидеон в конце концов вытащит трехфутового кролика из шляпы.

Каким он и был на самом деле. Но он не выпендривался, как думал инспектор; он следовал урокам прошлого опыта. Когда вы собираетесь представить полицейскому что-то, что требует большей склонности верить, чем он продемонстрировал до сих пор, лучше всего подводить к этому постепенно, подготавливать его к этому шаг за шагом, прежде чем нанести решающий удар. Он надеялся, что Мармолехо был готов.

"Ты знал, что Говард играл на деревянных духовых?” - спросил он.

Если он и был удивлен вопросом, то по смуглому лицу полицейского этого не было видно. “Нет, я не знал".

"Он сделал это со знанием дела. Раньше он играл на джазовом кларнете с группой в ночном клубе Мериды каждую субботу ".

"Ах. И тот факт, что доктор Беннетт играл на деревянных духовых, это каким-то образом имеет отношение?"

"Очень. Этот парень" - Гидеон указал на раздавленный скелет - "сделал то же самое. На протяжении многих лет."

Рот Мармолехо слегка приоткрылся со слабым хлопающим звуком. К счастью, окурок сигары остался приклеенным к его нижней губе.

"И если сложить все это вместе, ” продолжил Гидеон, - я не думаю, что это оставляет много места для совпадений. У нас здесь есть белый мужчина, лет пятидесяти, правша, рост примерно шесть футов один дюйм, который играет на деревянных духовых по меньшей мере десять лет ... и все это также идеально подходит Говарду Беннетту. И поскольку Говарда в последний раз видели прямо здесь, примерно в то же время, когда был сдан на хранение этот скелет, я не думаю, что есть много сомнений ...

Мармолехо обрел дар речи. "Откуда ты знаешь, что он играл на кларнете?” Это был не совсем писк, но он был настолько близок к тому, чтобы он мог подойти.

Гидеон все упростил. Бугорки, конечно. В другой раз, когда он наткнулся на них, как он наконец вспомнил, это было во время осмотра скудных останков жертвы взрыва в Питтсбурге. Этот человек, кларнетист из Питтсбургского симфонического оркестра, был предварительно опознан полицией до того, как Гидеону показали кости, и Гидеон, ничего о нем не зная, поразил главного детектива отдела убийств, небрежно спросив, на каком деревянном духовом инструменте он играл.

Но, на самом деле, это не было дико сложным выводом, как только ему пришло в голову, что частое, сильное выдавливание вперед нижней челюсти может быть связано с чем-то другим, кроме еды. Например, игра на деревянных духовых. Возможно, были и другие возможные причины появления бугорков, но ему еще предстояло найти хоть одну.

Мармолехо воспринял это с большей грацией и доверчивостью, чем ожидал Гидеон. “Ладно, - признал он, - кто я такой, чтобы спорить с Детективом-Скелетом?” Он издал щелкающий звук, языком по зубам. “Но где сейчас наши прекрасные теории? Кто убил Ard, если доктор Беннетт этого не делал? Кто напал на тебя?” Он остановился и положил руку на плечо Гидеона. “Я не хочу, чтобы кто-нибудь из команды знал об этом. Пусть они думают, что мы все еще верим, что это Авелино Канул ".

"В этом есть смысл".

"И я боюсь, что в конце концов, было бы нецелесообразно, чтобы кто-либо уезжал”, - добавил Мармолехо про себя. “Разрешение мистера Партриджа должно быть отозвано. Я надеюсь, что он не слишком обеспокоен этим ".

Достойный никогда бы не доверился другому ничтожеству, подумал Гидеон.

Мармолехо постоял немного, вглядываясь в перепачканный землей череп. “Говард Беннет”, - тихо сказал он. “Здесь все это время со своим драгоценным кодексом, убит при попытке извлечь его из-за обвала, который он сам вызвал. Я думаю, боги Тлалока, должно быть, смеются."

"О, я уверен, они смеются”, - сказал Гидеон, затем вытащил последнего кролика из шляпы. “Но его убил не обвал. Он был уже мертв, когда рухнула крыша."

Мармолехо медленно повернулся к Гидеону. “Убит?"

"Убит".

****

"Как ты мог догадаться?” - Спросила Джули. “В него стреляли? С этим "Смитом и Вессоном"?"

"Нет,” сказал Гидеон, “ударили дубинкой. Вероятно, кувалдой. Левая сторона его головы была пробита ".

"Но все эти обломки обрушились на него. Откуда ты знаешь, что это сделал не он?"

"Потому что он лежал на левом боку, а повреждения остальной части его тела показывают, что осколки упали на правый бок. Другими словами, он уже лежал там, в этой позе, когда это произошло ".

"О”. Она вытащила зубочистку из четвертинки сэндвича с куриным салатом, стоявшего перед ней, и задумчиво выковыряла из нее маринованный лук.

Они были на своем балконе. Ни один из них не был особенно голоден, когда он вернулся с раскопок, и им принесли сэндвичи и молоко. Эйб и остальная команда были в ресторане, празднуя обнаружение кодекса ужином с шампанским, на котором настоял и за который заплатил доктор Вильянуэва, прибывший на взлетно-посадочную полосу Чичен-Ицы с несколькими другими сотрудниками института примерно часом ранее. Утром должен был состояться групповой завтрак с речами и поздравлениями, а затем кодекс с помпой доставили бы в Мехико для многолетнего изучения и возможного размещения на почетном месте в Музее антропологии.

"Теперь подожди минутку”, - сказала Джули, обдумав этот вопрос. “Кто сказал, что обвал произошел внезапно? Возможно, он был сбит с ног несколькими падающими осколками и проломил череп, когда его голова ударилась о землю, а затем на него упало все остальное. Что в этом плохого?"

"Ничего, но он не просто сломал его. Это была не трещина, это была впадина - вдавленный перелом. В его черепе была дыра, и некоторые фрагменты кости действительно были внутри ”. Без сомнения, введенный в мозг, чтобы указать непосредственную причину смерти, мог бы добавить он, но зачем портить ей аппетит? Или его.

"И падение не могло этого сделать?"

"Нет. Это аксиома профессии: когда движущаяся голова ударяется о неподвижный предмет достаточно сильно, вы получаете трещину; когда движущийся предмет ударяется о неподвижную голову, вы получаете вдавленный перелом. Нет, сначала его ударили, потом он упал, а потом на него обрушилось все это место ".

Он откусил от своего сэндвича с ветчиной. “Мармолехо думает, что обвал был несчастным случаем; что Говард наткнулся на кого-то, пытавшегося забрать кодекс, и был убит из-за своих хлопот".

"Нет, как это могло быть? Если у Говарда был пистолет и лом, как получилось, что именно он оказался мертвым?"

Гидеон пожал плечами. “Я сомневаюсь, что он застрелил бы члена экипажа или даже направил на него пистолет. Нет, если только он не застал его прямо в момент похищения кодекса. Он бы предположил, что у него была какая-то другая причина быть там. Он беспокоился о посторонних ".

Джули покачала головой. “В это так трудно поверить. Как мог член экипажа заставить себя ...

"За два миллиона долларов? Люди могут заставить себя сделать многое для этого ".

Он сделал большой глоток молока. “В любом случае, Мармолехо считает, что тот, кто был на другом конце саней, ударил по одной из подпорок, сам того не желая. Говард и кодекс упали со ступенек, и на них сверху обрушилось пять тонн щебня. Это его теория."

"А что у тебя?"

"Я думаю, он прав. Восьмифунтовые сани могут ускользнуть от тебя, когда ты используешь их в драке, а с уже ослабленными опорами не потребовалось бы многого, чтобы разрушить все это место ".

Он бросил кусок сэндвича на свою тарелку. “Знаешь, о чем я продолжаю размышлять? Это ‘возвращение на место преступления’ в записной книжке Стэна Арда. О чем он говорил? Чье возвращение?"

"Очевидно, Говарда".

"Ты думаешь, тот, кто стоит за этим, тоже одурачил Ард?"

"Конечно”. Она отложила свой сэндвич и наклонилась вперед. “По правде говоря, я никогда особо не верил в идею инспектора Мармолехо о том, что убийца просто проходил мимо и случайно выстрелил в него. Стэн произвел на тебя впечатление человека, который будет работать на улице в семь утра? Я предполагаю, что убийца назначил ему встречу, чтобы заманить его туда... ” Она криво улыбнулась. “Гидеон, так вот как звучат твои дела, когда ты над ними работаешь? Как будто ты читаешь реплики в особенно тупом фильме?"

"Ага. Продолжайте. “Чтобы заманить его туда..."

"...чтобы он мог застрелить Стэна, но сначала заставить его написать что-нибудь, что, казалось бы, изобличает Говарда".

"Например, что?"

"Нравится то, что он написал. Это сработало, не так ли? Возможно, он прямо сказал Стэну, что Говарда видели поблизости, надеясь, что он напишет это - что действительно сбило бы нас с толку. Но..."

"Но Стэн, который никогда не упускал возможности использовать клише, придумал ‘вернуться на место преступления ’. И я полагаю, убийца решил, что ему лучше довольствоваться этим, застрелил его и убрался оттуда.” Гидеон медленно кивнул. “Возможно, ты права, Джули".

Он положил ноги на низкий столик, скрестил ноги в лодыжках и уставился на сумеречную листву. “Ах, этот бедный ублюдок Говард; он погибает, спасая кодекс, и весь мир в конечном итоге обвиняет его в его краже. Спасибо тому, кто приложил немало усилий, чтобы заставить нас думать именно так ".

"Но почему? Вот что меня раздражает. Я имею в виду, я понимаю, почему кто-то сделал это в 1982 году: если бы все думали, что кодекс пропал, никто бы не стал его искать, и убийца мог бы вернуться позже и забрать его. Прекрасно. Но почему сейчас?"

"Почему что сейчас?"

"Зачем утруждать себя тем, чтобы все выглядело так, как будто Говард был все еще жив почти шесть лет спустя? Особенно в разгар раскопок, где рано или поздно должно было обнаружиться его тело? И кодекс тоже."

Гидеон поднял руку. “Джули, Мармолехо и я больше часа ходили вокруг да около над этим материалом, и мы ни к чему не пришли".

Джули отмахнулась от этого. “Ну, конечно, нет. Вы не воспользовались моими блестящими прозрениями. В конце концов, кто был тем, кто все это время говорил, что кодекс был там, внизу?"

"Тот самый человек, - указал Гидеон, - который все время говорил, что Говард Беннет стоит за всем, что происходит".

"Это, - сказала Джули, - было недостойно тебя”. Она потерла руки. “Давай, детектив-скелет, закажем немного бренди и разберемся с этим делом. Мы здесь в ударе ".

Гидеон улыбнулся и встал, чтобы подойти к телефону.

"Верно, это как раз то, что нужно в этом деле: немного коньяка и немного размышлений".

****

С самого начала Гидеон знал, что этот день не будет долгим. Прошлой ночью было выпито слишком много коньяка и, возможно, слишком много размышлений. Эйб присоединился к ним около десяти часов, и они разговаривали до половины второго; затем Гидеон и Джули проспали этим утром. Это было то, из-за чего он впал в угрюмое настроение, исключив при этом их обычное медленное, роскошное начало дня: пятнадцать или двадцать мечтательных, сладострастных минут в объятиях друг друга, дрейфующих и дремлющих, прижимающихся носами и поглаживающих, сладко погружающихся в сон и выныривающих из него, пока утреннее тепло не потекло по их венам.

Это была Джули, которой пришлось убежать первой, на церемониальный завтрак для персонала с людьми из Института. Гидеон, за час до того, как он должен был встретиться с Мармолехо на стройплощадке, оставался в постели один в течение пятнадцати минут (это было не то же самое), прежде чем полностью проснулся с неприятным чувством, что у него пропал шов, что он был на грани того, чтобы все это выяснить, если бы только он мог продолжить тот ход мыслей, который почти независимо проносился в его голове. Еще несколько мгновений он лежал неподвижно, пытаясь прийти в себя. Что-то о Говарде, что-то, что Говард сказал ... Но что бы это ни было, оно растаяло в дразнящие обрывки и испарилось прежде, чем он смог это уловить.

Он встал, зевая, заказал кофе и пару круассанов в номер и позавтракал, пока брился. Его разум все еще гудел от проблем, которые они подняли прошлой ночью. И снова это были одни вопросы, без ответов.

Главным, конечно, был вопрос о том, кто убил Говарда. Логичное предположение, хотя было трудно принять его всерьез, было достойным. В ту ночь он был на месте раскопок наедине с Говардом. И это были только слова Уорти о том, что Говард взял пистолет и лом и поднялся к храму. Возможно, именно Уорти забрал оружие, а затем бросил лом на землю рядом с тропинкой, чтобы все выглядело так, будто Говард сбежал этим путем. Уорти вполне мог попытаться украсть кодекс и в итоге убить Говарда и случайно запустить обвал, когда его обнаружили.

Но так могли бы и все остальные, и в этом была проблема. ТлаЙок находился менее чем в двадцати минутах ходьбы от Земли Майя. Любой из них мог вернуться из отеля после того, как Говард их отпустил. Конечно, Гидеон был не в том положении, чтобы знать; он проспал час после ужина, готовясь к ночному дежурству.

А как насчет старого вопроса, который не давал им покоя в той или иной форме с первого дня, когда они обнаружили тайные раскопки на лестничной клетке: почему убийца ждал до сих пор, чтобы вернуться за кодексом, когда это было бы намного проще и безопаснее в прошлом году, или позапрошлом, или позапрошлым годом? Почему-

Было облегчением услышать стук в дверь. Это был бы офицер, который проводил бы его до места происшествия. Несмотря на изъятие кодекса, который, несомненно, лежал в основе всего этого, Мармолехо не ослабил меры безопасности. Прошлой ночью никто не разбил лагерь на балконе, но двое полицейских бродили по территории и коридорам. И этим утром Гидеону были даны строгие инструкции дождаться своего сопровождающего, прежде чем отправиться на место.

"Un momento". - крикнул он, вытирая полотенцем остатки крема для бритья с горла и делая последний глоток кофе. По пути к двери его поразил еще один вопрос; странно, что он не пришел ему в голову до сих пор. Он остановился у письменного стола и вытащил свой экземпляр "Проклятия" из центрального ящика. Он провел пальцем по нему, пока не нашел то, что хотел.

В-пятых, зверь, обращающий людей в камень, придет к ним из Подземного мира.

Он слабо улыбнулся, Чтобы это стало реальностью, потребовалось бы немало усилий. Даже если бы повсюду не ползали копы.

Глава 22

Вернулась жаркая погода. Это была еще одна ошибка в тот день. Гидеон взглянул на часы, когда они прибыли на место; 7:55, а воздух уже был как клей. С кончика его носа капал пот. Под свинцово-серым небом Тлалок имел гноящийся, заброшенный вид заброшенной мусорной свалки. Кодовый замок на воротах был заменен, но из-за Западной группы материализовался охранник, чтобы впустить их. Инспектор Мармолехо уже был в храме, он сказал им.

"Не могли бы вы сказать инспектору, что я подойду через минуту?” Гидеон спросил своего сопровождающего по-испански. “Мне нужно взять несколько вещей из сарая".

У одной из стен складского помещения рабочего сарая был каркас из деревянных ящиков для хранения, с дверцами и защелками, но без замков, в которых члены команды хранили любые личные вещи, которые им нравились. Магазин Гидеона был в среднем ряду справа, и в нем он хранил свои инструменты, таблицы, полевые руководства и остеологические атласы, свой толстый, потрепанный старый экземпляр "Анатомии человека" Морриса, который был у него со времен аспирантуры, глянцевый, редко используемый экземпляр "Анатомии Грея", пончо, куртку для прохладной погоды, которую он хотел купить, когда приехал, но так и не надел, и несколько фруктов и сладостей на перекус.

Это всегда была мешанина, но когда он позволил ей дойти до такого состояния? Джули была права; он становился неаккуратным. Передняя часть мусорного ведра была буквально забита свернутыми куртками, пончо и "Моррисом". Когда он заканчивал сегодня, ему требовалось двадцать минут, чтобы вычистить все это и выровнять, а затем оставить в таком виде, как и подобает профессионалу. Это было нелепо.

Это тоже было немного знакомо. Разве не это он говорил себе почти каждое утро? Что ж, возможно, но на этот раз он говорил серьезно.

Когда он потянул за то, что загораживало переднюю часть мусорного ведра, ход мыслей, который ускользнул от него ранее, внезапно вернулся к нему. Он вспомнил, о чем думал - или видел во сне -. Это была та сцена у подножия пирамиды в 1982 году, после того, как они вышли из храма, когда Говард распределял смены для охраны кодекса.

"Я возьму первую смену”, - сказал он им, и Уорти согласился пойти с ним. “Возвращайся в девять”, - сказал он Гидеону, а затем с улыбкой: “Это заслуживает твоего одобрения?"

Так что же его беспокоило в этом? Там что-то было, что-то, чего он не замечал, что-то, что продолжало раздражать его. Он замер, положив руку на скомканное пластиковое пончо. “Возвращайся в девять..."

Он пожал плечами и потянул. Пончо и куртка резко слетели с плеч; тяжелый старый том Морриса с грохотом упал на известняковый пол, к счастью, упав плашмя на бок. Он полез в мусорное ведро только для того, чтобы найти внутри коробки, блокноты, разрозненные инструменты, еще одежду. Что это был за хлам, в любом случае? Это была его шляпа? У кого-то еще не хватило места и он начал пользоваться его мусорным ведром? Это было возможно, ворчливо подумал он, но можно было подумать, что они заметили, что это уже использовалось. Были и другие пустые. Он вывалил содержимое на рабочий стол и наклонился, чтобы заглянуть внутрь, но ящики были неудобно длинными и узкими - около восемнадцати дюймов в высоту и ширину и почти три фута глубиной - и света с задней стороны почти не достигало. Это был его футляр для инструментов, вклинившийся по диагонали в левый задний угол? Черт возьми, он бы никогда не оставил это вот так; эти вещи были деликатными. И дорогой. Кто-то был здесь, возился с его вещами.

Озадаченный и раздраженный, он протянул левую руку. Его пальцы коснулись шероховатой кожи футляра, но не смогли полностью ухватить его. Кто спроектировал эти контейнеры? С раздраженным вздохом он выпрямился, прижался плечом к отверстию ящика и просунул руку так далеко, как только мог, потягиваясь, шевеля пальцами, пытаясь ухватиться за ящик. А потом замер.

Гидеон ни в коем случае не был медлительным. Он был атлетом, его рефлексы были острыми, а разум быстро реагировал. И все же были времена, когда его аналитический интеллект, ориентированный на левое полушарие мозга, перехитрил его, тратя драгоценные миллисекунды на размышления или расследование, когда ему было бы лучше позволить своим животным реакциям взять верх.

Это был один из таких случаев. Когда он почувствовал первый приступ боли, жгучей, но поверхностной, как будто кто-то уколол его руку булавкой, его реакцией было остановиться и подумать. Незакрепленный инструмент? Секатор? Нет, что-нибудь поменьше. Зонд? Может быть, но-

Второй удар был более резким, не столько укол, сколько щипок, и вместе с ним, что удивительно, последовал безошибочный рывок. Он выдернул руку из мусорного ведра, и вместе с ней что-то появилось, свисая чуть ниже основания его мизинца, извиваясь. Он взмахнул рукой, но штука повисла, яростно раскачиваясь из стороны в сторону, как ослабленная пружина. Содрогнувшись, он швырнул ее о каркас корзины, но змея все еще держалась, прямо из кошмара, извилистая и мускулистая, ее маленькая зубастая пасть плотно сжалась на его руке, продолжая жевать. Он ударил им по дереву снова, а затем еще раз, и, наконец, оно оторвалось, упав на пол с мясистым шлепком. Он подумал, что оно мертво, но оно лишь мгновение лежало оглушенное, свернувшийся сверкающий цилиндр красного, желтого и черного цветов, затем, вздрогнув, проснулось, быстро выскользнуло за дверь и исчезло.

Гидеон с тревогой посмотрел на свою руку. Все, что он мог видеть, были четыре или пять незначительных на вид оспин, как будто игривый щенок попробовал на нем свои новые острые зубы. Было всего несколько выступивших капель крови и не очень больно - не больше, чем от укуса насекомого, и уже затихающей.

Гидеон хмуро посмотрел на руку. Он почти ничего не знал о змеях - дикие животные были областью Джулии, а не его, - но он знал достаточно, или думал, что знал, чтобы знать, что ядовитая змея тебя не грызет; она ударяет своими острыми, полыми клыками и оставляет два глубоких, отчетливых следа от уколов, а не набор измотанных маленьких зарубок, как эта. Следы укусов были одним из способов отличить ядовитую змею от неядовитой. Это все, что он помнил из своего руководства для бойскаутов. А много лет назад ему приходилось разрезать и высасывать раны кого-то, кого укусила гремучая змея, и отметины были совсем не похожи на эти.

Тем не менее, это было не то, что можно было игнорировать. В этом климате легко развивались инфекции. Он хотел, чтобы Пламм взглянул на это, когда закончит здесь, но в данный момент потребовалось немного крема с антибиотиком и пластырь. Средства первой помощи находились в отдельно стоящем металлическом шкафу в другой комнате. Он пошел туда, с удивлением обнаружив, что немного дрожит и ему не хватает дыхания. Странно, что этот инцидент так потряс его. Резкий, да, но не такой болезненный, как все это, и это была всего лишь маленькая штучка, может быть, пятнадцати дюймов длиной. Тоже хорошенькая. Вероятно, оно было напугано больше , чем он сам.

Потянувшись к аптечке первой помощи на верхней полке, он остановился, судорожно вдохнув и прижав руку к груди. Было что-то ужасно неправильное. Без предупреждения его левую руку, от локтя до плеча, пронзила жгучая боль, как будто кто-то направил на нее паяльную лампу. Он задохнулся от поразительной, разрывающей на части интенсивности этого и в замешательстве уставился на свои пальцы. С ними тоже было что-то не так; они были склеены в судорожном беспорядке, искривленные и смещенные, большой палец нелепо загибался вниз и внутрь, когда он смотрел на него. Все это произошло с ошеломляющей внезапностью.

Он внезапно осознал, что его губы незаметно покалывало в течение нескольких секунд, и что его веки казались особенно тяжелыми. Боже милостивый...,! Возможно, он мало что знал о змеях, но он знал классические симптомы нейротоксического паралича, и у него были они все, а затем и некоторые.

В-пятых, зверь, обращающий людей в камень, придет к ним из Подземного мира.

Клыки, или зубы, или что там у него было во рту, эта чертова штука была ядовитой - и он превращался в камень.

Новый, более холодный слой пота выступил у него на лбу. Он должен оставаться спокойным; движение ускорит циркуляцию яда. Но ему нужно было срочно позвать на помощь. Токсин действовал с невероятной скоростью. Боль уже ослабла, что было плохим признаком, а не хорошим. Нет, не меньше, но как-то отстраненно, как будто его рука была отдельным существом, переживающим собственную огненную агонию, что было прискорбно, но его не касалось. Бедная старая рука.

Он испуганно дернул головой. Он становился одурманенным. И сонный тоже. Он должен был действовать быстро. Найти Мармолехо? Позвать охрану? Где, черт возьми, была Джули? Она знала все об укусах змей. Но она была с Эйбом, черт возьми, в то время ... в ... где бы она ни была.

Правой рукой он смахнул надоедливый пот, заливающий глаза. Разве не было чего-то, о чем он должен был думать?

"Я беру первую смену…Возвращайся в девять…Это заслуживает вашего одобрения ...?"

Нет, дело было не только в этом. Вопрос был... вопрос был…

Он зевнул. Вопрос был в чем? Он прислонился лбом к прохладному металлу шкафа. Это было глупо. Хорошо, давайте посмотрим теперь, вопрос был ... вопрос…

Он выпрямился встревоженным, готовым упасть рывком. Неужели он чуть не уснул, стоя там? Неудивительно. В сарае было душно и жарко. Тесно. Он лениво взглянул на часы. Восемь сорок. Немного рановато для перерыва, но он мог бы использовать

Восемь сорок? Но разве он не смотрел на часы всего несколько минут назад? Разве там не было сказано семь пятьдесят пять? Озадаченный, он посмотрел снова. Восемь сорок. Куда пропали три четверти часа? Он действительно заснул, прислонившись к шкафу? Он чувствовал себя достаточно окоченевшим, это было несомненно; его ноги, его спина, его руки, его кисти, даже его челюсть. Онемение и боль тоже. Интересно. Вопрос был... и он снова поплыл прочь.

Когда он пришел в себя на этот раз, он лежал на каменном полу на боку, подтянув колени. Задняя стенка его горла онемела и была забита, а грудь ощущалась так, словно ее обхватила стальная лента. Дыхание требовало усилий, планирования. В остальном он чувствовал себя достаточно комфортно. На самом деле, довольно расслабленно; просто немного прохладно. Это, безусловно, было долгожданным изменением. Боли не было. Не было особого чувства, о котором стоило бы говорить.

Он зевнул и почувствовал, как капля слюны вытекла у него изо рта и потекла по щеке. Неловко. Откуда столько слюны? Он попытался проглотить это, но его глотка, казалось, работала ничуть не лучше, чем все остальное тело. И теперь он не мог снова закрыть рот, или, по крайней мере, он думал, что он все еще открыт, и он чувствовал, как слюна стекает по его щеке. Это становилось совершенно отвратительным. Что, если бы Джули вошла и увидела, как он пускает слюни, как голодный сенбернар, ради всего Святого?

Но его разум теперь был на другом уровне, выскальзывая из его окаменевшего тела и паря над ним, как мыльный пузырь, мерцающий, чистый и чудесно сфокусированный. Он смутно понимал, что у него почти получилось то, что он искал, что это был просто вопрос перспективы, заполнения одного или двух фрагментов.

"Возвращайся в девять..." Или это было именно то, что сказал Говард? Разве он не-

Чья-то рука коснулась его плеча. Лицо Мармолехо, потрясенное и застывшее, было перед ним. Как он мог появиться так внезапно? Почему он выглядел так ужасно?

"В чем дело?” С тревогой сказал Гидеон. “С тобой все в порядке?"

"Что случилось?” таков был странный ответ Мармолехо. “Что с тобой случилось?"

Это была бессмыслица, бессмысленность, какая-то глупая игра. У Гидеона не хватило на это терпения. Он закрыл глаза, пытаясь не упустить мысль, которую он так усердно пытался уловить. Мармолехо было важно знать. “ Инспектор, ” сказал он, “ когда Говард ... когда он сказал нам вернуться в девять ... он... он ... если вы...

Но его губы были невероятно жесткими, а горло - как глина. И он не мог слышать свой собственный голос. Он действительно говорил? Был ли Мармолехо действительно там? Он попытался увидеть. Его глаза, казалось, были закрыты.

"Инспектор, послушайте...” Он пытался говорить, кричать, объяснять. Но он не услышал ничего, кроме глухого, нарастающего рева, не почувствовал вибрации звука в своем горле, не ощутил никакого подслушивающего присутствия.

Через некоторое время он остановился. Даже с закрытыми глазами он мог чувствовать, как темнота расцветает и раскрывается, как цветок в замедленном кино. Было потрясающее ощущение погружения, не просто как будто что-то внутри него падало, но как будто каменный пол, на котором он лежал, весь рабочий сарай накренились, а затем рухнули с края какой-то огромной ямы. Сокрушительная скорость падения сдавила его грудь, пока он не понял, что его ребра вот-вот треснут. За его закрытыми и парализованными веками чернота разрасталась вокруг него, как будто он был крошечным, съеживающимся пятнышком внутри беззвездной, лишенной света вселенной его собственного черепа.

Моя центральная нервная система отключается? - поинтересовался он с отстраненным интересом. Это смерть?

Он падал все ниже, и ниже, и ниже, и ниже, и ниже.

****

Мармолехо мрачно ждал в задней части читального зала отеля окончания выступлений. Взгляды выступающих и команды часто устремлялись на него. Они чувствовали себя неловко с тех пор, как он пришел за Джулией, и они, без сомнения, видели, как видел и он, как побелело ее лицо, когда он рассказал ей о случившемся, и как она на мгновение покачнулась, прежде чем взять себя в руки и уйти с офицером. И он предположил, что его собственное лицо тоже заставляло их нервничать, если оно показывало, что он чувствовал.

Он был зол. Разгневанный до белого каления, каким не должен быть ни один полицейский. Зол на себя за то, что не понял раньше; зол на то, что не смог предотвратить это до того, как дошло до этого, до того, как жизнь хорошего человека повисла на волоске; зол на хитрого, умного, тупого убийцу, стоящего за всем этим; и зол, по правде говоря, на то, что потребовался Гидеон Оливер в полубессознательном состоянии, чтобы понять это и объяснить ему.

Спикер из Мехико сел. Встал еще один. Кто знал, как долго это будет продолжаться? К черту все это; он не собирался больше ждать.

Он вошел в комнату, подошел к столу. Голос говорившего затих. Все настороженно, выжидающе посмотрели на него. Все, кроме одного человека, стоявшего спиной к Мармолехо, который ни в чем не повинным взглядом смотрел на говорившего. Но мышца перед его ухом ритмично работала. Мармолехо положил руку на толстое плечо. Мужчина дернулся.

"Сеньор”, - официально сказал Мармолехо, - “не пройдете ли вы со мной, пожалуйста?"

Лео Роуз попытался выглядеть удивленным. Он заставил свой рот растянуться в то, что, по мнению Мармолехо, называлось дерьмовой ухмылкой.

"Конечно”, - сказал он с пустой яркостью. "Буэно-буэно".

Глава 23

Он больше не падал. Он достиг дна и начал подниматься. Нет, он поднимался уже долгое время, мягко и безмятежно выплывая из черноты. Ужасное давление исчезло из его груди. Он снова мог дышать.

Он был на спине, лежал на чем-то мягком, его голова и плечи были приподняты. Кровать? Он сделал усилие, чтобы открыть глаза. Ничего не произошло. Казалось, что они были скреплены скобами. Он был парализован? Он попытался согнуть руку. и почувствовал прикосновение ногтей к ладони. Это было мило. Что-то все равно сработало.

Медленно - он очень устал - он поднес левую руку к лицу. Она шлепнулась ему на нос, как будто спала. Он провел им по щеке, ухитрился несколькими неверными поворотами нащупать свой левый глаз и пальцем приподнял веко и удерживал его там. Свет заставил его вздрогнуть, но каким странно, очаровательно знакомым все выглядело: крепкие деревянные стулья, глиняный кувшин для воды на столе, массивные стены, четко очерченные плоскости, прямые углы. Все было так удивительно реально и трехмерно. Он был в их гостиничном номере и, да, он был в постели. Он мог смотреть вниз по длине своего тела. Покрывавшая его бледно-голубая простыня была чистой и без морщин, с четкими прямыми складками там, где она была сложена. Сколько бы он там ни пробыл, он лежал как статуя. Он согнул пальцы ног и с удовлетворением увидел, что соответствующие комочки под простыней соответственно двигаются.

Он попытался посмотреть в сторону, но его глазные яблоки работали не так хорошо, как пальцы ног. Однако он смог повернуть голову, и когда он это сделал, то увидел Джули в одном из деревянных кресел, тупо уставившуюся в пол, ее черные волосы были растрепаны. Позади нее розоватый свет, слоистыми полосами проникающий через решетчатую дверь, был светом раннего утра, не позднее половины седьмого. Прошел целый день? Неужели она не спала с ним всю ночь?

Его рука была похожа на желе. Продолжать в том же духе было слишком сложно. Он опустил его. Веко захлопнулось.

"Привет”, - сказал он. То, что получилось, было карканьем.

Он услышал, как она вздрогнула. “Оно говорит”, - весело сказала она. “Оно движется”. Но он видел напряжение в ее глазах, бледность и усталость на ее лице. Он попытался сказать ей, что с ним все в порядке, но на этот раз его язык вообще не слушался.

"Не пытайся говорить”, - сказала она. Ее прохладная рука была на его запястье. “Доктор Пламм говорит, что с тобой все будет в порядке ".

Доктор Пламм? Значит, он был болен? Так вот почему у него не работали глаза? Что с ним вообще было не так? Подобно автомобильному двигателю, который долгое время не использовался в гараже, его разум перевернулся, тикнул и, вяло кашляя, ожил.

Он зашел на сайт. Он остановился у мастерской…

"Лео!” - закричал он. Еще один хрип. “Джули, скажи Маме..."

"Ш. Не волнуйся. Они схватили его".

Заполучить его? У кого он?

Должно быть, он произнес достаточно этого вслух, чтобы быть понятым. “Инспектор Мармолехо арестовал его”, - сказала она. “Он в тюрьме в Мериде. Инспектор говорит, что ты великолепен."

"Ты имеешь в виду, что я действительно рассказал об этом Мармолехо? Я думал, что сплю ”. Это было то, что он пытался сказать, но это было слишком сложно, чтобы вырваться, и он бросил это на полпути.

"Ш-ш”, - снова сказала она. “Теперь отдыхай. Мы можем поговорить об этом позже ".

Ему удалось похлопать ее по тыльной стороне ладони - успокаивающе, как он надеялся, - и он расслабился на подушках. Как насчет этого? Все то время, пока он думал, что беззвучно кричит в этот бурлящий черный вакуум, Мармолехо на самом деле был там, слушал его. И не только это, Гидеон, должно быть, был прав.

"Возвращайтесь в девять”, - сказал им Говард у основания пирамиды. Только не совсем. Он начал говорить это, все в порядке, но он прервал себя. “Который сейчас час?” он спросил, и это была недостающая часть, которую Гидеон искал, сам того не зная; часть, которая не подходила.

Потому что, если Говард спросил время, это означало, что на нем не было часов, а если на нем не было часов, то сломанный браслет, лежащий под запястьем скелета на лестнице, вряд ли мог принадлежать ему. И если это был не Говард, тогда чей это был?

Ранее Гидеон провел много времени, задаваясь вопросом, что общего было у него и Стэна Арда. В конце концов, были покушения только на две жизни: Арда (успешные) и его (достаточно близкие). Почему? Почему именно Ard и Гидеон, и никто другой?

Как только он понял, что часы на лестнице принадлежали не Говарду, ответ был очевиден. Его мысли вернулись к интервью с репортером на веранде. Ard спросила Гидеона, как он узнал, что потолок лестничной клетки начал оседать ровно в 16:12. Гидеон сначала не мог вспомнить, но потом вспомнил. Он знал, он сказал Ard, потому что позже заметил, что часы Лео Роуза, разбитые во время того первого дождя камней, остановились в 4: 12 вечера.

И затем, сказав ему, он подозвал Лео и беспечно повторил это при нем. Лео приятно рассмеялся и пустился в свою портовую болтовню о флексивилле, но с того момента он осознал, что Гидеон и Ard знают то, чего он не мог позволить никому узнать - не тогда, когда тело Говарда собирались найти со дня на день. И когда это было, рядом с ним должны были быть сломанные часы. И эти часы должны были показать 4:12 вечера.

Конечно, Гидеон никак не мог быть уверен во всем этом, но это было разумное предположение: если вы находите часы с оборванным ремешком рядом с телом убитого человека, и это не его собственные часы, тогда - как мгновенно отметил бы любой наблюдательный коп - они вполне могут принадлежать убийце, сломанные и снятые в борьбе. Обычно убийцы прилагали все усилия, чтобы не оставлять такие вещи валяться где попало. Но если жертва была отброшена к подножию лестницы кувалдой, и если этот молоток затем случайно врезался в ослабленную опору и обрушил на тело пять или десять тонн щебня, то вернуть часы было бы немного проблематично. Как и все остальное под обломками - например, бесценный кодекс майя.

Кодекс уже был восстановлен. Часы все еще были там, и все, что потребовалось бы, чтобы выяснить, были ли на них компрометирующие 4: 12, - это пойти и перевернуть их. Это было то, что он пытался сказать Мармолехо, и, по-видимому, ему это удалось.

Это все еще оставляло множество вопросов, но его мозг болел от усилий думать. Джули была права. Они могли бы поговорить об этом позже.

Он слепо повернул к ней лицо. “Это была долгая ночь?” спросил он, тщательно выговаривая слова.

"Не так уж плохо. Эйб составлял мне компанию еще пару часов назад, но я наконец заставила его пойти немного поспать ”. Она нежно сжала его руку. “Как ты себя чувствуешь?"

"На самом деле, довольно неплохо. Но мои глаза, кажется, не...

"Доктор Пламм сказал, что они могут быть парализованы на некоторое время, но не беспокоиться об этом. С ними все будет в порядке. Все остальное в порядке?"

"Я думаю, да. Я просто немного слаб. И немного удивлен, что остался жив.” Теперь слова давались легче.

"Вы можете поблагодарить доктора Пламма за это. Он держит под рукой несколько флаконов противоядия от коралловых змей, как раз для таких случаев, как этот. Не то чтобы когда-нибудь были такие моменты, как этот, за исключением тех случаев, когда ты рядом. Он действительно загрузил тебя этим. Пришлось доставлять топливо самолетом из Вальядолида. Ты также до краев наполнен другими вкусностями, вводимыми внутривенно. Ты знаешь, нам чуть было не пришлось отправить тебя на вертолете в больницу в Мериде по поводу железного легкого. Доктор Пламм говорит, что вы очень везучий молодой человек. Я цитирую его".

"Это была коралловая змея, которая укусила меня? Как он узнал?"

"Из-за следов от жевания, я полагаю".

"Я думал, ядовитые змеи всегда оставляют два следа от клыков".

"Нет, не истекшие. Они грызут тебя".

"Истекшие?"

"Это семья. Коралловые змеи относятся к семейству Elapidae."

"О”. Он чувствовал марлевую повязку на своей левой руке. “Ему обязательно было надрезать следы от клыков, выжимать кровь?"

"Нет, нет смысла делать это после первых тридцати минут. В любом случае, с Micrurus это не приносит никакой пользы ".

"Микрорус?"

"Это род".

"Микрурус", - повторил он снова, более вяло. “Ты уверен, что знаешь чертовски много вещей".

Там было очень уютно, с закрытыми глазами и Джули, держащей его за руку. Он был расслаблен и доволен, почти спал. Эти вкусности для внутривенного введения, без сомнения.

"Забавно с глазами”, - задумчиво произнес он. “Почему должен быть затронут только глазодвигательный нерв, и ничего больше? Нет, подождите минутку, отводящие мышцы, должно быть, тоже испорчены, потому что я не улавливаю горизонтального движения глазного яблока, что должно означать вовлечение латеральной прямой мышцы. Итак..."

Она рассмеялась глубоким горловым смехом и положила голову ему на грудь. “Думаю, теперь я могу перестать беспокоиться”, - сказала она, все еще смеясь. “Ты вернулся к нормальной жизни".

Низкий смешок превратился в медленные, сотрясающие рыдания у него на груди. Ее руки напряглись вдоль его боков. “О, Гидеон, Гидеон, я была такой ... Слава Богу, ты..."

"Ну, ну”, - сонно сказал он и поднял руку, чтобы погладить ее по волосам. “Теперь все в порядке".

И это было. Он услышал, как его собственное дыхание стало глубоким и ровным, почувствовал, как его рука вяло соскользнула с ее головы, и, казалось, увидел, как он спускается обратно в пропасть, на этот раз медленно и мирно, в черный сон без сновидений.

Глава 24

Следующие два дня прошли в легкой дымке, в основном довольно приятной. Эйб приходил и уходил, веселый и успокаивающий. Веселый и жизнерадостный Пламм, казалось, появлялся каждые пять минут, чтобы разрисовать руку Гидеона яркими зелеными или фиолетовыми настойками или провести один из своих тайных тестов: протромбиновое время, частичное тромбопластиновое время, титр фибриногена. Мармолехо, почти такой же веселый, кончил дважды -трижды?-поговорить о делах полиции. И всегда была Джули, тихая, когда он хотел тишины, разговорчивая и обнадеживающая, когда это было то, в чем он нуждался.

На третий день Пламм сказал ему, что он в состоянии путешествовать, и недельный отдых дома, вероятно, был его лучшим способом убедиться, что он сможет начать занятия в следующем квартале вовремя. В любом случае, твердо сказал ему Пламм, не должно быть и мысли о продолжении работ на раскопках. Слабые протесты Гидеона, чисто для проформы, были проигнорированы Эйбом; Гидеон собирался домой. Предписания врача. Никаких "если", "и" или "но". Скелет в доме священника мог подождать. Когда Гидеон позже вернулся, чтобы дать показания на суде над Лео, он мог бы закончить работу над этим, если бы чувствовал себя в состоянии.

И вот, через пять дней после того, как его укусил вспыльчивый Micrurus fulvius в руинах майя в джунглях Юкатана, Гидеон был на бело-зеленом пароме Yakima, который тихо и величаво пересекал туманный, благословенно прохладный пролив Пьюджет. Перелет из Мериды в Сиэтл, даже с пересадками в Хьюстоне и Денвере, прошел в основном в полудреме, пока Джули читала, но вид жемчужно-зеленых островов пролива вернул его к жизни, и они снова заговорили о Тлалоке, когда паром отошел от Эдмондс-док.

"Разве это не забавно?” Джули сказала, наблюдая, как мимо проносятся покрытые пятнами креозота сваи: “Мы все думали, что в основе всего лежит кодекс, но это были часы. Только эти дурацкие часы."

"Верно”, - сказал Гидеон. “Лео знал, что кодекс был проигранным делом, из-за этой тотальной кампании комитета. Но часы - это было важно; это могло связать его с убийством Говарда."

"Ну, я все еще не понимаю, почему он рискнул ждать так долго, чтобы что-то предпринять по этому поводу. Почему он не попытался достать это много лет назад, когда не было никаких раскопок?"

"Но он не слишком рисковал. Когда Институт закрыл Тлалок, они действительно закрыли его. ‘На все времена", - сказали они, что Лео вполне устраивало. И даже если они снова откроются через пятьдесят лет, что к тому времени кто-нибудь сможет сделать с часами? Проблема была в том, что они изменили свое мнение всего за пять лет ".

"Итак, он вернулся, чтобы попытаться найти это до того, как до этого доберется Эйб. Так вот почему он ночью копал под храмом?"

"Ага, но я думаю, что это было довольно нерешительно. Он знал, что его часы оторвались, когда он дрался с Говардом, и он хотел бы вернуть их на всякий случай. Но это было не то, из-за чего стоило паниковать. Он решил, что нет никакого способа связать это с ним ".

"Пока ты не появился, бормоча о том, что его часы остановились на 4:12".

Гидеон оглянулся на нее из окна, через которое он смотрел. Его глазные мышцы все еще были напряжены, и ему пришлось повернуть голову, чтобы сделать это. Он думал, что это придает ему определенное достоинство. “Нет, - сказал он, - никакой необходимости быть недобрым".

Она рассмеялась. “Как бы на тебя подействовала миска похлебки из моллюсков штата Вашингтон?"

"Как будто я умер и попал на небеса”, - искренне сказал он и начал вставать.

Джули встала первой и наставила на него палец. “Останься. Я пойду принесу немного. Я тоже принесу немного горячего шоколада, чтобы выпить потом. Доктор Пламм сказал, что горячие жидкости полезны для вас ".

"Отлично”. Гидеон откинулся на спинку сиденья у окна, чувствуя себя роскошно выздоравливающим и избалованным. Все, что ему было нужно, это халат на коленях. Снаружи вереница бакланов неслась на высоте трех дюймов над водой по какому-то срочному птичьему заданию, их черные змеиные шеи были вытянуты перед ними, а крылья отчаянно хлопали, чтобы не отстать от парома. Выше и севернее над Проливом медленно кружил одинокий белоголовый орел, расправив крылья на фоне набухших облаков.

Джули была права, конечно. Если бы не тот разговор о часах, Лео, возможно, продолжал бы копаться, пытаясь еще немного покопаться в своих делах, но не слишком обеспокоенный. В конце концов, время было; кодекс, тело и часы все еще находились намного ниже поверхности обломков. Как Лео очень хорошо знал, так самоотверженно вызвавшись наблюдать за раскопками лестничного колодца.

Но как только он узнал, что Ард и Гидеон знали о часах, ему пришлось действовать более решительно. Итак, записка с угрозами пришла через несколько часов после этого разговора, а нападение на Чичен-Ицу последовало следующей ночью. И когда Ard объявил, что покидает Юкатан, Лео пришлось немедленно от него избавиться. Он не мог допустить, чтобы Ard узнала - возможно, когда он вернулся в Соединенные Штаты, вне досягаемости, - что часы, остановившиеся на 4:12, были найдены рядом с телом, лежащим на лестничной клетке. Даже Стэн Ард был способен сложить два и два на основе подобных данных. Бедный Ард.

Что касается Гидеона, его часы закончились в тот момент, когда часы были обнаружены людьми Мармолехо. Боже, как Лео, должно быть, запаниковал в тот момент - но, конечно, Мармолехо дал ему отсрочку еще на одну ночь, когда он отложил раскопки до следующего утра. И Гидеон сам подсказал Лео, как использовать эту ночь с пользой; он прямо заявил о своем намерении провести тщательный анализ скелета на следующий день ... после того, как заберет свои инструменты из мастерской.

Ард, вероятно, назвал бы это "Запечатыванием собственной гибели", и блохи в ухе Лео было достаточно. Все, что ему нужно было сделать, это пойти к задним воротам в Чичен-Ице, купить симпатичную маленькую ядовитую змею в симпатичной корзиночке у одного из симпатичных маленьких детей (даже со словарным запасом буэно-буэно, разве это могло быть сложно?), вернуться на место в тот же день, засунуть ее в мусорное ведро с неплотно закрытой крышкой и оставить там на всю ночь, чтобы она становилась все более возбужденной и разъяренной. Затем, когда пребывающий в блаженном неведении доктор Оливер вернулся утром…

"Вопрос”, - сказала Джули, ставя поднос на стол. Она поставила картонные миски с похлебкой из моллюсков для них обоих, а также крекеры, пластиковые ложки и две чашки какао, затем скользнула на свое место напротив него.

"Я много думала об этом, ” сказала она, - и чего я не понимаю, так это почему Лео так усердно работал, чтобы все выглядело так, будто за всем стоит Говард. Я имею в виду, он знал, что это был всего лишь вопрос нескольких дней, прежде чем мы доберемся до скелета. В ту минуту, когда тело Говарда было опознано, вся эта причудливая работа ног ничего бы не значила ".

"Ах, но он не ожидал, что Говарда опознают. Ты знаешь, то дело с игрой на кларнете было просто невероятной удачей. И у Говарда не было при себе никаких документов ".

"Нет, но Лео не мог быть в этом уверен".

"Да, он мог”, - сказал Гидеон. “Я думал о том, что произошло после того, как мы нашли кодекс в 82-м, и я вспомнил, что бригадир потребовал плату рабочим. Говард сказал, что не мог отдать это им, потому что у него не было с собой бумажника. Что ж, если у него не было бумажника, то маловероятно, что у него было какое-либо удостоверение личности. У него не было никаких причин носить паспорт в кармане. Я уверен, что это не прошло мимо Лео ".

Он сделал паузу, чтобы впервые попробовать нежную белую похлебку. Пластиковая ложка, картонная миска и все остальное - это было чудесно, благоухало морем и Северо-Западом. Было очень хорошо вернуться домой.

"Кроме того, ” продолжил он после второй ложки, - Лео знал, что Говард более десяти лет скитался по Центральной Америке, так что никто не смог бы опознать его по его стоматологической карте. Никто не смог бы его опознать, и точка ".

"Кроме тебя".

Гидеон возразил. “Удачи”, - снова сказал он. “И тот факт, что я знал этого парня. Но как только я убрался с дороги, Лео был бы свободен и понятен. Никто не узнает часы, никто не опознает тело. Как мог мексиканский патологоанатом, который не знал Говарда, когда-либо понять, что эти кости принадлежали ему? Труп был бы внесен в список неопознанных, и беднягу Говарда обвинили бы и в этом убийстве - его собственном - в довершение ко всему остальному."

"Но ты уже опознал его. Убив тебя, ты бы не...

"Но Лео этого не знал, помнишь? Мармолехо не хотел, чтобы экипажу сообщили ".

"Мм, это верно”, - сказала Джули.

Некоторое время они спокойно занимались своей трапезой. За окном мелкий дождь забрызгал металлическую палубу. Он выглядел холодным. Это выглядело хорошо.

"Гидеон, как ты думаешь, что все это значило? Что Лео имел в виду в первую очередь? Почему он пытался украсть кодекс? Какие у него были планы на этот счет?"

"Я вообще не думаю, что это было что-то в этом роде, Джули. Никакого тщательно разработанного плана, никаких сложных мотивов. Никто даже не знал о существовании кодекса почти до пяти часов, а к девяти Лео уже предпринял свою попытку заполучить его."

Он пожал плечами. “Я полагаю, Лео только что услышал, как Говард сказал, что он может получить за это два миллиона долларов - "легко", я думаю, он сказал - и этого было достаточно, чтобы вывести его из себя. Прокрасться обратно на сайт, удалить его так, чтобы его никто не видел, возложить вину за это на бандидос, а затем заняться его распространением на досуге. Или, по крайней мере, это то, что он, должно быть, имел в виду ".

Он оттолкнул свою пустую миску. “Есть одна вещь, которую я все еще не понял. Пистолет. Как Лео вывез это из страны в 1982 году, а затем вернул через службу безопасности аэропорта? И за что? Это был чертовски удачный шанс ".

Джули сосредоточилась на пережевывании и проглатывании особенно жесткого куска моллюска. “О, я знаю ответ на этот вопрос. Он этого не сделал."

"Вы хотите сказать, что он прятал это где-то на территории сайта в течение пяти с половиной лет? Я не знаю, это кажется ..."

Она покачала головой. “Нет, я имею в виду, что пистолет тоже попал в обвал, а затем оказался под обломками в течение последних нескольких недель. Лео, должно быть, очень внимательно следил за подобными вещами, и он, вероятно, схватил это до того, как рабочие даже поняли, что это было. Использовать это против Стэна, вероятно, было просто запоздалой мыслью; еще один способ обвинить Говарда ".

Гидеон обдумал это. “Хорошая мысль".

"Так думает инспектор Мармолехо. Пистолет нашли несколько дней назад, удобно брошенный под кустом всего в пятнадцати или двадцати футах от того места, где был убит Стэн. Инспектор Мармолехо говорит, что во всех щелях была известняковая пыль. Это было похоронено, все в порядке"

"Ах, старый добрый Мармолехо. Ты хмуришься. Тебя все еще что-то беспокоит ".

Она кивнула, доедая ложкой остатки похлебки. “Ну, как ты думаешь, в чем заключалась вся эта история с проклятиями? Это была какая-то дымовая завеса? Был ли это план расстроить доктора Вильянуэву настолько, чтобы он снова закрыл раскопки? Лео действительно не мог подумать, что кто-то - кроме Эммы - воспримет проклятие всерьез, не так ли? Или он мог?"

"Я так не думаю”, - сказал Гидеон. “И я не думаю, что он пытался создать видимость того, что проклятие сбывается; я думаю, он пытался создать видимость того, что отчаявшийся, безумный Говард Беннетт пытался создать видимость того, что проклятие сбывается".

Она глубокомысленно кивнула. “Это достаточно умно и безумно, чтобы быть правильным. Отсюда и послание богов на пишущей машинке Говарда ”. Она сняла крышку с какао, отхлебнула и поморщилась. Похлебка была фирменным блюдом паромной системы штата Вашингтон; какао доставали из пакета, который размешивали в пенопластовой чашке с тепловатой водой.

Над ними раздался гудок парома, громкий, глубокий и гортанный, и большой корабль начал свой величественный поворот к паромному причалу Кингстона. За маленьким портовым городком поднимались сочные зеленые склоны Олимпийских игр и исчезали в тумане. Там, наверху, шел снег.

"Домой”, - сказала Джули с удовлетворением. “Тебе хватило практических занятий по антропологии, чтобы продержаться какое-то время?"

"Тебе лучше поверить в это”, - сказал Гидеон. “Ты знаешь, что первое, что я собираюсь сделать, когда мы вернемся?"

"Да”, - сказала она со своим серьезным видом, “ты останешься в постели на несколько дней, как тебе сказал доктор Пламм".

"После этого".

"Давай посмотрим. Построить эти книжные шкафы?"

"Нет".

"Закончить эту монографию?"

"Нет. Я собираюсь привести в порядок свой офис. Все на своих местах".

"Хорошо".

"Я приведу в порядок свое выступление. Я новый человек".

"Я рад это слышать".

Он допил остатки своего какао. “Кроме того, - сказал он и улыбнулся, - ты когда-нибудь задумывался, что может скрываться под всем этим хламом?"

Аарон Элкинс

Обманчивая ясность

Глава 1

"Уже одиннадцать пятнадцать", - безапелляционно объявил Тони Уайтхед собравшемуся кураторскому составу Музея искусств округа Сан-Франциско. "Мы занимаемся этим уже более двух часов, и, похоже, у нас ничего не получается. Не знаю, как вы, но я выслушал достаточно разговоров, и теперь я хочу действовать. К утру следующей среды я ожидаю увидеть на своем столе предварительный бюджет каждого департамента с тремя сценариями: распределение на текущий год, пятипроцентное сокращение и десятипроцентное сокращение ".

Он отмахнулся от ропота протеста. "У нас нет никакого выбора. Я сделаю все, что в моих силах, с доской. Вот и все". Он сложил свои бумаги и взглянул на меня. "Крис, останься, пожалуйста".

В то время как остальные сотрудники мрачно собрали свои папки и направились к выходу из конференц-зала, директор бодро кивнул им, оставаясь уютно устроившимся в своем обычном кресле Дункана Файфа со спинкой в виде лиры во главе овального, тщательно отполированного стола королевы Анны. Конференц-зал, как и большинство административных помещений в здании, был обставлен красивой мебелью семнадцатого и восемнадцатого веков. Доступ к складским помещениям для оформления офиса - одно из самых приятных, наименее известных преимуществ кураторского звания в художественном музее.

"Крис", - сказал Тони, складывая гладкие квадратные руки на столе и серьезно глядя поверх них, - "Я беспокоюсь о тебе. Ты не сказал ни слова на собрании ".

"Прости", - сказал я. "Я не думаю, что перераспределение бюджета возбуждает меня.

"Я знаю, но я всегда могу рассчитывать на тебя в чем-то конструктивном. Кроме того, ты уже несколько недель не в себе."

Месяцы были больше похожи на это. Я что-то пробормотал и стал ждать, когда он продолжит. Энтони Уайтхед не был случайным собеседником. Всякий раз, когда он начинал разговор в этом ключе - в любом ключе - имелся в виду конкретный и четко определенный конец. И этой целью почти всегда было вырваться из одного из политических или административных тисков, которые в значительной степени составляют жизнь директора музея. Тем не менее, надо отдать ему должное, он был хорошим начальником, а не просто политиком и собирателем средств, и в восьми случаях из десяти он учитывал ваши интересы. Ну, скажем, шесть.

"Я думаю, тебе нужны перемены, Крис", - сказал он, как будто обнаружил что-то, о чем я не знала. Улыбаясь, он откинулся на спинку стула и изучал меня. Он взял карандаш, оставшийся после собрания, и медленно постучал им по столу - сначала ластиком, затем острием, затем снова ластиком.

"У меня есть идея", - сказал он с чувством зарождающегося удивления, как будто он только что подумал об этом. Он осторожно положил карандаш на блестящий стол. "Как ты смотришь на то, чтобы провести месяц или два в Европе? Зарплата и расходы?"

Я колебался, что может показаться странным, но в зарубежных поездках нет ничего экстраординарного для куратора (еще одна из этих маленьких привилегий). Кроме того, в Сан-Франциско меня удерживали некоторые личные проблемы.

Я мрачно пожал плечами. "Я не знаю, Тони. Я не..."

Телефонный звонок прервал меня. Тони поднял трубку. "Да, это он". Он протянул его мне и сделал благочестивое лицо. "Мисс Каллетсон. Для тебя".

Манера мисс Каллетсон разговаривать по телефону была такой же четкой, холодной и деловой, как и ее личность. "У меня к вам звонок, доктор Норгрен. Рита Дулинг. Я подумал, что вы, возможно, захотите, чтобы вас прервали.

"О, Господи", - пробормотал я. Я уже знал, что ни один звонок от твоего адвоката никогда не обернется хорошими новостями. Не тогда, когда ты в разгаре долгих, запутанных переговоров о разводе. Закон Норгрена, я думал назвать это

"Вы хотели записать это в своем кабинете, или мне перенести это в конференц-зал?"

"Нет, я пойду в свой офис".

"Я подумала, что вы могли бы предпочесть это", - сказала мисс Каллетсон нейтральным тоном. "Я попрошу ее подождать".

"Мой адвокат", - сказал я Тони. "Могу я перезвонить тебе позже?"

"Сделай это до двенадцати. Я весь день занят".

Я кивнул, побежал в свой кабинет, снял телефонную трубку и нажал соответствующую кнопку.

"Крис, мы почти на месте", - рявкнула Рита со своим обычным блефовым оптимизмом. "Бев согласилась на все; на все наше встречное предложение".

Я слышал это раньше. "Но", - сказал я.

"Ну, да; но". Она прочистила горло. "У нее появилась новая морщинка. Нет ничего, с чем мы не могли бы жить, если мыслить в терминах целостной картины ".

Наше встречное предложение ... ничего такого, с чем мы не могли бы жить… Было, конечно, приятно иметь адвоката, который прошел через все это вместе с тобой.

"Чего она хочет, - продолжила Рита, - так это девять с тремя четвертями процентов авторских отчислений за вашу книгу".

"Девять и... Яна ван дер Меера ван Делфта? " Я был удивлен и зол примерно в равной мере. Какое право, по мнению Бев, она имела на какую-либо часть книги Вермеера? Я собрал почти все это воедино за двенадцать недель прилива отчаянной энергии в тот мрачный, несчастный период, сразу после того, как она ушла от меня четырнадцать месяцев назад. "Нет", - сказал я, "абсолютно нет", и немедленно сдался. "Может быть, процентов пять".

"Ну, теперь, Крис, я не думаю, что мы должны ..."

"Ради Бога, почему именно девять и три четверти процента? Почему не десять?"

"Это немного сложно", - сказала Рита со смехом, испытывая облегчение от того, что я не отвергаю идею сразу. "Из того, что она сказала своему адвокату, следует, что вы и ваш издатель собрались вместе двадцать шестого августа прошлого года, чтобы изложить идею книги. Это звучит правильно?"

"Я не знаю. Я полагаю, что да ". Бев, как я узнал, на свой страх и риск, редко ошибалась в датах или цифрах.

"И рукопись была отправлена двадцать седьмого марта? Это верно?"

Я согласился, что, вероятно, так оно и было, хотя откуда Бев знала, я понятия не имел.

"Хорошо, - сказала Рита, - дело в том, что ровно через сорок два дня после той первой встречи с твоим издателем вы с Бев расстались; шестого октября".

За эту дату я мог бы поручиться. Черная суббота. Рита была добра, когда использовала слово "отделенный". Бев просто встала и ушла от меня. Я вернулся после пары часов в музее - я хотел осмотреть прекрасную голову Святого Павла работы Мантеньи, которую мы только что получили из Женевы, - а ее там просто не было. Никаких заметок, никаких аргументов, никаких цивилизованных дискуссий взрослых, ничего. За завтраком она была такой же, как обычно; мы смеялись за кофе и даже говорили о том, чтобы пойти поужинать в Чайнатаун. Потребовалось два ужасных дня - связаться с полицией, дорожным патрулем, каждой больницей в радиусе пятидесяти миль от Сан-Франциско, - прежде чем я узнал, где она: в округе Марин, живет с биржевым маклером, о котором я никогда не слышал.

Я ничего не подозревал, не знал, что что-то серьезно не так. У нас годами не было ничего, даже отдаленно напоминающего ссору. Позже один из моих друзей, безжалостно благонамеренный психотерапевт по имени Луис, попытался все объяснить.

"Я не удивлен, Крис", - сказал он трезво. "Вы знаете, у вас много проблем с легитимизацией подлинной конфронтации, особенно в диадических взаимоотношениях". Что ж, Луис был прав. Решение проблем межличностных отношений не было моим долгим занятием. Я не был уверен, что уже сталкивался с этим.

"В любом случае, - говорила Рита, - с двадцать шестого августа по двадцать седьмое марта двести пятнадцать дней, и сорок два - это девятнадцать с половиной процентов от двух пятнадцати, и девять с тремя четвертями - пятьдесят процентов от девятнадцати с половиной. Общественная собственность. Capisce?"

"Вроде того, но почему она придает этому значение? Это точно не станет бестселлером; если он заработает две тысячи долларов, это будет чудо. Действительно ли она так сильно заботится о… сколько бы это было, двести долларов? Что случилось с ее парнем - крупным биржевым маклером?" Я прикусила губу. Разводы всех сделали ребяческими, или только меня?

"Дело не в деньгах. Она очень сильна в своих принципах, Крис ".

Я вздохнул. При разводе я узнал о Бев больше, чем за десять лет брака. "Рита, скажи мне кое-что. Это то, на что обычно похожи разводы, или Бев ведет себя немного, ну, странно?"

В трубке раздался пивной смешок Риты. "Да и еще раз да. Обычно они такие, и тебе лучше поверить, что люди становятся немного странными. Включая тебя, если ты не возражаешь, что я так говорю. Послушай, Крис, тебе не кажется, что мы можем позволить себе еще двести баксов и покончить с этим?"

Да, сказал я, я предполагал, что я - мы - могли бы позволить себе еще двести долларов, но я сомневался, что мы закончили с этим. Рита сказала, что я становлюсь ужасно унылым и пессимистичным, и почему я не исправляюсь? И, о да, был еще один маленький сбой.

"Ах", - сказал я.

"Она знает, что ты любишь Мерфи, и она хочет, чтобы он был с тобой".

"Мм", - сказал я. Мерфи был собакой.

"Она говорит, что если ты позволишь ей оставить машину, она будет счастлива позволить тебе оставить Мерфи".

"Она... она... новая машина за восемь тысяч долларов ... И я получу собаку?"

"Я думал, он тебе нравится".

"Я есть, я есть, но как она могла… Я имею в виду, она думает, что я, что..."

"Я подумал, что ты можешь на это не пойти".

"Рита, я думал, все это было закончено, улажено. Мы разработали машину несколько месяцев назад ".

"Это не решено, пока вы оба не подпишете этот лист бумаги, мой друг".

"Ну, я с этим не согласен", - сказал я воинственно. "В любом случае, с чего это она взяла, что ей есть что сказать о бедной Мерфи? Она тоже бросила его, ты знаешь. Никаких предупреждений, никаких прощаний... - Я закрыла рот. Рита была права; я становился довольно странным.

"Ну, послушай, Крис, вот что, я думаю, мы должны сделать. Я думаю, нам следует снова собраться всем вместе, сесть и обсудить эти вещи как разумные взрослые люди. Я думаю, тебе нужно попытаться немного взглянуть на Бев со стороны. С ее точки зрения, все это способ подтвердить ее взрослость, ее независимость как целостного человеческого существа, а не просто ...

"Рита, я должен идти сейчас. Я буду на связи ".

Я поймал Тони, когда он надевал пальто, чтобы уйти на ланч.

"Я бы с удовольствием съездил в Европу на пару месяцев", - сказал я. И подразумевал это.

Я с самого начала знал, что он имел в виду. Годом ранее музей подал заявку и выиграл контракт от Министерства обороны на организацию и управление сокровищами четырех столетий: возвращено разграбленное прошлое. Это должна была быть экстраординарная выставка двадцати картин, предоставленных Клаудио Бользано, выдающимся итальянским коллекционером. Бользано часто одалживал, а иногда и дарил свои картины общественным галереям, но это, насколько я знал, была первая выставка, полностью посвященная его произведениям. Все двадцать были захвачены нацистами во время Второй мировой войны, а затем, после войны, изъяты и возвращены ему американскими военными, в некоторых случаях после десятилетий тщательного расследования. "Разграбленное прошлое" будет показано на шести американских базах в Европе, и каждый показ будет совпадать с днем открытых дверей "доброго соседа" на базе.

Идея этого шоу была детищем армейского полковника по имени Марк Роби, и целью было обеспечить некоторое благоприятное освещение американских вооруженных сил перед лицом все более враждебной европейской прессы. Музей Сан-Франциско заключил контракт на поставку директора выставки, который отвечал бы за составление каталога, предоставление консультаций экспертов и "выполнение других обязанностей по мере необходимости в ходе проекта".

Толчком к этому необычному начинанию послужило удивительное открытие тайника с тремя старыми мастерами, присвоенными нацистами, которые бесследно исчезли сорок лет назад. Клад был обнаружен американскими военными, это правда, но не прославленным министерством иностранных дел и Подразделением армии по памятникам, изобразительному искусству и архивам. На самом деле, это было найдено совершенно случайно.

Двадцатилетний солдат по имени Норман Поррич, служащий в McGraw Kaserne в Мюнхене, провел выходные в Зальцбурге, а в субботу он совершил экскурсию с гидом по знаменитой старой соляной шахте в соседнем Гальштате. У Порритча, долговязого спелеолога из Кентукки, был с собой фонарик, готовый к любой возможности, и, проигнорировав указания гида оставаться с группой, он забрел в манящий боковой туннель. Там его привлекла черная дыра в стене в семи футах над полом шахты. Он вскарабкался наверх и своим первым шагом опрокинул старый, покрытый лишайником деревянный ящик, который опрокинул два ящика позади него, как множество костяшек домино.

Возникший в результате грохот заставил гида заметаться и закричать, и к тому времени, как несколько дней спустя шум утих, домашняя улыбка Порритча была знакома всему миру. Синьор Бользано выступил со слезами и благодарностью (новая Alfa-Romeo для Порритча), чтобы заявить права на Вермеера, Тициана и Рубенса, которые были "освобождены" бегущими нацистами из его палаццо во Флоренции в августе 1944 года.

Полковник Роби, высокопоставленный сотрудник армейского отдела по связям с европейским сообществом, рекомендовал, чтобы три великих картины стали ядром выставки произведений искусства, разыскиваемых американскими военными после войны, и чтобы Больцано, многократного бенефициара работ МИД и А., попросили одолжить несколько других картин для завершения выставки.

Когда шесть месяцев назад был заключен контракт с музеем Сан-Франциско, Тони попросил Питера ван Кортландта взяться за эту работу. Это было так, как и должно было быть. Питер был главным куратором по искусству, моим непосредственным начальником. Всемирно уважаемый авторитет в области живописи девятнадцатого века, с тридцатилетним опытом наблюдения за крупнейшими выставками, он был тем человеком, которого Министерство обороны имело в виду с самого начала, и он отправился в Европу в восьмимесячный отпуск.

И теперь, как объяснил мне Тони, Министерство обороны профинансировало должность заместителя директора, чтобы снять часть рабочей нагрузки с плеч Питера, и я был как раз тем человеком, который для этого подходил. С точки зрения Тони - не то чтобы он так говорил - это означало, что он будет откладывать мою зарплату в течение пары месяцев, что помогло бы в новом бюджете, и он убрал бы мое временно мрачное и непродуктивное "я" из-под ног.

С моей точки зрения это означало крайне необходимую передышку. Я внезапно смертельно устал от перераспределения бюджета, устал от Сан-Франциско, устал от моего одинокого викторианского жилища в Дивизадеро, устал от бесконечных мелких препирательств с Бев. Это последнее было сделано почти полностью через Риту. Мы с Бев разговаривали всего дважды с тех пор, как она ушла, и оба раза я заканчивал тем, что кричал на нее практически с пеной у рта. Это потрясло меня, если не ее. Я не мог припомнить, чтобы когда-либо в своей жизни был по-настоящему, до дрожи взбешен на кого-либо еще, и, конечно, я никогда не опускался до бессвязного бреда. Развод научил меня нескольким нежелательным вещам и о себе тоже.

В целом, несколько месяцев в Европе звучали как раз то, что мне было нужно. Более того, как поспешил отметить Тони, Питер уже проделал тяжелую работу.

"Насколько я знаю, все идет гладко", - сказал он мне. "О, у них, конечно, есть несколько незначительных проблем, но ничего особенного".

"Что именно я буду делать?"

"Ты будешь заместителем директора".

"Я знаю, но что я должен делать?"

"Ну, ты знаешь, помогать Питеру, предоставлять технические консультации Роби, что-то в этомроде".

"Спасибо. Это очень поучительно ".

Тони поглубже закутался в пальто и начал застегивать его "Послушай, если быть совершенно откровенным, я действительно не знаю, что ты будешь делать. Насколько я могу судить, этого едва хватает, чтобы занять одного человека, не говоря уже о двух. Я думаю, что в итоге тебя ждет оплачиваемый отпуск со всеми расходами, но какого черта."

"Какого черта", - согласился я. "Итак, что мне сделать в первую очередь?"

"Просто появись в Берлине в среду. Вот где все начинается дальше ".

"Ты имеешь в виду следующую среду?"

"Конечно, почему бы и нет? Что еще ты задумал?"

"Ты шутишь? Всевозможные вещи".

"Например".

"Во-первых, эти бюджетные сценарии".

"Забудь о них. Я позабочусь о них. Вы знаете, я не собираюсь сокращать ваш отдел. И вы знаете, что Савацкий может поставить для вас Ренессанс и барокко на пару месяцев. Что еще тебе нужно сделать?"

"Что еще? Что ж..." Но что еще там было, кроме того, чтобы попросить кого-нибудь позаботиться о Мерфи и сохранить почту? Моя жизнь в то время была не совсем насыщенной. "Может быть, у меня получится. Куда в Берлине мне пойти?"

'Tempelhof. Ты знаешь, где это?"

"Нет, но разве это не то место, где ..."

"Самолеты прибыли для воздушной переброски в Берлин, верно. Теперь это американская авиабаза, и шоу будет проходить в здании офицерского клуба - Columbia House, кажется, оно называется ". Тони важно посмотрел на свои часы, как будто на него давила сотня более неотложных дел. Без сомнения, они это сделали. Он положил несколько бумаг в свой атташе-кейс и застегнул его. "Что ж".

"Подожди минутку, Тони, я все еще ничего не знаю. Как насчет тех проблем, о которых вы упомянули? Что за проблемы?"

"Не беспокойся. Мелкие проблемы. Обычное дело, - услужливо объяснил Тони. "У тебя все получится".

Луи, мой верный друг-психотерапевт, однажды сказал мне, что я плохо переношу двусмысленность. В тот момент я был склонен думать, что он был прав, потому что мне было не по себе от расплывчатости Тони. Отпуск или нет, за что бы я ни отвечал, я хотел хорошо с этим справиться. (Луи также указал мне на то, что у меня обсессивно-компульсивное отношение к работе, вероятно, результат анальной фиксации. Луи снабжает меня множеством полезной информации такого рода, и все это бесплатно.)

Будучи государственным служащим в окружном музее в течение пяти лет, я также немного опасался этого "выполнения других обязанностей по мере необходимости", но не настолько, чтобы дважды подумать, прежде чем идти.

Берлин не был одним из моих любимых городов, на мой вкус, он был слишком отчаянным, решительно декадентским, но многое в нем мне нравилось: Нефертити в Шарлоттенбурге, Дюреры и Рембрандты в Далеме, замечательный зоопарк, Тиргартен… Лучше всего то, что это было более чем в шести тысячах миль отсюда, где люди в Сан-Франциско (юристы, например) не смогли бы связаться со мной по телефону, когда им заблагорассудится, со встречными предложениями и другими неприятностями.

Сообщения приходили с опозданием на дни или недели из-за их срочности, с которыми я должен был разобраться в удобное для меня время; не в промежутке между перераспределением бюджета и совещаниями по прекращению доступа, а в непринужденной обстановке, возможно, за стаканчиком скотча, когда можно было все обдумать. Может быть, в подобных условиях я мог бы взглянуть на то, что произошло между мной и Бев в разумном свете, попытаться понять, может быть, даже…

Сотня ощетинившихся, сердитых препятствий возникла при этой мысли. Я еще не был готов быть разумным; возможно, я никогда не буду. Нет, к черту Бев с ее девятью и тремя четвертями процента и ее комплексной независимостью. И ее биржевой маклер. Мне нужно было наладить свою собственную жизнь, снова обрести уверенность в себе, и пара месяцев в Европе была бы потрясающим способом сделать это.

Если бы я только знал, как мисс Сибли учила нас никогда не говорить в творческом письме 201.

Глава 2

"Что это должна быть за штука?"

Охранник на входе в Columbia House посмотрел на карточку в моем бумажнике, а затем на мое лицо, с таким же скептицизмом.

"Мое удостоверение личности".

"Достань это из бумажника".

Я протянула ему тонкую карточку в пластиковой оболочке с растущей уверенностью. Оно было выпущено за день до этого на авиабазе Рейн-Майн, недалеко от Франкфурта, где мне было приказано остановиться по пути в Берлин. Сержант, который дал мне это, заверил меня, что это поможет мне попасть на любую американскую военную базу в Европе, но даже тогда я сомневался. Это выглядело не очень официально - мое имя, фотография и несколько деталей на одной стороне, а на другой мелким шрифтом перечислялись двадцать девять различных "привилегий", на некоторые из которых я имел право, на другие - нет, согласно некоторым эзотерическим и непостижимым рекомендациям. (Услуги морга, клуба офицеров-сержантов и кредитного союза были в порядке; прачечная, химчистка и почтовая служба - нет.) Это было примерно так же впечатляюще, как мой читательский билет.

Охранник тоже так подумал. "Это не удостоверение личности".

"Оно было опубликовано вчера в Рейн-Майне..."

Он покачал своей коротко остриженной головой в берете и подал мне знак забрать карточку обратно. "Это не удостоверение личности. Я не могу впустить тебя. Прости."

Я сжимаю челюсть. "Смотри, здесь написано GSE-четырнадцать, верно? Это равносильно званию полковника в чине." Я не был уверен, что такое полковник легкой атлетики, но это то, что сержант сказал мне, и сержант казался впечатленным.

Охранник этого не сделал. "Да, хорошо", - сказал он терпеливо, но непреклонно, "не ожидайте, что никто не отдаст честь".

"Ну, ну, Крис, возникли небольшие проблемы? Я уверен, ничего такого, с чем мы не могли бы разобраться ".

Я обернулся и увидел Питера ван Кортландта, благородного, улыбающегося, его аристократическое лицо было таким же гладким и румяным, как всегда, протянутая рука была так же ухожена, костюм так же безупречно и консервативно скроен.

"Итак: в чем, по-видимому, заключается трудность?" Питер любезно обратился к охраннику, и я восхищенно наблюдал, как он за считанные секунды все уладил.

Питер ван Кортландт был одним из тех людей, которые умеют командовать, но тихим, неагрессивным человеком, и он обычно добивался своего. Хотя номинально он был моим боссом в музее ("номинально", потому что был только один действующий босс, и это был Тони), я мало что знал о нем. Питер обладал свойством аристократа быть неизменно сердечным и обходительным, сохраняя при этом холодную, объективную дистанцию, физическую и психологическую, между собой и другими. То, что я знал о нем, мне нравилось. Хотя он принимал почтение как должное, ему удавалось делать это скромным и внимательным образом. Более того, он был историком искусства с большой эрудицией, и он всегда свободно делился своими знаниями - не то, с чем вы сталкиваетесь каждый день в мире искусства.

К тому времени, как Питер закончил с охранником, молодой человек улыбался и извинялся, и даже отдал мне честь через дверной проем.

"Ты хочешь подняться в свою комнату, Крис?" Спросил Питер. "Может быть, помыться?"

"Нет, я в порядке". Я оглядел вестибюль, очень похожий на гостиничный, со стойкой регистрации, потертым, но хорошим ковровым покрытием и удобными на вид креслами, расставленными неформальными группами. "Милое местечко".

"Ты кажешься удивленным. Вы ожидали чего-то большего в духе хижины в стиле Квонсет?"

Я рассмеялся. "Наверное, так и было".

Питер указал на пару обитых тканью стульев в нише у окна. Я перекинула сумку с костюмом через руку одного из них и погрузилась в нее, повернувшись лицом к окну и ветреной зеленой площади снаружи.

"The Platz der Luftbrucke," Peter said. "Немцы назвали это воздушным мостом, а не подъемником по воздуху, что имеет больше смысла, вы не находите?" Он сидел лицом ко мне и оживленно потирал руки. Не многие люди могли сделать это, не выглядя как Урия Хип, но Питер мог.

"Что ж, Крис, я рад, что ты здесь. Мы можем хорошо использовать это ваше чуткое прикосновение, которое так впечатляет всех нас ".

В устах кого-то другого это было бы подшучиванием, но Питер никогда - абсолютно никогда - ни над кем не подшучивал. И, если уж на то пошло, он не был расточителен в своих комплиментах.

Польщенный и застигнутый врасплох, я был смущен. "Что-то нуждается в деликатном прикосновении?"

"Вполне может быть. Как вы знаете, Больцано продолжает угрожать выйти из состава. На этой неделе я дважды успокаивал его по телефону, но не уверен, что смогу успешно продолжать в том же духе. Вы могли бы добиться большего успеха, если дело дойдет до драки ".

Но я не знал, что с Больцано были какие-то проблемы. И если внушительная сила убеждения Питера не смогла разрешить проблему, то что я должен был извлечь из своей шляпы, несмотря на деликатное прикосновение?

"Но в чем проблема, Питер? Бользано действительно хочет уйти?"

Питер выглядел пораженным; иными словами, его правая бровь приподнялась на одну восьмую дюйма на одну восьмую секунды. "Ты хочешь сказать, что Тони тебе об этом не рассказывал?"

"Не то, что я помню. Должно быть, это вылетело у него из головы ".

"Хм. Что ж. Прежде всего, Бользано очень обеспокоен безопасностью. Он, кажется, думает, что мы не принимаем адекватных мер предосторожности. И он обеспокоен тем, что мы, возможно, не уделяем должного внимания упаковке и транспортировке, и он боится… ну, просто волнуюсь. Знаешь, он искренне любит эти старые картины ".

"И ему действительно есть о чем беспокоиться?"

"Я так не думаю. Армия проводит здесь довольно профессиональную операцию, настолько компетентную, какую вы, вероятно, найдете в Соединенных Штатах. И если Министерство обороны не является экспертом в области безопасности, то кто же тогда?"

Я кивнул. "Что заставляет тебя думать, что я буду иметь какое-то значение для него? Я никогда его не встречал ".

"Я знаю это, но он очень высокого мнения о тебе. Он прочитал вашу монографию об испанских маньеристах в новом издании Арнольди, и он рассказывал мне о весьма лестной рецензии на вашу новую книгу в "Боллеттино д'Арте". Он впечатлен твоей ученостью - сказал мне об этом очень откровенно. И, конечно, я согласился с ним - очень откровенно ".

Два комплимента от Питера ван Кортландта за один день. Несомненно, это рекорд.

"Но давайте не будем сейчас беспокоиться о синьоре Бользано". Он улыбнулся мне несколько озорно, что было для него нехарактерно. "Скажи мне, что ты сказал, когда Тони рассказал тебе о, э-э, подделке, которую я, кажется, раскрыл посреди Разграбленного прошлого?"

"Этот...?" Я не мог удержаться от смеха. Старый добрый Тони. Что это он сказал? Обычные маленькие проблемы? "Должно быть, это тоже вылетело у него из головы. Ты знаешь Тони; он старается не слишком вдаваться в детали ".

Через мгновение Питер тоже рассмеялся. "Да, я знаю Тони". Он посмотрел на свои часы. "Что ж, это тоже может подождать. Крис, я должен успеть на самолет через пару часов. Что ты скажешь на обед? Тебе нравится Кранцлер?"

Я оставила свои сумки на стойке регистрации, и двадцать минут спустя мы вышли из такси в центре Берлина перед кафе "Кранцлер". Я не был внутри этого четыре года, с тех пор, как в последний раз приезжал в Берлин. Именно за столиком на балконе я безуспешно пытался уговорить Вильденберга снизить цену на резной триптих Рименшнайдера пятнадцатого века. Я не жалел, что не смог достать его для музея, и на самом деле я не старался так сильно, как мог бы. Рименшнайдер был одним из тех великих художников (одним из тех многих великих художников), которых я трезво оценивал, но чьи работы мне просто не нравились. Боюсь, это было правдой для мрачной, гротескной немецкой готики в целом. Дело не в том, что я не узнаю великое искусство, когда вижу его, вы понимаете; просто я знаю, что мне нравится.

Адское отношение к искусству для куратора.

Кранцлер совсем не изменился, ни капельки. Безвкусное в стиле старой девы, немного чересчур застенчивое, величественное и степенное, это было заведение, единственное из великолепных старых кафе на Курфюрстендамм, пережившее войну, и войти в него означало попасть в Берлин двадцатых годов.

Зал был довольно переполнен, в основном пожилыми женщинами в зеленых шляпах, которые командовали своими столиками с отчетливым видом собственницы де-юре. Один из них, державший в руках бокал кофе и "Дойче Цайтунг", которые предлагало кафе, царственно кивнул, когда мы проходили мимо. Я с уважением ответил на жест. Наверное, вспомнил меня, подумал я. Без сомнения, она сидела за тем же столом четыре года назад, в 1982 году. Учитывая разумные шансы, я бы поспорил, что она была там в 1922 году.

"Наверху?" Предположил Питер.

"Прекрасно".

Мы поднялись по винтовой мраморной лестнице, вьющейся мимо центральной колонны из белой и золотой мозаики, и нашли столик у окна. Я сидел, глядя на восток вдоль Курфюрстендамм, в сторону захватывающего берлинского мемориала разрушениям войны: черный, выпотрошенный обрубок мемориальной церкви кайзера Вильгельма, так неуместно съежившийся среди угловатых современных зданий из стекла, словно сбитый с толку динозавр, который забрел в двадцатый век и не знал, как выбраться. При ближайшем рассмотрении Кудамм оказался застроен шикарными магазинами и броскими театрами с четырех- и пятиэтажными шатрами. (INDIANA JONES UND DER TEMPEL DES TODES! провозглашали двадцатифутовые зеленые буквы высотой прямо через улицу.)

"Питер, - сказал я, - эта подделка, о которой ты упоминал..."

"Да?" Он посмотрел на свои часы. "Давайте сначала сделаем заказ, хорошо? Мой рейс вылетает из Тегеля в два пятнадцать."

Среди многих впечатляющих качеств Питера была его способность привлечь внимание официанта или официантки, когда он этого хотел. Это было достаточно сложно в Соединенных Штатах; в Европе, где "не вмешиваться" было сводящей с ума частью искусства официанта, это было почти изумительно. Не отводя своего спокойного взгляда от моего лица, он небрежно, элегантно поднял руку.

Рукав его темно-серого пиджака соскользнул с запястья, обнажив безупречную французскую манжету из светлейшей слоновой кости. У Питера ван Кортландта были самые чистые манжеты рубашки из всех, кого я знал. Было время, когда я подозревал, что в уединении своего кабинета он надел поверх них пару бухгалтерских целлулоидных манжет, но ответ оказался гораздо более характерным для привередливого Питера: он менял рубашку каждый день перед обедом, а затем еще раз, когда уходил из музея в четыре.

"Bitte?" Официантки были одеты в черные платья с маленькими розовыми передничками с оборками и розовыми бантиками в волосах, так что они выглядели как французские горничные в пьесе. Однако они не выглядели глупо; для Кранцлера это было в самый раз.

Я заказал венский шницель, картофель фри, салат и большую кружку пива.

"Голоден?" Спросил Питер.

Я виновато пожал плечами. "Завтрака не будет".

На его вежливом лице этого, конечно, не отразилось бы, но я знала, что он не одобряет мои предпочтения в еде. Питер никогда не ел жареную пищу, и однажды он сказал мне без всякой попытки пошутить (Питер редко шутил), что никогда не пробовал гамбургер из McDonald's, никогда не пробовал "Твинки от Хостесс", никогда не пил пиво из банки. Он думал, что когда-то пробовал тако, и это было не так уж плохо, но это было давно, и он не был по-настоящему уверен.

Не потрудившись заглянуть в меню, он заказал лосося по-рейнски со спаржей и полбутылки рислинга. "Теперь, - сказал он, - пока я буду во Франкфурте, вы можете ознакомиться с файлами. Нашим офисом является комната 2100 в Коламбия-Хаус, и капрал Джессик - он наш клерк - будет знать, кто вы такой."

"Хорошо. Кстати, что привело тебя во Франкфурт?"

"О, есть небольшая проблема с картиной Греко, которую нам предоставил Франкфуртский художественный музей".

"Художественный музей? Я думал, что все в разграбленном прошлом было из коллекции Больцано ".

"Так и есть, но эта картина была предоставлена в аренду Художественному музею на последние четыре года. Так что, по сути, мы заимствуем это у них, и это все усложняет. Шоу открылось и закрылось в Неаполе без этого, и теперь мы открываемся в Берлине всего через несколько недель ".

"Но в чем проблема?"

Губы Питера слегка сжались. "Страховка. Я встречаюсь с ними в десять утра, и у меня есть все надежды привезти картину обратно, когда я вернусь ".

"Завтра в десять? Но почему бы не вылететь утром? До Франкфурта не может быть больше двух часов ".

Питер улыбнулся. "Боюсь, я не очень хороший челночный дипломат. Нет, я предпочитаю приехать накануне вечером, хорошо поужинать, отдохнуть в приличном отеле - и быть свежим и отдохнувшим, когда дело дойдет до бизнеса на следующий день. В этом есть смысл ".

Так он говорил мне раньше. Так Тони напоминал мне всякий раз, когда я не хотел тратить слишком много музейных денег во время путешествий. Я, должно быть, единственный человек в мире, которого регулярно отчитывают за то, что его счет расходов недостаточно экстравагантен.

"В любом случае", - сказал Питер, потягивая вино, которое только что поставили перед ним, и коротко кивая в знак согласия, "я хотел бы остаться во Франкфурте до пятницы и немного походить по музеям. Можете ли вы поверить, что я здесь уже пять месяцев, а мне еще предстоит посетить Штадель? Ты сможешь обойтись без меня до субботы?"

"Конечно". Я сделал большой глоток своего "Шультхайса", с удовольствием заново открывая для себя, насколько ценится большое пиво в Германии. "Теперь, как насчет того, чтобы рассказать мне об этой подделке ..."

На этот раз вмешалась официантка, которая расставляла наши ланчи.

"А, - сказал Питер, - может, нам заправиться? Я сам голоден".

Я был счастлив. Телятина была сочной и нежной, какой в Штатах не сыщешь, разве что в ресторанах, которые я не могу себе позволить. Картофель был хрустящим, салат "гемиштер" - агрессивно-тевтонским - не приготовленным как попало, по-французски, а с маринованными овощами, разложенными аккуратными рядами, каждый на своем месте. Какое-то время мы довольствовались тем, что занимались едой, непринужденно болтая, пока Питер посвящал меня в некоторые рутинные аспекты Разграбленного прошлого.

"Что ж", - сказал он, широко откинувшись на спинку кресла через несколько минут после того, как нам подали кофе, "это было великолепно, и я не могу выразить тебе, как я рад, что ты здесь, со мной. Это было чудесно...".

"Теперь придержи это, Питер. Тебе еще не нужно уходить в течение получаса. Ты уклоняешься."

Он посмотрел на меня доброжелательно. "Я, уклончивый? Что за слова. Что бы вы хотели знать?"

"Ты сказал мне - я думаю, ты сказал мне - что в шоу есть подделка". Он продолжал спокойно смотреть на меня. "Ну, - сказал я, - это просто невозможно".

"Разве это не так?" Случайные и нехарактерные для Питера вылазки в лукавство не входили в число его самых милых привычек. "Тогда, я полагаю, я, должно быть, совершил ошибку".

"В этом я сомневаюсь".

"Но ты только что сказал..."

"Неважно, что я только что сказал. О каком из них идет речь?"

Он отодвинул чашку с кофе в сторону тыльной стороной ладони и наклонился ближе через стол, внезапно взволнованный, его глаза загорелись. "Я могу ошибаться, ты понимаешь. Я не уверен на сто процентов. На самом деле, я хотел бы узнать ваше мнение, прежде чем мы пойдем дальше. Это прямо по твоей части, Крис ".

"Мой переулок? Питер, я не эксперт по подделкам. Ты это знаешь."

Он предпочел оставаться раздражающе молчаливым, просто загадочно улыбаясь. Все это было очень на него не похоже. Я открыл каталог выставки, который Тони дал мне изучить в самолете, и начал листать его, читая вслух.

Халс, Портрет роты ополчения Святого Георгия, 1633; Рейнольдс, леди Рейберн и ее сын, 1777; Коро, набережная в Онфлере, 1830… В этом нет никакого смысла. У всего здесь есть происхождение длиной в страницу ".

"Неужели? Тогда, похоже, я ошибаюсь ".

"Брось, Питер", - сказал я в редкой вспышке раздражения на него, "как ты можешь… Подождите минутку! Это должно быть из нового кэша, не так ли? Они были вне поля зрения сорок лет - Рубенс, Тициан, Вермеер..."

Но он только еще немного улыбнулся и покачал головой, забавляясь. "Как не похоже на тебя делать поспешные выводы, Крис".

Я нахмурился. "Но остальные - нет ни одного из них, который не был бы аутентифицирован дюжину раз".

"Конечно, мне нет необходимости указывать вам, что подлинность и удостоверение подлинности не всегда соотносятся там, где речь идет об искусстве. Но это к делу не относится ".

Он вылил остатки кофе из своего канчена и, наконец, стал серьезным. "Прошу прощения; я развлекался за ваш счет, не так ли? Но то, что я обнаружил на прошлой неделе, настолько замечательно, что

... такая фантастическая... такая..." Впервые на моей памяти обходительный и красноречивый Питер был слишком взволнован, чтобы закончить начатую фразу. И если он действительно наткнулся на подделку среди ранее неоспоримых шедевров коллекции Больцано, я вряд ли мог его винить.

"Значит, ты серьезно?" Я сказал.

"О, конечно! И, честно говоря, я не пытался дразнить тебя. - Он взял себя в руки, отхлебнул кофе и улыбнулся. "Ну, может быть, совсем чуть-чуть. В любом случае, вот чего я бы хотел: вам понадобятся следующие два дня, чтобы сориентироваться, так что просто идите вперед и делайте это. Затем, после того, как я вернусь, мы с вами пройдемся по коллекции, и я бы хотел, чтобы вы просто просмотрели ее и посмотрели, не поразит ли вас что-нибудь действительно очень, очень необычное. На самом деле, я бы рассказал вам больше, но мне нужно ваше непредвзятое мнение, прежде чем мы продолжим. Ты сделаешь это?"

"Конечно, если это то, чего ты хочешь. Скажи мне все же одну вещь. Вы предполагаете, что сам Клаудио Бользано осознает это? Что он..."

"Совершаешь обман?" Питер выглядел шокированным. "Определенно нет. Я должен сказать, что из всех людей в мире он, скорее всего, последний, кто узнает об этом. И его сын в равной степени вне подозрений - ученый Лоренцо, которого, я полагаю, вы знаете ".

"Я не уверен, что понимаю", - сказал я, сильно преуменьшая. "Если вы думаете, что у Бользано есть подделка в его коллекции, и он не знает об этом, разве вы не обязаны сказать ему об этом?"

"Конечно, но это не так просто, как кажется. Он не очень здоров, ты знаешь. Он прекрасно справлялся с камнями в желчном пузыре, наконец-то избавился от них, и выздоровление шло не очень гладко. Я не хочу возбуждать его, пока не буду абсолютно уверен в своих фактах. С вашей помощью это должно продлиться всего несколько дней ".

Он задумчиво допил свой кофе. "Знаешь, я просто мог бы позвонить ему из Франкфурта и задать пару уместных вопросов - ненавязчиво, конечно". Он кивнул самому себе. "Это могло бы быть хорошей идеей". Он промокнул губы салфеткой и бросил ее на стол таким образом, что это означало, что обед окончен.

Я был далек от удовлетворения. "Я не понимаю, почему Тони не рассказал мне об этом".

"Возможно, это казалось неважным".

"Неважно?"

"Но, видите ли, ему нечего было сказать. Я сказал ему не больше, чем сказал вам - на самом деле, совсем немного меньше, и только мимоходом. На самом деле, никто понятия не имеет, что я нашел… что, я думаю, я нашел ". В его глазах на мгновение вспыхнуло тайное возбуждение. "Увидимся, когда я вернусь, и мы подробно обсудим это".

Нравится это или нет, мне пришлось смириться с этим. Питер уехал в аэропорт Тегель, а я взял такси обратно в Темпельхоф, проезжая мили серых многоквартирных домов с пустыми фасадами.

Глава 3

К тому времени, как мы добрались до площади Люфтбрюке, начался пронизывающий дождь с мокрым снегом. Я дал водителю банкноту в десять марок и бросился под элегантный синий навес, который тянулся от тротуара до здания. Columbia House, открытая столовая ВВС США, говорилось на английском, Центральный аэропорт Темпельхоф.

Я пробралась между расположенными в шахматном порядке рядами бархатцев-кашпо-и-заграждений для автомобильных бомб- высотой по пояс и во второй раз за день приблизилась к пуленепробиваемым раздвижным стеклянным дверям. К счастью, тот же охранник все еще был на дежурстве, и он не только впустил меня, он отдал честь. Пьянящая чушь для кроткого тридцатичетырехлетнего музейного куратора, которого армия отвергла во время Вьетнама (шумы в сердце) и который с тех пор не имел дел с военными.

Мне, конечно, не терпелось посмотреть шоу, и я отправился прямо в Clipper Room, большую комнату на первом этаже, где оно должно было проходить, но там не было картин, только пара плотников, прибивающих перегородки. Один из них сказал мне, что картины все еще находятся в хранилище, и, насколько ему известно, они еще не были расклассифицированы, или, с другой стороны, возможно, они уже были. Я мог бы найти складское помещение, спустившись на лифте в подвал и повернув направо.

Подвал Columbia House представлял собой длинный, унылый, изгибающийся коридор со стенами из бетонных блоков. В конце ее была потрепанная, но надежная стальная дверь, когда-то бежевая, но теперь такая поцарапанная, что оранжевый подшерсток ржаво проступал сквозь краску в тысяче мест. Перед ним охранник небрежно прислонился к стене. Когда он увидел меня, он выпрямился, перекинул короткую черную винтовку, перекинутую стволом вниз через плечо, - автоматическую М-16, как я позже узнал, - и полузакрытыми глазами наблюдал, как я подхожу.

Я уверенно улыбнулся. "Я доктор Кристофер Норгрен, заместитель директора выставки "Разграбленное прошлое". Я бы хотел заглянуть внутрь, пожалуйста ".

Эта попытка моего собственного командного присутствия не была полностью успешной.

"Удостоверение личности", - сказал он деревянным голосом.

Я вздохнул, изо всех сил стараясь казаться скучным из-за этой рутинной мелочи, и, затаив дыхание, протянул ему свою жалкую желтую карточку.

Он пристально вгляделся в него, перевернул, чтобы увидеть обратную сторону, а затем снова осмотрел переднюю, как будто это был совершенно незнакомый ему предмет, непохожий ни на что, что он когда-либо видел раньше.

"Выпущено вчера в Рейн-Майне", - сказал я. "Прерогатива Министерства обороны".

Это, что бы это ни значило, возымело свое действие.

"О'кей-доке", - сказал он. Он перекинул винтовку чуть дальше за плечо и повернулся, чтобы открыть кодовый замок. Когда она открылась с резким щелчком, он нажал на ручку своей неуклюжей рукой деревенского мальчишки, прислонился плечом к металлической двери и толкнул.

Тяжелая дверь застонала по бетонному полу, и слабый луч. свет из коридора падал по диагонали в темную комнату. Я мог видеть несколько больших ящиков с картинками, стоящих дыбом, и я наклонился в сторону через его плечо, чтобы получше рассмотреть их, когда он полностью открыл дверь во внутренней стене. В конце концов, это был мой первый взгляд на коллекцию шедевров, за которые я собирался нести ответственность.

Это было хорошо, что я сделал, потому что это спасло мне жизнь.

Раздалось хриплое, кабанье рычание, затем скребущий звук, и из темноты вылетело что-то, что я в мгновенном замешательстве принял за какой-то автомобиль, мчащийся на нас. Это был один из ящиков, брошенный из конца в конец через дверной проем с такой силой, что он с мучительным стоном раскололся о бетонную стену коридора. Если бы я не двигался в сторону, это ударило бы меня прямо в лицо; а так, это задело мое правое плечо с достаточной силой, чтобы развернуть меня и впечатать лицом в бетон.

В последний раз, когда я видел звезды, мне было четырнадцать лет, когда я пробовал прыгать на батуте в средней школе. Первый отскок прошел прекрасно, но на втором я приземлился на металлический бортик, ударившись носом. Это сломалось тогда, и это сломалось сейчас. (Слышен хруст.) В первый раз, когда это случилось, я потерял сознание, и на этот раз я был близок к этому. На границах моего зрения была болезненная, растущая тусклость, похожая на розовые чернила, растекающиеся по промокашке. Я почувствовал, как у меня отвисла челюсть, глаза начали закатываться, щека начала скрести по грубой, холодной стене. Но на этот раз мне удалось отогнать тьму. Боль помогла - для относительно незначительного органа нос ужасно хорошо снабжен нервными окончаниями.

Из моих глаз текли слезы, из носа текла кровь, я оттолкнулся от стены и повернулся, моргая и испытывая тошноту, чтобы увидеть охранника прямо внутри склада, прислонившегося спиной к двери и борющегося с человеком в синей рабочей одежде. Мужчина был невысоким, но пугающе массивным, телосложением больше похожим на гориллу, чем на человека; практически без шеи, с огромной грудью и длинными руками толщиной с бедра. Одна рука с толстым запястьем была на стволе М-16, другая - на прикладе, и он сильно наклонился, прижимая винтовку к горлу охранника. Охранник, каким бы крепким он ни был, был беспомощен. С пунцовым лицом и рвотными позывами, он барахтался, как Тряпичная кукла Энн, бессильно ударяясь локтями о дверь.

Там был и второй мужчина, не менее зловещего вида, с лицом, похожим на череп: тугая блестящая кожа; длинный, лишенный плоти рот; жесткие, злобные глаза навыкате. Он парил в стороне, как смертоносный комар, ищущий подходящее место, чтобы укусить. В его руке было что-то гибкое и металлическое; это выглядело как верхние десять или двенадцать дюймов автомобильной радиоантенны.

Я, вероятно, окаменел бы, если бы не был слишком ошеломлен, чтобы ясно мыслить. Вместо этого я направился к ним, не слишком твердо держась на ногах. Каким-то образом мне удалось положить одну руку на ствол винтовки, другую на подбородок человека-гориллы и дернуть изо всех сил, впиваясь пальцами в мягкую плоть его рта. На мгновение мы трое напряглись беззвучно и почти неподвижно, как будто сцепились в многоборье. Единственным движением было жалкое прищуривание глаз охранника в мою сторону на багровеющем и в остальном застывшем лице. Затем, когда я подобрал под себя ноги и наклонился вперед, я почувствовал, как шершавая челюсть отворачивается под моей рукой, почувствовал, как ствол винтовки немного поддался, так что охранник смог повернуть голову в сторону и сделать сдавленный вдох.

Это был кульминационный момент. С этого момента все быстро покатилось под откос. Лицо-Череп переключил свое внимание с охранника на меня, точным небольшим движением взмахнув антенной, щелкнув ею, как крошечным кнутом. Он зацепил меня за наружную кость правого запястья. Боль была настолько ошеломляющей, что я вскрикнула и отпустила лицо Без шеи. Еще одно короткое движение, и антенна щелкнула по моему левому запястью, в том же месте. Я ахнул и выпустил винтовку. Антенна снова поднялась и задрожала, как ужасная стрекоза. Я быстро нырнула вбок, чтобы избежать этого, чтобы поднырнуть под его руку и ударить его плечом в грудь.

Таков был план. Как это и случилось, вмешался Без шеи. Это было похоже на нападение носорога. Он прижал меня к дверному косяку, одной рукой, похожей на дубинку, ухватился за ворот моей рубашки, другой обхватил мой ремень и фактически поднял меня с пола, пока я цеплялась за него онемевшими руками.

В этот момент моя память теряет свою обычную остроту, но я думаю, что он просто вышвырнул меня через дверной проем и через коридор шириной в шесть футов. Я знаю, что во второй раз врезался в бетонную стену, примерно там, где ударился раньше, но на этот раз задом наперед.

Из двух ударов я бы сказал, что удар в затылок был менее болезненным, но лишь незначительно.

Снова тускнеющее зрение, снова тошнотворные точки света, и снова я упорно трудился, чтобы не провалиться под воду. Пол под моими ногами ходил ходуном, и все, что я мог сделать, это удержаться на ногах с помощью стены. Я заставил свои глаза сфокусироваться и увидел повторение того, что видел раньше: охранник был прислонен к двери, М-16 была жестоко прижата к его горлу, его пальцы слабо теребили ствол, но не могли сравниться с мощными руками Без шеи.

Другой снова свесился в сторону, поднимая штуковину с антенной, держа ее в равновесии и вибрируя над головой охранника. Я пытался и закричать, и пошевелиться, но ничего не произошло. Металл треснул о висок охранника, и все его тело дернулось. Я услышала, как его каблуки застучали по полу. Без-шеи с грохотом отшвырнул винтовку в коридор, схватил мальчика за плечи и бесстрастно стукнул его головой о стальную дверь. Мгновенно тело в форме обмякло и бессильно рухнуло в коридор.

Лицо-Череп стоял в луче света, казалось, изучая меня, решая, заслуживаю ли я другого применения антенны, или, возможно, чего похуже. Я был слишком одурманен, чтобы что-то делать. Что я помню, как я ошеломленно подумал, на самом деле, было то, насколько сильно его грубый, открытый рот и пустые, злобные глаза делали его похожим на визжащего человека с выпученными глазами на мосту в "Крике", этом кошмаре на холсте Эдварда Мунка.

Думаю, я не представлял никакой непосредственной угрозы, потому что он решил оставить меня в покое. Он бесшумно скользнул обратно в темноту кладовки и позволил своему другу-силачу захлопнуть толстую дверь дома. Я все еще не мог пошевелиться, и, продолжая жалко прислоняться к стене, я услышал, как с другой стороны двери задвигается засов. Затем грохот - опрокидываемый ящик?-и ноги, скребущие по сырому бетону, взбегают по ступенькам. Очевидно, из хранилища был запасной выход, возможно, на улицу… Определенно на улицу; заработал двигатель, за которым последовал резкий визг, когда машина - вероятно, грузовик - дернулась вперед, прежде чем был отпущен стояночный тормоз. Еще один рев двигателя, и они уехали.

Казалось, у меня не было никаких неотложных причин оставаться на ногах, поэтому я медленно опустился на колени и опустил голову, осторожно засовывая в ноздри немного скомканной ткани, чтобы остановить кровотечение. Когда я почувствовал, что могу осмелиться отойти от опоры стены, я подполз на четвереньках к охраннику и коснулся его плеча. К моему облегчению, он пошевелился и застонал.

"Ху", - сказал он. "Ого, мальчик". Он подтянул себя в сидячее положение, прислонившись к стене, и помассировал затылок, закрыв глаза. "Боже".

Я уставилась в его лицо. "С тобой все в порядке?" У меня сложилось впечатление, что он был в лучшей форме, чем я.

Мой голос напугал его. Его глаза распахнулись, чтобы увидеть мое измазанное кровью лицо в нескольких дюймах от его собственного.

"Ок!" - сказал он. "Боже!"

"Все не так плохо, как кажется. Я думаю, просто сломанный нос ". Просто, действительно.

"Прислонись головой к стене, чувак. Ты истечешь кровью до смерти". Нахмурившись, он заботливо положил руку мне на лоб и мягко откинул меня назад, начиная брать на себя ответственность, что меня вполне устраивало. Я начал дрожать, что показалось мне очень разумной реакцией, учитывая.

"Я лучше займусь кирпичом", - сказал он.

Из кобуры на поясе он достал черный радиоприемник игрушечного размера с маленькой короткой антенной. "Бинго пять", - сказал он в микрофон, - это Falcon шесть ..."

Я слабо улыбнулся - они действительно так говорили?-а потом я, должно быть, отключилась, потому что следующее, что я помнила, это то, что мои глаза были закрыты, а он стоял, склонившись надо мной. "Они будут через минуту. Не волнуйся, приятель, с тобой все будет в порядке ".

"Конечно. Не беспокойся обо мне, со мной все будет в порядке ". На самом деле я чувствовал себя немного лучше. Кровотечение прекратилось, и хотя моя голова болела в дюжине мест, боль была тупой и отдаленной, как будто она была в чьей-то другой голове. Я не мог дышать через нос, но в данных обстоятельствах это было неудивительно. Мои запястья, которые так ужасно болели от тех двух четких ударов, к моему удивлению, оказались в порядке; я думал, что они сломаны. На самом деле я чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы попытаться снова открыть глаза.

Я смотрел прямо на разбитый ящик, который лежал у основания стены напротив меня. Я заставил свои глаза открыться шире.

"Господи", - тихо сказал я.

"Да", - сказал охранник, проследив за моим взглядом. "Тебе чертовски повезло".

Но я не думал о том, что было бы, если бы тяжелый деревянный контейнер зацепил меня более непосредственно. Я смотрел на то, что было внутри.

Сам ящик, размером примерно четыре фута на три и шириной семь или восемь дюймов, был нелепо прислонен к стене, такой разорванный и перекрученный, как будто его склеили из палочек от эскимо. Наполовину в ней, наполовину из нее была богато украшенная позолоченная рамка для картины итальянского Ренессанса, сломанная и пружинистая; а внутри нее находился застывший от времени пожелтевший рисунок, который прогнулся и треснул на несколько частей. Даже перевернутый и искореженный, каким он был, стиль его автора был мгновенно узнаваем.

Микеланджело, Боже, помоги нам. Michelangelo.

Такова суровая душа арт-куратора, что этот скомканный, сломанный рисунок вызвал у меня в груди более ледяную хватку, чем все, что было раньше.

Я двинулся к нему, снова на четвереньках. Микеланджело, все в порядке; прекрасный, тщательный этюд для "Битвы при Кашине", великой фрески, разработанной для флорентийского палаццо Веккьо, но так и не выполненной. Все, что осталось, - это несколько из этих по праву прославленных исследований. Это был карандашный рисунок, выделенный белым тут и там, изображающий обнаженного мужчину, застигнутого во время купания, извивающегося от удивления, каждый видимый мускул напряжен и атласен, как резной полированный мрамор. Это был Микеланджело в своем самом мощном творчестве, ваяющий карандашом.

И все же, каким-то образом… Я нахмурилась, пытаясь лучше сфокусировать взгляд. Что это было...?

С шумом, похожим на вооруженное вторжение, по длинному коридору, возбужденно топая, прошли двое летчиков, а затем третий. Позади них бежал худощавый мужчина с песочного цвета волосами в твидовом костюме, с трудом поспевая за ними.

"О боже", - сказал он, затаив дыхание. "Что случилось? О, дорогой Господь."

Охранник объяснил, быстро и эффективно, назвав его "сэр".

"И кто это… человек?" - спросил мужчина с песочного цвета волосами, глядя на меня сверху вниз и с отвращением сморщив нос.

Я говорил, сидя у его ног. "Крис Норгрен. I'm-"

"Кристофер Норгрен? Вы доктор Норгрен? Святые небеса. О, действительно." Он сказал это так, как мог бы, если бы я смутила нас обоих, появившись на коктейльной вечеринке не тем вечером.

Тем временем я снова смотрел на рисунок, ошеломленно пытаясь понять, что именно в нем меня беспокоило. Я повернул голову почти вверх ногами, чтобы видеть ее правой стороной вверх. Это была ошибка. Кровь болезненно ударила в заднюю часть моего носа, и я быстро выпрямился. Это тоже было не слишком приятно. Картинка расплылась. Я прислонился спиной к стене и снова закрыл глаза. На моих губах была корка, а рубашка спереди промокла; кровь, без сомнения, но у меня не было желания видеть. Моя голова чувствовала себя так, словно ее накачали до отказа желе. Я подумывал о том, чтобы снова потерять сознание , и, кажется, так и сделал.

Голоса вокруг меня, словно исходящие из движущейся эхо-камеры, глухо поплыли обратно в зону действия.

"Да, сэр, я только что взглянул". Это был один из летчиков. "Я не могу сказать, сошло ли им что-нибудь с рук. Охранник сзади без сознания. Я вызвал медика. Этому бедняге она тоже не помешала бы ".

Это я, подумал я с отстраненным интересом. Этот бедняга.

"Да, конечно. Конечно." Мягкий голос маленького человека. "Я полагаю, он без сознания".

"Не без сознания", - пробормотала я, внезапно сообразив, что это было за рисунок. Я неопределенно махнул рукой в сторону разбитого ящика. "Картина… с этим что-то не так ".

Последовавшая тишина была такой долгой, что я снова попыталась открыть глаза. Все было шатко, но не так уж плохо. Мужчина с песочного цвета волосами, который внимательно изучал рисунок, обратил свое внимание на меня, затем снова на испорченный рисунок, а затем снова на меня. Он поджал губы.

"Так могло бы показаться".

"Нет, я имею в виду сам рисунок. Посмотрите на карандашные линии. Видишь, как они блестят?" "Блестят?" он сказал.

"Да, блестят". Я потерла затылок, раздраженная тем, что приходится смотреть на него с пола, но не собираясь пытаться встать. "Это означает, что в карандаше был графит".

"Графит".

"Да, черт возьми, графит".

"Ах, графит, да".

"Смотри… в Европе графит начали использовать только в конце шестнадцатого века. До этого карандаши изготавливались из свинца, сплавленного с оловом."

"Жесть", - сказал он. "Конечно. Я понимаю, да. Жесть."

"Послушай..." Мой голос начал немного повышаться. Я не испытывал радости от того, что этот раздражающе мягкий маленький человек потакает мне: "Разве ты не видишь? Микеланджело работал над этюдами Кашины около 1500 года. Он умер в 1564 году - что означает, что он должен был нарисовать это посмертно ".

Я подумал, что это довольно неплохо для человека в моем положении, но он только сказал сухо, терпеливо, сводящим с ума тоном: "Посмертно".

"Черт возьми", - рявкнул я с таким акцентом, какой, как я думал, могли выдержать мои носовые проходы, - "это подделка - факел".

Если он скажет "Подделка", - подумала я, - я собираюсь укусить его за колено.

Однако его спасло появление двух бригад медиков, спешащих по коридору со сложенными носилками на колесиках. "Сюда, пожалуйста, мужчины", - позвал он, погрозив им пальцем. Затем он снова посмотрел на меня сверху вниз.

"Ну, конечно, это подделка", - спокойно сказал он. "Что еще это могло быть?"

Глава 4

Я думаю, что должен сказать в этот момент, что такого рода вещи обычно со мной не случаются. Как вы поняли, я историк искусства, куратор живописи эпохи Возрождения и барокко в крупном музее Сан-Франциско. И, несмотря на то, что вы, возможно, читали о кураторах произведений искусства, я не считаю себя обычно замешанным в международном воровстве или крупномасштабном обмане, и уж точно не в убийстве. Дело не в том, что я особенно не склонен к приключениям или малодушен, вы понимаете, но захватывающие погони по европейским столицам - это то, о чем я читаю во время длительных перелетов, а не то, что я делаю.

Не до недавнего времени.

"Ну, конечно, это подделка. Что еще это могло быть?"

Как бы мне ни хотелось продолжить этот лаконичный ответ, я должен был пропустить его мимо ушей. Медики со спокойной скоростью сделали несколько операций с моим лицом - что-то горячее, что-то холодное - воткнули иглу в мою руку и уложили меня, не сопротивляющегося, на каталку. Меня тащили по длинному коридору, пытаясь сосредоточиться на вопросах, которые уже начали улетать за пределы досягаемости. Мог ли я действительно наткнуться на подделку Питера, если она была буквально брошена мне в лицо? Это казалось маловероятным. И как этот маленький человечек в твиде узнал, что это подделка? Питер сказал, что никто не знал. Была ли вторая подделка? Если так, то почему Питер не упомянул об этом? И... и…

Об этом было слишком много думать. Вместо этого я обнаружил, что сонно и удовлетворенно поглощен неоновыми лампами на потолке, проносящимися мимо, как огни местных железнодорожных станций, видимые из ночного экспресса, и в теплом, прекрасном ощущении полной отдачи себя в компетентные, ответственные руки других.

Я пробыл в госпитале ВВС два дня, большая их часть прошла в дурманящем тумане, который я едва помню, в то время как люди в белых халатах делали рентгеновские снимки, втыкали в меня новые иглы и подталкивали меня с веселой настойчивостью. "Это больно? Нет?… Больно ли сейчас?… Сейчас?" Рано или поздно они добивались своего, а затем оставляли меня дремать, пока не появится следующий.

В какой-то момент - кажется, где-то в первый день после полудня - я вынырнул из мягкого наркотического тумана и услышал, как кто-то приветствует меня на языке, похожем на японский.

"Доктор Норгрен? Харигучи."

"Харигучи", - сонно ответил я и поднял свинцовые веки. Худой, бородатый, несколько потрепанный и в целом западный мужчина сидел на стуле у моей кровати. Он вопросительно посмотрел на меня на мгновение, а затем заговорил снова.

"Гарри", - сказал он. "Гуччи. Мое имя. Как туфли".

"О, Привет".

"Привет. Как у тебя дела?"

"Неплохо. Кто ты?"

"Гарри", - начал он снова. "Гуччи. Как будто..."

"Нет, я имею в виду… Я имею в виду..." Я забыл, что я имел в виду.

"Я из OSI - Управления специальных расследований". Он положил карточку перед моими глазами и терпеливо держал ее так, чтобы я могла прочитать, что я смутно притворилась, хотя, насколько я знала, это могла быть его карточка Safeway. Или заботился.

"Они сказали, что вы сможете ответить на некоторые вопросы. Хорошо?"

"Конечно, если они так сказали". Что касается меня, то я сомневался в этом. Мне казалось, что я парю в десяти футах над землей, лениво ударяясь о потолок, как наполненный гелием воздушный шар.

"Великолепно". Из кармана своего бесформенного кардигана с воротником-шалью он достал маленькую записную книжку с загнутыми уголками, набитую торчащими листками бумаги и скрепленную толстой резиновой лентой. Он прикоснулся кончиком механического карандаша к своему языку. "Хорошо. Для начала, не могли бы вы рассказать мне что-нибудь о тех двух придурках в кладовке? Охранник так и не смог их хорошенько рассмотреть."

"Двое..."

"Как они выглядели?"

"Ох. Довольно уродливая."

Я думаю, он подавил вздох. Все оказалось сложнее, чем он ожидал. "Что-нибудь еще? Были ли они высокими? Короткая? Белый? Черный? Они что-нибудь сказали? Называть друг друга по имени? Были ли они худыми? Толстый? Американец? Немецкий?"

Это потребовало концентрации, и прошло некоторое время, прежде чем я ответил. "Э-э, белый. Определенно белый. И они ничего не сказали. И... э… что было дальше?"

"Высокий? Короткая?" Он был очень добродушным, очень приятным, совсем не нетерпеливым.

"Одно из них было коротким. Но хрипловатый. Сильный, как горилла. Построен как, как..." Я снова начал засыпать. Простыни были восхитительными: прохладными, чистыми и гладкими.

"Насколько короткая? Пять футов? Пять два?"

"Мм... Может быть, пять семь, пять восемь. Маленький парень. Но сильная. Имею в виду. Опасная." Я едва понимал, что говорю.

"Среднего роста", - сухо сказал Гуччи, записывая в блокнот и переставляя свои пять футов шесть дюймов или около того на металлическом стуле.

"Прости", - сказал я. "Без обид".

Он рассмеялся. "А как насчет другого парня?"

"Я не знаю. Подлое лицо. У него было что-то вроде маленького стального хлыста...

"Я знаю". Он усмехнулся. "Чертовски умно, не так ли?"

"Это точно так. Что это было?"

"Это называется sipo; тонкая, гибкая стальная пружина с утяжеленной ручкой на конце. Ты держишь его раскрытым, но он открывается в мгновение ока. Не наносит большого реального вреда, но если вы знаете, как им пользоваться, это может действительно навредить. Один щелчок может сделать парня беспомощным. Так они мне говорят".

"Вас правильно проинформировали".

"Мы нашли это снаружи, на лестнице. Нет пригодных для использования отпечатков. Сделано здесь, в Германии, но вы можете купить их в Штатах в этих паршивых журналах для военных. Четырнадцать долларов девяносто пять центов."

"Ммм".

"Эй, не засыпай на мне. Вы заметили в них что-нибудь еще? Очки, наручные часы, кольцо? Необычные туфли?"

"Необычно..." В моем одурманенном состоянии это показалось мне забавным, и, боюсь, я хихикнул. "Нет, я не видел никакой необычной обуви". Мой голос, казалось, принадлежал кому-то другому, доносящемуся издалека. Я хихикнула еще немного, мне жаль это говорить, и позволила своим глазам закрыться. Я медленно всплывал в прозрачный, теплый, гостеприимный туман.

"Мистер...?" Сказал я и вздрогнул от звука собственного голоса. "Кажется, я засыпаю".

"Все в порядке, никаких проблем. И пусть это будет Гарри ".

"Хорошо, эм, Гарри… Я хотел тебя кое о чем спросить."

"Конечно, стреляй".

Но я не мог вспомнить. Я без особого энтузиазма пытался выбраться из тумана, но я уплывал прочь, больше не подпрыгивая на потолке, а поднимаясь далеко вверх, за пределы досягаемости. "О ... да - фотографии - они

..." Я дрейфовала и дремала, как мне показалось, долгое время, но когда я снова ненадолго приоткрыла глаза, он все еще был там, терпеливо улыбаясь.

"Им что-нибудь сошло с рук?" Мне удалось спросить.

Что бы он ни ответил, я никогда этого не слышал.

Пару утра спустя было объявлено, что я могу выписаться из больницы. Вердикт, вынесенный похожим на птицу причудливым индийским врачом, заключался в том, что я легко отделался: "незначительное" сотрясение мозга и перелом правой носовой кости - "По-моему, лучше оставить без вправления, если только вам не невыносима мысль о небольшом, мм, а, изломе вашего носа". (Я мог бы это вынести.) Также два ушиба ребер и несколько ссадин, не имеющих большого значения (для доктора Гупты). Благодаря крепкому телосложению и двум таблеткам кодеина каждые четыре часа я чувствовал себя замечательно.

Я тоже выглядел лучше, чем имел право выглядеть. Мое лицо, хотя и одутловатое и забавно раскрашенное вокруг глаз, было на пути к возвращению к своему обычному виду - который, как мне сказали, приятный, но не такой уж необычный.

На самом деле, Бев. На самом деле, сразу после того, как мы впервые занялись любовью. Мы лежали бок о бок, на полу, как это случилось, и она расслабленно изучала мое лицо, проводя пальцем по моим губам, что-то в этомроде.

"Девушки обычно говорят тебе, что ты сексуальный?" - спросила она.

"Много раз каждый день. Это становится довольно скучным ".

"Ну, это не так". Она хихикнула. "Я имею в виду твое лицо. Это, знаете, лицо хорошего парня - открытое, приятное... но не очень примечательное ".

"Слишком добр".

"Нет, я серьезно. Ты похож на парня, с которым девушка чувствует себя в безопасности. Я имею в виду, что ты не излучаешь животную сексуальность, как это делают некоторые парни. Ты ведь не оскорблен, не так ли? Я просто говорю честно, Крис."

Такой она и была. Полагаю, мне следовало знать тогда, что в конце концов ничего не получится.

К 10:00 утра я был в своей комнате в Columbia House. Сообщение для меня, чтобы я позвонил капралу Джессику, армейскому клерку, назначенному на шоу, было оставлено для меня на стойке регистрации, и как только я приготовил себе чашку кофе в электрической кофеварке на полке над раковиной в ванной, я набрал 2100.

"Доктор Норгрен? Эй, я рад, что вы вышли, сэр. Я слышал, что произошло. Это ужасно, Как ты себя чувствуешь?"

"Отлично, спасибо".

"Это замечательно. Послушайте, полковник Роби прилетел из Гейдельберга этим утром. Он пытался дозвониться до тебя в больнице ..."

"Я выписался в девять".

"- но они выписали тебя в девять, так что потом он попытался позвонить тебе в твою комнату здесь, в клубе "О", но тебя там не было".

"Я только что пришел сюда в эту минуту".

"Ты, должно быть, только что добрался туда".

"Сию минуту", - сказал я. "Он оставил сообщение?"

"Он хочет знать, чувствуете ли вы себя в состоянии прийти на собрание руководящего состава в одиннадцать часов".

"Конечно".

"Отлично. Это в комнате 1102, через пару дверей от комнаты для стрижки."

Я приготовил еще одну чашку кофе и беспокойно прошелся по комнате - точнее, по люксу: большая, хорошо обставленная гостиная, зона для письма, спальня, хорошо укомплектованный мини-бар в холодильнике. Все это было достаточно удобно, но я был в замешательстве. Я провел взаперти два дня, и то, что мне было нужно, - это прогулка на холодном воздухе, а не сидячая встреча. Некоторое время я стоял у окна, сердито глядя вниз на голые деревья, серо-зеленую площадь и парящий трехконечный памятник воздушному лифту. Этот памятник - умная, вызывающая воспоминания работа; и это высокая похвала от того, кто принципиально насмехается над абстрактной скульптурой.

До встречи оставалось еще полчаса, и я не понимал, почему я не мог использовать это время для нескольких поворотов вокруг площади. Я допил кофе, принял вторую за день дозу кодеина и спустился вниз.

Десяти минут на холоде хватило, чтобы осознать тот факт, что мне все еще нужно было кое-что починить. За меньшее время я был рад воспользоваться одной из скамеек, сесть и подставить лицо бледному солнечному свету, как выздоравливающий, каким я и был. Дом Колумбии был прямо передо мной, а остальная часть огромного комплекса Темпельхоф отходила от него под углом, казалось, в бесконечность. К этому времени я кое-что узнал о Темпельхофе и знал, что это одно из самых необычных сооружений на земле, весь огромный лабиринт находится под одной крышей и, следовательно, составляет третье по величине здание в мире. (Первое - это Пятиугольник; что такое второе, я не знаю, но если я узнаю, я передам это дальше.)

Он был построен Гитлером в первые, головокружительные дни Тысячелетнего рейха, чтобы с воздуха выглядеть как колоссальный стилизованный немецкий орел: благородная голова, распростертые крылья шириной в полмили, жестокие когти и все такое. Columbia House - все четыре его значительных, изогнутых этажа - составляли правую ногу орла. Вот почему она изогнулась.

Со стороны Роби было хорошей идеей выбрать его в качестве места проведения выставки в Германии. Берлинцы, обычно не сентиментальные люди, никогда не забывали, как самолеты 1948-49 годов выпуска, груженные для них продовольствием и углем, с ревом заходили на посадку на соседней полосе каждые десять минут в течение жестокой зимы, и это место по-прежнему было для них особенным.

К этому моменту кодеин полностью подействовал, так что я смог забыть о боли на несколько минут за раз. Сидя там под слабым, холодным берлинским солнцем, на самом деле, я чувствовал себя лучше, чем за многие месяцы. Бев, Рита Дулинг и мрачный, тихий дом неподалеку от Дивизадеро были далеко, на другой планете, и то, что здесь происходило, было намного более захватывающим, чем перераспределение бюджета и анализ управления по целям. И ценой "небольшого излома" моего носа я приобрел историю, которая помогла бы мне пережить множество предстоящих коктейльных вечеринок.

Этот прилив благополучия продолжался до тех пор, пока я не вошла под голубой навес и не подошла к стеклянным дверям Columbia House. Охранник - новый - сидел за столом у входа, холодно наблюдая за мной.

"Удостоверение личности", - сказал он.

С нарастающим чувством дежавю я достал желтую карточку из бумажника и протянул ее. Он даже не взял это, а только презрительно посмотрел на это и покачал головой.

"Э-э-э. Никакого банана".

"Но я только что вышел отсюда несколько минут назад - прямо мимо тебя. Все, что я сделал, это прогулялся по площади ".

"Послушай, Мак, мне насрать на то, что люди уходят; я смотрю, как они входят. Итак, у тебя есть настоящее удостоверение личности или просто эта дурацкая штука?"

Очевидно, я застал его не в один из его лучших дней. Если уж на то пошло, я и сам не чувствовал себя чересчур вежливым. Этот бизнес с идентификацией был на исходе. Кто был этот неопытный двадцатилетний юнец, чтобы отказывать мне во въезде, когда у меня здесь был законный бизнес? Неужели он только что провел два ужасных дня в больнице? Сломал ли он нос на службе своей стране? Почему я подвергался этим постоянным выражениям недоверия?

"Эта карточка", - сказал я со спокойным, красноречивым достоинством Питера ван Кортландта, "эта чертова карточка приводила меня в это чертово здание три чертовых раза ..."

"Не мной..." Он внезапно выпрямился, глядя поверх моего плеча, и чопорно отдал честь.

"Сэр!"

Двое мужчин с атташе-кейсами в руках подошли к стойке регистрации из вестибюля. Один из них, штатский, показался мне знакомым, но только когда он скривил губы в чопорной, но дружелюбной улыбке, я узнал его: сухонький человечек в твидовом костюме, чье приветствие в коридоре пару дней назад было "Кто это… человек?"

Сегодня он был более дружелюбен. "Доброе утро, доктор Норгрен. Я очень рад видеть тебя на ногах ".

Другой мужчина был в армейской форме с серебряными орлами на плечах; полковник. "Итак, ты Норгрен", - сказал он с медленной улыбкой.

Охранник все еще сдержанно отдавал честь. "Все, что у него есть, это карточка привилегий USAREUR, сэр, и нам сказали ..."

Полковник небрежно отдал честь охраннику в ответ. "О, с ним все в порядке, Ньюсом, в этом ты можешь мне доверять". Он протянул мне руку. "Я Роби. Счастлив познакомиться с вами ".

Полковник Марк Роби, человек, ответственный за разграбленное прошлое, был явным сюрпризом. Поскольку я наделен замечательной способностью мгновенно создавать стереотипы, я вызвал в воображении кого-то худощавого с седыми висками, в котором есть что-то от линкольнского: суровый, молчаливый и облеченный властью - другими словами, среднестатистического армейского полковника, с примесью, может быть, некоторой доли куратора по искусству. Но рука, которая была протянута мне, принадлежала сонному мужчине с мягким голосом, довольно полным, с приятным, добродушным лицом, мечтательным взглядом, и в нем совсем не было от воина с суровыми глазами.

"Как ты себя чувствуешь?" он спросил. "В значительной степени поправился?"

Есть характерная и привлекательная V-образная улыбка, которую можно встретить на архаичных греческих и этрусских рисунках - нежная, вялая и (в хорошем смысле) не совсем обычная. Люди искусства называют это архаичной улыбкой. У Марка Роби была первая живая архаичная улыбка, которую я когда-либо видел.

"В значительной степени, спасибо, полковник".

"Марк", - сказал он. "Зови меня Марк, Крис. Давайте посмотрим, я думаю, вы уже встречались с Эдгаром Гэдни, хотя из того, что он мне рассказал, я не уверен, что вы помните. Он отвечает за логистику и повседневное администрирование. Без него мы бы пропали".

Гэдни коротко кивнул. Он держал мое удостоверение личности между большим и указательным пальцами, как суетливая матрона, потягивающая чай в комедии для гостиной. На его шее был тонкий серебристый шнурок, прикрепленный к очкам, через которые он изучал карточку с дотошной тщательностью. Каким бы мягким он ни казался, он был явно раздосадован. Он помахал оскорбительной карточкой и нахмурился.

"Это очень плохо, очень плохо. Этому придется уйти". Он был серьезен, как хирург, сообщающий мне, что мое сердце, оснащенное оригинальным оборудованием, нужно заменить на "Джарвик". "Форма сто семьдесят четыре ни при каком напряжении воображения не является подходящей картой. У вас должно быть один-тире-десять-восемнадцать."

"Прости". Я виновато развел руками.

"Отсутствие надлежащей идентификации, - сурово сказал он, - может привести к бесконечному ..."

Роби, чье внимание куда-то отвлеклось, теперь присоединился к нам. "Я думаю, Крис понял сообщение", - сказал он приятно. "Как ты думаешь, ты мог бы привести его в порядок с помощью как там его?"

Гэдни сжал губы, чтобы обдумать широкомасштабные последствия этого вопроса. "Ну, я не вижу, почему бы и нет".

"Спасибо, мистер Гэдни, - сказал я, - я буду признателен за это. Так же поступят и охранники ".

Гэдни отвел глаза от карточки и поднял их на меня. "Боже", - сказал он.

Я ждал, но последовала только тишина. "Прошу прощения?"

"Зови меня Эгад", - сказал он невероятно. Он снял очки и позволил им висеть у него на шее, продолжая рассматривать меня несколько неуверенно. "Вы довольно молоды, чтобы быть куратором, не так ли?"

Люди часто говорят мне это. Я не так уж молод, на самом деле; тридцать четыре года - не такой уж неслыханный возраст для такой работы. Что их удивляет, я думаю, так это то, что у меня просто не очень кураторский вид. Кураторы по искусству, они думают - и, как правило, они правы - выглядят и звучат как Питер ван Кортландт или Энтони Уайтхед: вежливо, учтиво, аристократично. Многие из них являются коллекционерами или кураторами во втором или третьем поколении. Наверное, я выгляжу тем, кто я есть, то есть смесью шведского, немецкого, русского и ирландского языков во втором поколении. Мой отец был механиком с дипломом вечерней школы, с пальцами, на которых постоянно въедалась черная смазка, и коллекцией предметов искусства, состоящей из восемнадцати пенни в виде голов индейцев и дюжины сомнительных окаменелостей из поездки в 1949 году в Аризону. Я получил свои степени в университете Сан-Хосе (вечерние занятия, как папа) и Беркли, а не в Йеле (как Питер) или Гарварде (Тони), или даже в Стэнфорде.

В музейных кругах я часто видел этот недоверчивый взгляд и трепетал под ним, когда меня представляли как куратора Ренессанса и барокко в Сан-Франциско. И даже под безобидным пристальным взглядом Гэдни я, признаюсь, испытываю небольшой укол неуверенности. Видите ли, в глубине души я не уверен, что я действительно добросовестный куратор по искусству, а не просто мошенник, нахватавшийся жаргона. В искусстве, в конце концов, не так уж много того, на что можно повесить шляпу, и бывают моменты, когда я понимаю, что понятия не имею, о чем, черт возьми, говорю. (Я все еще жду, когда кто-нибудь объяснит мне неопластический конструктивизм, например, и я прочитал лекцию об этой чертовой штуке!) Никогда я не слышал, чтобы мои самоуверенные коллеги признавались в такой неуверенности, и в мои мрачные часы я иногда задаюсь вопросом, были ли они - Питеры, Тони - просто рождены для этой области, а я нет.

Я пробормотал что-то уклончивое Гэдни, когда мы шли через вестибюль, а затем задал Роби вопрос, который я задал Гарри Гуччи в больнице.

"Они унесли что-нибудь со склада?"

"Нет, все учтено, благодаря тебе. Ты ворвался к ним до того, как они должным образом начали. Единственное, что пострадало, это та фотография, которую они протащили через дверь. Не считая твоего носа, конечно. Но мы можем это исправить." Он сочувственно улыбнулся. "Я имею в виду картину".

Я печально кивнул. "В любом случае, это хорошо. Но насчет того рисунка

... " Я повернулся к Гэдни. "Что-то чертовски беспокоит меня. Там, в подвале, когда я сказал, что Микеланджело был подделкой, ты сказал - мне показалось, ты сказал, - что, конечно, так оно и было ".

"Конечно, я так и сделал".

"Я не понимаю. Почему "конечно"? И как ты узнал об этом?"

"Как я ..." Он уставился на меня в вежливом изумлении. "Ты не знаешь? Я списываю весь эпизод на ваше понятное смятенное состояние ума в то время. Я предполагал, что ты все знаешь о копиях."

В этом был сдержанный намек на упрек, как будто я не справился с домашним заданием. "Наряду с двадцатью подлинными произведениями искусства синьор Больцано предоставил нам двенадцать копий предметов, которые были похищены нацистами из его коллекции, но так и не были возвращены. Видите ли, идея состоит в том, чтобы обнародовать их в надежде, что их узнают и может появиться информация о том, где они на самом деле находятся. Эскиз Микеланджело - один из них ".

Я, по сути, сделал свою домашнюю работу, и я знал о копиях. Но это ничего не объясняло. В любом случае, мне не нравилось отказываться от мысли, что я уже разгадала загадочную головоломку Питера.

"Да, - сказал я, - но это была не просто копия; это была подделка - оригинальный карандашный рисунок, бумага прокопченная и хрустящая, чтобы казаться старой - все очень искусно сделано". Я решительно покачал головой. "Нет, это была кропотливая подделка, подделка, сделанная для введения в заблуждение".

Это был Роби, с его приводящей в замешательство склонностью отвлеченно вмешиваться в разговоры, который ответил, когда мы повернули налево по изогнутому коридору. "Я не знаю обо всем этом, но я думаю, мы можем быть совершенно уверены, что в шоу нет цели ввести кого-либо в заблуждение. Разве ты не знаешь о Больцано, Крис?"

Я, конечно, понимал; совсем немного, хотя я никогда его не встречал. Достопочтенный Клаудио Бользано был знаменитым ценителем искусства, желанным покупателем на Sotheby's и Christie's, с обширной коллекцией старых мастеров и современных работ на стенах своей виллы во Флоренции и в аренде у крупнейших публичных галерей Европы. Почему он должен иметь какое-то отношение к подделанному Микеланджело, я понятия не имел, и я так и сказал.

"Потому что, - сказал Гэдни, - после войны он начал отчаиваться когда-либо вернуть все, что забрали нацисты, и он заменил многие из них копиями. В некоторых случаях он покупал существующие копии, некоторым из них несколько сотен лет..."

"И, вполне возможно, раскрашены как подделки", - настаивал я.

"Первоначально, возможно, так и было, но теперь открыто признано, что это копии. Я полагаю, он также заказал несколько современных копий. Конечно, были доступны фотографии, так что это было нетрудно. Чего он, естественно, хотел, так это хороших копий, максимально приближенных к оригиналам. И это именно то, что у него есть ".

"Хорошо, но я все еще не понимаю сути".

"Я тоже, - пробормотал Роби, неторопливо шагая рядом с нами, - когда доходит до дела".

"Ты не понимаешь?" Гэдни сказал нам обоим. Он слегка пожал твидовыми плечами, когда мы остановились перед закрытой дверью. "Я верю, что знаю. Просто он хотел, чтобы его окружали любимые произведения искусства. Если у него не могло быть настоящих, он хотел иметь следующую лучшую вещь. Думаю, я могу понять его мотивацию ".

Я не был уверен, что понял. Знающие коллекционеры произведений искусства обычно не выходят на улицу и не покупают копии "Ночного дозора" или "Вида на Толедо", независимо от того, насколько сильно они жаждут приобрести оригиналы. Для серьезного коллекционера окружать себя копиями было бы все равно, что для серьезного любителя собак окружать себя набитыми тушками своих питомцев. Внешне они могут выглядеть одинаково, но в долгосрочной перспективе они не очень удовлетворяют.

"Что ж, Крис", - сказал Роби, потянувшись к дверной ручке, "пора тебе познакомиться с остальными членами команды".

"Препояши свои чресла", - мне показалось, я услышал, как Гэдни пробормотал, когда мы вошли.

Глава 5

Кем бы еще он ни был, Марк Роби был спокойным и упорядоченным человеком, который принимал вещи такими, какие они есть. "Я знаю, что все думают о взломе", - мечтательно объявил он, сидя во главе складного стола и глядя через высокие французские двери на голые деревья и зимний двор позади Columbia House, - "но давайте просто начнем с нашей программы, как ее подготовил Egad. Кто-то из OSI должен подойти через некоторое время, и тогда мы сможем поговорить о взломе. Какой первый пункт, черт возьми?"

"Протокол приема", - быстро сказал Гэдни.

И вот, под ровным, рассеянным руководством Роби мы потратили час на то, чтобы выяснить, кого следует, а кого не следует приглашать на предварительный прием, который состоится через две недели, примерно так же, как мы могли бы сделать в окружном музее Сан-Франциско при аналогичных обстоятельствах. Я мало чем мог помочь, поэтому провел время, потягивая крепкий, ароматный немецкий кофе и узнавая о своих новых коллегах.

Их было двое, кроме Роби и Гэдни, и я бы солгал, если бы не признал, что один из них привлек больше всего моего внимания. Это была энергичная, чрезвычайно привлекательная женщина двадцати восьми или двадцати девяти лет, у которой было что сказать убедительного или интересного - обычно и то, и другое - всякий раз, когда она открывала рот, что нелегко, когда речь идет о протоколе приема. У нее также были прекрасные, умные глаза, которые были настолько близки к фиалковому цвету, насколько это вообще возможно, волосы великолепного медового цвета, здоровая улыбка из рекламы зубной пасты и пара серебряных капитанских нашивок на каждом плече в синей форме.

У меня не было готового стереотипа о женщинах-капитанах ВВС, но если бы он у меня был, это было бы совсем не похоже на Энн Грин. Роби представил ее как присланную Военно-воздушными силами в качестве "моего адъютанта и нашего связующего звена внутри командования", и я сказал "А", как будто знал, что это значит.

Другим человеком был Эрл Флиттнер, крупный неопрятный штатский, который был техническим директором шоу. Имея небольшой штат помощников, он отвечал за физические детали - макет выставки, освещение, температуру и влажность и так далее - а также за упаковку и распаковку. Это может звучать как неквалифицированный труд, но это не так. Это эзотерическая, высокотехничная работа. Упаковывать и отправлять хрупкие, незаменимые произведения искусства стоимостью в тридцать пять миллионов долларов - это не то же самое, что упаковывать коробку с пирожными для отправки тете Вивиан. Более того, мастерство и вкус технического директора создали или сорвали многие шоу.

Флиттнер был одним из лучших, позаимствованных из Национальной галереи. Я познакомился с ним пару лет назад, когда он сопровождал выставку деревянной скульптуры Высокого Возрождения в Сан-Франциско, но он с самого начала был угрюмым и склочным, и я держался от него подальше. Теперь, когда Роби представил нас, он прямо сказал, что совсем меня не помнит (что не сделало его нравящимся мне намного больше), и он беспокойно просидел всю встречу, куря сигарету за сигаретой, почти ничего не говоря, просто время от времени кривя свой длинный рот с кислым выражением, которое иногда, казалось, указывало на нетерпение по поводу того, как Роби проводит встречу, иногда на неудовлетворенность выставкой в целом, а иногда на всеобщую и неискоренимую мизантропию.

Мы все еще были погружены в тонкости протокола, когда дверь открылась и закрылась, вырывая меня из почти дремоты.

"А", - сказал Роби, отрываясь от своего собственного собирания информации, - "Входите. Давайте посмотрим, я думаю, некоторые из вас встречались с майором, э-э..."

"Гуччи. Как туфли".

"Вы сказали, э-э, "майор"?" Спросил Гэдни.

"Это верно", - сказал Гарри с улыбкой. "Мне просто повезло. Они не заставляют меня носить костюм обезьяны ".

Удивление Гэдни было понятно. Гарри был так же похож на майора, как я на куратора. На нем был тот же мешковатый серый кардиган с воротником-шалью, который был на нем в больнице, бесформенные коричневые брюки и мокасины, которые никогда не видели блеска. В них были гроши. В объемном свитере он выглядел не больше, а меньше, чем был на самом деле, и к тому же поношенным; а легкая сутулость придавала ему вид хрупкого ученого человека. Его короткая, тронутая сединой борода была аккуратно подстрижена на затылке, но неконтролируемо росла на щеках, придавая ему изможденный вид раввина.

"Я и не знал, что в армии можно носить бороду", - грубо пробормотал Флитнер в крышку стола.

"Конечно", - любезно сказал Гарри, "если это по медицинским показаниям. Пару лет назад в Афинах мне выстрелили в лицо, и я некоторое время не мог побриться. Я забыл сказать им, когда рана заживет, а они забыли посоветовать мне побриться ".

Пока он ковылял через комнату, воцарилась гробовая тишина. Даже у Флиттнера хватило порядочности выглядеть смущенным.

Гарри плюхнулся на стул рядом с Роби. "Нет, спасибо", - ответил он на предложение кофе. "Я это не пью. Хотя я бы не отказался от глотка той минеральной воды."

Роби передал ему маленькую зеленую бутылочку "Апполинариса". Гарри налил его в стакан и сделал большой глоток, переводя взгляд с одного лица за столом на другое проницательными, улыбающимися глазами.

"Привет, Крис, рад видеть тебя на ногах. Как поживает старый шнобель?"

"Со старым шнобелем все в порядке, спасибо. В старой голове все еще немного туманно ".

Он рассмеялся, вылил остатки из бутылки в свой стакан и тыльной стороной пальца стер каплю влаги со своей бороды. "Что ж, позвольте мне успокоить ваши умы. Во-первых, как некоторые из вас знают, мы нашли грузовик, которым они пользовались. Это было на базе, на площадке у бассейна за учебным центром. Все четыре пропавших ящика были в нем. " Его глаза снова загорелись на мне. "Что тебя так удивляет, Крис?"

"Я не понимал, что им что-то сошло с рук".

"О да. Ни одного оригинала; только четыре копии ". Он достал свой пухлый маленький блокнот и стянул с него резинку, позволив ему обернуться вокруг запястья. "Давай посмотрим..." Он начал читать вслух: "Некий Ван Гог ..."

Уголок неопрятных усов Флиттнера приподнялся в легкой усмешке. "Ван Гук".

"Неужели?" Сказал Гарри.

"В'н Хах", - мягко поправил Гэдни, вызвав свирепый взгляд Флиттнера. "Я считаю, что это ближе к голландскому". Он аккуратно провел пальцем по своим собственным аккуратным светлым усам.

"Что ж, спасибо", - радостно сказал Гарри. "Большое спасибо. Я запомню это. Ван Ха."

"Также Кранах, Вермеер и Пуссен", - сказал Гэдни, тщательно выговаривая слова, без сомнения, для Флиттнера. "Все они имеют значительную ценность, копии или нет. Кто-нибудь из них поврежден?"

"Мы еще не смотрели на них, но все ящики в порядке".

"Тогда не беспокойтесь о картинах", - сказал Флиттнер.

"Что насчет двух мужчин?" Спросила Энн Грин. "Их поймали?"

"Нет, - сказал Гарри, - и, честно говоря, мы понятия не имеем. Очевидно, они попали на базу без каких-либо проблем, так что, похоже, у них были поддельные удостоверения личности ".

Роби улыбнулся. "Может быть, это то, что тебе следует попробовать, Крис".

"Вовсе нет", - чопорно ответил Гэдни. "У меня будет подходящая открытка для него до конца дня".

"Почему они вообще хотели попасть на базу?" Я спросил Гарри. "И зачем оставлять грузовик там? Почему они просто не уехали на этом?"

Ответила Анна. "Возможно, вы еще не понимаете, в чем тут дело, доктор Норгрен. Дом Колумбии выходит фасадом на улицу, но он является частью периметра Темпельхофа. Единственный способ подогнать грузовик к задней части здания, где находится складское помещение, - это заехать на базу ".

"Это совершенно верно", - сказал Гарри, - "и это именно то, что они сделали. Они захватили грузовик с пивом, разрешенный для доставки на базу, загнали его во внутренний двор позади этого здания, вырубили внешнего охранника тем, что, как мы думаем, было электронным электрошокером, затем усыпили его хлороформом и, наконец, прорезали дверь каким-то лазерным инструментом. Задняя дверь внизу, на лестничной клетке, так что никто не мог ее видеть ".

"Электрошокер, лазерный инструмент", - сказал Роби в своей неопределенной, задумчивой манере. "Похоже, это довольно современная технология. Они, должно быть, профессионалы ".

"О да, конечно". Гарри выпил еще немного минеральной воды, опрокинув ее в рот, как глоток виски. "Когда Крис их напугал, они не посмели рвануть обратно через ворота на пивном грузовике Schultheiss. Итак, они оставили его в защищенном углу стоянки, вместе с картинами, и, насколько нам известно, они просто вышли за ворота ". Он протянул руки ладонями вверх. "Это все, что мы знаем".

"Ты понятия не имеешь, кто может стоять за этим?" Спросил Гэдни.

Гарри покачал головой. "Как любят говорить мои британские приятели, мы продолжаем наши расследования. Мы на связи с Интерполом - у них есть досье на международных похитителей произведений искусства: MOs, связи и так далее. Пока ничего."

Флиттнер, неуклюже развалившийся в своем кресле, порывисто вздохнул, гася спичку, которую он использовал, чтобы прикурить еще одну сигарету. Первые два пальца его левой руки были цвета табака. "Тебе не нужен Интерпол", - пробормотал он себе в грудь. "Это была внутренняя работа".

Остальные из нас посмотрели на него.

"Это логично, не так ли?" он зарычал, как будто мы с ним спорили. "Они точно знали, где хранятся картины, не так ли? По расписанию они должны были находиться в хранилище менее двадцати четырех часов, но они все равно знали. И они точно знали, где находится складское помещение, и что в нем есть задняя дверь, и как добраться до задней двери. Это не совсем общеизвестно. Это кто-то из чертовой армии ".

Гэдни покачал головой. "Нет, боюсь, я не могу согласиться с этим, Эрл. Если бы это была, э-э, внутренняя работа, они бы никогда не побеспокоились о копиях ".

Роби, уставившись в потолок и сцепив руки за шеей, вмешался в разговор. "Это интересный момент, Эрл. Они же не могли быть инсайдерами, не так ли?" Он перевел задумчивый взгляд на Гарри. "Или профессионалы тоже. Профессионалы не стали бы возиться с подделками, не так ли? Не с реальными вещами, сидящими прямо здесь ".

Энн покачала головой. "Это не обязательно так. Все было по-прежнему упаковано. Как они могли определить, что было в каждом ящике? И, - сказала она, поворачиваясь к Флитнеру, - все копии были в задней части комнаты, рядом с наружной дверью, не так ли?"

"И что?"

"Ну, тогда они, вероятно, просто начали с ближайшего черного хода; это был бы самый простой способ. Я представляю, что они собирались забрать все. Там было не так уж много ящиков ".

"Это вполне могло быть", - одобрительно сказал Гэдни. "В любом случае, это сильно подтверждает мою позицию о том, что внутреннее знание не было задействовано. В конце концов, приобретенный номер каждой картины четко указан по трафарету на ее упаковке. Несомненно, любой, кто имеет отношение к выставке, был бы знаком с системой нумерации и никогда бы не притронулся к репродукциям ".

Я вложил свои два цента. "Я тоже не думаю, что это обязательно так. Судя по тому, что я увидел на складе, он был до отказа забит ящиками. Даже если бы эти ребята разобрались в нумерации, там было недостаточно места, чтобы ходить в поисках нужных трафаретов. Если бы я их крал, я бы сделал так, как сказала Энн - начал у задней двери и продолжал, пока не собрал их все. Это было бы быстрее, чем пытаться выбирать ".

Это не только имело для меня смысл, но и дало мне шанс согласиться с Энн.

"Я все еще говорю, что это была внутренняя работа", - проворчал Флиттнер сквозь густое облако дыма, вырывающееся изо рта, ноздрей и - так казалось - ушей.

"А я, - сказал Гэдни, хватая перчатку, - утверждаю, что этого не было".

Чтобы продемонстрировать глубину своей убежденности, он поставил чашку на блюдце с вызывающе слышимым звоном. Он и Флиттнер, как я заметил ранее, редко упускали возможность разойтись во мнениях. Это был один из немногих случаев, когда Гэдни держался самостоятельно.

Гарри внимательно слушал, его рука теребила бороду, а иногда и волосы, его черные глаза перебегали с одного оратора на другого. "Ну-ну, - сказал он, - это действительно интересно. Я рад, что у меня есть ваши идеи ".

"Ха, ха", - прокомментировал Флиттнер.

"Нет, я серьезно", - сказал Гарри.

"У меня есть другая идея", - рискнул Гэдни.

Как и следовало ожидать, Флиттнер усмехнулся. Или, может быть, он этого не делал. У некоторых людей морщины на лице постоянно присутствуют, а у некоторых - морщины на лбу. У Флиттнера появились насмешливые морщинки, как будто он делал это слишком часто и теперь его рот был постоянно сжат.

"Да?" Гарри с интересом сказал Гэдни. "Что?"

"Интересно, приходило ли кому-нибудь в голову, что "Генрих-Шлиманн-Грундунг" мог приложить к этому руку?"

Я с любопытством наклонилась к нему. "Тот..."

Он меня не слышал, но Энн, сидевшая рядом со мной, слышала. Она наклонилась, достаточно близко, чтобы я почувствовал ее аромат: цитрусовые и цитрусовые цветы, слабый, но восхитительный. "Die Heinrich-Schliemann-Grundung. Это означает..."

"Ich spreche deutsch", - сказал я резко, обрывая ее на полуслове. Ее ясные глаза на мгновение расширились, но она была удивлена не больше, чем я. Интересно, о чем я должен был быть резким? И почему я должен хотеть избавиться от потрясающе выглядящей одинокой женщины (во всяком случае, без кольца), которая пыталась быть дружелюбной? Я понятия не имел.

В любом случае, die Heinrich-Schliemann-Grundung, очевидно, означало Фонд Генриха Шлимана - что бы это ни значило.

"Heinrich Schliemann?" Я спросил Гэдни.

Энн предприняла еще одну попытку. "Он был немецким археологом..."

Невероятно, но я сделал это снова. "Я знаю, кем был Генрих Шлиман", - огрызнулся я, мгновенно пожалев об этом; и мне жаль говорить, что это прозвучало так же дерзко, как и выглядит.

На этот раз она резко отстранилась. "Конечно, вы должны знать, доктор Норгрен", - сказала она с холодной вежливостью. "Прости меня; это было глупо с моей стороны".

"Нет, - сказал я, - вовсе нет". Я хотел быть раскаивающимся, но трудно сказать "Совсем нет" без нотки царственности. Трудно для меня, во всяком случае. Питер часто говорил такие вещи. "То есть, - запинаясь, продолжил я, - я знаю, кем был Шлиман, но у меня нет ни малейшего представления" - с каждым словом я звучал все больше как Питер, - "о том, какое отношение он мог иметь к ..."

Я заманчиво колебался, но она дважды обжигалась, и у нее больше ничего не было, и кто мог ее винить? Это был Роби, который ответил.

"Хм?" - сказал он. "Что? Schliemann?" Он медленно набил табаком почерневшую трубку. "Ну, вы знаете, что у него были все эти неприятности с турецким правительством, сто лет назад или около того, из-за его раскопок в Трое? Как они не позволили ему вывезти свои находки из Турции обратно в Германию?"

Я кивнул.

"Ну, эта группа назвала себя в его честь, потому что они не хотят, чтобы Германию снова "обманули". Они говорят, что все, что нацисты забрали во время войны, не должно было быть возвращено, и они говорят об официальном иске - иске от имени немецкого народа - в отношении трех картин из пещеры Гальштат. Они не понимают, почему Больцано должен вернуть их ".

"Невероятно", - сказал я, и это было первое разумное замечание, которое я сделал за последнее время.

"Что в этом такого невероятного?" Флитнер резко сказал. "Правила войны. Сколько произведений искусства было бы в Лувре, если бы Наполеон не изнасиловал остальную Европу? Победителям принадлежат трофеи. В чем разница в данном случае?"

Гэдни приоткрыл глаза и слегка тряхнул головой, как будто ему приходилось сталкиваться с подобными вещами больше раз, чем положено любому человеческому существу. Но он сидел в стоическом молчании.

"Я думаю, что есть разница", - начал я, готовый сказать свое первое настоящее слово и привести в порядок свои мысли по этому почтенному вопросу, но Энн опередила меня и высказалась гораздо более содержательно.

"Они не были победителями", - просто сказала она.

"Вот именно", - сказал Флиттнер с такой горечью, как будто он сам подписал капитуляцию. "Мы победители, поэтому мы устанавливаем правила".

"Что ж, - сказал Роби, и его архаичная улыбка мягко осветила все вокруг, - давайте наслаждаться этим, пока можем. Как часто хорошие парни устанавливают правила?"

Это казалось разумным завершением бесперспективного пути, и пока Роби совершал медленный, чувственный ритуал закуривания трубки курильщика, остальные из нас хранили молчание.

"В любом случае, Крис, - наконец сказал он за медленно клубящейся паутиной голубого дыма, - эта группа Шлимана тратит свое время на написание отвратительных писем нам и прессе - "Разграбленное прошлое является оскорблением немецкого народа, ничем иным, как американской пропагандой" - что-то в этом роде. Слава Богу, они не получают никакой поддержки ".

"Я должен не согласиться", - сказал Флиттнер. "Есть много людей, которые видят в этом шоу не более чем корыстную пропаганду. Мы все знаем, что это так, даже если у нас не хватает смелости признать это ".

Роби мирно раскуривал свою трубку хитроумным инструментом, в то время как его мысли витали где-то далеко. Энн бесстрастно слушала. Гэдни снова закатил глаза и скорчил притворную гримасу. Я все ждал, что он скажет: "О ... правда!" но он сдержался. Было ясно, что все трое уже слышали Флитнера на эту тему раньше. Только Гарри был внимателен и заинтересован, его указательный палец теребил бороду.

В поисках новой аудитории Флиттнер переводил свое длинное, мрачное лицо взад и вперед с Гарри на меня, пока говорил. "Даже в Бундестаге - пару недель назад Катценхафен встал и потребовал сообщить, во сколько это шоу обходится правительству Германии".

Я заметила, что он небрежно брился; щетина блестела, как осколки слюды, тут и там вдоль линии подбородка. На его куртке были брызги пепла, и пока он говорил, он сбросил еще немного пепла с сигареты, которую держал в руке.

"Но это им ничего не стоит, Эрл", - сказала Энн. "Ты знаешь это"

"Я знаю, конечно, я знаю". Он нетерпеливо стряхнул на себя еще пепла. "Я использую это как иллюстрацию. Это... о, черт с этим. - Он откинулся на спинку стула.

"Послушай, позволь мне кое-что сказать на этом этапе", - сказал Гарри. Мы попросили полицию разобраться с этой бандой Шлимана ..."

"Они не банда", - перебил Флиттнер. "Это политическая основа. Иисус Христос."

"Простите, это Фонд Шлимана. За исключением того, что они не являются добросовестным фондом. Они не зарегистрированы, у них нет адреса, они не подписывают свои письма своими настоящими именами. Насколько кто-либо знает, они могут быть одним старым нацистским чудаком, сидящим дома в одиночестве и пишущим безумные письма ". Он вздрогнул, когда Флиттнер поднялся, чтобы возразить, но остался при своем оружии. "Извините меня, доктор Флиттнер, но именно так они мне кажутся. У них нет поддержки, даже со стороны сумасшедших маргиналов ".

"Теперь послушайте сюда, майор", - сердито сказал Флитнер, "мне кажется, вы чертовски вольны со своим..."

"Я думаю, Гарри хочет сказать, Эрл, - мягко вмешался Роби, - что у них не хватило бы опыта проникнуть в хранилище так, как это сделали те двое мужчин".

"Хорошо," дружелюбно сказал Гарри, " это все, что я хочу сказать. Или деньги, чтобы купить чей-то опыт ". Он победоносно улыбнулся Флиттнеру, который затих, выпустив еще одну струю дыма из своих лицевых отверстий.

Вошел летчик с сообщением. Роби прочитал это и встал. "Телефон", - сказал он. "Почему бы тебе не взять управление на себя, Гарри?"

"Еще бы, полковник. Что ж, я думаю, нам лучше перейти к разговору о том, что мы делаем, чтобы предотвратить повторение того, что произошло. Так вот, капитан Ромеро из моего штаба - эксперт в этом деле, и он работал здесь с капитаном Грином над новым… как он это называет, Энн?"

"Система обнаружения вторжений".

"Правильно, система обнаружения вторжений. Все это довольно сложно, но я хочу попытаться объяснить, потому что это означает, что через несколько дней процедуры будут немного другими ".

"Э-э, Гарри?" Роби вернулся уже к дверному проему. "Гарри, я думаю, тебе лучше присутствовать при этом разговоре. Энн, ты можешь рассказать им о системе безопасности, не так ли?"

"Я сделаю все, что в моих силах, сэр". Она вытащила несколько банкнот из кармана своего атташе-кейса и неловко посмотрела на меня, когда Гарри уходил со странно подавленным видом Роби. "Я уверен, доктор Норгрен очень быстро поймет, что я не в своей тарелке".

Потрясающе, Норгрен, подумал я; самая привлекательная женщина, которую ты встречал за последние месяцы, очевидно, предрасположенная к дружбе, и тебе удалось немногим более чем за час, всего за пару кратких и безупречно подобранных предложений, убедить ее, что ты неотесанный, высокомерный козел отпущения.

"Из моего тоже", - сказала я с тем, что, как я надеялась, было скромным шармом. "Я еще не встречал схемы подключения, которую мог бы понять".

Это было достаточно правдиво. Ее восторженное и, по-видимому, экспертное описание инфракрасных лучей, сетей оповещения о входе, сигнализаторов давления и фотоэлектрических барьеров быстро оставило меня позади. Я почти чувствовал, как мои глаза стекленеют. Гэдни, однако, энергично участвовал, а Флиттнер участвовал в своей манере.

Через двадцать минут я снова был почти спящим. Конечно, дело было не только в снотворном, но и в накопленном воздействии многих граммов кодеина на организм, не слишком привыкший к наркотикам. Более того, хотя я и не признавал этого добровольно, мое тело еще не полностью оправилось от удара, который оно получило два дня назад.

Выражение лиц двух мужчин, когда они вернулись, заставило меня проснуться с ознобом. Гарри был мрачен, а все лицо Роби осунулось; уголки его рта теперь были направлены вниз, а не вверх. Ни один из мужчин не сел. Роби уставился сквозь французские двери расфокусированным взглядом и испустил долгий вздох с плотно сжатыми губами.

"Что?" Нервно спросил Гэдни. "Что это? Что не так?"

Роби снова выдохнул и медленно повернулся к нам лицом. "Питер мертв".

Глава 6

"Он мертв?" Спросил я после долгого молчания.

Роби кивнул. "Э-э, да. Вечер среды."

"Среда! Но это невозможно! Я обедал с ним в среду - в "Кранцлере"..." Странный, иррациональный способ, которым чей-то разум изворачивается и мечется, отвергая то, что он не хочет знать.

"Это правда, Крис". Он начал говорить больше, затем покачал головой взад-вперед. "Боже мой".

Остальные за столом смотрели, словно загипнотизированные, в то время как его медленно раскачивающаяся голова постепенно остановилась.

"Насколько хорошо ты знал его, Крис?" Внезапно спросил Гарри.

"Не очень. Лучше, чем у большинства людей, но это мало о чем говорит ". Почему он спросил меня об этом? "Он был хорошим человеком", - добавила я, смутно желая защитить его. "Он мне нравился".

"Я тоже так думал", - сказал Роби. Затем, задумчиво: "Думаю, я тоже не очень хорошо его знал. Похоже, что никто из нас этого не сделал ".

Неприятная дрожь пробежала по моей шее и ледяным холодом осела между лопатками. "Марк, что, черт возьми, произошло?"

Роби опустил взгляд на стол и сосредоточился на том, чтобы поглаживать остывшую трубку в пепельнице. "Это звонили из штаб-квартиры парламента Франкфурта. Они сказали, что он... - Его глаза поднялись и с опаской метнули в сторону Энн. Он снова покачал головой, на этот раз грубо. "Черт!"

Гарри тихо вмешался. "Ты думаешь, может быть, мне следует объяснить? Я вроде как привык к таким вещам ". Он мягко улыбнулся нам. "Боюсь, все так, как говорит полковник: довольно плохо".

Это было. Питер ван Кортландт, благородный, сдержанный, истинный патриций, был найден мертвым в канаве в непристойном секс-районе Франкфурта, в нескольких кварталах от железнодорожного вокзала, в 3:30 утра. Он лежал перед отелем Paradies, убогим маленьким заведением с "секс-кино" на первом этаже и комнатами, которые были сняты на полчаса выше. На нем были только рубашка и пара носков, и, по-видимому, он разбился при падении. Остальная его одежда - но не часы, бумажник или кольцо йельского образца - была найдена в комнате на третьем этаже отеля Paradies, окно которой было непосредственно над его телом.

Портье сказал немецкой полиции, что, по его мнению, он помнит, как Питер пришел немного позже полуночи с блондинкой, которую он видел поблизости, но он не был уверен; их было так много. ("Так много блондинок или так много седовласых джентльменов?" спросил полицейский. "Выбирайте сами", - ответил продавец, пожав плечами.)

Вскрытие уже было проведено, и выводы заключались в том, что Питер погиб в результате падения из номера 303 отеля Paradies и что в его организме были наркотики и алкоголь. Было невозможно определить, была ли его смерть случайной или его выбросили из окна. Был объявлен розыск высокой крепкой блондинки по имени Утелинде, или Линда, у которой, как предполагалось, на левой ягодице было вытатуировано слово "любовь".

"Мне неприятно это говорить, - сказал Гарри, - но у полиции примерно столько же шансов найти ее, сколько ..." Он покорно поднял плечи. "Это довольно обычное явление в окрестностях Кайзерштрассе. Не проходит и ночи, чтобы какой-нибудь солдат или бизнесмен на охоте не заканчивался вот так ".

"Так, подожди минутку!" Сказала я, мое горло сжалось. "Это был не какой-то бродяга, это был Питер ван Кортландт!" Я в замешательстве покачал головой, пытаясь привести в порядок свои спутанные мысли. "Должно быть, это ошибка".

"Боюсь, что нет", - сказал Роби. "Все в порядке, это Питер".

Было нечто большее. В кармане его брюк была найдена нераспечатанная упаковка презервативов; несколько волос на взъерошенной кровати в палате 303 были признаны его волосами ("Некоторые из них экстракраниальные", - деликатно пояснил Гарри); и ранее той ночью его видели выпивающим в двух близлежащих барах.

Когда всплыли эти неприятные подробности, кончики губ Роби зарылись в маленькие сухие бороздки, которых раньше там не было. Я подумал, что он был зол не столько на убийцу Питера, если убийца существовал, сколько на самого Питера, за то, каким убогим способом он позволил себе умереть. Может быть, не совсем сердитый, но разочарованный; разочарованный в жалком конце выдающегося человека; пристыженный по доверенности.

Что касается меня, я так не чувствовал, но то, что я чувствовал, не было более похвальным. Хотел бы я сказать, что я отказывался верить всему этому и с самого начала настаивал на том, что Питера подставили, но я этого не сделал. Я был поражен, конечно, потому что то, что я знал о нем, настолько противоречило представлению о пьяном распутстве на франкфуртской Кайзерштрассе, насколько это вообще возможно.

Но вы должны помнить, где я сам был в то время. Я был женат десять лет, счастливо и (как мне казалось) надежно. Я был верен Бев и, вообще говоря, счастлив быть верным. И затем я внезапно оказалась одинокой, преданной, сбитой с толку, жаждущей утешения и переполненной здоровыми молодыми гормонами. В течение следующего года я оказывался, иногда к своему немалому удивлению, в нескольких местах, в которых, как это было сейчас с Питером, было бы чертовски неловко быть найденным мертвым.

Откуда я знал, под каким стрессом он находился? Он старел. Не становилось ли работы слишком много? Распался ли его брак? Был ли он отчужден от своих детей? Я понятия не имел. Кто я такой, чтобы говорить, что было немыслимо или предосудительно, что он улегся на грязную кровать, арендованную на полчаса в отеле Paradies.

И поэтому я приняла это просто как еще одно доказательство того, что мы никогда никого по-настоящему не узнаем, сожалея о смерти Питера, но поглощенная своей собственной жизнью, своими собственными проблемами. Когда встреча вяло подошла к концу, я поднялся в свою комнату и позвонил Тони в Сан-Франциско, забыв, что там было четыре утра, чтобы рассказать ему о Питере. Я также спросил его, что ему известно о подделке.

"Только то, что Питер думал, что был один", - сказал Тони, его голос был потрясенным и тусклым, " и что это было что-то в твоей области. Я думал, у него была маленькая личная шутка ". Наступило долгое молчание. Я услышала, как он дважды вздохнул. "Ты хочешь сказать, что он есть? Подделка?"

Этот удручающий и бесполезный обмен мнениями завершился, я был подавлен и у меня болела голова. Я принял еще пару таблеток кодеина, рухнул на кровать и крепко проспал до 7:00 вечера, после чего съел тарелку бульона и снова уснул.

Следующий день был почти таким же: кодеин, суп и сон. Но в понедельник мне было лучше, я ухитрился поработать несколько часов, осваиваясь с капралом Джессиком, и провести остаток утра с Гарри, нудно пытаясь составить снимки лица без шеи и черепа с помощью Photofit, похожего на пазл набора из тысяч фотографий бровей, носов и подбородков. Ни один из них не казался достаточно уродливым.

Вторая половина дня принесла своего рода неудачу. Когда я дремал после обеда, зазвонил телефон.

"Крис, я звонил тебе несколько дней"

Рита Дулинг. Звоню с новыми предложениями и встречными предложениями и встречными-встречными предложениями. Моя голова снова начала болеть в тот момент, когда я услышал ее голос.

"Я знаю, Рита", - солгал я с замиранием сердца. "Я пытался достучаться до тебя". Какой предатель дал ей мой номер в Columbia House?

"Конечно, я просто уверен, что у тебя есть. Ты, наверное, проделал весь путь до Европы, просто чтобы сбежать от меня. Ну, что ты скажешь?"

"К чему?"

"До девяти с тремя четвертями процентов от вашей книги", - мягко сказала Рита. Она привыкла иметь дело со мной.

"О да, это верно". Я лег на спину, прижав телефон к уху. "Ну, я много думал об этом, очень много думал, и я не могу этого увидеть. Во-первых, я просто не хочу утруждать себя подсчетом девяти с тремя четвертями процентов по каждому гонорарному чеку ...

"Э-э, это не просто гонорарные чеки. Она считает, что ей тоже следует получить девять с тремя четвертями процента от вашего аванса - того, который вы получили в апреле прошлого года. Она говорит, что было пятьсот, так что получается сорок восемь долларов семьдесят пять центов."

"Господи Иисусе, Рита".

"Послушайте, я просто передаю то, что сказал мне ее адвокат. Ты знаешь, что я на твоей стороне, Крис."

"Я знаю".

"И все же, если бы это была я, я бы отдала это ей", - сказала она, щедрая, как всегда. "И если вы не хотите делать расчеты, почему бы вам не попросить вашего издателя отправить девять с тремя четвертаками непосредственно ей?"

Потому что мне было бы стыдно, вот почему. "Вот что я тебе скажу", - сказал я. "Давайте пока отложим это в сторону ..."

"Я слышу это уже полтора года. Если хочешь знать мое честное мнение, Кристофер, ты топчешься на месте. Ты не хочешь возвращения Бев, но ты не можешь смириться с тем, что отпускаешь и признаешь, что десять лет брака - это просто время, потраченное впустую. У тебя смешанные чувства верности и вины, и твоя самооценка была настолько травмирована ..."

"Рита, на днях я собираюсь познакомить тебя с моим другом Луисом".

"Я знаю твоего друга Луи. Мы много говорим о тебе ".

"Замечательно. Так вот, я собирался сказать: насчет того, как она получила машину, а я - бедного старого Мерфи ...

"О, это в прошлом, забудь об этом. Она смягчилась в этом вопросе. Она говорит, что рада видеть, что ты сохранил их обоих ".

"Если".

"Ну, конечно, "если". Что она предлагает - и я скажу вам честно, на вашем месте я бы на это пошел - так это то, что вы продаете дом ...

"Продай дом", - глухо повторила я.

"- и раздели с ней выручку пятьдесят на пятьдесят, но с гарантированным авансом в пятнадцать тысяч наличными. Сделай это, и она забудет о машине ".

"И Мерф, без сомнения".

"Ну, нет. То есть не совсем. Она говорит, что если ты хочешь Мерфи ..."

"Э-э, Рита, мне нужно идти сейчас. Мой пейджер только что зажужжал; я имею в виду, пропищал."

"У тебя есть пейджер?"

"Верно. ДА. Не могу сейчас говорить. Чрезвычайная ситуация. Нужно бежать. Скоро позвоню тебе. "Пока".

Я снял телефон с крючка, задернул шторы, принял еще две таблетки кодеина и в оцепенении вернулся в постель на остаток дня.

Во вторник я проснулся поздно, снова чувствуя себя хорошо, мое верное подсознание загнало звонок Риты в самый дальний, самый тусклый уголок моего разума. Уйма времени, чтобы разобраться с этим позже. С огромным удовольствием я выбросил оставшиеся таблетки кодеина в корзину для мусора и спустился вниз, чтобы перекусить здоровенным гамбургером и картошкой фри. После этого я позаботился о нескольких делах в офисе, а затем отправился в машинное отделение, чтобы посмотреть, какого прогресса я мог бы добиться в решении "незначительной проблемы" с подделкой Питера.

Пока я лежал на спине, эрл Флиттнер и команда были заняты. Разграбленное прошлое было почти готово для публичного просмотра. Большинство перегородок, пахнущих клеем и свежепиленым деревом, были на месте, и некоторые картины уже были развешаны. Остальные стояли, прислонившись к стенам. Флитнер был на лестнице, делая что-то со светом, а двое мужчин, которых я не знал - люди Энн, я предположил - стояли на коленях у входа, устанавливая то, что, должно быть, было системой обнаружения вторжений.

Прежде чем я задумался о подделках, я побродил по выставке просто ради удовольствия посмотреть на картины. Я с уважением восхищался тем, чего не видел раньше: кружащимся, головокружительным ветром и снегом Тернера; безмятежным ранним автопортретом Дюрера, первого крупного художника, очарованного собственным образом.

Других я приветствовал радостно, как старых знакомых, которыми они и были, либо по фотографиям, либо увидев их в музеях, которым Больцано их одолжил: мягко светящуюся Мадонну с младенцем Пьеро делла Франчески с живым карликом бамбино, таким очаровательно отталкивающим, каким мог изобразить младенца только художник пятнадцатого века; и степенного Генри Колчестера Гейнсборо и его семью, которые холодно смотрели на меня из рамы, самодовольные и безразличные, как будто они никогда не сомневались, что они из плоти и крови, и голубая кровь при этом, но они не были вполне уверены, кем я мог бы быть.

Экспозиция была недостаточно большой для традиционного разделения на маленькие отсеки и комнаты (маньеризм и Высокое возрождение, второстепенные голландские мастера семнадцатого века и т.д.). Вместо этого они были просто развешаны в хронологическом порядке, четко разделенные, сбоку от каждой картины была информационная табличка. Единственными исключениями из этой размеренной последовательности были неприметная ниша у выхода, где скромно висели копии двенадцати все еще отсутствующих картин (за печальным исключением "Микеланджело"), и эффектный трехсторонний проход, задрапированный зеленой шелковой парчой, который был центральным элементом комнаты и выставки. Здесь были эффектно выставлены три картины: недавно обнаруженный тайник из Гальштата. Я специально приберегла это напоследок, как ребенок откладывает лучшую часть ужина.

Они были великолепны. Витиеватое, неистовое "Изнасилование сабинянок" Рубенса, одна из многих версий, было похоже не столько на изнасилование, сколько на хорошую вечеринку, которая немного вышла из-под контроля, но композиция была потрясающей, а телесные тона с щедрым использованием его самого яркого, румяного хищно-розового цвета были изумительны. Тициан тоже был чувственным и сильным - сексуальная Венера и Лютнист. Существует также несколько версий этой картины, и эта была одной из лучших, широко написанной с грандиозным и уверенным пренебрежением к деталям.

И затем, казалось бы, из другой вселенной, Вермеер. Из всех художников, за возможным исключением Рембрандта, именно Вермеер затрагивает во мне самые глубокие струны. Но Рембрандтов множество; существуют сотни картин, офортов, рисунков. Однако во всем мире существует только тридцать неоспоримых сортов Вермеера и еще дюжина спорных - максимум сорок два - и этого, конечно, я никогда раньше не видел. Бользано на самом деле владел двумя Вермеерами, единственным частным коллекционером, у которого они были. Оба были взяты для музея Гитлера в Линце подразделением фюрера по разграблению произведений искусства ERR, но другая, Женщина, чистящая яблоки, так и не была найдена. Прекрасный экземпляр висел вместе с остальными экземплярами в унылом углу у выхода.

Но другой, слава Богу, вернулся в этот мир, прямо передо мной, и я долго стоял, глядя на него. Когда смотришь на Вермеера, даже после Дюрера или Пьеро, создается впечатление, что ты смотришь в плохо сфокусированный бинокль, а кто-то просто повернул ручку; все подобно драгоценному камню, сфокусировано, четче, чем сама реальность.

Я узнал картину по фотографиям и даже посвятил ей несколько страниц в своей книге о Вермеере. Молодая женщина за клавикордами, сделана в Делфте в 1665 или 1666 году. Замечательный, прозрачный свет исходил, как обычно, из окна слева. Женщина была, как всегда, статичной, холодной, сладостно отстраненной, расставленной как натюрморт со своими клавикордами перед простой мебелью на полу, выложенном черно-белой плиткой.

Я проверил, чтобы убедиться, что Флиттнер смотрит в другую сторону, затем вытянул указательный палец, так же нежно, как Бог, протягивающий руку к Адаму на потолке Сикстинской капеллы, и коснулся ее запястья. Это было преступление, за которое я бы безжалостно отправил на расстрел любого незадачливого посетителя, застигнутого за этим занятием в Музее искусств округа Сан-Франциско. Я делал это рассудительно, вдумчиво, как будто тайно оценивал текстуру или мазок кисти, но это было только на тот случай, если Флиттнер оглянется вокруг. На самом деле, мои причины были те же, что и у любого зевающего туриста: благоговейное желание "соединиться" через столетия с великим Вермеером. Здесь, где касалась его кисть, возможно, даже его пальцы, теперь коснулась и я, так что наши пути пересеклись в пространстве, если не во времени.

Я делаю это не очень часто. Я, конечно, не думаю, что это то, что должен делать куратор, и я никогда не слышал, чтобы другой куратор признавался даже в желании (конечно, я тоже), но это доставляет мне глубокое, наполняющее душу удовольствие, никогда больше, чем когда я обращаюсь к Вермееру. Я коснулся жемчужин на ее шее, похожих на капли чистого света-

"Как дела, Крис?"

Сказать, что я чуть не выпрыгнул из собственной кожи, было бы преувеличением, так что давайте просто скажем, что я виновато вздрогнул.

"Гарри! Ух ты! Ты поэтому носишь эти резиновые подошвы? Значит, ты можешь подкрадываться к невинным людям?"

Он восхищенно захихикал. "Что ты вообще делал?"

"Делаешь? Что я делал? Ну, я просто, мм, увлажнил палец и, мм, немного прояснил ситуацию ". Когда он не рассмеялся мне в лицо, я набралась смелости и продолжила.

"Смачивание старого лака позволяет видеть сквозь него более четко, и когда вы проверяете подлинность картины, первое, что вы хотите сделать, это хорошенько рассмотреть подпись. Видите ли, большинство приличных подделок, циркулирующих вокруг, старые, и они изначально не были нарисованы как подделки; они стали подделками, когда кто-то изменил оригинальную подпись какого-то компетентного, но неизвестного художника того времени и заменил ее более известной; Вермеера, например. Иногда пристальный взгляд может показать вам признаки врачевания ".

Это был длинный ответ на простой вопрос, и Гарри вопросительно посмотрел на меня, запустив палец в волосы за ухом. "Это правда? Это интересно. Но ты потирал середину, не так ли? Художники не подписывают в середине картины. Или они?"

"Я не затирал это", - сказал я, чтобы внести ясность. "Я прикасался к нему. Очень светлая. В любом случае, художники расписываются где угодно: на арке, на предмете мебели, над дверным проемом, на браслете, на пустой стене. Вермеер часто подписывался в середине картины ". В общем, все верно, но где была подпись на "Молодой женщине за клавикордами"? Я еще не нашел эту чертову штуку.

"О, я понимаю. Итак, скажи мне, ты нашел что-нибудь подозрительное?"

Меня допрашивали, или ему просто было любопытно? Я не мог сказать. У него была скромная манера задавать вопросы, которые были кроткими, но настойчивыми, и манера слушать, которая была одновременно напряженной и дружелюбной, как будто он мог что-то исследовать, но также случайно обнаружил, что то, что вы говорили, вызывает неподдельный и необычайный интерес. Удобная манера для полицейского.

"Нет", - сказал я, все еще пытаясь найти имя Вермеера, "пока ничего, что привлекло бы мое внимание".

Гарри изучал картину и покусывал внутреннюю сторону щеки. "Вы знаете, я не очень разбираюсь в искусстве - я имею в виду, я знаю, что мне нравится, но не более того, - но теперь, когда я смотрю на это, я думаю, что, возможно, я был просто немного подозрителен к этой подписи ".

"О? Неужели?" К этому моменту я очень жалел, что у меня вообще не хватило смелости признаться, что я лапал Вермеера из любви к нему, но я был слишком увлечен. "Почему это?" Я спросил. Я все еще даже не знал, где, черт возьми, была подпись.

"Потому что, - сказал он вежливо, - это подписал кто-то другой".

К счастью, я обнаружил подпись именно в тот момент, когда он упомянул о ней. Это было примерно посередине, все верно, на краю овального зеркала. И Гарри был прав. Это не было обычным "IV Meer" или какой-либо из монограмм, которыми Вермеер иногда подписывал свои работы. На нем совершенно четко было написано: "Питер де Хуг".

Гарри улыбался мне, довольный собой. "Теперь, как насчет того, чтобы рассказать мне, что, черт возьми, здесь происходит?"

"Что происходит? Ничего. И на самом деле, эта подпись подтверждает, что это подлинный Вермеер. В парадоксальном. путь, конечно."

"Это так?" Тон был не столько скептицизмом, сколько приятным предвкушением: И как, черт возьми, этот быстро говорящий доктор философии собирается пройти через это?

Но я говорил правду. "Ну, только в прошлом столетии или около того Вермеер считался одним из великих художников. Сто лет назад его имя было бы тем, которое вы бы соскребли с картины и заменили на более известное, если бы хотели получить хорошую цену: например, Питера де Хуча. Или Терборха, или Метсу."

"Это правда? Я никогда не слышал об этих парнях ".

"Вкусы меняются. На самом деле, на самой известной картине Вермеера "Художник в его мастерской в Вене" до сих пор стоит поддельная подпись де Хуча. Несмотря на это, в начале 1800-х годов это приносило всего около десяти долларов ".

"Без шуток", - сказал он со всеми признаками неподдельного интереса. "Мальчик, здесь есть чему поучиться, не так ли?" Он вошел, одетый в огромную стеганую парку, которая окутывала его, как большая надувная палатка. Теперь он снял его и бросил на стул. Под ней был знакомый поношенный кардиган. "Ты почти заставил меня забыть, о чем я пришел спросить. Каково ваше впечатление об эрле Флиттнере?"

"Мое впечатление?"

"Вы думаете, он мог быть замешан во взломе?"

Я продолжал рассеянно смотреть на картину. Теперь я медленно повернулась к нему лицом. "Ты шутишь".

"Ну, я просто думал обо всех тех вещах, которые он сказал на встрече на днях - о том, что шоу - это сплошная пропаганда и все такое. Ты думаешь, этот парень настроен антиамерикански, может быть, коммунист?"

Будучи хорошо воспитанным либералом, я ощетинился при виде этого свидетельства узкого, шовинистического военного мышления в действии. Я привык ожидать от Гарри большего. "Знаете, только потому, что он высказал несколько честных мнений, не делает этого парня врагом республики. Зачем вообще спрашивать меня?"

"Ну, я понимаю, вы знали его в Штатах. Как насчет пронацистских чувств?"

"Нацистские чувства? Я не могу поверить, что ты серьезно."

"Ну, я не совсем такой", - сказал он, ничуть не обидевшись. "Я просто, знаете, исследую пути". Он улыбнулся. Под толстым шерстяным свитером его худые плечи слегка дернулись. "Значит, ты не думаешь, что у него есть какие-то подобные склонности?"

"Все, что я знаю о нем, - сказала я горячо, - это то, что он лучший..." Я остановилась. Почему, черт возьми, я так праведно заступался за эрла Флиттнера? Я расслабился и рассмеялся. "Что у него есть, - сказал я, - так это склонности к скупости. Парень просто от природы любит идти против течения. Он отправил несколько дурацких писем в The Artist и Artforum, которые стали классикой ".

Гарри улыбнулся. "Но не настолько грубый, чтобы красть картины?"

"Нет, насколько я знаю".

"Ну, у меня было немного больше, чем это, чтобы продолжить". Его проницательные глаза наблюдали за мной, чтобы увидеть, имею ли я какое-либо представление о том, что он имел в виду. Я этого не делал. "Например, что?"

Но я еще не была в его доверии. "Вещи. Ты знаешь." Он быстро повернулся к Вермееру. "Крис, что заставило тебя думать, что это, возможно, изначально не подлинное?"

"Питер сказал мне; то есть, он сказал, что один из них - подделка". Я рассказал ему о разговоре у Кранцлера. Гарри внимательно слушал, затем заставил меня повторить это, пока сам делал отрывочные заметки в своем маленьком блокноте на спирали.

"Сукин сын", - сказал он наконец. "И он не сказал бы вам, какой именно?"

Я покачал головой.

"И что теперь? И Крис... - Он поднял руки, предупреждая меня. "Только не говори мне, что нужен искусствовед, чтобы понять. Эксперты по искусству подобны психиатрам; вы не можете заставить двоих из них ни о чем договориться ".

"Что ж, - сказал я, не желая спорить с ним по этому поводу, - обычно я начинаю с поиска трех вещей: являются ли материалы такими старыми, какими они должны быть? Приходят ли они оттуда, откуда должны? И действительно ли эти техники использовались, когда предполагалось, что картина была написана? Если это подтвердится, я перейду к индивидуальным стилям, но это намного сложнее ".

Он стоял, глядя на Вермеера, кутаясь в объемный свитер, засунув руки в карманы. "Так возьмем, к примеру, это. Одна из вещей, которую вы хотели бы выяснить, это действительно ли краска на нем была доступна в Делфте в 1650-х или 1660-х годах - верны ли мои даты? "

"На кнопке".

Он скромно пожал плечами. "Ну, я подумал, что если я собираюсь участвовать в этом шоу, мне лучше немного почитать. В любом случае, я прав?"

"Ты уверен. Большинство формул красок, используемых старыми мастерами, к настоящему времени подверглись химическому анализу, поэтому нетрудно проверить, есть ли на конкретной картине нужные пигменты, смешанные в правильных пропорциях ".

"Да, но если вы можете получить формулы, почему не могут мошенники?"

"Они могут, но у нас все еще есть преимущество. Они должны быть уверены, что каждое вещество, которое они используют, является правильным, но если мы можем найти даже то, которое было доступно позже, это должно быть подделкой. И это касается всего, не только красок. Если вы смотрите на то, что предположительно является фламандской картиной пятнадцатого века, а подрамники, оказывается, сделаны из дерева, которое встречается только в Америке… что ж, вам лучше присмотреться немного внимательнее ".

"Конечно, я это вижу. Но... - Он огляделся вокруг и указал на Венеру и Лютниста. "Тициан, верно? Так когда это было нарисовано - в 1540, 1550 годах?"

Я кивнул.

"Хорошо, итак, скажите мне: рамка кажется вам подлинной?"

Мы подошли к картине, и я пробежала глазами по завитушкам и розеткам тяжелой позолоченной рамы эпохи Возрождения.

"Да".

"Значит, это примерно из того времени?"

"Ага".

"Хорошо, допустим, я хотел продать поддельного Тициана. Почему я не мог пойти в какую-нибудь старую захолустную церковь и украсть какую-нибудь трехсотлетнюю или четырехсотлетнюю фотографию святого или что-то в этом роде - их миллионы - и затем использовать рамку? Или даже купить какую-нибудь старую картину, которая столько не стоила, выбросить картину и заменить ее фальшивым Тицианом?"

"Это не так просто. Это должно быть в нужном месте, а не просто в нужное время. Вам понадобится рамка, изготовленная в Венеции. Кто-нибудь из Германии или Испании - или даже из Рима или Флоренции - не пропустит вас мимо эксперта. И я говорю не просто о стиле; я говорю о правильной технике столярного дела, правильных гвоздях ..."

"Хорошо, хорошо, но все же..." Гарри нахмурился и прикусил щеку, восприняв это как личный вызов. "Хорошо, тогда, как насчет этого? Что помешает мне найти какой-нибудь старый кусок дерева - скажем, балку от дома, построенного в нужное время, или, может быть, предмет мебели - и вырезать чертов каркас самому?"

"Прежде всего..."

"Я знаю, я знаю. Я должен был бы быть кем-то вроде мастера-плотника, не так ли? И мне нужно было бы сделать правильный клей, подделать несколько гвоздей ручной работы ..."

"Это было бы легкой частью. Самой сложной частью было бы выяснить, как вырезать старый кусок дерева, не делая новую обшивку ".

"Новое что?"

"Когда вы режете по старому дереву, вы невольно создаете свежую поверхность - кожуру, - которая кажется "молодой" тому, кто знает, на что обратить внимание".

Гарри надул губы. "Это интересно". Он часто использовал слово "интересный", растягивая его на четыре медленных, уважительных слога: IN-interesting-est-ing. "Послушай, дай мне знать, что ты выяснишь. Я думаю, это не займет много времени, верно?"

Когда я ничего не сказала, он повернул голову, чтобы посмотреть на меня. "Не так?"

"Я не знаю. Современную подделку я, конечно, мог распознать. Но я не думаю, что это то, что у нас есть, и чем старше это становится, тем труднее быть уверенным ".

"Как будто новая кожа становится старой кожей?"

"Верно. И научные методы становятся менее надежными. И если то, что у нас есть, настолько старое, что оно соответствует оригиналу и сделано первоклассным художником в придачу - скажем, Терборхом, переделанным в "Вермеера", - у нас проблемы ".

"Хм". Размышляя, он взял свое пальто. "Эй, это действительно было интересно; я многому научился. Послушай, я хочу тебя кое о чем спросить. Почему ты раньше не упомянул об этой подделке?" "Я об этом не подумал".

"Ты не подумал об этом?" Он медленно пережевывал слова.

"Нет. Это казалось неуместным. На самом деле это все еще не так. То есть, я полагаю, это могло бы закончиться полицейским делом, но ...

"Вам не показалось, что это имеет отношение к взлому?"

"К взлому?" Я тупо посмотрела на него. "Нет. Как это могло..."

"Или смерть ван Кортландта?"

"К смерти Питера? Какое это могло иметь отношение к его смерти? Гарри, если ты к чему-то стремишься, то ты оставил меня далеко позади ".

"Ну, я не знаю, но тебе не кажется, что происходит ужасно много странных вещей?"

"Конечно, есть, но это не значит, что они связаны, не так ли?"

"При моей работе, да, обычно так и бывает. Мне нужно идти". Он втянул свои худые плечи в пальто и внезапно рассмеялся. "Эй, не смотри так обеспокоенно". Он крепко хлопнул меня по руке и повернулся к двери. "Я просто думаю как полицейский; я ничего не могу с этим поделать. Забудь об этом".

Глава 7

Я забыл об этом.

Как бы мне ни хотелось сказать, что я этого не сделал, что я обдумал его слова, прокрутил их в уме, осознал наконец, каким тупицей я был, не собрав все воедино сам, этого не произошло. Я забыл об этом. Почти в ту же минуту, как он ушел.

Флитнер закончил с освещением и подошел ко мне, когда Гарри уходил.

"Выставка выглядит великолепно, Эрл", - честно сказал я. "Освещение великолепное".

Он хмыкнул. "Я могу что-нибудь для тебя сделать?" Подразумевалось, что это была его область, не моя.

"Нет, спасибо".

"Просто хочешь посмотреть на красивые картинки?"

"Да". Я не уверен, почему мне не показалось хорошей идеей рассказать ему о подделке. В основном, я думаю, я просто не хотел объяснять снова. Но, возможно, что-то во мне чувствовало, что было бы лучше, если бы он не знал. Или, может быть, я просто не хотел говорить с ним дольше, чем было необходимо.

Он снова хмыкнул, пожал плечами и угрюмо направился к двери, уже потянувшись за одним из Верблюдов, которых он лишил себя, работая над картинами.

Оставшись один, я в первую очередь рассказал о причине, по которой пришел в Clipper Room, не то чтобы у меня было большое представление о том, что я ищу. Питер сказал мне, что подделка - это по моей части, что может означать что-то столь же специфическое, как Вермеер, или, возможно, что угодно от Ренессанса до барокко; скажем, от пятнадцатого века до 1750 года - от Пьеро до Луки Джордано. Семь картинок, все сказано. Не так уж и плохо, на самом деле.

Но также было возможно, что "по твоей части" могло означать что-то совершенно другое - Питер был в причудливом расположении духа, - поэтому на всякий случай я просмотрел всю коллекцию.

Я начал с поиска технических несоответствий места и времени, о которых я упоминал Гарри. Вам может показаться, что это странное место для начала; если, в конце концов, я эксперт по искусству барокко и Ренессанса, на что я постоянно (очень тонко) намекаю, почему бы мне сразу не приступить к изучению каждой картины со стилистической точки зрения? Показали ли "Венера" и "Лютнист" характерное для Тициана использование пальцев больше, чем кисти на заключительных этапах? Продемонстрировал ли Халс свою исключительную способность обмануть зрителя, заставив его думать, что он смотрит на ослепительную бравурную демонстрацию безрассудной спонтанности, когда на самом деле каждый штрих был нанесен с самой медленной, самой тщательной тщательностью? Был ли Вермеер освещен с помощью пуантилей, этих крошечных, таинственных мазков краски, которые, кажется, пропитывают холст светом?

Интуитивно, это те суждения, которым я доверяю больше всего, но это вопросы степени, субъективные и, следовательно, спорные - и, в любом случае, их сложно высказать. Легче начать с более простого вопроса "да / нет": проявляли ли какие-либо из материалов внешние признаки того, что они были получены из какого-то времени или из какого-то места, отличного от того, что они должны были иметь?

Они этого не сделали. Это не означало, что они не были подделаны, только то, что не было никаких явных признаков. Позже мне захотелось бы снять их со стен и перевернуть, чтобы посмотреть, что говорят сами за себя обороты. (В тот момент я не хотел бросать вызов нашей новой грозной системе обнаружения вторжений.) В то же время было больше, что я мог сделать прямо сейчас. Я мог бы достать свой объектив с десятизарядной батарейкой и хорошенько рассмотреть кракелюр.

Кракелюр означает "потрескивание" - сеть тонких черных линий, которая покрывает поверхность любой старой картины маслом в результате усадки красочной пленки и лака. Почти не существует такой вещи, как старая картина без кракелюра, поэтому ее должны создавать фальсификаторы, и они придумали множество хитроумных способов сделать это, от обертывания окрашенного холста вокруг валика (что делалось фальсификаторами с 1600-х годов) до помещения его на пару дней в 120-градусную духовку, до использования специального "реставрационного лака", который сжимается во время высыхания и гарантированно придает потрескивание поверхности любой картины, на которую он наносится.

Но обмануть знающий глаз сложно. Мошеннику есть о чем беспокоиться: краска на холсте усыхает иначе, чем краска на панелях (первая растрескивается в виде паутины, вторая - вдоль волокон древесины); степень кракелюра меняется с возрастом меньше, чем с материалами (самые глубокие трещины обнаружены на картинах начала девятнадцатого века, которые были написаны материалами, подверженными растрескиванию); и есть большая разница между картиной, которая растрескивается с поверхности вниз, и картиной, которая растрескивается с нуля (оба происходят естественным путем, но при разных обстоятельствах).

Все это очень удобно знать, но, конечно, высококлассные фальсификаторы знают это по крайней мере так же хорошо, как и кто-либо другой, и разработали способы решения этой проблемы. Однако на данный момент я все еще надеялся - с уменьшающейся уверенностью, - что имею дело с чем-то меньшим, чем первоклассная подделка, и поэтому смогу быстро что-нибудь найти. Я просмотрел их все, а не только семь вероятных, и ничего не нашел. Первый раунд в пользу фальсификатора.

Это заняло два часа, я вышел, выпил пару чашек кофе и вернулся, чтобы снова начать с "Пьеро делла Франческа" и пройтись до "Мане 1881", на этот раз сосредоточившись на подписях. К этому моменту я был относительно уверен, что имею дело не с современной подделкой, а со старой. И, как я сказал Гарри, большинство старых подделок, которые все еще существуют, начинались как честные произведения искусства честных художников, которые позже были преобразованы в другие вещи. Иногда оригинальную картину оставляли практически такой, какой она была; иногда ее так или иначе изменяли, чтобы сделать подделку более правдоподобной. Одно изменение, однако, было обязательным: пришлось добавить поддельную подпись. Не все подлинные картины подписаны, но все подделки подписаны по очевидным причинам.

То, что я искал, было каким-то признаком подделки подписи. Иногда фальсификатор закрашивает существующую подпись, а затем просто рисует поверх нее новую. Это легко обнаружить, и более ловкие мошенники сотрут подпись до основания, затем заново закрасят поврежденное место, слой за слоем нанесут краску и установят новую подпись, покрыв ее новым слоем лака (с соответствующими потрескиваниями). Есть и другие техники, и, к моему удовольствию, я заметил одну, но она ни на йоту не приблизила меня к тому, что я искал.

Конечно, это было на Вермеере; на том, с поддельной подписью де Хуча. Сама фальшивая подпись была выполнена прекрасно. Я должен признать, что я, вероятно, не распознал бы несколько признаков перекрашивания, если бы не знал, что они должны были там быть. Что, однако, привлекло мое внимание, так это неприметный низкий шкафчик на заднем плане, видимый сквозь треугольник, образованный клавикордами, вытянутой левой рукой женщины и ее боком.

На лицевой стороне шкафа был странный рисунок в виде короны, отдаленно восточный, который при ближайшем рассмотрении с удовлетворением показал, что это оригинальная монограмма Вермеера - IVM, искусно преобразованная всего четырьмя изогнутыми штрихами в бессмысленный геометрический орнамент. Естественно, эта молодая женщина за клавикордами убедительно подтвердила, что она настоящий Вермеер.

Или это было? Всегда существовала вероятность, что какой-нибудь особенно хитрый фальсификатор сделал это для того, чтобы я или кто-то вроде меня с гордостью пришел к выводу, к которому я только что пришел. Это было бы не в первый раз.

Начинало казаться, что мне может понадобиться некоторая научная помощь, прежде чем я закончу. К счастью, я был уверен, что это будет доступно в Берлинском техническом университете, где Макс Колер руководил одной из крупнейших в мире художественных лабораторий. Мы с Колером работали вместе раньше, и он мог делать то, чего не мог я - химический анализ материала в кракелюре, например. Все фальсификаторы должны заполнять свои искусственные трещины черным или серым веществом - чернилами, краской, сажей, - иначе они не будут выглядеть настоящими. Но три столетия скопившейся пыли и копоти невозможно воспроизвести химическим путем. Обмануть мой глаз было одно дело; обмануть масс-спектрометр Макса - совсем другое.

Почему же тогда я сразу не отправил всю партию в лабораторию Колера, вместо того чтобы возиться со своими неандертальскими техниками? Во-первых, потому что вы просто так не отправите сокровища искусства стоимостью в тридцать пять миллионов долларов через весь город в ближайшую лабораторию; это так не работает. Это создает проблемы со страховкой и логистикой, это рискованно для картин, это перегружает лабораторию, и это заставляет всех нервничать. Это также дико дорого.

Во-вторых, даже хорошие лаборатории часто дают неоднозначные результаты. Психиатры и искусствоведы - не единственные, кто иногда расходится во мнениях; химики, изучающие один и тот же компьютерный анализ пигмента, чаще приходят к разным выводам, чем им хотелось бы, чтобы знали непрофессионалы. Кроме того, законное недоделывание, перекрашивание и множество технических деталей, слишком скучных, чтобы вдаваться в них, достаточно запутывают ситуацию, чтобы дать любому компетентному и находчивому фальсификатору приличный шанс выжить.

И в-третьих, я хотел получить удовлетворение от того, что нашел это сам, или, по крайней мере, волнение от его поиска. Состязаться в остроумии с действительно прекрасным фальсификатором, даже если он мертв несколько сотен лет, - это чистое удовольствие, захватывающая детективная игра, и она обещала больше удовольствия, чем я получал за последние месяцы.

Что дает вам довольно хорошее представление о состоянии моей жизни.

Но еще час ничего не дал, даже особого веселья, и я решил на сегодня завязать. Завтра, посвежевший и окрепший после очередного хорошего ночного сна, я бы начал все сначала.

По пути через вестибюль я увидел сообщение в своем ящике на стойке регистрации: Пожалуйста, позвоните капитану. Грин, 4141.

Я воспользовался настольным телефоном. "Энн? Это Крис Норгрен ".

"О, спасибо, что позвонили, доктор Норгрен". Формальность не ускользнула от меня. "Могу я поговорить с тобой кое о чем? Полковник Роби обсудил бы это с вами, но ему пришлось уехать в Гейдельберг. Он специально попросил меня позаботиться об этом вместо этого ".

К чему такое подробное объяснение? Неужели она думала, что я могу заподозрить ее намерения? Если бы у меня была причина. "Прекрасно", - сказал я.

"Хорошо. Можем ли мы встретиться в вестибюле через двадцать минут?" "Я просто спускался в бар выпить. Как насчет этого?"

Короткая пауза. "Хорошо. Двадцать минут."

Келлер-бар Columbia House, как следует из названия, находится в подвале, недалеко от печально известной кладовой, хотя в него ведет отдельная лестница. Для меня это была красочная и экзотическая сцена: многолюдная и шумная, в основном с летчиками, нарочито небрежными в своих летных костюмах и атласных летных куртках, с капитанскими нашивками на плечах. Маленькие люди, большинство из них. Красивый и чрезвычайно молодой, гибкий и подтянутый; как сборище жокеев или боксеров легкого веса. Там было несколько старших офицеров, слишком дородных и общительных, с отдельными аудиториями из почтительно внимательных младших. Это могло почти сойти за сцену из Битвы за Британию - многие летчики были одеты в белые шарфы, заправленные в горловины их курток.

Там было восемь или десять разбросанных столов, а вдоль одной стены ряд игровых автоматов, все они были заняты и, судя по постоянному лязгу и позвякиванию, щедро приносили прибыль. Конечно, этого нельзя было сказать по игрокам, которые качали ручки с подобающим выражением безрадостной рутины.

Сегодня особое блюдо, гласила надпись от руки, прикрепленная к барной стойке; Мартини "Бифитер", 75 центов. Цены далеки от цен в Сан-Франциско и слишком хороши, чтобы отказаться. Бармен налил мне выпить и кивнул в знак благодарности, когда я бросил четвертак в один из бокалов для шампанского, расставленных через каждые несколько футов вдоль стойки. "Закуски вон там", - сказал он, узнав во мне новичка. "Угощайся сам".

"Вон там" был стол, вокруг которого локоть к локтю столпились пилоты, болтая и жуя. Мгновенно почувствовав голод при упоминании о еде, я направилась дальше, надеясь хотя бы на чипсы или орешки. Они были там, все верно, но так же, как и блюдо с разрезанными пополам бутербродами с ветчиной и сыром, толстыми ломтиками; поднос с мясным ассорти; половинка круга сыра чеддер; горячие немецкие сосиски и булочки; и многое другое - бесплатный обед прошлого, живущий и процветающий в баре офицерского клуба в Берлине. Я узнавал, что в этой сильно оклеветанной военной жизни было больше возможностей, чем обычно предполагалось.

Я взяла полную тарелку самых вкусных блюд и нашла столик в глубине. Я собирался дождаться Энн, прежде чем приступить к еде, но за последние два дня ел только один раз, и за пятнадцать минут проглотил большую часть тарелки вместе с половиной мартини. Я был настолько поглощен процессом, что не заметил, как она подошла.

"Привет", - сказала она.

"Привет".

Она села. "Это так ужасно насчет Питера. Я был не в состоянии думать ни о чем другом ".

"Это то, о чем ты хочешь поговорить?"

"Косвенно, да. Полковник Роби рассчитывает, что теперь ты понесешь часть нагрузки Питера, ты знаешь."

"Конечно. Не хотите ли чего-нибудь выпить?"

Она мрачно покачала головой.

"Что ж, можешь сказать Марку, что я сделаю все, что в моих силах. Питер уже проделал всю тяжелую работу, так что, думаю, я справлюсь ".

Меня беспокоила наша официальность и дистанция, и не только по личным причинам. Динамика художественных выставок связана с личностными проблемами (с чем я разобрался сам, без помощи Луи), и одной из моих задач было разрядить их, а не создавать.

Я отставляю свой мартини. "Послушай, Энн, я приношу извинения за то, что вот так прервал тебя на собрании".

"Прерываешь меня?"

"Я вел себя как подонок".

"Нет, ты не был". Но ее губы приподнялись, и эти ясные фиалковые глаза слегка потеплели. "Ты, конечно, был".

"Хорошо. Теперь, когда мы кое в чем согласны, как насчет того, чтобы называть меня Крисом?"

"Хорошо, Крис", - сказала она и улыбнулась чуть менее неуверенно.

Довольный этой маленькой победой, я отхлебнул мартини и улыбнулся в ответ. Энн, однако, быстро нелестно ушла в свои личные мысли и сидела там с несчастным и отстраненным видом.

"О чем именно ты хотел поговорить?" Я спросил.

"О... Прости, я продолжаю думать о Питере. Послушай, может быть, я все-таки выпью. Можно мне бокал белого вина, пожалуйста?"

Когда я вернулся с ним, она сделала один глоток и была сама деловитость. "Полковнику Роби звонили из Флоренции. По-видимому, синьор Бользано вышел из себя, когда услышал о том, что произошло в кладовой ".

"Едва ли удивительно".

"Нет, но у него очередной приступ. Он угрожает снова выйти из игры. Это то, с чем обычно имел бы дело Питер, но теперь, что с, с ... "

Я мягко сказал: "Марк хотел бы, чтобы я поехал во Флоренцию и поговорил с ним".

"Да. Он говорит, что вам, возможно, действительно придется оказать давление ". Она слегка улыбнулась. "Он просил передать тебе, что пришло время выкручивать руки".

"О", - сказала я, допивая мартини и ставя бокал на стол.

"Что-то не так?"

"Нет, просто это… дело в том, что..."

Дело было в том, что какой бы ни была моя сильная сторона, это не выкручивание рук. Без сомнения, это было среди моих "других обязанностей по мере необходимости", и, конечно, это то, что время от времени должны делать кураторы по искусству. Но дома Тони Уайтхед, смирившись с моими недостатками, обычно поручал это другим, более подходящим по темпераменту. Которых было много.

Кто-то включил телевизор, установленный над баром. "Ургах!" - сказало оно. "Бдао! О-о-о!" Фильм о боевых искусствах.

"Что меня интересует, - продолжал я нечестно, - так это то, что именно так сильно беспокоит Больцано. В конце концов, с его картинами все в порядке, и он должен знать, что вероятность новой попытки кражи бесконечно мала ".

"Есть еще такой маленький вопрос, как испорченная репродукция Микеланджело, которая, как я понимаю, сама по себе была ценным рисунком".

"Да, но он все усложнял до того, как это произошло, не так ли?"

"С самого начала. Все единодушны - эрл, черт возьми, полковник Роби, даже Питер - в том, что он просто трудный, противоречивый человек, которому нравится поднимать шумиху, чтобы выставить напоказ свою власть ".

"Но ты так не думаешь".

"Нет, я думаю..." Она медленно вращала свой бокал с вином на столе, изучая осадок, как гадалка, читающая чайные листья. "Ну, они говорят, что сейчас он больной старик, и он становится немощным, и я верю, что он просто… боязливо, с опаской, понимаете? Боится, что что-то случится с его вещами, боится, что, возможно, он не доживет до того, чтобы увидеть их на своей вилле теперь, когда они снова появились после стольких лет - я имею в виду те, что из тайника. Кажется, это не так уж трудно понять. Я думаю, он согласился на шоу в порыве благодарности, но теперь он передумал ".

Я кивнул. Слабый или нет, как бы я отнесся к расставанию, даже временному, с Вермеером, которого я не видел сорок лет? Я сочувствовал, хотя по мере развития проблем мог представить и худшее.

"И-я-АОХ!" - зевнул фильм. "ХАЙ1ЕЕЕ!" Это продолжалось несколько минут, а я все еще не знал, на каком языке это было.

"Наполнить?" Спросил я, указывая на ее бокал.

"Нет… Да, пожалуйста."

Я взял еще один бокал вина для нее и переключился на него сам. Я еще не был готов справиться с двумя мартини.

"Энн, - сказал я, садясь, - Питер когда-нибудь говорил тебе что-нибудь о том, что это подделка?"

"В шоу? Нет. " Фиалковые глаза расширились. "Есть ли такой?"

"Я думаю, что да".

"Но - который из них?" Она взволнованно наклонилась вперед. "Это тот самый Коро, не так ли? Я знал это!"

Я покачал головой, улыбаясь. Я знал, что она имела в виду. Набережная в Онфлере была, как правило, достойным Коро в его наихудшем прозрачном виде; панорама с мягким фокусом на замутненных рыбацких лодках и серо-зеленых деревьях, выполненная в "поэтической" салонной манере, которая сделала его одним из самых популярных художников конца девятнадцатого века.

"Знаешь, что говорят о Коро?" Я сказал. "Что у него самая плодовитая посмертная работа из всех художников в истории. Что он написал тысячу картин, из которых две тысячи пятьсот находятся в Европе, пять тысяч в Америке, а остальные пропали без вести. Нет, Питер не был бы так доволен собой из-за очередного поддельного Коро. Я думаю, что это еще один ".

"Ты думаешь? Ты не знаешь, кто это?"

Я откинулся на спинку стула и рассказал ей о разговоре у Кранцлера.

"Подделка..." Она прокрутила это в уме, затем резко посмотрела на меня, ее глаза сверкнули. "Крис! Ты же не думаешь, что это как-то связано с его смертью! Конечно, это так! Это должно быть!"

Я непонимающе посмотрел на нее.

"Подделка!" - воскликнула она. "Питер обнаружил подделку, и они убили его, чтобы заставить молчать!"

Я еще некоторое время тупо смотрел на нее. Откуда все брали эти идеи? "Кто такие "они"?"

"Я не знаю, кто они есть". Она издала нетерпеливый тихий звук. "Но это подсказка. На что еще можно опереться? Я сказал полковнику Роби Питеру, что он не мог быть убит таким образом ".

Я ставлю свой бокал с вином на стол. "Вы хотите сказать, - произнес я очень медленно, - что не принимаете полицейскую версию того, как был убит Питер?"

"Я не знаю, что думает полиция, но я определенно не верю, что Питер ван Кортландт ползал по кварталу красных фонарей Франкфурта ночью в прошлую среду или любой другой ночью..." Она остановилась. "Ну, а ты?"

Да, но я не собирался этого говорить. Она, очевидно, очень хотела верить - действительно верила, - что Питер был выше всего такого грязного, и у меня не было большого желания разочаровывать ее. Или не соглашаться с ней, если уж на то пошло. На самом деле, я был благодарен ей за то, что она хотела думать о Питере как можно лучше. Я тоже хотел думать о нем только лучшее, но разница между нами заключалась в том, что она была невинной, счастливо не подозревающей о сущностной низости мужчин, в то время как я, более опытный и более терпимый, знал, что все мужчины очень похожи, когда дело доходит до сущностной низости.

Так я думал, в полном сиянии моего невежества и снисходительности. Энн была наивной молодой женщиной, Гарри был типичным параноиком-полицейским, и я один был достаточно мудр, чтобы принимать вещи такими, какие они есть.

"Я не уверен, во что верю", - я ловко увильнул. "Что сказал Марк, когда ты разговаривал с ним?"

"Вы знаете полковника Роби", - сказала она иронично. "Ты никогда не уверен, на какой длине волны он находится. Он выслушал, очень серьезно кивнул, сказал: "Хм, да, что ж, я понимаю, к чему ты клонишь", но его мысли были где-то в другом месте. Я мог бы сказать, что он думал то же самое, что и вы: что Питер переигрывал - и связался с грубой компанией, и ... вот что произошло ".

"Энн, я не говорил, что верю в это".

"Но ты понимаешь". Она покачала головой, вздрогнув от разочарования. "Ты понимаешь, не так ли?"

"Ну, я этого не исключаю".

"Но как ты можешь так думать? Питер был таким порядочным, таким чистым. Вы знали его лучше, чем любой из нас; вы действительно верите, что он мог… проститутка с татуировкой на заднице… ужасный, грязный гостиничный номер?" Она вздрогнула.

"Энн, послушай. Мне действительно нравился Питер, и я уважал его. Но в глубине души я знал его не лучше, чем ты. Послушай, только потому, что мужчина кажется порядочным - является порядочным - не означает, что под поверхностью не происходит каких-то довольно темных вещей. Это не то, чему мужчина может помочь, ты знаешь..."

Понятно, что она посмеялась над этой банальной педантичностью. "Это то, что сказал полковник Роби, и именно так он это сказал. Крис, ты действительно думаешь, что у меня настолько мокро за ушами?" Она снова рассмеялась, на этот раз с раздражением. "Вы знаете, я прослужил в ВВС США шесть лет".

На самом деле, это было именно то, что я думал, но я проникся к ней теплотой из-за этого; потому что ей нравился Питер, потому что она думала о нем больше, чем я. Тем не менее, это казалось подходящим временем, чтобы сменить тему.

"Что ж, может быть, ты и прав", - сказал я. "В любом случае, ты не мог бы сообщить Марку, что я завтра как можно раньше сяду на самолет во Флоренцию?"

"Конечно. И еще раз спасибо ". Она взглянула на настенные часы с изображением гроба Дортмундера над нами. "Семь часов. Неудивительно, что у меня урчит в животе."

Пригласи ее на ужин, придурок, сказал я себе. Она практически попросила тебя об этом. Вместо этого я сказал: "Я наелся закусок из бара, так что, пожалуй, откажусь сегодня от ужина. Я все еще пытаюсь выспаться ".

"О".

"Может быть, мы сможем поужинать как-нибудь вечером, когда я вернусь".

"Мм-хм", - сказала она уклончиво. Это был единственный ответ, которого я заслуживал. Она отодвинула свой стул от стола. "Удачи с Больцано. И спасибо тебе за вино ".

Я смотрел ей вслед с противоречивыми чувствами. Одна часть меня хотела догнать ее и сказать, что я на самом деле не такой придурок, каким казался, что смена часовых поясов, сотрясение мозга и кодеин вкупе выбили меня из колеи, и не хочет ли она сходить в Kranzler's или Кафе Wintergarten, или, может быть, все-таки сходить за шницелем в ближайший Винервальд?

Другая часть меня победила. Я посидел немного в болезненном одиночестве, допил вино и встал, чтобы уйти. Я действительно не был голоден, и я действительно устал. И снова мысль о плачевном конце Питера выбила меня из колеи; в этом нет сомнений. Выходя, я прошел прямо под телевизором.

"Но что это может означать, махста?" - серьезно спрашивал молодой человек с глазами цвета терна. Итак, это был английский. Во всяком случае, в некотором роде; слащаво ориентализированная версия, любимая дублирующими восточными фильмами. Я сделал паузу, чтобы услышать ответ.

"Это означает, мой порывистый юный флен, - ответила проницательная фигура в мантии, - что ты, возможно, направляешься к блеску ... трудности".

Я поднялся на лифте и лег спать.

Глава 8

На следующее утро я позвонил во Флоренцию из своей комнаты и поговорил с Лоренцо Бользано, сыном коллекционера. Старший Больцано, Клаудио, находился в больнице на круглосуточном обследовании, поэтому я договорился с Лоренцо прийти на следующий день. Таким образом, имея свободный день, я полетел во Франкфурт, чтобы поговорить с директором по административным вопросам Кунстмузея, чтобы узнать, смогу ли я решить вопрос со страховкой, возникший по поводу Эль Греко. Это было то, что в первую очередь привело Питера во Франкфурт, но, конечно, он не дожил до назначенной встречи.

Эмануэль Трабен был тихим, озабоченного вида мужчиной лет пятидесяти с редкой козлиной бородкой, круглыми красными пятнами на желтоватых щеках, такими неестественно яркими, что их можно было бы нарумянить, и проблемами с пищеварением, из-за которых большую часть времени, пока мы разговаривали, его кончики пальцев незаметно подносились ко рту.

"Вы понимаете, - сказал он извиняющимся тоном, - что мы очень хотим сотрудничать, но синьор Бользано доверил нам заботу о своей великолепной картине и" - последовала пауза, во время которой он поморщился и тихонько рыгнул, прикрывшись ладонью, - "Извините меня - мы считаем, что не можем передать ее другой стороне, даже по просьбе синьора Бользано, если мы не будем полностью защищены от ответственности".

Я кивнул. Художественный музей настаивал на том, чтобы мы возместили им убытки за то, что они приняли чрезвычайную политику в отношении картины, которая покрывала бы их в случае любого мыслимого (или немыслимого) повреждения картины - стихийного бедствия, стихийного бедствия, войны, чего угодно. Такие полисы стоят очень дорого, и этот будет стоить тридцать центов за сто долларов в месяц. Что касается Эль Греко стоимостью в два миллиона долларов, то это составило бы шесть тысяч долларов в месяц в течение четырех оставшихся месяцев выставки, что составляет значительную часть страхового бюджета.

Питер сопротивлялся. Стандартная музейная политика страхует от кражи, пожара и тому подобного по цене около трех центов за сотню долларов, и он чувствовал, что этого должно быть достаточно. Герр Трабен, однако, был в ужасе от возможности того, что Художественному музею придется выплачивать Больцано два миллиона долларов, если что-то случится с картиной, пока она была нам предоставлена. Конечно, был простой выход, и он заключался в том, чтобы позвонить в Больцано и попросить его официально одобрить стандартную политику - что он, несомненно, и сделал бы, потому что это было то же самое освещение, которое мы имели в отношении остальной части разграбленного прошлого, которая поступила непосредственно из его личной коллекции во Флоренции.

Однако никто не хотел обсуждать это с обидчивым, больным Больцано, поэтому Петер и Трабен вели переговоры месяцами. Но я получил новые инструкции от щедрого Роби.

"Я понимаю, - сказал я, - и я согласен. Мы возместим вам расходы".

Он был так поражен, что забыл прикрыть рот, и мягкая отрыжка растеклась по его щекам и вырвалась безудержно. "Вы - извините меня - вы уполномочены санкционировать это?"

Я заверил его, что да, к его очевидному облегчению, но это было только начало. Герр Трабен был очень добросовестным человеком, и были другие деликатные вопросы. В какой момент музей официально передаст ответственность за картину Министерству обороны США? Когда это было подобрано в музее? Когда он достигнет авиабазы Рейн-Майн, американского комплекса за пределами Франкфурта, с которого его должны были переправить в Берлин? Кто будет нести ответственность за это во время транзита через Франкфурт? Какой именно способ транспортировки на авиабазу будет использован? Кто бы ее обеспечил? Как бы...?

Я сказал ему, что мы были бы счастливы согласиться на что угодно разумное, при условии, что картина будет у нас к открытию выставки в Берлине. Сильно успокоенный, он пообещал позвонить мне во Флоренцию на следующий день, как только тщательно обсудит вопросы с советником музея. Он был уверен, что все можно уладить.

И это было решено настолько, насколько все могло сложиться. Я покинул музей почти за три часа до вылета рейса Lufthansa во Флоренцию и сел на автобус до центрального железнодорожного вокзала, откуда мог сесть на один из сверкающих поездов метро, идущих в аэропорт. Я вышел на железнодорожной станции в полдень и сразу понял, что проголодался.

В Германии трудно долго быть голодным, не осознавая этого. Немцы, несомненно, самые прожорливые люди в мире. Редко можно пройти мимо трех пешеходов подряд, не заметив, что по крайней мере один из них жует что-то, что выглядит, звучит и вкусно пахнет. Если им приходится пройти более 150 футов, не заметив пекарни или прилавка с горячими закусками Schnell lmbiss, они становятся заметно встревоженными, даже паническими. В результате на железнодорожных станциях, в аэропортах и других общественных местах вдоль стен расположены крошечные бары, в которых продают сосиски, пиво, пирожные и другие закуски, как правило, высокого качества.

Frankfurt Hauptbahnhof не стал исключением, и первое, что я сделал, попав туда, - заказал кусок теплого Леберказе и булочку, которые подаются на бумажной тарелке со сладкой немецкой горчицей, а также пол-литра пива. Я стоял с двумя другими мужчинами за столом, сделанным из большой бочки, и с удовольствием поглощал еду, не в первый раз задаваясь вопросом, как готовится эта мясистая, скользкая, вкусная колбаса. (Я никогда не осмеливался спросить. Есть некоторые вещи ...)

Франкфуртский вокзал был типичен для большого города Германии и в других отношениях: он был похож на пещеру, шумный, чистый и приятно расположен, выходя на оживленную площадь, от которой торговый центр вел на несколько кварталов в центр города.

Но в случае с Франкфуртом что-то пошло не так. Когда вы направляетесь по пешеходному торговому центру Кайзерштрассе, вы сразу видите, что, хотя тротуар чистый, архитектура в целом красивая, а стандарты освещения очаровательные, в городе воцарилась неряшливая гниль. Складывается впечатление, что магазины канцелярских товаров и цветочные лавки существуют на попечении, а их клиентам и персоналу лучше уйти до наступления темноты, если они знают, что для них хорошо.

Очевидно, Питер не знал. Именно здесь, в нескольких кварталах от главного вокзала, он умер в канаве. Я приехал во Франкфурт не с такими мыслями, разве что в общем смысле, но теперь, когда я был там за два часа до того, как должен был прибыть в аэропорт, желание увидеть место, где он был убит, казалось естественным. Действовало ли своего рода почитание или просто нездоровое любопытство, я не спрашивал себя. Я оставила свою сумку на ремне в камере хранения и пошла на восток от станции, застегивая воротник пальто, чтобы защититься от унылых серых снежных вихрей.

Это было примерно так же весело, как начать с "Маркет энд Терк" в Сан-Франциско и зайти в "Тендерлойн". Декорации были другими, но состав персонажей был тот же. Мужчины с лицами, такими же кожистыми и морщинистыми, как старые саквояжи, многие с покрытыми коркой язвами на щеках или лбах, стояли, сгорбившись, нетвердыми группами по три-четыре человека или, пошатываясь, прислонялись к стенам зданий, с затуманенной враждебностью глядя на хорошо одетых прохожих, которые смотрели прямо перед собой, с выражениями рассудительно-ненаблюдательных лиц. Мужчины помоложе, в серьгах и кожаных куртках, смотрели более открыто и агрессивно.

Все остальные витрины магазинов были побелены или занавешены, с вывеской "Секс-шоп" или "Секс-Кино" - или, в одном предприимчивом случае, "Секс-супермаркет", - а возле их дверей, как и у других, стояли проститутки в мини-юбках, с толстыми бедрами, в красных пятнах от холода, с грязными руками и злобными, изможденными лицами. Респектабельного вида мужчина в рубашке с короткими рукавами и галстуке вышел из магазина фототехники, чтобы отогнать одного из них от своего входа. Он сделал это энергичным шлепком по заду. Женщина двинулась дальше с молчаливой гримасой и отвращением махнула на него рукой; он вернулся в свой магазин раскрасневшийся и смеющийся, крича что-то покупателю.

Там не было больших светловолосых Утелиндов. Все парики были черными как смоль или из красной медной проволоки. Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти отель Paradies, потому что я не знал, где он находится, и он не был указан в телефонной книге. Наконец я нашел это в заброшенном переулке между Кайзерштрассе и Таунусштрассе. Все выглядело так, как я и ожидал. Если бы это было в Америке, там были бы печальные, порванные шторы на окнах и красная неоновая вывеска. Здесь на тех окнах, которые не были закрыты серыми металлическими жалюзи, висели грязные, древние газовые занавески, а Отель Paradies был нарисован прямо на серой оштукатуренной стене в ржаво-выцветшем коричневом цвете.

Хватило всего одного взгляда, чтобы убедить меня в том, что я должен был знать несколько дней назад; что Энн была права в своем убеждении, что Гарри был прав в своей догадке, и что Полиция, Роби и я все поняли неправильно. Питер ван Кортландт, с его безупречными французскими манжетами и чистыми, изящными руками, никогда бы и близко не подошел к этому месту; по крайней мере, добровольно. Мужчина, как и сказала Энн, был просто слишком привередлив. И если это не звучит как убедительная причина, все, что я могу сказать, это то, что если бы вы знали его, вы бы тоже так подумали.

И это, конечно, означало то, о чем говорила Энн: что его смерть не была простым, убогим маленьким делом, а более сложным делом, сфабрикованным, чтобы выглядеть так, как будто этого не было. Неожиданно я почувствовал оглушительный прилив облегчения. Забавно испытывать облегчение, когда понимаешь, что кто-то, кто тебе нравился, в конце концов, не погиб в результате несчастного случая, а был убит. Но это то, что я чувствовал. Независимо от того, что я говорил себе, я был обеспокоен мерзостью происходящего, и то, что я был неправ, имело большое значение.

Я слишком долго стоял, уставившись на отель Paradies; достаточно долго, чтобы мокрый снег осел у меня на бровях, достаточно долго, чтобы женщина с одутловатым лицом и медными волосами открыла входную дверь и позвала меня через улицу.

Я повернулся и пошел обратно к вокзалу, размышляя. Как насчет мотива? Была ли действительно какая-либо причина думать, как думала Энн, и Гарри, казалось, думал, что это было что-то более сложное, чем ограбление? У Питера действительно было при себе много наличных; однажды я видел, как он спросил официанта, может ли тот разменять тысячедолларовую купюру в Thanh Longh, крошечном вьетнамском ресторанчике на Гири, недалеко от музея. (В итоге я оплатил чек на обед в размере 9,80 долларов за нас двоих, хотя Питер вернул мне деньги к 14:00.)

Более того, Питер выглядел богатым - то, как он говорил, закуривал сигарету, закидывал одну стройную ногу на другую. Каким бы внимательным и вежливым он ни был со всеми, кто попадался ему на пути, он двигался в ауре самоуверенного самодовольства, которое, вероятно, заставило бы действительно бедного человека захотеть убить его на месте.

Итак, очевидным мотивом было ограбление, тем более что ценности, которые он носил с собой, пропали. И все же, к тому времени, как я занял свое место в мягком, тихом поезде до аэропорта, я знал, что не купился на это. Это было слишком тщательно продумано для такой обычной кражи: часы, кольцо, бумажник. Убийца Питера - или убийцы - приложили немало усилий, чтобы создать дымовую завесу, чтобы сбить полицию с толку. Они, должно быть, накачали его наркотиками, ввели в ходячий транс, чтобы свидетели помнили, что видели его "пьяным" в паре баров, затащили его в тот ужасный отель, устроили татуировку Утелинде… но зачем проходить через все это, когда хватило бы удара по голове и быстрого броска в основное поле? Зачем вообще его убивать?

И если это не было ограблением, тогда я мог придумать только одну разумную альтернативу: гипотезу Энн о том, что "они" убили его, чтобы заставить его молчать о найденной им подделке, о подделке, над которой он так тихо шутил. Идея больше не казалась абсурдной. На одной неделе он обнаруживает подделку в разграбленном прошлом, а на следующей его убивают в хорошо спланированной подставе; подставляют так, чтобы не иметь видимой связи с шоу, подставляют так, чтобы его друзья, его партнеры, его семья были только рады видеть, что итоговое расследование получило как можно меньше огласки. Учитывая обстоятельства, "они", должно быть, рассудили, что вряд ли прозвучит призыв к проведению исчерпывающего расследования. Чем скорее его похоронят, тем скорее можно будет забыть о его жалком конце.

Это имело смысл, но все это было предположением. Нет, не все. Он был убит; в этом я теперь был уверен, и его убийство было не тем, чем казалось. Для Гарри было достаточно естественно думать в этом направлении, но почему, раздраженно спрашивал я себя, Энн смогла увидеть это с самого начала, в то время как я, со всей моей самодовольной снисходительностью, не смог? Что ж, я бы сказал ей, что она была права, а я ошибался, когда увидел бы ее в следующий раз, и я бы попытался сказать еще несколько вещей.

Когда самолет Lufthansa, предсказуемо пунктуальный, оторвался от взлетно-посадочной полосы, направляясь в Италию, я прокручивал в голове сотню вопросов, и два из них в особенности: кто были "они"? И что это была за подделка, которую обнаружил Питер? С первым я ничего не мог поделать, кроме как передать это в руки полиции. Во-вторых, я мог бы. И хотел бы.

Я начал в тот вечер. Туман и ледяные штормы над большей частью северной Италии не позволили самолету вылететь из миланского аэропорта Мальпенса, где он сделал промежуточную остановку. Я зарегистрировался в мотеле Agip недалеко от аэропорта, позвонил Лоренцо Бользано, чтобы сказать ему, что задержусь на день, а затем позвонил в офис Роби в Гейдельберге, который не дал мне его номер телефона, но пообещал дать ему мой.

Двадцать минут спустя, когда я находился под одним из тех функциональных итальянских душевых кабин без перегородок, где вся ванная комната служит душевой кабиной, а вода стекает в канализацию посреди пола, зазвонил телефон. Я схватила полотенце и побежала за ним.

"Крис?" Мечтательный голос Роби спросил. "Где ты - Флоренс? Есть ли проблема с Больцано?"

"Я в Милане. Я увижу Больцано завтра".

"Ах".

"Впрочем, я звонил не по этому поводу. Есть еще одна проблема ". Я села на кровать, вытирая волосы полотенцем, и еще раз повторила то, что рассказал мне Питер.

"Подделка в разграбленном прошлом", - размышлял Роби со всей лихорадочной настойчивостью, которую он мог бы проявить, если бы я сказал ему, что нам нужна еще одна бутылка клея для перегородок. "Ты собираешься быть в состоянии найти это?"

"Я не знаю. Именно по этому поводу я и звоню. Я думаю, мне, возможно, придется обратиться за некоторой технической помощью. Это дорого. Выдержит ли это бюджет?"

"О, не беспокойся об этом. Если нам понадобится помощь, мы получим помощь. Ты позволяешь мне беспокоиться о бюджете ".

Эти слова были настолько непохожи на те, что я когда-либо слышал в Музее искусств округа Сан-Франциско, что я на мгновение онемел. "Это хорошо", - наконец выдавил я.

"Что ж, именно для этого я здесь". Он был готов вернуться к тому, что еще было у него на уме.

"Есть кое-что еще, Марк. Я думаю, что смерть Питера была подстроена; я думаю, его убили из-за подделки ".

"Ты что?" Наконец-то я полностью завладел его вниманием.

Я объяснил, как мог, выводы, к которым пришел во Франкфурте, но мои рассуждения звучали довольно неубедительно даже для меня, и я чувствовал, как его концентрация рассеивается, когда я рассказывал ему о захудалом отеле Paradies.

"Ну, да", - сказал он. "Я, конечно, могу понять, почему ты так думаешь. Хм. " Вернемся к обычным делам с Роби. Это было то, что он сказал Энн.

"Но что ты думаешь?" Я спросил.

"Что ж… Я бы не стал этого исключать ".

Это было то, что я сказал Энн. "Марк, я думаю, мне следует поговорить об этом с Gucci".

Тишина.

"У вас есть какие-либо возражения?" Я спросил.

"Нет, никаких возражений. Просто ... ну, я бы не хотел видеть много негативной рекламы о шоу. Это и так уже достаточно плохо ".

"Я так же обеспокоен шоу, как и ты, но Питер был убит, ради Бога ..."

"Ты права, ты права", - сказал он успокаивающе. "Полностью. Я просто беспокоился о том, что СМИ заполучат это каким-нибудь сенсационным способом, вот и все. Я знаю, что ты будешь вести себя осмотрительно ".

"Я буду осторожен", - сказал я, не показывая своего раздражения.

"Конечно, ты поймешь. А Крис?"

"Да?"

"Предположим, ради аргументации, что вы правы насчет того, что смерть Питера как-то связана с подделкой, тогда, что ж… Думаю, то, что я пытаюсь сказать, довольно очевидно ".

"Я не думаю, что я..."

"Что ж, - сказал он с долгим, медленным вздохом, - тебе лучше позаботиться о себе". Многозначительная пауза. "А ты разве нет?"

И это был первый раз, прямо тогда, когда я сидел голый на кровати, все еще держа руку на телефоне, до меня запоздало дошло, что я сам в опасности. Теперь я предполагал, что Питера убили, потому что он наткнулся на подделку. И вот я был здесь, делая все, что мог, чтобы найти ту же подделку. Я оставался там, обдумывая это некоторое время, но я никогда серьезно не рассматривал - никогда вообще не рассматривал - прекращение расследования.

Я не хочу сказать, что я особенно храбрый, потому что я таковым не считаю. (Я был горд тем, как я отреагировал в кладовке, но я очень хорошо знал, что бросился в ту драку инстинктивно, не останавливаясь, чтобы подумать об этом, что отличается от храбрости.) Но когда я начинаю решать проблему, на поверхность всплывает упрямая полоса - я полагаю, эта старая анальная фиксация - и она, безусловно, всплыла сейчас. Я не собирался отступать, пока эта подделка не будет идентифицирована. И пока убийца Питера не был найден.

Как бы решительно это ни звучало, я была рада, что купила в аэропорту маленькую бутылочку итальянского бренди, и, надев халат, налила себе солидную порцию. Затем я сел за маленький круглый столик и позвонил Гарри Гуччи.

Было уже больше восьми, но он все еще был в своем кабинете.

"Привет, Крис!" - радостно воскликнул он. "Что случилось? В любом случае, где ты находишься - во Франкфурте? Флоренция?"

"Милан. Гарри, ты был прав. Я думаю, что Питер был убит, и что это как-то связано с подделкой ".

"Что вызывает эту перемену в сердце?"

"Ну, я не уверен, что это будет иметь для вас какой-то смысл, но я сегодня осмотрел отель Paradies".

"И?"

"И Питер ван Кортландт никогда бы и за миллион лет не зашел в это место. Не по своей воле. Это действительно не поразило меня, пока я не увидел это ".

"Это ваши доказательства?"

"Боюсь, что да. Но я знаю, что я прав, Гарри."

В наушнике послышался свистящий вздох. "Да, я думаю, ты тоже. Что-то здесь не так, не так ли?" Он молчал несколько секунд, если не считать сосания зубов.

"Ты собираешься продолжать в том же духе?" Я спросил.

"Да, я продолжу, но технически это дело полиции, а не армии США; все, что я могу сделать, это вроде как работать вместе с ними. Я думаю, было бы неплохо, если бы вы поговорили напрямую с парнем, который ведет расследование во Франкфурте ".

"О, конечно, я и сейчас это слышу: "Герр инспектор, я с уверенностью знаю, что Питер ван Кортландт никогда бы не лег в постель с проституткой в отеле Paradies". " Да? И откуда вы это знаете, герр доктор?" - "Я знаю, герр инспектор, потому что это оскорбило бы его эстетические и гигиенические чувства". Это действительно заставит их действовать, не так ли?"

Гарри рассмеялся. "Хорошо, предоставь это мне. Послушайте, у вас есть хоть какие-нибудь предположения, кто мог хотеть его убить?"

"Нет. Никто."

"Ну, кто-нибудь. Как насчет мотива?"

"Все, о чем я могу думать, это то, что предложила мне Энн Грин: кто-то хотел заставить его молчать о подделке". Я встал и посмотрел на капли мокрого снега, барабанящие по черному оконному стеклу. "Это не так уж много, не так ли?"

"Я бы точно не назвал это водонепроницаемым делом, нет", - весело сказал он. "Но имейте немного веры. Эй, кстати, а как насчет подделки? Уже есть успехи?"

"Нет. Но я найду это".

"Правильно. А Крис? Ты действительно хочешь быть..."

"Я знаю". Я проглотил остаток бренди. "Осторожно".

Глава 9

Я бывал во Флоренции дюжину раз, сначала как обедневший аспирант, дорабатывающий диссертацию, а затем как оплачиваемый куратор из богатого музея, но я никогда нигде не останавливался, кроме как в отеле Augustus. Когда я был студентом, это было немного больше, чем я мог реально себе позволить; сейчас это намного меньше. Всякий раз, когда я возвращаю счет на свои расходы после визита, Тони, как и следовало ожидать, выходит из себя и говорит мне, что я должен остановиться в "Эксельсиоре" ("По крайней мере, подумай о внешнем виде, Крис. Иисус Христос, что подумают люди Уффици?")

Одна из причин, по которой я останавливаюсь здесь, заключается в том, что это интересно; городской дом шестнадцатого века, который столько раз переделывали, что невозможно понять, где были оригинальные комнаты. Снаружи не о чем рассказывать: оштукатуренный фасад горчично-желтого цвета - простой, шелушащийся и уродливый - с несколькими штрихами старой каменной кладки, которые почти незаметны под слоем грязи. Но внутри это чистый семейный отель с флорентийскими штрихами, которые никогда не перестают мне нравиться: сводчатые потолки, потертый камень, сиденья, заправленные по углам, удивительные маленькие ниши для чтения, красивая, но прозрачно поддельная антикварная мебель, достаточно старая, чтобы быть антикварной сама по себе. Здесь есть крошечный бар с куполообразным потолком, на котором изображена поддельная фреска семнадцатого века с изображением птиц и листвы.

Другая причина, по которой я останавливаюсь в Augustus, заключается в том, что он находится на Виа делла Скала, сразу за углом от древней церкви Санта Мария Новелла, к которой я всегда совершаю свое личное паломничество, как только приезжаю. Этот раз не стал исключением, хотя такси высадило меня у отеля менее чем за полчаса до того, как за мной должен был заехать Лоренцо Бользано, сын Клаудио Бользано.

Через пять минут после того, как я зарегистрировался и был обласкан древней регистраторшей как старый клиент, которым я и был, я был внутри церкви, стоя перед затемненной фреской в бледно-коричневых тонах в середине левой стены нефа. Неприметный, размытый на вид, практически игнорируемый в этом городе, переполненном сказочными художественными сокровищами, он является вехой в истории искусства.

Было много знаковых произведений искусства и много знаковых художников, но только однажды художник в одиночку запустил одной картиной движение, которое навсегда изменило искусство. Художником был Мазаччо, картиной была Святая Троица, а движением, если это достаточно сильное слово, был Ренессанс. Во всяком случае, в живописи; Донателло и Брунеллески уже добились успеха в скульптуре и архитектуре.

Инновации двадцатичетырехлетнего Мазаччо были ошеломляющими. Он использовал свет так, как не использовал ни один художник до него. Даже свет великого Джотто был плоским, без источника, очевидная необходимость, но не более. Мазаччо озарялся ею, прятался с ней, формировался с ней. А фигуры Мазаччо - это первые "одетые обнаженные натуры"; они выглядят так, как будто могли бы снять свои одежды, если бы захотели, и никто на картине никогда раньше так не выглядел. Что еще более важно, часовня Святой Троицы - это первое нарисованное пространство, которое находится не "на стене", а является продолжением пространства, в котором находится зритель. Пораженный Вазари сказал, что это было похоже на заглядывание в пещеру в стене. И Мазаччо добился этого не просто хитростью художника, но и умелым, точным применением нового понимания Брунеллески законов перспективы.

Фреска поразила Флоренцию подобно удару грома. Семьдесят пять лет спустя молодые художники, такие как Микеланджело, все еще приходили изучать это.

И еще через пятьсот лет после этого я тоже. Это адское чувство для искусствоведа - стоять в нескольких футах от этого (нет, не прикасаться к нему; у меня есть свои пределы), как раз там, где стоял сам Мазаччо, и Микеланджело, и Гирландайо, и остальные, и знать, что все это началось прямо здесь, прямо на этой стене, прямо перед тобой.

Пара пожилых женщин, одна толстая, другая худая, но, судя по их виду, сестры, подошли ко мне на усталых ногах туристов. Они держали между собой открытый блестящий зеленый путеводитель и переводили взгляд с фрески на книгу, а затем обратно.

"Смотреть особо не на что", - наконец сказал худощавый со среднезападным акцентом. "Этого не может быть".

"Да, это так", - ответила другая и прочитала вслух отрывок из книги: "На стене третьего отсека в северном проходе можно найти вечный шедевр Мазаччо, великолепную и глубоко трогательную Святую Троицу". Должно быть, это оно". Но она сама звучала не слишком убежденно.

"Ну, я не думаю, что это так уж великолепно", - сказал худой, возможно, ворчливо, после слишком большого количества шедевров, неподвластных времени. "В любом случае, это выглядит слишком ново. Это, должно быть, копия. Я имею в виду, оригинал должен быть в музее ".

Я не был равнодушен к ее реакции. Инновации, которые стояли на ушах Флоренции пятнадцатого века, теперь устарели. Для глаз двадцатого века "Троица" была еще одной унылой религиозной картиной, не особенно отличающейся от тысяч других. Его значение историческое, а не эстетическое, и среднестатистический турист, мечтающий о нем (в отличие от этой честной женщины), всего лишь произносит множество смутно понятых банальностей.

Вы знаете, я думаю, что я только что достиг новой вершины снобизма: если мне нравится старая картина, это обостренное восприятие; если нравится вам, это невежественное лицемерие.

"Per piacere, синьор", - неуверенно сказала пухленькая, поворачиваясь ко мне и откашливаясь, - "questa pittura… e la Trinita… la Trinita Sacra?"

"Si, signora," I said.

"La… la originale? De Masaccio?"

"Si, signora. Ha proprio ragione." Она была так робко довольна тем, что является лингвистом в команде, что я наслаждался возможностью сказать ей, что она правильно говорит по-итальянски.

"Grazie tante, синьор", - сказала она.

"Prego, signora."

"Этот джентльмен говорит, - объяснила она своей сестре, - что это оригинал".

"Это все, что я могу понять", - нелюбезно сказал другой. "В любом случае, что он знает? Я говорю, что это подделка ".

И они направились к более популярным фрескам Гирландайо в алтаре.

"Это деликатный момент, ты так не думаешь?" - спросил высокий голос с итальянским акцентом позади меня. "Фреска была довольно рьяно отреставрирована, вы должны согласиться".

Говоривший был высоким мужчиной со впалой грудью, с лысой куполообразной головой, в очках в проволочной оправе, установленных на длинном, заостренном носу. Он дружелюбно уставился на меня взглядом пуговичных глаз бдительной и оптимистичной собаки, которая только что услышала, как открывается дверца холодильника.

Lorenzo Bolzano. Хотя я никогда не встречался с его отцом, я немного знал Лоренцо, время от времени сталкиваясь с ним на художественных симпозиумах. У Лоренцо была своя репутация, не говоря уже о том, что он был сыном выдающегося коллекционера. Он был искусствоведом более заумного толка: адъюнкт-профессором философии искусствоведения в Римском университете. Он также был европейским редактором пугающе интеллектуального, обычно непонятного (для меня) журнала Subjectivistic Art Commentary, в который он иногда вносил свои собственные бессвязные (для кого угодно) монографии ("Реальность как метафора"; "Является ли искусство "реальным"?").

"Привет, Кристофер", - сказал он. "Мне сказали в вашем отеле, что вы будете здесь".

"Привет, Лоренцо. Я рад тебя видеть ".

И я был. Его взгляды на искусство были смехотворны, но безвредны, а сам он обладал приятной легкомысленностью, из-за которой с ним было весело разговаривать, если вы не возражали против того, чтобы заниматься научными теоретическими обходными путями, которые ни к чему хорошему не приводили. Я также был рад видеть его, потому что надеялся, что он сможет помочь, когда придет время разобраться с его отцом.

Эта надежда была недолгой.

"Мой отец?" он сказал, безошибочно сжав свой маленький рот, когда я спросил о здоровье Клаудио Бользано. "Намного лучше, спасибо".

"Это хорошо, Лоренцо. И он действительно серьезно относится к возвращению картин?"

"С моим отцом, кто знает?" коротко сказал он. "Все возможно".

"Но как насчет тебя, Лоренцо? Что ты чувствуешь по этому поводу? Конечно, у тебя тоже есть на это право ".

"Что я чувствую по этому поводу?" Он коротко рассмеялся. "Что бы это изменило? Может быть, нам лучше уйти сейчас?"

Лоренцо был не из тех, кто долго оставался сварливым. Когда мы начали прогуливаться по огромному, гулкому кафельному полу церкви, его настроение заметно улучшилось. "Хорошо, тогда расскажи мне", - сказал он. "Что вы думаете о Троице!"

"Что я думаю об этом?"

"Настоящая или поддельная?"

"Святая Троица? Настоящая, конечно. В этом никогда не было никаких сомнений ".

"Ах, я думаю, вы упускаете мою мысль, вы упускаете мою мысль".

"Думаю, может, и так", - сказала я, предвкушая какую-нибудь лоренцианскую стрижку.

"Я хочу сказать, Кристофер, что вопрос включает в себя гораздо больше, чем различие между "подлинным" и "недостоверным", понимаешь? Существует множество градаций. Троица восстанавливалась не раз на протяжении веков, верно? Части были удалены, части были слишком тщательно вычищены, части были, скажем так, усилены, части были полностью переделаны ..."

"Как с любой старой картиной".

"Да, именно, именно. Итак, вопрос в том, какая часть старой картины должна быть работой оригинального маэстро, чтобы она все еще оставалась подлинной - то есть, в данном случае, все еще оставалась подлинным Мазаччо? Или позвольте мне выразить это по-другому: какой процент должна составлять работа реставраторов, прежде чем вы назовете ее недостоверной?"

"Ну, я не думаю, что это вопрос процентов. Троица..."

"Ах, ах, но, как вы предполагаете, проблема шире, чем Троица, шире, чем восстановление. Возьмем, к примеру, Рубенса с его обширной студенческой мастерской, хорошо? Итак, является ли портрет, на котором голова и руки выполнены Рубенсом, а остальное - его учениками, подлинным Рубенсом или просто школьным проектом? Что, если Рубенс подпишет это?"

"Ну..."

"Что, если маэстро нарисовал только голову? Что, если только рот? Что, если только подпись полностью принадлежит ему?

"Ну..."

"Если уж на то пошло, кто может с уверенностью определить, сколько квадратных миллиметров картины принадлежит Рубенсу, а сколько - его ученикам? Могу ли я? Можешь ли ты? Ах-ха-ха."

"Ну...?"

"Или рассмотрим полностью аутентичный Пьеро делла Франческа, который был "улучшен" в девятнадцатом веке, как и многие прекрасные картины, чтобы сделать его более продаваемым? Как бы вы это классифицировали? А?"

Какими бы интересными и важными ни были эти вопросы, они неразрешимы. С ними приходится разбираться в каждом конкретном случае; общих ответов не существует. Но Лоренцо атаковал их со всем своим обычным пристрастием к абстрактным и неразрешимым проблемам.

Я рассмеялась, как всегда ободренная его энтузиазмом. "Что ж..." Я автоматически сделал паузу, но на этот раз мне позволили продолжить. "Во-первых, не существует никаких "аутентичных" Пьерос в этом смысле. Мы говорим о середине пятнадцатого века. В те дни, как вы хорошо знаете, подпись художника была более или менее торговой маркой для продукции своего рода мастерской массового производства. Только до да Винчи идея художественной индивидуальности...

Это погружение в бетон не удержало его интереса. "Но!" - взволнованно прервал он меня. "Но! Возьмем случай художника, недооцененного в свое время, - Вермеера, Мане, Дега, - к которому была добавлена более известная, более востребованная подпись. Что тогда? Как мы это классифицируем? Искусство или подделка? А?"

"Ну ..." - начал я, и на этот раз я прервал себя, вздрогнув. Было ли это просто обычной академической болтовней Лоренцо, или в этом был какой-то смысл? Мне только что пришло в голову, что каждый художник, которого он упомянул, был представлен в Разграбленном прошлом. Знал ли он что-то, чего не знал я? Был ли это его обходной способ добраться до этого?

"Это и то, и другое", - ответил я. "Произведение искусства и подделка. И подделка. Как подпись де Хуча на вашем Vermeer ".

Я сказал это так многозначительно, как только мог, но все, что я получил в ответ, было продолжение его дурацкой улыбки и рассеянный кивок, который говорит вам, что вы не справились.

Я попытался снова, когда мы остановились перед дверью церкви. "Лоренцо, ты пытаешься мне что-то сказать?"

"Сказать тебе кое-что?"

"О подделке произведений искусства? Об одной конкретной подделке?"

"Я вообще говорю не о частностях, Кристофер, а об универсальности - вселенской абсурдности объективистского определения, имеющего особое отношение к подлинности в искусстве".

Что я мог на это сказать?

Что кто-нибудь мог сказать?

Снаружи, под долгожданным зимним солнцем, мы шагали по древней, неровной брусчатке Пьяцца Санта Новелла, распугивая ворчащих голубей перед собой. Лоренцо размахивал своими костлявыми руками и разглагольствовал о синтетико-функциональной интуиции реальности, но мой разум возвращался к тому, что он сказал. Хотел он того или нет, он заставил меня задуматься о подделках с действительно весьма специфической точки зрения.

Возможно ли, что то, за чем я охотился, было вовсе не подделкой в обычном смысле этого слова, а чем-то другим? Допустимая, хотя и "чрезмерно усердная" реставрация, например, возможно, многовековой давности, которая скрыла работу под ней и теперь может быть удалена с помощью современных технологий? Картина, которая до сих пор считалась произведением Рубенса или Рейнольдса, но которую Питер заметил как проект подмастерья? Так вот почему он был таким двусмысленным, когда я пыталась прижать его к стенке?

"Что касается определения подделки с историко-контекстуальной точки зрения, - бредил Лоренцо, - вы должны помнить, что lex Cornelia de falsis был сформулирован только в прошлом веке до нашей эры, поэтому подделка как таковая не... Ура!"

Он взвизгнул, когда я схватил его за руку и дернул обратно на бордюр площади. Даже не взглянув на убийственное флорентийское движение, он двинулся через Виа делла Скала.

"... стало уголовным деянием довольно поздно в развитии римского права", - продолжил он, непоколебимый. Осознавал ли он, что трое водителей выкрикивали в его адрес непристойности? Заметил ли он, что я спас ему жизнь? Что я все еще крепко держала его за руку? Я сомневался в этом.

Когда разрешил светофор, я толкнул его локтем, и он доверчиво двинулся по улице, все еще разглагольствуя о подделке документов в Древнем Риме. Однако он остановился, когда мы подошли к старому красному "фиату", помятому (как скоро должны быть все автомобили в Италии), потрепанному погодой и безразлично ухоженному. "Вот мы и пришли", - сказал он.

Должно быть, я выглядел удивленным, потому что он сказал: "В Италии богатые люди поступают мудро, не привлекая к себе внимания". Он открыл пассажирскую дверь и жестом пригласил меня садиться. "Я думаю, вы согласитесь, - сухо сказал он, - что этот автомобиль был удачно выбран в этом отношении".

Я рассмеялся, но был уверен, что Лоренцо Бользано было бы все равно - или он не заметил бы, - будет ли он за рулем старого Fiat или новой Alfa-Romeo. Он вывел маленькую машину с ее тесного парковочного места, сначала задел машину сзади, затем поцарапал заднее крыло впереди идущей, все это время раздраженно бормоча на них.

Водить машину во Флоренции не так страшно, как в Риме или Неаполе, но это все равно не столько вопрос мастерства и рассудительности, сколько чистой смелости. Лоренцо был одним из людей, которые сделали это таким образом, претерпев свое превращение из Джекила в Хайда в тот момент, когда он взялся за руль. Оказавшись в пробке, он вел свой маленький драндулет с вызывающей бравадой, объезжая другие машины, когда в этом не было необходимости, агрессивно выталкивая робких пешеходов обратно на обочину, презрительно заставляя гигантские грузовики жать на тормоза, чтобы не раздавить нас.

Мы ехали по Виа де Фосси в сторону Лунгарно, этой высокоцивилизованной аллеи окруженных стенами, охраняемых частных палаццо, где, как считалось, было больше произведений великого искусства, чем в Уффици и Барджелло вместе взятых. Я всегда представлял, что именно здесь должен жить Клаудио Больцано, но мы миновали его и поехали по Понте алла Каррайя в явно менее запущенный район города к югу от Арно. Проехав несколько кварталов, мы свернули на Виа Таленти, неприметную улицу, вдоль которой выстроились огромные ренессансные палаццо с квадратными фасадами.

Если вы никогда не были во Флоренции, вам интересно, как кто-то мог назвать улицу, вдоль которой выстроились ренессансные палаццо, неописуемой, верно? Но во Флоренции вам было бы трудно найти городской квартал без нескольких из них, а многие кварталы состоят только из них. Некоторые из этих старых городских домов очень красивы, одни из самых красивых зданий в мире; другие, как те, что стоят на этой унылой, грязной улице, - нет. Люди по понятным причинам предполагают, что все, возведенное в эпоху Возрождения, было произведением искусства, но, конечно, это не так, так же как и то, что что-то, построенное в двадцатом веке, обязательно уродливо, хотя там у вас был бы лучший случай.

В последний ненужный момент развернувшись перед машиной впереди нас, что привело к быстрому, опытному обмену поднятыми кулаками, Лоренцо рывком остановил машину, наполовину въехав, наполовину выехав из сводчатого входа в мрачное, похожее на коробку палаццо. Это вызвало еще один вопль возмущения у другого водителя, который объехал нас и продолжил свой путь, одной рукой опираясь на клаксон, а другой высунув кулак из окна, поднятый и дрожащий. Мне не пришло в голову поинтересоваться, кто был за рулем.

"Маньяк", - счастливо пробормотал Лоренцо. Затем он несколько мгновений сидел тихо, пока шерсть на тыльной стороне его ладоней не исчезла, а похожие на клыки клыки отступили.

Единственным путем в здание был этот старый каретный вход, арочный проход пятнадцати футов в высоту и десяти в ширину, надежно перекрытый большими деревянными двойными дверями - оригинальными, как мне показалось, обитыми железом, и с двумя огромными ржавыми дверными молотками на высоте головы в форме львов с венками во рту. Как бы привлекательно все это ни звучало, это было не так. У соседних старых зданий были похожие входы, и все они были пыльными и черными от времени, как и сами здания. Улица производила впечатление глухого переулка, проходящего между задними входами в два ряда полуразрушенных складов; не те места, в которых кто-то хотел бы жить.

На левой двери этого дома, прямо под молотком, была табличка с надписью DIVIETO DI SOSTA - Парковка запрещена, а на двери напротив была табличка, любимая итальянцами, ищущими уединения со времен Помпей: изображение рычащей собаки над словами "ВНИМАНИЕ, ТРОСТЬ". ("ПЕЩЕРНЫЙ КАНЕМ", - сказали бы в Помпеях, но настроение было то же самое.)

Лоренцо высунул долговязую руку из окна машины и нажал кнопку на латунной пластинке, прикрепленной к стене прохода. На нем было еще пять кнопок, рядом с каждой из которых было выгравировано имя, как будто на каждом из трех этажей палаццо было по два жильца. В этом я сомневался, хотя места, безусловно, было более чем достаточно. На кнопке, которую он нажал, была надпись "Uffici Tacca: Studio di Architettura e Grafica" - вывеска не из тех, что привлекают случайных посетителей. Кроме того, квадратная керамическая адресная плитка над табличкой была искусно сломана, так что не было видно ничего, кроме фрагмента последней цифры - 3. Или это была пятерка? Кем бы еще они ни были, Больцано были мастерами не привлекать к себе внимания.

Тяжелые двери открылись внутрь, скрипя по глубоким извилистым выбоинам в булыжнике, и мы въехали в вестибюль, остановившись перед другими высокими воротами, на этот раз из стали. Слева от нас была старая сторожка привратника, ее окно было вырезано в стене, как будка билетера. На нем был мужчина в темно-синей униформе, сидящий перед стойкой с четырьмя телевизионными мониторами.

Он кивнул Лоренцо и вставил ключ в щель рядом с собой. Деревянная дверь позади нас со скрипом закрылась, внутренние ворота плавно распахнулись, и "Фиат", пыхтя, медленно выехал из вестибюля, прочь от неряшливой Виа Таленти, в золотой мир флорентийского Чинквеченто.

Глава 10

Конечно, не мир каждого флорентийца шестнадцатого века, но мир, каким он мог бы выглядеть для вас, если бы вы были Медичи или Пацци.

Для начала все было чисто. Пол внутреннего двора был выложен квадратной розовой брусчаткой, стены - из блоков грубой фактуры миндального цвета. С четырех сторон оштукатуренные колонны с замысловатым рисунком поддерживали сводчатую крышу лоджии в форме квадрата, стены которой были украшены огромными фресками Австрии и Венгрии шестнадцатого века.

В центре был атриум, открытый небу, с мягким, музыкальным старым фонтаном, увенчанным бьющими бронзовыми дельфинами разновидности шестнадцатого века. Мраморные и бронзовые статуи стояли на пьедесталах, и повсюду стояли урны - римские, этрусские, греческие, минойские - все они были переполнены цветами не по сезону.

В то же время я восхищался этим, я завидовал этому, и я думал, что это нелепый, наигранный и оскорбительно показной способ жить в 1980-х. Нет, не показная; я не думаю, что у многих людей был шанс увидеть это.

"Это прекрасно", - сказала я Лоренцо, когда мы шли через невероятную лоджию к незаметно замаскированному лифту.

"Мм?" - сказал он. "О, да".

Я указал на запахи битвы. "Вазари?"

"В основном. Вон тот, над дверью, - Синьорелли, - указал он без особого интереса. "Не подняться ли нам сейчас наверх?"

Мы в тишине поднялись на второй этаж, а затем прошли через двойные двери в приемную, небольшой салон с панелями из испанской кожи шестнадцатого века, флорентийскими гобеленами семнадцатого века и колоссальным мраморным камином эпохи французского Возрождения, вырезанным из какого-то французского замка, бородатыми мрачными кариатидами и всем прочим. Лоренцо взглянул на свои часы.

"Мой отец сейчас бреется после обеда. Мы можем подождать здесь, если хотите, или у вас есть время посмотреть коллекцию. Я имел в виду коллекцию как таковую, а не это ". Он небрежно махнул рукой в сторону картин тосканского и венецианского маньеристов на кожаных стенах.

Художественная коллекция Больцано "сама по себе" занимала весь верхний этаж, куда мы попали, поднявшись по гнетуще величественной лестнице под куполообразным потолком, покрытым яркой аллегорической фреской - Мужество, Благоразумие и судьба, Несущие Мир Флорентийской республики в Бессмертие; что-то в этом роде. Казалось невозможным, что внизу проходит грязная Виа Таленти, но она была там, смутно видимая через грязные (только снаружи) окна коридора.

Зная мои вкусы, Лоренцо повел меня прямо в крыло в стиле голландского барокко. Неудивительно, что он хотел поговорить о конфликте между символическим и феноменологическим мировоззрением во фламандской жанровой живописи, но когда он увидел, что я просто хотел смотреть, и ценить, и ничего не говорить, он проявил милосердие и молча пошел рядом со мной.

Мы прошли мимо разухабистых сцен низкой жизни Яна Стина, мрачного пейзажа ван Рейсдаля, антисептического церковного интерьера Саенредама-

Я внезапно остановился. "Подожди!" Я смотрел на картину на стене в дальнем конце комнаты: Вермеер - девушка, спокойная и задумчивая, стоящая у клавикордов…

Лоренцо вопросительно посмотрел на меня.

"Эта картина..." Я сказал смущенно. "Это тот, что из тайника. Я просто смотрел на это в Берлине. Как..." Мой разум лихорадочно соображал, пока я продолжал болтать. Мог ли я ошибаться? Был ли Вермеер, которого я так внимательно изучал в Берлине, в конце концов копией? Если бы этот был оригиналом-

Лоренцо захихикал. "Это копия, Кристофер".

"Копия?"

"Разве ты не знал? У моего отца были копии большинства произведений, украденных нацистами".

Да, конечно, я знал это; один из них чуть не убил меня. "Но этот - то есть его оригинал - сейчас восстановлен. Почему..."

"Ах, выздоровел, но еще не вернулся в свой дом. Пока она находится на вашей выставке, мы храним копию на своем месте. Почему бы и нет?"

Когда мы подошли ближе, я увидел, что это было сделано необычайно хорошо, но определенно не по-настоящему. И да, я бы знал это, даже если бы никто мне не сказал.

"Неплохая работа", - сказал я.

"Ах-ха-ха. Что я улавливаю в твоем тоне, Кристофер? Ты не одобряешь? Вы считаете деклассированным вешать копии рядом с подлинными шедеврами?"

"Нет, не деклассированный, но озадачивающий. Если вы собираетесь создать подлинное искусство ..."

"Подлинный"? "Искусство"?" Он кричал от удовольствия, что поймал меня в ловушку. "Определи свои условия! Что вы подразумеваете под "искусством"?"

О боже, подумал я, ну вот, опять. Он указал на копию Вермеера. "Признаете ли вы, что это объект красоты?"

"Да, это прекрасно ..."

"Но не искусство?"

"Нет, не в том смысле, который я имею в виду; не с большой буквы "А". Это имитация. Человек, который это сделал, пытался воспроизвести что-то уже сделанное, а не создать что-то новое. Это была механическая операция, а не творческая; ремесло, а не искусство ".

Я говорил быстро, надеясь отвлечь его, но меня осенила поразительная новая идея, о которой я должен был подумать давным-давно.

"Не искусство?" Лукаво повторил Лоренцо. "Не искусство? Значит, вы настолько полностью принимаете контекстуальную позицию, что...

Но у меня были другие проблемы. "Лоренцо, - прервал я, - скажи мне кое-что. Копия, подобная этой - или копии на выставке - они чрезвычайно хороши, достаточно хороши, чтобы обмануть почти любого. Нет ли опасности, что они когда-нибудь случайно попадут на рынок как оригиналы?"

Или в само Разграбленное прошлое в качестве оригиналов, случайно или как-то иначе. С десятками прекрасных копий Больцано вокруг небольшая путаница - небольшая путаница фальшивого с настоящим - была далека от невозможности.

К счастью, Лоренцо был готов отвлечься. "Нет, - сказал он, - невозможно. Мы приняли меры предосторожности. Я покажу тебе." Он подошел к настенному телефону. "Giulio? Не могли бы вы отключить сигнализацию в девятом номере, пожалуйста?" он спросил по-итальянски.

Он вернулся к картине. "Во-первых, мой отец вел самые тщательные записи репродукций, как старых, которые он купил, так и новых, которые он заказал. Копии записей и фотографии самих репродукций находятся в наших хранилищах и в руках нашего адвоката. И на самих фотографиях ..."

Зазвонил телефон, и он поднял трубку. "Bene. Мы можем перенести это сейчас ", - сказал он мне. "Ты поможешь мне снять это и развернуть?"

Мы осторожно сняли громоздкую картину - я был уверен, что ее тяжелая позолоченная рама была подлинно голландской семнадцатого века - и повернули ее к стене. "Видишь?" - сказал он. "Происхождение указано здесь, прямо на обороте".

Так оно и было. Написанное аккуратными буквами от руки заявление, кратко объясняющее, что это работа некоего Родольфо Вентури, заказанная в 1948 году Клаудио Больцано за неуказанную цену и выполненная в том же году в подражание "Молодой женщине за клавикордами" Яна Вермеера, изъятая нацистами из коллекции Больцано в 1944 году.

"У всех копий есть такое утверждение, начертанное несмываемыми чернилами на обратной стороне холстов или выгравированное на обратной стороне панелей".

"Несмываемые чернила можно удалить; травление можно сгладить".

"Но это еще не все. На лицевой стороне каждой репродукции - крошечный узор, почти микроскопический, из просверленных отверстий. Даже наши старые копии - а у нас есть фальшивый Рафаэль почти трехсотлетней давности - обладают этим. Видите ли, это верное доказательство того, что картина не является оригиналом ".

"Дыры можно заполнить".

Он заржал от смеха. "Какой ты недоверчивый! Когда ты стал таким циничным, Кристофер? Но нет; они не могут быть заполнены - нет, если их нельзя найти. И их невозможно увидеть невооруженным глазом; почти невозможно с линзой, если не знать точно, что искать и где это искать. И если бы они были заполнены, инородный материал был бы легко идентифицируемым. Нет, это никогда нельзя спутать с подлинным Вермеером ".

Мы перевернули картину и повесили ее на место.

"Что ж, - сказал я, изучая его, - если в этом и есть какой-то рисунок, я не могу его найти".

Мягкий лоб Лоренцо нахмурился. "Er… Кристофер… ты понимаешь, что я не могу показать это тебе. Я бы сделал это, если бы это зависело от меня, но мой отец непреклонен в сохранении конфиденциальности ". Он неловко переступил своими длинными ногами. "Вероятно, мне даже не следовало упоминать об этом. Ты не обиделся? Это только для того, чтобы предотвратить возможность, о которой вы упомянули ".

Я сказал ему, что не обиделся, но подумал, что мне, как режиссеру шоу, было бы полезно знать.

Он продолжал хмуриться. "Почему хорошая вещь?"

Я не был уверен, почему я не сказал ему раньше, за исключением того, что, зная так мало, как я знал, казалось разумным играть как можно более откровенно. Но картины на выставке были его, в конце концов, его и его отца, и у меня не было причин подозревать кого-либо из них.

Я был резок. "Питер ван Кортландт сказал мне незадолго до смерти, что, по его мнению, на выставке была подделка, но он не сказал мне, какая именно. Я пытался найти это ".

"А... а..." У Лоренцо было одно из тех выступающих, заостренных адамовых яблок, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, и теперь оно трижды дернулось вверх и вниз по его горлу, прежде чем он смог заговорить. "Это невозможно - ты не знаешь, что говоришь. Ты..." Его глаза-пластиковые пуговицы выпучились еще больше. "Конечно, вы не хотите сказать, что мой отец, что я, сознательно..." Его голос затих, а затем вернулся возмущенным писком: "Кристофер!"

"Нет, Лоренцо, - сказал я успокаивающе, - я бы так не подумал; Питер тоже. Но разве не возможно, что в одной из копий случайно может оказаться ...

"Но нет!" - воскликнул он с оскорбленным достоинством. "Мы разбираемся в искусстве, Кристофер; это наша жизнь, как и твоя. Непостижимо, что я - не говоря уже о моем отце - мог быть... одурачен тем способом, который вы предлагаете. Действительно..."

Он был прав лишь отчасти. Каким бы безумно эрудированным он ни был в вопросах художественной критики, когда дело доходило до оценки отдельных произведений искусства, я бы не доверил ему определить разницу между Рембрандтом и Раушенбергом. Но его отец был другим делом; один из самых взыскательных коллекционеров в мире.

"И, - продолжил он, - мы достаточно хорошо знаем наши ограничения, чтобы обращаться за научной помощью, когда у нас возникают сомнения".

"Я знаю, что ты это делаешь", - сказал я.

"Питер был… возможно, шутил?"

"Может быть", - сказал я. Или, возможно, замена поддельной картины на настоящую была произведена после того, как Клаудио Бользано видел их в последний раз. Эту более вероятную возможность я оставил при себе, не видя особого смысла предполагать, что один из семейных шедевров исчез с тех пор, как был передан на попечение армии Соединенных Штатов. "Я думаю, ты прав".

"Нет, ты не понимаешь", - сказал Лоренцо с удивительной проницательностью. Затем с сомнением: "Кристофер, ты же не собираешься обсуждать это с моим отцом, не так ли?"

"Ну, я бы не хотел его возбуждать. Его здоровье..."

"Да, конечно, это, конечно. Но, кроме того, это вряд ли было бы способом привлечь его на вашу сторону ".

"На моей стороне?"

"Я думал, ты здесь, чтобы попытаться убедить его позволить Разграбленному прошлому продолжаться". Он улыбнулся. "Или вы пришли обсудить со мной субъективистскую художественную критику?"

Я рассмеялся. Странно, что Лоренцо Бользано должен вернуть тебя на землю.

Глава 11

Круглоголовый, маленький, энергичный, Клаудио Бользано был всем, чем не был его сын. Там, где Лоренцо был профессором, Бользано был приземленным; там, где Лоренцо был блуждающим и абстрактным, Бользано был прямым; там, где интеллект Лоренцо был дружелюбно эксцентричным, ум Бользано был проницательным и сосредоточенным.

Он также был раздражительным, беспокойным и капризным; человек, очень привыкший к власти, но теперь вынужденный выполнять немощную рутину выздоравливающего. Он принял нас, скрестив руки на груди, сидя прямо в углу огромного дивана, совсем не тот дряхлый инвалид на пороге смерти, которого я ожидал. На нем было кашемировое спортивное пальто с распахнутым над лацканами воротником рубашки с открытым воротом, так что он выглядел как член израильского кнессета, собирающийся в свою очередь косить сено в кибуце.

Он был моложе, чем я себе представляла, лет шестидесяти, с густой седой бахромой коротко остриженных волос на затылке и живыми черными итальянскими глазами. Было несколько признаков болезни - тени вокруг глаз, легкая бледность, - но он казался человеком, идущим на поправку, энергичным и нетерпеливым, и более чем способным перекинуть серьезно заискивающего Лоренцо через одно колено.

Если мужчина был сюрпризом, то комната повергла в шок. Кабинет знаменитого коллекционера старых мастеров был безжалостно модернистским, его стены были увешаны явно смонтированными абстракциями Раушенберга, Ротко, Базейна, Ная, Твомбли и других, которых я не знал и не хотел знать. Огромный письменный стол вдоль одной стены представлял собой странное сочетание меди и стекла; почти все остальное было белым - стены, большой диван и кресла, прямоугольные пластиковые столы, пол, ковры, дорожное освещение. И все, казалось, было сделано из прямых углов и линий, включая самого компактного, квадратного Больцано.

Он жестом пригласил нас сесть в два кубовидных кресла, пока Лоренцо все еще представлял нас. "Мы будем говорить по-английски", - объявил он. "Я говорю на нем бегло". Он погладил спокойную собаку - тоже белую, - которая сидела на полу рядом с ним и ждала, когда я что-нибудь скажу.

"Надеюсь, я не помешал вам, синьор Бользано. Я давно хотел встретиться с тобой ".

Небрежный взмах руки, а затем пожатие плечами, запоздалая мысль. "Я тоже слышал о вас".

Еще одно долгое молчание, пока Лоренцо, выглядевший неловко, ободряюще улыбался, переводя взгляд с одного из нас на другого.

"И я надеюсь, что вы чувствуете себя хорошо, синьор", - сказал я.

"Неплохо для человека моего возраста". Он указал, что нужно принимать жизнь на ее собственных условиях, что нужно принимать хорошее вместе с плохим, что никто не знает, что готовит будущее, и что в целом нам было бы лучше не знать. Все это было достигнуто легким движением одной руки, поднятием плеча и легким поворотом его рта вниз. (Итальянцы могут делать такие вещи.) "Все стареют".

"Верно", - сказал я проникновенно.

Согбенный старик в сером, который ни разу не поднял глаз от ковра, вошел с бутылкой Acqua Minerale Panna для Больцано и бренди, эспрессо и сухим печеньем для нас с Лоренцо.

Когда каждый из нас сделал церемониальный глоток, Бользано тяжело поставил свой бокал на стол. "Мне было очень жаль слышать о Питере ван Кортландте. Он был прекрасным человеком. Я был чрезвычайно высокого мнения о нем ".

"Спасибо тебе. Он тоже был о тебе высокого мнения. Я обедал с ним в день его смерти, и я знаю, что он с нетерпением ждал разговора с тобой в тот вечер ".

Брови Бользано хмурятся. "Он собирался во Флоренцию?"

"Нет, но он сказал, что собирается позвонить вам из Франкфурта".

"Он был? О чем?"

Вот, к сожалению, и ответ на этот вопрос. Питер не развил свою идею позвонить в Больцано с некоторыми "уместными, тонкими" вопросами. Таким образом, еще одна возможная линия расследования подделки была закрыта для меня. Я старался не показать своего разочарования.

"О чем?" Бользано настаивал.

"Я не знаю".

Пока Бользано странно смотрел на меня, Лоренцо сказал: "Отец, синьор Норгрен здесь от имени разграбленного прошлого ..."

"Синьор Норгрен должен говорить сам за себя", - сказал Бользано, пристально глядя на меня.

"Вы правы, синьор. Я здесь, чтобы говорить от имени разграбленного прошлого. Это великолепная выставка и большая дань вашему вкусу и вашей щедрости - "

"И великолепная дань уважения американской армии; не забывайте об этом". Впервые он улыбнулся. "Но я не завидую им за это. Я очень ценю то, что они сделали для меня. Но, честно говоря, я беспокоюсь о своих картинах, синьор; я не хочу их потерять. То, что произошло в Берлине, - это позор".

"Отец, пожалуйста. Тебе не следует возбуждать себя, - вставил Лоренцо.

Бользано скорчил гримасу. "Я не взволнован. Но я спрашиваю тебя: Как это могло случиться? Неужели не было ни сигнализации, ни защиты? Были ли картины просто оставлены лежать в подвале?"

"Нет", - сказала я неловко, - "у входной и задней дверей были охранники ..."

"И оба были преодолены. Ты тоже, я понимаю."

Я кивнул. "Боюсь, что так".

"Что ж, мне жаль, что ты пострадала", - хрипло сказал он. "И спасибо, что сохранили мои фотографии". Он прочистил горло и налил еще воды в свой стакан; он не был человеком, привыкшим благодарить других.

"Я внимательно осмотрел поврежденную копию Микеланджело, - сказал я, - и я уверен, что ее можно спасти. Разумеется, мы заплатим за его восстановление ".

Он резко покачал головой. "Мне наплевать на копии; дело не в этом".

"Отец, пожалуйста", - пробормотал Лоренцо.

"Дело в том, - сказал Бользано, - что это просто удача, что это был не Рубенс или Тициано - я имею в виду, настоящий. Если уж на то пошло, это просто удача, что им не все сошло с рук. Какого рода безопасность вы это называете?"

"Отец, пожалуйста", - сказал Лоренцо. Когда это вызвало у него лишь раздраженный взгляд, он попробовал другой подход. "Пожалуйста, отец".

"Пожалуйста, отец; отец, пожалуйста", - устало передразнил Бользано. "Синьор Норгрен, я спрашиваю вас: я кажусь вам перевозбужденным? В опасности неминуемой смерти?" Он протянул твердую руку с тупыми пальцами. Он не только не показался мне перевозбужденным, но у меня сложилось впечатление, что он очень наслаждался собой.

"Нет, сэр, - сказал я, - но я хочу, чтобы вы знали, что безопасность больше не является проблемой. Мы установили самые современные устройства, которые только существуют ".

Я должен был знать лучше.

"Например?" - Спросил Бользано.

Я сглотнула и попыталась вспомнить, что сказала Энн на собрании. "Ну, на дверях и окнах есть инфракрасные и ультрафиолетовые барьеры, а также фотоэлементы и электронные датчики, которые срабатывают от движения или тепла тела" Я не знал, о чем, черт возьми, говорю, и надеялся, что все понял правильно. "О, и чувствительные к нажатию сигналы тревоги на картинах, которые разбрызгивают несмываемые зеленые чернила на того, кто их запускает". Это я вспоминаю как особенно запоминающийся штрих.

"Это чрезвычайно впечатляет, Кристофер", - сказал Лоренцо, делая все возможное, чтобы помочь. "Чрезвычайно. Не так ли, отец?"

"Эх", - сказал Бользано..

"И, - продолжил я, - большая часть этого работает от автомобильных аккумуляторов на случай отключения электричества".

Я надеялся, что на этом вопросы закончились. Мой запас знаний был исчерпан.

Бользано, казалось, все взвешивал. "А что насчет этой группы, этих нацистов?"

"The Heinrich-Schliemann-Grundung?"

"Да, эти задницы. Откуда мне знать, что они не убедят правительство Германии сохранить мои фотографии?" Он мрачно улыбнулся. "В конце концов, их предки так и сделали".

"Полиция говорит, что у них нет абсолютно никакой поддержки. И в любом случае, вы предоставили свои картины Министерству обороны Соединенных Штатов, а не Германии. Никто не собирается их забирать ".

"Ах, - сказал он серьезно, - Министерство обороны Соединенных Штатов. Это другое". Он рассмеялся, не оскорбительно, и откинулся на спинку белого дивана, его рука разминала обвисшую кожу на собачьей шее.

Я был уверен, что он колеблется, и выдвинул свои аргументы: из всех частных коллекций, разграбленных нацистами, коллекция Больцано извлекла больше пользы из американских военных усилий, чем любая другая частная коллекция, за исключением Ротшильдов-

"Так пусть Ротшильд устроит шоу".

Кроме того, я указал, что месяцы работы многих людей ушли на подготовку, каталог, страховку, мучительные маневры по получению временной экспортной лицензии от итальянского правительства. И шоу широко освещалось в мировой прессе, что во многом способствовало укреплению репутации Больцано. Если бы он отказался сейчас, его авторитет сильно пострадал бы.

"Ах, мое доверие", - пробормотал он.

"И, конечно," сказал я, неохотно переходя к серьезному выкручиванию рук, "есть подписанное соглашение ..."

Его черные глаза пристально посмотрели на меня. "Ты бы действительно попытался убедить меня в этом?"

"Нам пришлось бы", - сказал я, зная, что если бы это зависело от меня, я бы не стал. "Мы думаем, что разграбленное прошлое - это чрезвычайно ..."

Он поднял руку. "Хватит. Ты меня измотал. Хорошо, шоу будет продолжаться ".

Лоренцо выпятил свою узкую грудь и просиял, как будто он лично организовал это, и я откинулась назад, испытывая облегчение, но не удивление. С того момента, как он буркнул "привет", у меня было ощущение, что он несерьезно относится к увольнению. Энн, которая никогда с ним не встречалась, совершенно неправильно его поняла. Он не был слабым, запуганным старым замкнутым человеком, но человеком, которому нравилось утверждать свою значительную власть, и привезти меня во Флоренцию было просто способом немного оживить его жизнь.

Белая собака, которая ничего не делала, только зачарованно смотрела на Бользано, внезапно повернула голову набок, щелкнула зубами в воздухе и выглядела удивленной, когда ничего не придумала. Одно из его мешковатых ушей от усилия вывернулось наизнанку, так что стала видна розовая внутренняя часть.

Бользано рассмеялся, глубоко в его горле раздался хриплый хрип. "Эй, Кейн, ты выглядишь нелепо. Откинь ухо назад так, как оно должно быть ". Он наклонился и нежно поправил его рукой. Собака, обычная дворняга без видимых претензий, смотрела на него снизу вверх с высунутым языком в экстазе восхищения.

Мы с Лоренцо тоже рассмеялись и все немного расслабились.

"Итак, синьор Норгрен, - экспансивно сказал Бользано, - вам нравится разграбленное прошлое? Пожалуйста, возьми торт ".

Я откусила кусочек от сухого печенья со вкусом аниса. "Я думаю, это превосходно. В нем есть картины, которые я хотел увидеть годами ".

"А копии? Скажите мне, что вы думаете о том, чтобы выставить копии пропавших картин?" Его яркие глаза на мгновение метнулись к Лоренцо, затем вернулись ко мне.

Кадык Лоренцо дернулся, а кончик его обвисшего носа стал чуть синее. Он умоляюще посмотрел на меня. Я понятия не имел, что витало в воздухе между ними, и сказал что-то безопасное.

"Я думаю, что есть что сказать в поддержку этой идеи".

Лоренцо почувствовал такое облегчение, что у него перехватило дыхание, но это был не тот ответ, которого ждал Бользано.

"Я не хочу!" - сказал он так решительно, что собака вздрогнула. "Я не вижу в этом никакой цели. Это была детская фантазия когда-либо покупать их. Я должен был избавиться от них давным-давно ".

"Я должен не согласиться, отец", - отважился Лоренцо в робком бунте. Я говорю, что если объект прекрасен, почему он не должен доставлять удовольствие сам по себе? С чисто эстетической точки зрения, какая разница, была ли она написана в 1680 году в порыве божественного вдохновения - ах-ха-ха - или скопирована триста лет спустя, с точным воспроизведением каждого штриха?" Его блестящие глаза заблестели. "Не более тридцати минут назад даже образованный Кристофер был введен в заблуждение нашей копией молодой женщины за клавикордами".

Бользано посмотрел на меня с чем-то близким к разочарованию. "Это правда?"

"Ну, на мгновение", - признал я.

"А почему ему не должно быть?" Сказал Лоренцо, набирая обороты. "Это замечательная картина сама по себе: каждая линия нанесена с бритвенной точностью; жемчужная серьга - собственный маленький шедевр, изображенный с тонкой точностью, которая могла бы обмануть самого Вермеера".

"Вы согласны, синьор?" Бользано сухо спросил меня.

"Не совсем, нет". Я все еще не был уверен, куда я наступаю, или на чьи пятки.

Но его бы это не остановило. "Согласны ли вы, что картина, которую так красноречиво описывает мой сын, может обмануть самого Вермеера?"

Значит, меня проверяли, и я подумал, что мне лучше проявить себя, даже ценой потери репутации для Лоренцо. "Нет, - сказал я, - не так, как он это описал. Точность Вермеера - это блестящая иллюзия. Нет ни линий, ни очертаний. Эти жемчужные серьги, которые кажутся такими совершенными и похожими на жемчуг, вблизи кажутся всего лишь тремя или четырьмя бесформенными мазками краски. У Вермеера все размыто-"

"Что?" Брови Лоренцо взлетели к тому месту, где когда-то была линия роста волос. "Нечеткий? Вермеер? Кристофер, я не могу поверить..."

"Конечно, пушистый!" Бользано не выдержал. "Вермеер был самым живописным из художников - даже в большей степени, чем Рембрандт, Веласкес, - а не какой-нибудь простой линейный труженик вроде Бронзино или ..."

"Не линейная?" - повторил Лоренцо, который большую часть времени казался ошеломленным. "Вермеер?"

"Сами формы далеки от точности, Лоренцо", - сказала я, избегая менее мягкого ответа от его отца. "Когда вы смотрите на Вермеера, это ваш разум сортирует вещи, а не ваши глаза. Это не так уж отличается от твоего собственного субъективистского..."

"Ха", - пробормотал Бользано.

"Но текстура, - настаивал Лоренцо, - прозрачность..."

"Но именно это и делает его таким великим", - сказал я. "Это все волшебная иллюзия, обманчивая ясность..."

"А". Бользано одобрительно кивнул своей круглой головой. "Волшебная, обманчивая ясность. Хорошо сказано, Кристофер Норгрен ". Он пристально посмотрел на сына и перешел на бойкий итальянский. "И эта магия, Лоренцо, эта магия процветает только с тем "божественным вдохновением", над которым ты так высокомерно насмехаешься, и которое делает произведение искусства живым существом. Имитация безжизненна, какой бы замечательной она ни казалась на первый взгляд, и чем дольше живешь с поддельной картиной, тем ненавистнее она становится ".

"Конечно, отец, ты же не предполагаешь всерьез..."

"В то время как чем дольше живешь с произведением искусства, задуманным и выполненным во власти", - яростный взгляд на бедного Лоренцо, - "божественного вдохновения", тем больше чувствуешь в нем жизненное пламя, гения, который его создал". Он повернулся ко мне. "Вы согласны, синьор?"

"Да, я понимаю. Но если ты так считаешь, почему ты включил копии в шоу?"

"Почему?" он проворчал, возвращаясь к английскому. "Спросите профессора субъективистской художественной критики".

Кадык Лоренцо задергался вверх, вниз и обратно по его шее. "Видите ли, когда пришло время для заключительных приготовлений, мой отец был серьезно болен ..."

Операция по удалению камней в желчном пузыре, - раздраженно заметил Бользано, - не психическая атака. У меня были мои способности; вы могли бы посоветоваться со мной ".

"- и я действовал от его имени - вы называете это доверенностью? И когда полковник Роби предположил, что, возможно, было бы отличной идеей выставить копии некоторых картин, которые все еще отсутствуют, - чтобы обнародовать их и, возможно, привести к их восстановлению, - я согласился с ним. Я все еще верю." Он посмотрел на своего отца и действительно сумел пристально посмотреть на него. "Возможно все. Кто может сказать?"

"С этой точки зрения, я думаю, это хорошая идея", - тихо сказал я Бользано. "Это вполне могло бы навести на некоторые зацепки".

Он пожал плечами, а затем добродушно вздохнул. "Начинает казаться, что я не собираюсь выигрывать никаких сражений сегодня. Моя оппозиция слишком сплочена. Синьор Норгрен" - он указал на мой бокал с бренди - "вы знаете, что вы пьете?"

"Коньяк?" Я сказал. "Это чрезвычайно вкусно".

Это заставило его хлопнуть в ладоши. "Нет, и ты не первый, кого одурачили. Это старый добрый итальянский продукт: Vecchia Romagna. Он похлопал себя по бедру. "Знаешь, я тоже собираюсь выпить немного".

"Отец!" Начал было Лоренцо, но взгляд заставил его замолчать.

"Эту битву я выигрываю".

Когда поклонившийся слуга принес нам всем свежие бренди, Бользано с удовольствием выпил, облизал губы и пристально посмотрел на меня. "У тебя что-то на уме?"

Что-то было. "Сэр, вы сказали, что были больны в то время, когда были сделаны окончательные приготовления. Означает ли это, что вас не было здесь, когда картины упаковывали?"

"Я был в больнице. Лоренцо был здесь, чтобы позаботиться об этом ". Последовал еще один взгляд отвращения на его сына; Лоренцо, возможно, и выиграл битву копий, но особого удовольствия от этого не получал.

"Так ты наблюдал за фактической упаковкой?" Я спросил Лоренцо.

"Конечно. Я был в галерее целых два дня ".

"Кто упаковывал? Ваши собственные рабочие?"

"Нет, твоя. Синьора Флиттнера."

"Значит, Эрл был здесь?"

"Естественно. Также синьор ван Кортландт".

"Все время?"

"Вы имеете в виду все время упаковки? Да, таким он и должен был быть, - Он смотрел на меня, озадаченно нахмурившись.

"И вы действительно видели, как закрывали ящики?"

Он медленно кивнул головой.

Бользано, забившись в свой угол дивана, изучал меня несколько мгновений. "Синьор, к чему все эти вопросы?"

Некоторое время назад я решила, что расскажу ему о подделке. Идею Питера о том, что откровение может быть большим потрясением, чем он мог выдержать, я отклонил. Бользано, очевидно, прошел долгий путь после своей операции. Более того, он был явно не из тех людей, которых легко шокировать.

"Сэр, я думаю, что в разграбленном прошлом есть подделка".

"Кристофер!" Укоризненно пробормотал Лоренцо и с беспокойством посмотрел на своего отца.

Но Больцано оправдал мои ожидания. Он сидел неподвижно, все еще изучая меня, его правая рука медленно поглаживала левую сторону челюсти, его темные глаза светились и были спокойны.

"Объяснись", - спокойно сказал он.

"Питер сказал мне в день своей смерти". И, кажется, в десятый раз за последние несколько дней я описал разговор у Кранцлера.

Бользано слушал, не двигаясь с места. Затем он взял свой бокал, отпил раз, другой и решительно поставил его на белый пластиковый столик перед собой. "Это не похоже на Питера", - медленно произнес он. "Как синьор ван Кортландт. Вы осознаете значение подделки в коллекции Больцано? Зачем ему держать это при себе? Почему бы не сказать вам, какой именно? Почему бы тебе не рассказать мне?"

"Отец!" Лоренцо воскликнул. "Ты же не хочешь сказать, что веришь..."

Бользано взмахом руки остановил его. "Доверие? К Питеру? Конечно, я понимаю ".

- Но... но как...

"Я не знаю как, Лоренцо. Я думаю, это то, что ваш друг пытается установить своими не такими уж тонкими вопросами ".

"Да", - сказал я.

"И что вы установили?"

"Что Лоренцо и Питер оба были там, когда картины были упакованы, и ни один из них, по-видимому, не заметил ничего плохого в то время".

Бользано посмотрел на меня без всякого выражения, затем улыбнулся. "Да, я понимаю".

"Что ты видишь?" Спросил Лоренцо. "Я не понимаю".

"Я понимаю, почему синьор Норгрен задавал свои вопросы. Теперь он может предположить, что, поскольку никакая очевидная подделка не привлекла внимания синьора ван Кортландта в то время, очевидной подделки не было. В то время."

"Вы имеете в виду, - сказал Лоренцо, - что произошла... подмена после того, как картины исчезли? У кого-то есть… украл картинку и заменил ее другой? Ты это имеешь в виду?"

Собака дремала у ног Бользано, положив голову на лапы. Бользано потер носком ботинка его брюшко. "Так могло бы показаться. Я правильно читаю ваши мысли, синьор Норгрен?"

"Не совсем. Есть также три картины из Гальштата: Рубенса, Вермеера и Тициана".

Лоренцо приложил руку к сердцу. "Боже мой, только не Тициано".

"Синьор Бользано, сколько времени вы провели с этими фотографиями с тех пор, как они снова появились? У вас была возможность по-настоящему изучить их?"

"Нет", - сказал он с некоторой горечью. "Они никогда не выходили из-под контроля вашего правительства. Мы отправились в Гальштат, когда их нашли - это было до моего нападения, - но у нас не было времени побыть с ними наедине. Никаких."

"Тогда ладно; никто из вас не видел этих картин в течение сорока лет. Лоренцо, в 1944 году ты был ребенком. Как вы можете быть уверены, что те, что в Гальштате, были подлинными?"

"Я уверен, - провозгласил Лоренцо, - потому что, когда я вижу Тициано, я падаю в обморок".

"Я не заметил, чтобы ты падал в обморок", - проворчал Бользано. "Но тогда, кто мог бы сказать?" Он допил свой бренди. "Итак, синьор, вы думаете, что это может быть старая подделка, которую мы обсуждаем, времен нацистов?"

"Невозможно", - упрямо сказал Лоренцо. "Неопровержимые источники… неоспоримое свидетельство их абсолютной красоты -"

Раздраженно перебил Бользано. "Какие неопровержимые источники? Они были вне поля зрения, никто не знает где, в течение сорока лет. А что касается их "чистой красоты", разве вы уже не говорили нам, что нет разницы между подлинной картиной и подделкой?"

"Никакой разницы…Я говорил тебе...?"

Пока смертельно оскорбленный Лоренцо безуспешно пытался что-то сказать, Бользано спокойно смотрел на меня. "Позволь мне сказать тебе, что я думаю. Я думаю, ты ошибаешься. Сорок лет я думал об этих картинах, мечтал о них. Они никогда не выходили у меня из головы. Ты думаешь, я бы не узнал их в одно мгновение? Я узнал даже ящики, в которые их упаковали проклятые нацисты. Вы знаете, что было написано на них по трафарету? "А.Х., Линц". Он прижал кончики пальцев к векам. "Adolf Hider, Linz."

Он говорил тихо, но с неприкрытыми эмоциями, которые заставили меня опустить глаза. Он шумно выдохнул, затем продолжил более мягким тоном. "Мог ли я ошибаться? Это возможно; Я всего лишь человек. Но я так не думаю. Возможно ли, что синьор ван Кортландт немного пошутил с вами?"

"Это то, что я ему сказал", - сказал Лоренцо.

"И кое-что еще приходит мне в голову", - сказал Бользано. "Даже если у меня не было времени тщательно изучить картины из Гальштата, синьор ван Кортландт, безусловно, успел. Прошлым летом он провел с ними много часов. Если бы что-то было не так, как должно было быть, он бы наверняка заметил это тогда, а не на прошлой неделе ".

"Это могло быть что-то техническое или сложное, что-то, что не было бы найдено сразу".

"И все же он предположил, что вы просто взглянете на картины, и это бросится вам в глаза? Я уважаю вашу ученость, синьор, но все же - без обид - вы настолько опытнее, чем он был?"

Ни в коем случае, я не был. Бользано наткнулся на слабое место, которое подрывало все мои непродуманные теории. Почему Питеру потребовалось так много времени, чтобы найти подделку, которую, как он ожидал, я замечу, просто взглянув на картины и увидев, не привлекло ли что-нибудь мое внимание? Было непостижимо, что он обнаружил подделку за несколько месяцев до этого и держал ее при себе. И если бы, с другой стороны, это было что-то новое - если бы за последние пару недель в шоу была подсунута подделка вместо оригинала, тогда было бы немыслимо, что он сделал бы из этого такую игривую, застенчивую постановку. В этом не было бы ничего шутливого, но именно таким и был Питер.

Я вздохнул. "Вы правы, синьор Бользано. Кажется, ничто не имеет смысла ".

Он похлопал руками по бедрам. "Это достаточно легко уладить. Я приеду в Берлин и посмотрю, и через пять минут я скажу вам ..."

"Отец!" Сказал Лоренцо. "Абсолютно нет. На этот раз я должен твердо стоять на своем. Доктор Ровере был совершенно непреклонен. Вы не должны путешествовать по крайней мере месяц. Подумать только, ехать в Германию в такую погоду

…"

Бользано успокоил его покорным взмахом руки. "Хорошо, успокойся. Я признаю это, ты прав." Он посмотрел на меня. "Возможно, через месяц. А пока скажи мне, что ты хочешь сделать ".

"Я бы хотел это проверить. Прямо сейчас над вашей коллекцией нависло облако, и я уверен, что вы хотели бы ..."

"Не то, чего хочу я; то, чего хочешь ты".

"Хорошо. Во-первых, я думаю, что одна из ваших собственных копий могла каким-то образом оказаться вместо оригинала."

"Это достаточно просто решить. Посмотри на обороты. И если это вас не убеждает, сравните их с гарантийными сертификатами ".

Гарантийный сертификат является одним из многих методов подтверждения подлинности, которые могут привести к ошибкам. Сделана подробная фотография картины, а на обратной стороне отпечатка указаны размеры картины, описание любых идентифицирующих деталей и подписанное заявление какого-нибудь выдающегося или не очень авторитетного лица о том, что картина, воспроизведенная на другой стороне, скорее всего, является давно утерянным автопортретом

Микеланджело в последний раз видели в коллекции герцогов Бургундских в 1696 году.

Проблема в том, что авторитеты искусства, выдающиеся или нет, могут ошибаться. Их даже можно купить. Проблема также в том, что гарантийные сертификаты, выданные покойным авторитетом, не так уж трудно подделать, и многие из них оказались под стать какому-нибудь славному старому мастеру, который накануне был только что вынут из печи. Даже великие музеи много раз обманывались поддельными сертификатами только для того, чтобы годами позже тихо и надолго убрать свои новые сокровища в подвал, как это сделал Музей Метрополитен в 1973 году после "переквалификации авторства" трехсот картин из своей европейской коллекции.

В результате просто нет способа доказать, что объект искусства, на который вы смотрите, является тем объектом искусства, которым он должен быть. Когда вы стоите перед "Моной Лизой", пытаясь разглядеть ее через толстое стекло, которым ее защищает Лувр, откуда вы знаете, что это та самая картина, написанная да Винчи в 1503 году? Откуда вы знаете, что это та же самая картина, которая висела в Лувре пятьдесят лет назад или пятьдесят дней назад? Вы говорите, что верите в целостность Лувра? Вы бы поспорили на свою жизнь, что это та же самая картина?

Я бы тоже не стал, и уж точно не на основании гарантийного сертификата.

"Я хотел бы сделать это более прямолинейно", - сказал я. "Лоренцо сказал мне, что все ваши копии имеют секретный рисунок, просверленный сквозь слои краски. Я хотел бы знать, что это за рисунок и где, чтобы я мог быть уверен, что его нет ни на одной "подлинной" картине на выставке ".

Седые брови Бользано медленно поднялись. "Ты хочешь, чтобы я сказал тебе

…?"

"Я объяснил, что это невозможно, Кристофер", - строго сказал Лоренцо.

Собака Бользано теперь положила голову ему на колено. Его грубые пальцы медленно обрабатывали обвисшую кожу на его шее. "Хорошо", - просто сказал он. "Лоренцо, ты сделаешь копию ключа и отдашь его синьору Норгрену. Синьор, я знаю, что вы отнесетесь к этой информации с осторожностью ".

Лоренцо молча уставился на него, его глаза расширились от удивления.

"Я хочу, чтобы это было улажено", - сказал Бользано. "Синьор, это облегчит ваш разум?"

Я колебался. Было что-то еще, но я не ожидал реакции Бользано. "Есть еще кое-что", - осторожно сказал я. "Я хотел бы получить ваше разрешение на научный анализ некоторых картин, если потребуется". Я затаил дыхание.

Как и Бользано. На мгновение я подумала, что все кончено, что он собирается отказаться от Разграбленного прошлого и также вышвырнет меня из дома. Глаза собаки распахнулись, когда его рука непреднамеренно сжала ее шерсть. Затем рука ослабла, и пуленепробиваемая головка кивнула один раз, твердо. "У тебя это есть".

Тони Уайтхед сказал мне, что я сорвал множество сделок из-за чрезмерного стремления к ясности, что есть много вещей, которые лучше оставить открытыми для интерпретации. Я полагаю, он прав; я чувствую себя неуютно, когда что-то не выставлено на стол. "Вы понимаете, - сказал я, - некоторые тесты могут потребовать удаления материала: кусочка подрамника для радиоуглеродного датирования, крошечного цилиндрика пигмента - не более нескольких сотых грамма - для микроскопического анализа керна ..."

Это было слишком для Лоренцо, который неуклюже вскочил на ноги, сбросив белую пластиковую настольную лампу с белого пластикового столика. "Ты можешь быть серьезен? Разрушение окрашенной поверхности? Рубенса, Халса? "Всего лишь" несколько сотых грамма от Вермеера?" Он посмотрел на меня сверху вниз со сдавленным, недоверчивым смешком.

Бользано, очень мрачный, дай ему закончить. "Если вам нужно провести физические тесты, сделайте их", - тихо сказал он мне.

Мы оба уставились на него, Лоренцо был удивлен не намного больше, чем я. Это было не то, чему охотно подчинялся коллекционер. Когда Лоренцо наконец открыл рот, чтобы возразить, Бользано перебил его.

"Я хочу, чтобы это уладилось", - сказал он снова, более резко. "Я не хочу сплетен, шепота, инсинуаций. Я доверяю вам, синьор Норгрен. Я знаю, вы отнесетесь к фотографиям с уважением, которого они заслуживают ".

"Конечно, я так и сделаю".

"Я прошу об одной вещи - я требую. Если вы обнаружите что-то, что, по вашему мнению, не соответствует действительности ..."

"Отец!" - недоверчиво воскликнул бедный Лоренцо.

"- тогда я надеюсь, что услышу раньше всех".

"Я обещаю".

Он кивнул, вздыхая. "Благо. Сейчас. Хотите еще немного Веккии Романьи? Еще немного кофе?"

"Нет, спасибо", - сказал я. Пришло время уходить. Я начала чувствовать себя немного виноватой, задаваясь вопросом, не слишком ли сильно я его напрягла, в конце концов. Я выиграл все битвы, как он и сказал, и за последние несколько минут энергия, казалось, покинула его.

"Вы видели галерею?" спросил он, когда я поднялась.

"Да, Лоренцо убедил меня в этом".

"Тебе понравилось?"

"Это великолепно".

"А эта комната?" - спросил он. Его взгляд был лукаво вызывающим.

Я посмотрел на огромного Ротко позади него: три бесформенных, огромных, темных пятна на красном фоне. Рядом с ним был еще больший Твомбли, выглядевший не более чем как большая классная доска, покрытая детскими аккуратными завитушками мелом.

"Это, э-э, довольно интересно..."

Он рассмеялся. "Тебе не нравится абстракционизм после живописи?"

Я даже не знал, что это так называется. "Ну..."

"Лоренцо тоже. Но позвольте мне сказать вам кое-что: картины, которые вы видели наверху, предметы в других комнатах - это мой смысл жизни. Каждый раз, когда я покупаю произведение искусства, я тренируюсь, я посвящаю себя, интеллектуально и духовно, его сути. Моя вовлеченность в мои картины тотальна, безраздельна. Я разговариваю с ними, я становлюсь ими. Они - моя жизнь".

То, что он смог произнести даже такую речь убедительным образом, свидетельствует о грубой харизме Бользано.

"Видите ли, мои дни полны интенсивности, полны недостижимых стремлений. И тогда я прихожу сюда". Он указал на стены. "Я смотрю на de Corolli, на Klos, и это замечательно; я могу расслабиться. Они ни черта не значат".

Я расхохотался. "Гуггенхайм однажды сказал то же самое о своих Кандинских".

"Что ж, тогда я в хорошей компании. Ты скажешь мне, что ты нашел?"

"Определенно".

"Может быть, тебе нечего будет рассказать".

"Я надеюсь на это. Искренне." Но я сомневался в этом.

Позже Лоренцо отвез меня обратно в отель Augustus. На Виа делла Скала, конечно, не было парковочных мест, поэтому он остановился посреди улицы перед отелем.

"Кристофер," сказал он, опираясь костлявым локтем на руль, не обращая внимания на гудки и крики позади нас, "ты помнишь вопросы, которые ты задавал по поводу упаковки картин? Наблюдал ли я за этим? Я действительно видел, что ящики были закрыты ...?"

"Да, я помню".

"Ну, есть кое-что, о чем я не упомянул. Я не понимаю, как это может быть важно, но все же..." Он сделал паузу, чтобы опустить стекло, погрозить кулаком и показать итальянские жесты нетерпеливым водителям позади, затем снова поднял стекло.

"Что я хочу вам сказать, так это то, что да, я действительно видел, как ввинчиваются винты. Но на следующий день, за день до того, как они были отправлены, кто-то пришел и открыл их ".

"Кто-то?"

"Маленький человек, помощник полковника Роби. Его имя..."

"Эдгар Гэдни? Боже?"

"Да, это оно".

"Господи, неужели их открыли? Почему?"

"Я не знаю", - сказал он застенчиво. "Какая-то бумажная волокита, я не очень хорошо разбираюсь в этих вещах. В то утро мне нужно было ехать в Рим, но я дал свое разрешение ".

Я сидел молча, обдумывая это.

"Что еще мне оставалось делать?" Нервно спросил Лоренцо. "Он официальный представитель выставки, представитель вашего правительства. Разве я не должен был доверять ему?"

"Был ли Питер с ним?"

"Нет. Он вернулся в Берлин, как только с упаковкой было покончено, вместе с другим, Флиттнером ".

"И твой отец был в больнице. Итак, вы хотите сказать, что Гэдни провел целый день в полном одиночестве с картинами. В открытых ящиках".

"Ну... да. Рабочие, конечно, были там. Кристофер, ты же не предполагаешь… ты же не хочешь сказать, что...

"Лоренцо, я просто не знаю", - честно сказала я.

Глава 12

На следующее утро я позавтракал в маленьком баре отеля с фальшивым, но очаровательным потолком в стиле рококо. Еду приносил Луиджи, нестареющий, неразговорчивый мужчина, который работал в отеле Augustus с тех пор, как я начал приходить, и чьи обязанности, казалось, состояли в том, чтобы подавать завтрак с семи до девяти, дежурить на коммутаторе, который никогда особо не загружался, и большую часть дня бродить по отелю, шмыгая носом, взбивая подушки и бормоча что-то себе под нос. За все семь лет, что я был клиентом, он никогда не говорил мне ничего большего, чем "Кофе с те?"

Нет, я беру свои слова обратно. В прежние времена в отеле гостям подавали недорогие ужины по фиксированной цене, и однажды, неправильно прочитав меню, я попросила frutta e formaggio в качестве последнего блюда. "Нет, сэр", - сурово произнес он, покачав головой, а затем продолжил по-итальянски, - "Не фрукты и сыр". Его палец ткнул в соответствующую строку в детализированном меню. "Фрукты... или... сыр!" Этот всплеск пространности никогда больше не имел себе равных.

"Кофе или те?" он сказал мне этим утром.

"Caffe, per piacere."

Луиджи, ворча, отправился на кухню за ним.

Кофе, конечно же, состоял из c affe latte, огромного кувшина эспрессо и еще большего кувшина горячего молока, которые смешивались в чашке, достаточно большой, чтобы в ней можно было окунуть голову. Вместе с ним появились горячие булочки, кондитерские рожки, запеканка, сыр и варенье. Завтрак был еще одной из причин, по которой я продолжал возвращаться в Augustus.

Как только я закончил, Луиджи вернулся, движимый крайностью, чтобы поговорить еще раз. Для меня был телефонный звонок, которым я мог бы воспользоваться в вестибюле, если бы пожелал.

Это был герр Трабен из Художественного музея, радостно звонивший мне, чтобы сообщить, что у него есть план, который получил одобрение страховой компании и музейного юрисконсульта. Я бы официально вступил во владение картиной Эль Греко, которую упаковали бы в моем присутствии, в следующую пятницу - при условии, что поездка через Франкфурт на авиабазу Рейн-Майн была совершена на бронированном грузовике музея под охраной музея. Как только картина окажется в пределах американской военной юрисдикции, она будет полностью передана мне. Согласился ли я на это?

Я так и сделал, как бы смехотворно перестраховочным это ни казалось. (Я носил не менее ценные шедевры на коленях в секции автобусов "Юнайтед"; и я, конечно, никогда раньше не испытывал потребности в бронированном грузовике.) Затем я позвонил Роби, чтобы сообщить ему хорошие новости о том, что Эль Греко будет представлен к открытию. Ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, о чем я говорил, а затем он сказал, что, по его мнению, это было мило.

"А Марк? Ты можешь сообщить Гарри? Он захочет принять некоторые меры безопасности для доставки его из Рейн-Майна в Берлин. Это будет слишком тяжело для меня, чтобы тащить ".

"Отлично, хорошая идея", - сказал он неопределенно. "Сойдет".

Я сделала заметку, что сама поговорю с Гарри, когда вернусь.

Мой рейс отправлялся только в половине одиннадцатого, что давало мне час или около того, чтобы посетить мой любимый музей. Нет, не Уффици, который, каким бы сказочным он ни был, не является ничьим любимым музеем, находящимся в утомительном

ряд душных кабинок, выходящих в два бесконечных коридора. (Уффици в переводе с итальянского означает "офисы", и именно в таком виде он был построен в 1560 году.)

Однако всего в нескольких кварталах отсюда находится дворец-музей тринадцатого века Барджелло, просторный и никогда не переполненный, за исключением июля и августа. Зал Большого совета Барджелло, несомненно, является одним из прекраснейших залов искусства в мире, и я побывал именно там. В нем представлены некоторые из лучших скульптур Донателло: красивый Святой Георгий, два святых Иоанна, стройный, женоподобный маленький бронзовый Давид, с которым семьдесят лет спустя так эффектно контрастировала великолепная мраморная версия Микеланджело. Есть также нежные, трогательные люнеты делла Роббиа и другие вещи, на которые стоит посмотреть, но так прекрасна сама комната.

Сводчатый потолок, должно быть, восьмидесяти футов высотой. Свет льется видимыми лучами через узкие окна, отбрасывая на старые полы из красной плитки длинные бледные полосы света. Превыше всего - ощущение открытого пространства. Во всем большом зале не более тридцати предметов, почти все они на пьедесталах - ни одного стеклянного ящика в поле зрения, - так что вокруг всего есть двадцать или тридцать футов открытого пространства. Здесь так много пространства, что плавающие пылинки и прохладные тени в сочетании создают своего рода естественное сфумато, так что вы чувствуете себя так, словно находитесь в дымке, в тени, на среднем расстоянии картины да Винчи или дель Сарто.

Я давным-давно обнаружил, что эта безмятежная и величественная комната - место, где можно подумать и разобраться во всем. Возле одного из арочных каменных дверных проемов стоит скамья, которая, возможно, была сделана для созерцания, и именно на ней я сел.

Что я знал? Я знал, или думал, что знаю, что в украденном прошлом не было подделки, когда оно первоначально упаковывалось во Флоренции; Питер провел с картинами целых два дня и не заметил ничего подозрительного. Это означало одно из двух: первое и наиболее вероятное, подделка вообще прибыла не из Флоренции, а была одной из трех из тайника в Гальштате. Они были вне поля зрения в течение сорока лет, имея массу возможностей для махинаций, Больцано никогда не разглядывали их как следует, и вполне возможно, что из-за всего шума и огласки, окружавших их, Питер тоже не узнал об этом до более позднего времени. Это могло бы объяснить, почему ему потребовалось так много времени, чтобы обнаружить это.

Менее вероятная возможность была также менее привлекательной: подделка была частью коллекции, которая была отправлена из Флоренции, все верно, но ее подсунули после того, как она находилась на попечении американцев; то есть один из знаменитых оригиналов был снят, а на его место была подложена подделка - самая превосходная подделка, я знал -.

Теперь заменить знакомую картину подделкой необычайно сложно, помимо проблем художественного воспроизведения. Для этого требуется огромное количество подробной информации, такой как вес и баланс картины и ее точный внешний вид, включая отметки аукционного дома или другие примечания на обратной стороне, ремонт, который был сделан в раме, и так далее. Такую информацию просто невозможно получить без внутренней помощи. И это означало, что кто-то из персонала выставки должен был быть вовлечен. (Это то, что сделало идею такой непривлекательной.) И этот кто-то, весьма вероятно, был членом руководящего персонала.

Гэдни, например. Что, черт возьми, он делал в тот день во Флоренции? Я не мог представить, какая бумажная волокита потребует вскрытия ящиков, но тогда отправкой занималась армия, и я не сомневался, что у них были требования к оформлению документов, о которых я и не мечтал. Это было бы не слишком сложно проверить. В любом случае, Гэдни провел день наедине с открытыми ящиками, прямо в палаццо, в пределах досягаемости копий - пока Больцано был в больнице, Лоренцо уехал в Рим, а Питер и Эрл отправились в Неаполь. Это вряд ли доказывало, что он преступник, но для начала дало мне подозреваемого, и это дало мне ощущение некоторого прогресса.

Означало бы это, что Гэдни имел какое-то отношение к убийству Питера? Я прокручивал это в голове, пока использовал последние пятнадцать минут, чтобы совершить молниеносный тур по остальной части Барджелло. (Мне всегда нравится останавливаться и смотреть на вкрадчивого, богоподобного Вакха молодого Микеланджело внизу, потому что это успокаивает меня доказательством того, что даже у лучших из нас бывают плохие дни.) К тому времени, как я вышел обратно через большой внутренний двор, я решил, что размышления о роли Эгада в убийстве выходят далеко за рамки того, что оправдывали факты, такими, какими они были на самом деле. В любом случае, эта часть работы должна была быть работой Гарри; мне предстояло разгадать подлог.

Я еще немного подсчитал рейс Alitalia из Флоренции. Была еще одна возможность, помимо двух, которые я уже рассматривал. Возможно, подделкой было что-то, что все это время находилось в коллекции Больцано. Это означало бы, что Бользано и Лоренцо либо не знали об этом ... либо знали. Но если признанный эксперт Бользано и его сын не заметили этого за годы жизни с этим, как Питер мог найти это за несколько недель - и как он мог подумать, что я смогу найти это при беглом просмотре?

Что касается идеи о том, что кто-то из Больцано сознательно позволил подделке стать частью шоу, это вообще не имело смысла. Люди, у которых в коллекциях есть подделки, не выставляют их на всеобщее обозрение, чтобы их разглядывали тысячи.

К тому времени, когда я пересел на самолет Lufthansa 707 во Франкфурте - посадка в Берлине разрешена только рейсам, вылетающим из Германии, - я исчерпал тему и самого себя, и позволил своим мыслям переключиться на что-то более приятное.

Энн Грин. Каким-то образом, находясь на высоте тридцати тысяч футов над всем этим, с маленьким пластиковым стаканчиком кофе и апфельштруделем на подносе передо мной, это казалось подходящим временем, чтобы вытащить и обдумать то, что не давало мне покоя, похороненное под более серьезными вопросами: почему я вел себя с Энн на собрании персонала как такой снисходительный и высокомерный педант? И потом, пару дней спустя, почему я так трусливо отказался от перспективы поужинать? Конечно, не то чтобы я находил ее непривлекательной; напротив, мне нравилось, как она выглядела, мне нравилось, как она говорила, и мне нравилось, насколько я мог судить, то, как она думала и чувствовала.

Был ли я все еще верен Бев или, скорее, был верен идее женитьбы на Бев и не желал рисковать шагом, который положил бы этому конец? Возможно, но что осталось, чтобы положить конец? Я нахмурил брови, отхлебнул на удивление хорошего кофе и задумался. Было ли это просто вопросом "однажды обожженный, дважды застенчивый?" Доверчиво, даже нетерпеливо вступив в одни паршивые отношения, боялся ли я наткнуться на другие? Сама привлекательность Энн напугала меня и заставила занять оборонительную позицию, которая защитила меня от еще большего ущерба моему шаткому эго?

Где был Луи, когда я нуждалась в нем? Я вздохнул и, когда колеса загрохотали по взлетно-посадочной полосе Тегеля, выбросил все это из головы.

Примерно на сорок пять минут. Как только я добрался до Коламбия Хаус, я набрал ее номер.

"Ну, привет", - сказала она. "Что произошло во Флоренции?"

"Все прошло отлично. Бользано умиротворен".

"Поздравляю. Полковник представит тебя к награде".

"О, это было не слишком сложно". Я сделал вдох и рванул вперед, прежде чем смог передумать. "Ты свободен сегодня вечером? Как насчет того ужина, о котором мы говорили?"

"Сегоднявечером...? Ну, на самом деле, я...

"Просто я хотела поговорить о нескольких вещах, связанных с шоу", - быстро сказала я. Боже упаси, чтобы она подумала, что меня может привлечь к ней.

"Я бы хотел, Крис, но мне нужно успеть на рейс MAC в шесть тридцать".

"Ох. Ну, это ничего, что...

"Как насчет сейчас? Я не отходил от базы весь день, и мне бы хотелось хорошенько прогуляться. Ты делаешь что-нибудь сегодня днем?"

Слишком прямолинейно, я полагаю. Я почти инстинктивно отступил с песней и танцем о том, что только что поступил, что мне нужно сделать несколько вещей и т.д. и т.п. То, что я сказал раньше о том, что не нужно быть малодушным, все еще остается в силе, но я никогда не говорил, что я в ужасающей безопасности, вы знаете. К счастью, на этот раз я держался твердо.

"Нет, это не так", - сказал я. "Тебе нравится зоопарк?"

"Мне это нравится".

"Не слишком холодно для тебя?"

"Холодно? Это прекрасно для декабря. Ты слишком долго жил в Банановом поясе. Встретимся в вестибюле через десять минут".

На этот раз она была одета в гражданскую одежду: модную зимнюю куртку до талии, широкие брюки и приятные на ощупь туфли. Она была стройнее, чем я предполагал, узкого телосложения в плечах и верхней части тела, с маленькой грудью и узкой талией, но с крепкими, округлыми бедрами и соблазнительными, спортивными ногами; что-то вроде Венеры Лукаса Кранаха Старшего, но с более длинными ногами. Венеры и Лукреции Кранаха, маленькие хиты своего времени, никогда не казались мне особенно привлекательными, но совершенно внезапно я понял, что смотрел на все неправильно. На самом деле, я не мог представить более привлекательного способа формирования женщины. Старина Кранах значительно поднялся в моих глазах.

Мы дошли до станции U-Bahn на другой стороне площади и сели на один из поездов метро, следующих в центр. "Прежде всего, - сказал я, когда мы сели, - я должен перед вами извиниться. Ты был прав, а я ошибался насчет того, что случилось с Питером. Я пошел посмотреть на отель Paradies во Франкфурте. Он никогда не ходил в это место добровольно ".

"Конечно, он этого не сделал. Значит, ты думаешь, что есть какая-то связь с шоу?"

"Да. Гарри, кстати, тоже."

"Ах, это все объясняет. Вчера я провел с ним час за чашкой кофе. Он был очень обаятелен и простодушен, но меня поджаривали, все верно. О работе Питера, о его привычках, его расписании… Ему действительно нравится быть детективом, не так ли?"

Я рассмеялся. "Ему это нравится".

"А как продвигается ваша собственная детективная работа? Вы добились чего-нибудь по поводу подделки?"

"Нет, за исключением того, что сейчас я лучше всего предполагаю, что это одно из трех из тайника. И это, возможно, вовсе не подделка в узком смысле. Это может быть одна из копий Больцано, выдающая себя за оригинал, или, может быть, подлинная старая картина, которая была отреставрирована или переработана - или заново подписана - так что это не то, за что все ее принимают ".

"Ммм, интересно. Но это все еще оставляет много возможностей, не так ли?"

"О, и еще одна возможность: если это не из тайника - если это из собственной коллекции Больцано во Флоренции, - тогда я почти уверен, что его заменили после, а не до того, как он стал частью выставки. По крайней мере, - сказал я, пораженный чем-то, что раньше не приходило мне в голову, - я уверен в этом, если то, что сказали мне больцано, правда.

"Что они тебе сказали?"

"Что Питер сам присутствовал при упаковке".

"Это правда. Они с Эрлом провели там два дня, подготавливая снимки к отправке ".

"А как же Эгад? Он тоже ушел?"

"Я так думаю, да. Позже, на день или два. Какая-то бумажная волокита."

Мы вышли на станции "Зоопарк" и поднялись по лестнице наверх, в холод. "Знаешь," задумчиво сказала она, застегивая куртку, "если подделка действительно попала в коллекцию после того, как покинула Флоренцию, я не понимаю, как это могло произойти, чтобы об этом не узнал кто-то из наших людей." Она нахмурилась, обдумывая это. "Разве это не так? Полковник Роби, черт возьми, или эрл. Или я, я полагаю, если вы хотите включить всех. Или даже Питер."

"Я не знаю о тебе и Питере, но в остальном я согласен с тобой. Трудно представить, что у кого-то еще есть доступ или знания, чтобы сделать это. Конечно, есть Джессик, или, может быть, один из рабочих, или какой-нибудь посетитель ...

Она покачала головой. "У охранников были особые приказы. Только старшему персоналу - и это не считая Конрада Джессика - разрешалось приближаться к картинам. Любой другой должен был иметь с собой старшего сотрудника. Конечно, охранник мог быть неосторожен или даже подкуплен… Крис, для тебя это начинает звучать так же странно, как и для меня? Я чувствую себя так, словно нахожусь в фильме или что-то в этом роде ".

"Я тоже. Давай забудем об этом на некоторое время". Мы были у входа в зоопарк. "Все еще хочется войти?"

"Конечно. Тем не менее, я пропустил обед. Можем ли мы остановиться перекусить?"

Я тоже был голоден, и мы пошли по указателям к ресторану "Зоопарк", мимо равнодушных антилоп, гну и зебр. Мы присоединились к нескольким выносливым берлинцам и поужинали на свежем воздухе, под бледным солнцем, на Sud-Terrasse: скатерти в оранжевую клетку и стулья из ротанга с видом на зимний, но в основном незамерзающий пруд с крякающими утками. Кутаясь в пальто, мы ели сосиски и булочки, горячий картофельный салат и неизменно хороший немецкий кофе.

"Нет," сказала Энн, вытирая горчицу с губ бумажной салфеткой, "это просто не имеет смысла. Как кто-либо из этих людей мог быть фальсификатором?"

"Мы говорим не о фальсификаторе. Чем бы ни была подделка, это не копия, сделанная за последние несколько месяцев - или за последние десять или двадцать лет. Возможно, ее немного подправили, чтобы она соответствовала одной из картин Больцано, но это все. Мы говорим о мошеннике - крупном мошеннике, - но не о фальсификаторе ".

"Если это должно было заставить меня чувствовать себя лучше, почему-то этого не происходит".

"Что ж, может быть, это поможет. Помните, наиболее вероятной возможностью является то, что подделка - одна из тех, что были найдены в тайнике в Гальштате. И если это правда, то мошенник, с которым мы имеем дело, вероятно, какой-нибудь подлый обер-лейтенант, который мертв уже двадцать лет."

"Может быть". Она перевела взгляд с крошки, которую держала на ладони, на нервного, но нерешительного воробья на краю стола. "Но Питера убил не подлый обер-лейтенант, который мертв уже двадцать лет".

"Нет, вряд ли. Ты знаешь, кроме Эрла, я ничего не знаю об остальных сотрудниках. Кто такой Эгад, в любом случае? Откуда он пришел?"

"Молодец", - сказала она воробью, который наконец сделал свой ход и улетел со своей добычей. "Является ли Egad подозреваемым номер один?"

"Нужно с чего-то начинать".

"Ладно, черт возьми, это Эдгар Франклин Гэдни, гражданское лицо Министерства обороны ..."

"Министерство обороны?"

"Ага. У него особое задание для этого проекта - как и у меня. Обычно он работает на EDPSC в качестве...

"Не будет ли слишком сложно говорить словами, пожалуйста?"

"Извините, Европейский центр поддержки персонала министерства обороны. Он заместитель директора по контрактам на пропитание ".

Я рассмеялся. "Может быть, тебе стоит вернуться к инициалам. Я тоже не понимаю слов ".

Она улыбнулась мне. "Это первый раз, когда я вижу, как ты смеешься".

"Это так?" Было ли это на самом деле?

"Да, ты очень серьезный человек". Она сказала это так, как очень серьезный человек. "Ужасно грозный и пугающий.

"Я есть?" Она шутила только наполовину, и я был искренне удивлен.

"Ага, но ты выглядишь почти человеком, когда улыбаешься. Она согревает ваши глаза. Кстати, ты выглядишь намного лучше, чем несколько дней назад."

"Я думаю, ты выглядишь абсолютно фантастически", - выпалила я к собственному удивлению, и, да поможет мне Бог, кажется, я покраснела. Я слишком долго был вдали от войн; моя техника ухаживания была немного грубой.

"Спасибо", - сказала Энн и порадовала меня тем, что, казалось, сама была довольна, но затем расстроила меня, продолжая рассматривать меня и мои покрасневшие щеки своими прекрасными, серьезными фиалковыми глазами.

"Хочешь еще сосисок?" Я спросил романтично.

"Половину одного, - сказала она, - и как насчет еще кофе?"

"Отлично", - сказала я и сбежала к очереди в кафетерий.

К тому времени, когда я вернулся, я твердо стоял у руля. "Итак, - быстро сказал я, разрезая пластиковым ножом колбасу пополам, - что значит быть DDSC EDPSC?"

"Это означает, что Egad является заместителем агента по закупкам в системе commissary".

"Я ошибаюсь, или это переводится как "помощник покупателя в продуктовых магазинах"?"

"Нет, ты прав, но не смотри так снисходительно. Это сложная работа, и он абсолютно великолепен в деталях. И он знает все, что нужно знать об армейской логистике. Спросите его как-нибудь, зачем доставлять пятьдесят тысяч литров бельгийской клубники на полки девяноста магазинов в шести разных странах, прежде чем она испортится, если вы мне не верите."

"Я верю тебе".

"Что, вероятно, не принесет тебе никакой пользы. Вы все равно услышите об этом. Все так делают. Но оно того стоит. Без всяких сомнений - особенно с учетом того, что полковник Роби, как правило, немного, ну ...

"Витаешь в облаках?"

"Погруженный в размышления, я собирался сказать. В любом случае, без Эгада, каким бы странным он ни был, Разграбленное прошлое было бы сумасшедшим домом ". Она решительно покачала головой. "Нет, извините. Я не могу видеть в нем плохого парня ".

"Хорошо, кого ты видишь?"

"Ну, я мог видеть Эрла. Не по какой-то особой причине, я имею в виду, просто

... Что это? Я сказал что-то умное?"

"Я просто кое-что вспомнил. Гарри тоже немного подозревает его."

"Он? О чем? Почему?"

"Я не знаю. Он спрашивал меня, что я знаю о нем ".

"О да, вы знали его раньше, не так ли?"

"Немного. Он один из самых уважаемых консерваторов в Штатах; лучше некуда. Я согласен с вами, однако, он не слишком добавляет к общему уровню веселья, не так ли? "

Она засмеялась и отодвинула пустую тарелку. "Мы собираемся посмотреть на каких-нибудь животных, или нет?"

"Во что бы то ни стало". Я взял ее салфетку. "Горчица", - сказал я и вытер кончик ее носа, тем самым установив более интимный уровень между нами, по крайней мере, в моем собственном сознании.

Мы ходили от вольера к вольеру в красивом зоопарке, рассматривая элефантена, барена, лохматого баффела и одного ворчливого, замерзшего кенгуру, а когда нам самим стало холодно, мы зашли внутрь, чтобы посмотреть, как кормят обезьян.

"Что насчет Роби?" - Спросила я, пока сторож выносил картонные коробки с апельсинами, бананами и листьями салата. "Как много ты знаешь о нем?"

Энн расхохоталась. У нее была манера делать это внезапным небольшим взрывом воздуха, как будто она задерживала дыхание, от чего мне тоже всегда хотелось смеяться.

Я улыбнулся, но не знал, о чем. "В чем прикол?"

"Что заставило вас спросить о полковнике Роби?"

"Ну, он единственный, о ком мы не говорили, и ..."

"Нет, я имею в виду, почему ты спросил только сейчас? В эту минуту?" Она все еще шмыгала носом от смеха, едва способная говорить, и глазами она показала мне посмотреть на камеру со стеклянными стенами, выложенную плиткой, перед нами.

Я нахмурился. "Орангутанг...?" И тогда я тоже закричал от смеха. Было невозможно этого не делать. Дело было в том, что он выглядел точь-в-точь как Роби. Не что-то похожее на него, но именно на него: мягкое тяжелое тело, мечтательные сонные глаза, даже тонкое облако оранжево-рыжих волос, которые покрывали, но не скрывали его скальп. Пока другие животные ели, оранг безмятежно сидел, медленно вращая банан перед своей мордой, погруженный в созерцание его тайн.

"Боже, - пробормотал я, - вложи ему в рот трубку и надень на него униформу, и он сможет председательствовать на нашем следующем собрании персонала. Никто бы не заметил разницы ".

Нам пришлось двигаться дальше, к угрюмой горилле, прежде чем мы смогли перестать смеяться.

"Так-то лучше", - сказал я. "Больше похож на Эрла".

Ее рука потянулась ко рту. "Крис, пожалуйста, не заводи меня снова". Она сделала глубокий вдох. "Фух. Итак, в чем заключался вопрос?"

"Расскажи мне о Марке".

"Верно. Он глава HNR - черт возьми, сделал это снова; это профессиональный риск - отношения принимающей страны. Насколько я понимаю, Ограбленное прошлое действительно было его личной идеей, и поэтому ему нравится наблюдать за этим, но Egad выполняет всю реальную административную работу, и я помогаю, где могу ".

Обезьяны получили свою еду, и в здании становилось душно, поэтому мы снова вышли на улицу, отводя глаза от орангутанга. Мы десять минут стояли перед клеткой со знаменитыми китайскими пандами, ожидая, что они что-нибудь предпримут, но они все это время спали, похрапывая, свернувшись пухлыми черно-белыми шариками.

Энн смотрела на них и смеялась, когда они чесали носы или переворачивались во сне, тихонько фыркая. И я посмотрел на Энн, пытаясь понять, что в ней было такого дьявольски привлекательного. Она была хорошенькой, но не настолько. На самом деле, она напомнила мне героинь любовных романов. Не совсем красив в обычном смысле (что бы это ни значило); глаза посажены немного слишком далеко друг от друга (никогда не слишком близко друг к другу); нос немного слишком дерзкий, даже наклоненный (никогда не бывает слишком длинным или загнутым книзу); рот немного слишком широкий и щедрый (никогда не узкий и никогда, никогда не недоброжелательный). Общий эффект был разрушительным.

Она поймала мой взгляд на себе, или, может быть, я позволил ей поймать меня, и мы отвернулись от панд, чтобы снова начать прогулку. "Теперь я немного знаю обо всех, кто связан с шоу, кроме тебя", - сказала я, хитро переводя разговор на личный уровень. "Кто такая Энн Грин?"

"Значит, я тоже подозреваемый?"

"Ты бы не хотел, чтобы у меня были любимые, не так ли?" Я был готов пнуть себя за то, что был арчи. Этот неуклюжий процесс знакомства был положительно болезненным. Это заставляло меня смущенно переживать почти из-за всего, что я сказал. То, что в восемнадцать или девятнадцать лет было захватывающим развлечением - по крайней мере, таким я это помнил, - было агонией для непрактичного тридцатичетырехлетнего парня.

Но все равно возбуждающая.

"Да, я бы хотела", - сказала Энн, "но я все равно скажу тебе. Я выполняю специальное задание полковника Роби. Обычно я работаю в службах по связям с общественностью - "

"Обычно называется CLS, конечно".

"Нет; по какой-то причине, обычно называемой связью с сообществом, но ты учишься. Я что-то вроде прославленного гида, посредника между приезжающими важными персонами - конгрессменами, иностранными сановниками, представителями средств массовой информации - и военным сообществом. Я должен убедиться, что они видят, кого они должны видеть, и не видят того, кого или что они не должны видеть. И я, кажется, трачу много времени на сглаживание шероховатостей, прежде чем они превратятся в "инциденты" - не всегда успешно ".

"Для меня ты не звучишь как прославленный гид. Где находится ваша штаб-квартира?"

"Berchtesgaden. Вот куда я отправляюсь сегодня вечером. Ежегодный визит комитета Конгресса по надзору за военной моралью начинается завтра ". Она поморщилась. "Большое событие социального года".

"Я не знал, что в

Berchtesgaden. Не там ли у Хилтера было убежище на вершине горы - Оберзальцберг, так оно называется? Ты где-нибудь рядом с этим?"

"Мы в этом. Или на нем. Весь Оберзальцберг - это военная разведывательная операция США. Некоторые здания нацистской эпохи все еще стоят, и теперь это армейские отели. Здесь есть рестораны, поле для гольфа, горнолыжный подъемник - это отличное место для показа посетителям, вот почему я там работаю; мне повезло ".

"Тебе это нравится?"

"Любому бы это понравилось. У Хилтера был отличный нюх на пейзажи. Баварские Альпы захватывают дух. После Берлина это будет как рай".

"Я так себе представляю. Как долго ты там пробудешь?"

"Восемь дней. Я вернусь на прием в следующие выходные ".

Восемь дней? Мне хотелось застонать от смятения. Целых восемь дней? Я улыбнулся и сказал: "Это будет приятно для тебя".

Мы покинули зоопарк и свернули в Тиргартен, эту элегантную полосу лесов и лугов в центре города, зеленую даже в декабре. Мы прошли по Шпревег, мимо замка Бельведер, изящного канареечно-желтого замка, который служит президентской резиденцией в Берлине, а затем по улице Джона-Фостера-Даллеса-аллее, где наблюдали за продрогшими, жалкого вида гребцами в изящных лодках на пять человек, проплывающих без льда четверть мили или около того вверх и вниз по Шпрее.

Минут пятнадцать, наверное, мы не разговаривали, пока я хандрил, а потом у меня появилась идея. "Берхтесгаден звучит великолепно", - небрежно заметил я. "Интересно, пропустит ли меня мое удостоверение личности. Вероятно, в скором времени я смогу использовать немного R и R ".

"Ты серьезно? В среду Рождество; почему бы тебе не приехать на пару дней? Я проведу для вас супер-пупер экскурсию, обычно предназначенную только для самых уважаемых посетителей, таких как телеведущие ".

"Ну и дела, отличная идея", - сказал я так невинно, как это мог бы сделать Тони Уайтхед.

"Прекрасно", - сказала она, и мы снова пошли, ничего не говоря, но чувствуя, что в воздухе витает что-то хорошее. Это маневрирование между мальчиком и девочкой ни в коем случае не было сплошной агонией.

"Как тебя назначили на выставку?" Я спросил. "Я полагаю, ты ввязался во всю эту шумиху из-за тайника, а потом просто остался с этим?"

Она кивнула. "Так оно и было. Гальштат не так уж далеко от Берхтесгадена, и когда тот солдат наткнулся на те ящики в Зальцбергверке - это соляная шахта… упс, я верю, что ты шпрехен дойч, если я не ошибаюсь."

"Энн, я действительно сожалею об этом".

"Я знаю, что это так", - сказала она, смеясь. "Не надо снова так хмуриться на меня. Боже, ты такой напряженный ".

"Интенсивный? Откуда у тебя такие представления обо мне? Что я никогда не смеюсь, что я напряженный… Я не напряжен. Я какой угодно, только не напряженный. Я спокойный; расслабленный на грани дремоты".

"Так почему ты нахмурил брови?"

Я распаковался. "Кажется, я немного нервничаю рядом с тобой, вот и все. Как насчет каштанов?"

Мы купили ароматный пакетик у продавца, который жарил их на жаровне с древесными углями, и жевали на ходу. В основном я задавал вопросы, а Энн рассказывала мне о себе. Ей было тридцать лет; она была из Сиракуз, штат Нью-Йорк; и у нее была степень магистра в области консультирования по вопросам карьеры. Она поступила на службу в ВВС в качестве офицера службы образования после того, как ей пообещали командировки на Дальний Восток и в Европу. Они сдержали свое слово в отношении туров, но по освященной временем военной моде ее назначили в отдел по связям с общественностью, и там она и осталась. К ее удивлению, ей это понравилось. Она была капитаном в течение двух лет, и пара майорских дубовых листьев была не за горами, если она решит остаться.

Она рассказала мне, что в свои двадцать с небольшим она была замужем два года, занималась важными делами, но плохо справлялась с этим, и теперь она периодически встречалась с двумя или тремя мужчинами, но они были просто друзьями. Более или менее. (Вы можете представить, какими дьявольски тонкими были мои последующие вопросы. Тем не менее, я не смог получить никаких разъяснений, кроме "более или менее".)

"Хорошо", - сказала она, перебрасывая дымящийся каштан из руки в руку. "Теперь ты. Мне трудно тебя раскусить ".

"Что тут нужно выяснить? Я не очень сложен".

"Я не знаю об этом. Ты выглядишь как, ну, как обычный парень, у которого не так уж много высшего, если ты позволишь мне так выразиться, так что это шок, когда ты начинаешь говорить. Ты очень красноречив, знаешь, очень убедителен...

"Внушительный", - сказал я. "Пугающая".

"Весьма. Но затем, когда вы расслабляетесь, появляется еще один слой, который проглядывает, своего рода задумчивый и уязвимый - это сейчас очень "в моде", вы знаете - с чувством юмора… я полагаю, даже сексуальная, если тебе нравится такой типаж ".

"Спасибо, я думаю". В целом, это было улучшение по сравнению с оценкой Бев. "Чего ты не можешь понять?"

"Какой слой на самом деле ты?"

"О, тот самый сексуальный. Спросите кого угодно".

"Что ж. Я, конечно, рад, что это улажено. Итак, что еще я должен знать о тебе?"

Я был рад поговорить о себе, а Энн была хорошей слушательницей. За двадцать минут она узнала обо мне - о моем недавнем прошлом - больше, чем я когда-либо ожидал кому-либо рассказать.

"Однажды вы вошли, а вашей жены там не было?" спросила она недоверчиво. "Вот так просто? Из ниоткуда?"

"Да". Теперь мы были на восточной окраине Тиргартена, который также является окраиной Западного Берлина. Мы шли по тихим, красивым дорожкам у самого подножия уродливой стены, мимо изможденного, изуродованного снарядами Рейхстага, мимо Бранденбургских ворот (видимых через один из контрольно-пропускных пунктов), мимо колоссального мраморного солдата на Мемориале Советской армии (жители Западного Берлина называют его "Мрачный насильник").

"Нет", - сказал я еще немного подумав, когда мы повернули обратно к центру Западного Берлина и начали искать стоянку такси. "Нет, не из ниоткуда". И тогда я начал рассказывать ей вещи, которые даже Луи не смог бы ненаправленно вытянуть из меня, вещи, которые я не вытянул из себя. Как мы с Бев отдалялись друг от друга на три или четыре года и никогда не сталкивались с этим лицом к лицу, как она пробовала одно за другим, чтобы найти то, что ей было нужно - трансцендентальную медитацию, транзактный анализ, тренинг самоутверждения, - а я погрузился в работу, постепенно приходя к тому, чтобы проводить большую часть своих суббот в музее (пока Бев брала уроки выдувания стекла, по крайней мере, так мне дали понять) и в значительной степени покинул двадцатый век ради восемнадцатого.

"Должно быть, это было ужасное время для тебя", - сказала Энн.

"Но это было не так", - честно ответил я. "Я думал, что был счастлив, и если ты думаешь, что счастлив, ты должен быть счастлив, верно?"

"У тебя действительно не было ни малейшего подозрения?"

Я покачал головой. "Я действительно думал, что все в порядке. Пару раз в неделю мы ужинали где-нибудь, ходили на концерты, на спектакли ...

"Знаешь, я начинаю думать, что ты, возможно, тот парень, у которого не так уж много наверху, в конце концов".

"Знаешь, я начинаю думать, что ты прав".

Мы нашли стоянку такси возле Потсдамской площади и забрались в такси, радуясь, что выбрались из усиливающегося послеполуденного холода. "Все это время, пока она искала себя, пока ты грезил в музейных архивах, - сказала Энн, - ты был верен ей? Или я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы спрашивать?"

"Нет, ты знаешь меня достаточно хорошо. И да, я был." Мир изменился, подумал я. Здесь я чувствую стыд за то, что был верен своей жене.

"Даже в мыслях?"

"Ну, не всегда в мыслях".

"Я рад это слышать".

"Но в основном даже в мыслях", - настаивал я, желая быть честным. "Послушай, Энн, я любил Бев, и мы прекрасно ладили в постели, и я не чувствовал себя непонятым или что-то еще". Я пожал плечами. "Мне просто ничего не было нужно на стороне".

Она посмотрела в окно на быстро темнеющие улицы. "Если это линия, - пробормотала она, - то в ней есть свои точки".

"Это не..."

"Я знаю, что это не так. Что с тех пор, как вы расстались? Что-нибудь важное по женской линии? Просто любопытно."

"Не так уж много. Я имею в виду, нет. Не до сих пор." Ее рука лежала ладонью вниз на сиденье. Я накрыл его своим, и она перевернула его, чтобы сжать мои пальцы.

Ладно, это было прямо из Бута Таркингтона, но я не мог быть счастливее. "Энн, я ужасно рад, что ты не просто списала меня со счетов в тот день на собрании. Я бы это заслужил ".

"О, я так и сделал. Но позже я понял, что происходит ".

"Ты сделал, да? Что происходило?"

"Что происходило, так это то, что тебя тянуло ко мне - нас обоих тянуло друг к другу - и это напугало тебя".

"Напугал меня..." Я рассмеялся.

"Конечно. Ты боялся снова обжечься, и ты все еще чувствовал себя виноватым и обиженным из-за Бев ...

"Виновен! Что у меня было..."

"- значит, ты воздвиг этот колючий барьер. Затем, когда мы встретились за тем напитком, ты снова позволила своим гормонам командовать, что было очень разумно. Но затем, когда появилась возможность поужинать, ты в спешке отступил ".

"И зачем я это сделал?"

"Потому что в баре мы говорили о шоу, так что у тебя была приятная, безопасная роль, за которой можно было спрятаться. Но за ужином были бы только ты и я, никаких деловых разговоров, и это снова заставило тебя нервничать ".

"Энн, это… Этому ли вас учат на консультациях по вопросам карьеры? Это смешно".

"Ага".

"Да ладно, люди не ведут себя так упрощенно. Ты говоришь о поп-психологии ".

"Мм".

"Хорошо, если ты прав, почему я провел с тобой день? И, должен добавить, наслаждался этим ".

Она пожала плечами. "Наверное, гормоны снова заговорили".

"Ну, в этом ты достаточно прав", - сказал я, смеясь.

Мы добрались до Коламбиа Хаус в половине пятого, за час до того, как она должна была сесть на военный автобус до терминала. На столе ее ждала стопка сообщений, и пара для меня, в одном из которых говорилось, что звонил Гарри Гуччи. Стал бы я звонить ему в 3660 или искать его в Келлер-баре около пяти?

"Возможно, он уже там", - сказала Энн.

"Да, я думаю, я пойду посмотрю. Это был хороший день, Энн."

"Для меня тоже, Крис".

Она не пригласила меня к себе в номер на чашечку кофе для разогрева или какой-нибудь другой напиток, и я не предлагал этого. День был правильным, идеальным, именно таким, каким он был, и никто из нас не хотел рисковать, портя его. Будь прокляты гормоны.

Глава 13

Я уже взял бутылку Lowenbrau в баре, прежде чем увидел Гарри за столиком в глубине. Гэдни был с ним.

"Привет, Крис, заходи. Черт возьми, мы просто болтаем без умолку ".

"Значит, он притворяется", - сказал Гэдни. "На самом деле, я подвергаюсь безжалостному допросу. Я советую вам найти другой столик, если вы не хотите того же самого ".

Гарри рассмеялся, почесывая свою растрепанную бороду, и выдвинул для меня стул. Он сутулился в кардигане, которого я раньше не видела, с выцветшими геометрическими узорами Северо-западной Индии на нем.

"Я понимаю, что ваша миссия во Флоренции прошла с большим успехом", - сказал Гэдни.

Я кивнул. "Лоренцо попросил меня удостовериться и передать привет от его имени".

"Лоренцо?"

"Lorenzo Bolzano."

"Конечно", - нетерпеливо сказал он. "Но я не понимаю. Я едва знаю его ".

"Неужели? У меня создалось впечатление, что ты провел там целый день".

"Только для того, чтобы позаботиться об отправке картин в Неаполь. Я не знаю, почему Лоренцо вспоминает меня с добротой. Боюсь, я был довольно зол."

"Почему?"

"О, Питер и Эрл уехали, не оформив документы. На самом деле, это моя вина. Я не должен был ожидать, что они узнают об этом. И, конечно, не Лоренцо."

"Значит, оформление документов довольно сложное?"

"Сложно? На самом деле нет; это просто вопрос следования процедурам. Это ничто по сравнению с трудностями логистики на складе, могу вам сказать." Он допил шерри из своего бокала, сжал губы и позволил себе одобрительно причмокнуть. "Подумайте, например, - сказал он с изысканным пыльным энтузиазмом, - как бы вы поступили, поставив пятьдесят тысяч кварт свежей бельгийской клубники на полки девяноста магазинов от Бремерхафена до Измира. С допустимым временем задержки в четыре дня, я мог бы добавить. Тебя ждет волнение".

"Я могу себе представить. Но как насчет того, чтобы открыть и снова закрыть все эти ящики за один день? Это, должно быть, тоже было довольно мучительно, учитывая, насколько осторожным ты должен быть ".

"Ящики? Ты имеешь в виду картины? Что заставляет тебя думать, что я сделал?"

"Разве ты не говорил этого минуту назад?"

"Нет, я этого не делал".

"Ты не сделал? Я думал, что ты понял. Разве ты не слышал, как он это сказал, Гарри?"

Гарри, который слушал с интересом, как он слушал все, потянул себя за волосы за ухом. "Ну, да, я думал, ты это сказал, черт возьми".

"Нет", - снова сказал Гэдни, его бледно-голубые глаза спокойно смотрели в мои, "Я этого не говорил. Но на самом деле, так уж получилось, что мне пришлось открывать ящики. У каждого должна была быть своя транспортная накладная и копия моих командировочных распоряжений от Флоренции до Неаполя, поскольку я был уполномоченным должностным лицом. И нет, это не было захватывающим. Когда мы переедем из Берлина в Лондон, - натянуто добавил он, - я уверяю вас, что в первую очередь все будет сделано должным образом. Тебе не нужно беспокоиться о себе ".

"Я уверен, что так и будет, черт возьми. Я не имел в виду никакой критики ".

"Да. Что ж, мне действительно нужно бежать. С вами все в порядке, майор?"

"Я? Конечно. Было приятно поговорить с вами ".

Мы оба смотрели, как он выходит. "Что случилось, Гарри?" Я спросил.

"Я подумал, что нам следует перейти к следующей неделе".

"Что происходит на следующей неделе?"

"Похищение Эль Греко во Франкфурте. Что, ты забыл об этом?"

У меня было. К счастью, однако, оказалось, что Роби все-таки не забыл предупредить Гарри.

"Вот как это будет работать", - сказал он и скрутил резиновую ленту с маленькой записной книжки. "Через одиннадцать сотен часов ты появляешься в музее, чтобы убедиться, что картина в порядке, когда ее упаковывают. В двенадцать пятнадцать ты уезжаешь с ним на грузовике вместе с парой музейных охранников. Через тысячу триста часов грузовик прибывает на терминал MAC в Рейн-Майне, в зону VIP-парковки. Мои люди встретят вас там и захватят власть. Четырнадцать сотен часов, и ты возвращаешься с ними специальным рейсом MAC. Когда вы доберетесь до Берлина, вас встретит грузовик; затем прямиком в Темпельхоф и к задней части Columbia House ".

"Очень впечатляет. Герр Трабен будет доволен".

"Да", - сказал он с сомнением. "Послушай, ты уже делал что-то подобное раньше. Вы обычно проходите через все эти хлопоты, чтобы перевезти картину из одного места в другое?"

"Эта картина стоит два миллиона долларов, Гарри. И это буквально незаменимо. Тем не менее, Трабен немного перестарался, если хотите знать мое мнение ".

"Да", - снова сказал он. Он отставил свой апельсиновый сок. "Хочешь еще пива?"

"Нет, спасибо".

"Как насчет чего-нибудь поесть? Ты голоден?"

"Немного. Сегодня у них наверху фирменный стейк".

Он скорчил гримасу. "Я не ем мяса".

Не знаю почему, но меня это не удивило. "Здоровье или этические соображения?" Я спросил.

"И то, и другое. Зачем есть весь этот холестерин и зачем забивать коров, свиней или овец, когда есть много других способов получить белок?" Он бросил на меня взгляд, который цивилизованные существа приберегают для плотоядных, затем резко сказал: "Эй, как насчет жареной курицы? В паре кварталов отсюда есть Винервальд."

Я рассмеялся. "Конечно, но что ты имеешь против цыплят?"

Он посмотрел на меня так, как будто не мог поверить, что я задаю такой очевидный вопрос. "Они уродливы".

В угловой кабинке на "Германском ответе полковнику Сандерсу" он скривился, глядя на меню. "Господи, разве это не ужасно?"

Я посмотрел на свои собственные и не увидел ничего предосудительного. "Что?"

"Картинка, картинка. Уч."

Я все еще не знала, что его беспокоило. Единственной картинкой, которую я мог видеть, была карикатура на дружелюбного и безобидного цыпленка в поварском колпаке и с клетчатым платком на шее. "Что в этом плохого?"

"Ты шутишь? Я ненавижу такого рода картины. Посмотри на это.

В руках у него нож и вилка, на нем фартук. Я имею в виду, подразумевается, что он собирается съесть себя - или, по крайней мере, еще одного цыпленка - и он смеется как сумасшедший. Это ужасно. Ты хочешь сказать, что тебя это не беспокоит?"

"Гарри, - сказал я, - ты странный".

Но не настолько странно, что он не заказал половину тушеного цыпленка.

Я был не очень голоден и попросил небольшой куриный салат.

"О, кстати, - сказал он, когда официантка принесла яблочный сок для него и стакан мозельского для меня, - кстати, о фотографиях..." Он развернул плохо скопированный лист с четырьмя фотографиями: двое мужчин, каждый сфотографирован спереди и сбоку, под ними имена и номера. "Возможно ли, что это ваши друзья?"

Они были похожи на лица из ночного кошмара. Без шеи, человек-горилла и его приятель с лицом-черепом. "Ты их достал!" Я плакал. "Ребята со склада! Гарри..."

"А, - сказал он с удовлетворением, - хорошо. Но не стоит слишком волноваться. У нас их нет; мы просто знаем, кто они ".

"Кто?"

Он забрал лист и разложил его на столе перед собой, разглаживая складки. "Всего лишь пара особо мерзких головорезов по найму. У полиции на них досье длиной в милю. Того, у кого сорокадюймовая шея, называют Чудовищем ".

"Ну и дела, интересно, почему это так", - сказала я, с содроганием вспоминая, каково это - быть впечатанной на шесть футов в бетонную стену.

"У меня для тебя еще немного новостей, Крис", - сказал он, наблюдая за мной поверх края своего бокала. "Мы также знаем парней, которые убили ван Кортландта - то есть тех, кто провел его по тем барам той ночью".

Я медленно допиваю свое вино. "Почему ты не сказал мне этого раньше? Кто они?"

Он улыбнулся и постучал пальцем по простыне.

Мои глаза расширились. "Те же самые? Как ты все это узнал?"

"Было не слишком сложно. Я нашел дюжину возможных совпадений с вашей фотографией и вчера отвез их во Франкфурт. Затем я провел прошлую ночь с парой полицейских, показывая фотографии людям в барах вокруг Парадиз. Три человека однозначно идентифицировали их как парней, которые таскали его из бара в бар, более или менее удерживая его между собой ".

Я развернул лист и пристально посмотрел на фотографии. Люди, которые убили Питера. "Почему они это сделали?" - Тупо спросил я.

"Ну, откуда, черт возьми, я должен это знать? Полагаю, их кто-то нанял".

"И кто-то нанял их ограбить склад?"

"Я так думаю".

"И это все, что ты знаешь?"

"Эй, послушай, Крис, я не Супермен", - раздраженно сказал он. "Не волнуйся, мы найдем этих парней".

"Эй, Гарри, прости, ты проделал потрясающую работу. Это просто… что ж, даже если мы знаем, кто они, на самом деле мы знаем не больше, чем знали раньше, не так ли?"

"О, я бы так не сказал. Теперь мы знаем, что убийство и взлом связаны. Мы не знали этого раньше ".

"Это правда. Вы не предполагаете - вы не думаете, что Питер каким-то образом узнал, что ограбление было спланировано, и они убили его, чтобы заставить молчать?"

Казалось, эта идея не произвела на него впечатления. "Возможно, но что случилось с вашей теорией подделки?"

Я покачал головой. "Я не знаю".

Мы задумчиво потягивали наши напитки, пока официантка не вернулась с нашими обедами.

"Ааа", - выдохнул Гарри, - "пахнет великолепно. Он оторвал крыло и принялся за него - довольно плотоядно, как мне показалось. "Теперь, - сказал он, облизывая большой палец, - ты не хочешь рассказать мне, что это было за дело с Гэдни?"

"О чем что было?"

"Ваш жгучий интерес к логистике".

"Я хотел посмотреть, признает ли он, что был наедине с открытыми ящиками", - сказал я и повторил выводы, к которым пришел во Флоренции, в то время как Гарри кивал и уверенно справлялся с курицей.

"Хорошо, - сказал он, - итак, вы говорите, (а) либо подделкой является одна из трех картин из Гальштата - в этом случае, вероятно, никто, связанный с выставкой, не имел к этому никакого отношения - или (б) это из коллекции Больцано во Флоренции - в этом случае кто-то на выставке должен быть вовлечен. И ты полагаешь, что это б?"

"Нет, я полагаю, что это так, но я не думал, что будет больно поговорить с Egad. Кстати, то, что он сказал, показалось тебе правильным? Что касается коносаментов и командировочных ордеров?"

"Это звучит возможно".

"Что ж, я осмотрюсь и посмотрю".

"Я проверю вокруг". Он вытер пальцы салфеткой и потянулся за другой. "Ты действительно думаешь, что этот маленький парень замешан в этом деле?"

"Тот маленький парень" был на дюйм выше и по крайней мере на десять фунтов тяжелее Гарри.

"Нет, но если подделка из Флоренции - в чем я сомневаюсь - а не из Халльштата, то либо он замешан в этом, либо Флиттнер, либо Роби. Один из них должен быть."

"Нет, я так не вижу".

"Ты имеешь в виду Джессика? Я так не думаю. Ему не разрешили приближаться к картинам. Флиттнер, Роби и Гэдни - единственные, у кого есть доступ и знания. Это должен быть один из них ".

"Нет, это могли быть все они. Или любые два."

Я отложил "Мозель" и подумал об этом. "Заговор? Это довольно..."

"Или ван Кортландт".

"Питер? Ты серьезно? Боже мой, Гарри, он был убит!"

"Да, ну", - пробормотал он в бороду, "я полагал, что какое-либо участие было бы до его смерти, понимаешь?"

"Это не то, что я имел в виду. Питер ни за что не стал бы иметь ничего общего с чем-то нечестным. И если бы он знал, зачем бы ему рассказывать мне об этом?"

"Эй, успокойся, Крис; не волнуйся. Ешь свой салат".

"Я спокоен, черт возьми!"

"Все, что я делаю, - сказал он, печально разыскивая в мусоре на своей тарелке какие-нибудь кусочки, которые он мог пропустить, - это размышляю вслух, строю возможности из того, что ты мне сказал, понимаешь? И возможно - вполне возможно - что ван Кортландт был замешан в чем-то темном, и из-за этого его убили."

"Да, я знаю, но..."

"Есть и некоторые другие возможности. Энн Грин, например."

"Энн? Ты не в своем уме! Она ничего об этом не знала. И это она с самого начала пыталась сказать всем, что Питер был убит ".

"Послушайте, вы сказали - и это хороший момент, - что люди, у которых был доступ и знания, - это наши лучшие шансы. Теперь у нее есть и то, и другое, верно? Перестань быть таким субъективным, ради Христа. Кто бы ни был виновен, вы можете поспорить, что где-то есть кто-то, кто думает, что он замечательный человек ". Он склонил голову набок и яростно почесал волосы на щеке. "Ну, может быть, не Флиттнер".

"Я понимаю, что ты говоришь, и ты прав. Но Энн - ну, черт возьми, у меня тоже был доступ и знания, если уж на то пошло. А как же я?"

Гарри слизнул жир с мизинца и задумчиво кивнул. "Да, тогда есть ты".

"Вряд ли", - сказала я тоном, подразумевающим, что, конечно, он был игрив. "Я приехал сюда только на прошлой неделе".

"И откуда мне знать, что это дело о подделке документов не было возбуждено на прошлой неделе?"

"Во-первых, потому что Питер рассказал мне об этом в самый первый день, когда я был здесь".

"Да, ты так говоришь".

"Итак, я... какого черта..."

Гарри запрокинул голову и захохотал. "Эй, расслабься, ладно? Ты не в моем списке подозреваемых, хорошо? Как и Энн. Мне просто нравится видеть, как вздуваются вены на твоей шее, вот и все, но я не хочу, чтобы у тебя случился инсульт. Расслабься; не будь таким напряженным. Я на твоей стороне, ты знаешь ".

Снова напряженная. Что это было? Когда я стал таким напряженным? "Это приятно знать, но почему ты настолько великодушен, что исключаешь меня?"

"Интуиция. А также тот факт, что тебя чуть не убили в кладовке. Но в основном интуиция".

"Спасибо за вотум доверия". Я сделал большой глоток мозельского. "Я хотел бы помочь всем, чем могу, Гарри".

"Хорошо; найди эту подделку. И есть одна вещь, которую вы можете мне сказать, которая могла бы мне очень помочь. У вас есть календарь встреч ван Кортландта?"

"Это не на столе в комнате 2100?"

"Нет, но Джессик уверен, что она у него была. Синий, думает он."

"Я этого не видел, но я посмотрю. У меня в комнате есть несколько папок Питера."

"Это прекрасно. Ну, не знаю, как вы, но я опустошен. Давайте разберемся, как мы разделяем чек. Твой салат стоил десять марок, верно? Моему цыпленку было всего девять, так что..."

***

Ночь выдалась сухой и пронизывающе холодной, и на обратном пути в Темпельхоф Гарри шел, ссутулив плечи, утопая в своей парке, как черепаха, так что из-за воротника ничего не было видно ниже глаз. И все, что было выше, было скрыто толстой вязаной шапкой, так что казалось, что он осторожно выглядывает из прорези большого мягкого бака.

"О, кстати, Крис, - сказал он из глубины пальто, когда мы ждали, чтобы пересечь восьмиполосную дамбу Темпельхофера, - Флитнер когда-нибудь упоминался в ваших разговорах с ван Кортландтом?"

"Нет".

"Как он с ним ладил, что-то в этом роде?"

"Гарри, может быть, если бы ты просто доверился мне, вышел и рассказал, почему ты так интересуешься Флиттнером, я смог бы тебе помочь. Поскольку мы на одной стороне, было бы неплохо узнать, что, черт возьми, происходит ".

Ему пришлось повернуть всю плотно обтянутую верхнюю половину своего тела, чтобы посмотреть на меня. Мне кажется, я услышала, как он засмеялся, или он, возможно, хрюкнул; звук потерялся где-то в глубине пальто. "Знаешь, в твоих словах есть смысл. Хорошо, вы знали, что он не в отпуске из Национальной галереи - что его уволили?"

"Консервированный? Почему?"

"Плохой пиар, паршивое отношение, несговорчивое поведение - все те скупые наклонности, о которых ты мне рассказывал. Давай, освещение изменилось".

Берлинские светофоры не поощряют бездельничание. Мы быстро перебежали широкую улицу и вышли на площадь Люфтбрюке, темную, если не считать освещенного памятника. "Я полагаю, - продолжил Гарри, - ты не знал, что Роби и его бросает, в конце месяца, почти по тем же причинам".

"У меня не было ни малейшего представления. Бедный парень. Знает ли он?"

"Да, Роби сказал ему пару недель назад".

"Хм. Так почему ты хотел знать, если Питер ..."

"Потому что это он уговорил Роби избавиться от него - по словам Роби. Позвольте мне спросить вас: стал бы ван Кортландт делать что-то подобное? Пойти к Роби и попросить его избавиться от кого-нибудь еще?"

"Если он думал, что картины находятся под угрозой или выставка подвергается риску, да. Определенно. Он счел бы это делом чести ". Я повернулась, чтобы посмотреть на него. "Вы хотите сказать, что думаете, что Эрл мог убить его - организовать его убийство - из… что, месть?"

"Я пока ничего не думаю. Я пытаюсь привести свои факты в порядок. Вот забавная часть: Роби говорит, что ван Кортландт сказал ему, что у него была пара жестких разговоров с Флиттнером по этому поводу ".

"Это похоже на Питера. Он хотел бы быть честным. Что в этом смешного?"

"Забавно то, что, когда я спросил об этом Флиттнера, он сказал, что не понимает, о чем я говорю; Питер никогда не говорил с ним о его поведении или о чем-либо еще".

"Значит, кто-то лжет".

"Верно. И у Флиттнера есть довольно веская причина. Пока я сую нос в чужие дела, задавая вопросы, он, вероятно, боится признать, что у него были какие-либо причины ненавидеть ван Кортландта ".

"Что заставляет его беспокоиться, но не обязательно чувствовать себя виноватым. Эрл и в лучшие времена был довольно параноидальным ".

"Это верно", - сказал Гарри. "Я никогда не говорил, что он виновен".

Однажды в вестибюле Columbia House Гарри замычал и затопал ногами, как будто мы тащились по трехфутовому снегу. "Блин, на улице холодно! Брр." Он начал освобождаться от перчаток, шляпы, шарфа и пальто, появляясь, как низкорослый мотылек из своего кокона. "Мне нужно купить шерстяные носки".

"Гарри, я тут подумал. Для народной охраны довольно естественно быть рядом с тобой, допрашивая их ..."

"Я не подвергаю их сомнению; я довольно тонкий".

"Да, тебя действительно, черт возьми, одурачили".

Он рассмеялся. "Ты поступил ничуть не лучше. Он злится на тебя больше, чем на меня ".

"Это правда, но для меня все, что касается шоу, вызывает законное беспокойство. Я могу вывести людей из себя, но я не собираюсь вызывать у них подозрений. Я подумал, может быть, я мог бы немного… ну, разговаривая с людьми ..."

"Забудь об этом", - твердо сказал он. "Вот сделка: вы поручаете расследование мне, а я оставляю подделку вам".

"Послушай, я не имел в виду, что собираюсь спорить с Эрлом по поводу Питера. Я мог бы сделать это косвенно. Может быть, если бы я получил немного больше информации от Роби ..."

Он вздохнул. "Пойдем, присядем на пару минут".

Мы подошли к той же группе стульев, на которых сидели мы с Питером, когда я впервые приехал в Берлин. Гарри бросил свою снятую одежду на стул рядом с собой и снова вздохнул. "Флиттнер не единственный, о ком у меня есть вопросы".

"Кто еще? Не Марк?"

"Да, Марк".

"Какие вопросы?"

"Их двое. Почему он поехал во Франкфурт с ван Кортландтом в тот день, когда ван Кортландт был убит ...

"Что?" - Воскликнула я, затем понизила голос, когда Гарри поморщился. "Но ... Питер бы упомянул об этом. Он пошел один, я уверен в этом."

"Не совсем. Роби летел тем же самолетом, сидел на двадцать рядов позади него, в отделении для курящих."

"Ну ... почему? Что же он сказал?"

"Это мой другой вопрос: почему он не признается, что ушел?"

"Он полностью отрицал это?"

"Нет, я бы так не сказал. Разве я не говорил тебе, что я утонченный? Я только что дал ему около десяти различных возможностей упомянуть об этом - знаете, "Был во Франкфурте в последнее время?" - что-то в этом роде. Он бы не укусил ".

"Тогда откуда ты знаешь, что он ушел?"

"Высококлассная полицейская работа, приятель. Я проверил список пассажиров самолета ван Кортландта, чтобы посмотреть, не обнаружилось ли чего-нибудь. Имя Роби помогло ".

"Вау, я понятия не имею, что с этим делать. Когда он вернулся, ты знаешь?"

"Не раньше, чем непосредственно перед тем собранием персонала. Два дня и три ночи во Франкфурте, как раз когда ван Кортландт купил его, и это вылетело у него из головы. Забавно, да?"

Я откинулся на спинку мягкого кресла и задумался обо всем этом. "Да, это забавно. Эрл - такой жалкий персонаж, что мне нетрудно представить его убийцей. Но мне нравится Марк. Мне не нравится думать… эй, это дает ему повод для лжи, не так ли? Я имею в виду, действительно ли Питер разговаривал с Эрлом. Возможно, он пытался сбить тебя с толку, изобрести мотив для убийства Эрла." Я внезапно понял, что имела в виду Энн, говоря о том, что она чувствовала себя так, словно попала в кино.

"Это возможно. Но позволь мне разобраться, что к чему, моим собственным простодушным способом, хорошо? Я имею в виду, насколько я ценю вашу помощь ..."

"Хорошо, - сказал я, улыбаясь, - я не буду стоять у тебя на пути".

"И не смотри так мрачно. Одна из вещей, которую вы узнаете в этом бизнесе, заключается в том, что люди тратят чертовски много времени на хитрость и ложь, и если вы предполагаете, что конкретная ложь, о которой вы только что узнали, имеет какое-то отношение к делу, над которым вы работаете, вы будете неправы в девяноста пяти процентах случаев. Люди просто ведут себя так по привычке".

Он встал и начал длительный процесс сбора своей одежды. "Поэтому не думайте, что кто-то кого-то убил, пока мы не узнаем намного больше".

"Я запомню это", - сказал я и тоже встал. "Но ты знаешь, если подумать, я думаю, что был счастливее, не зная, что происходит".

"Так что в следующий раз не спрашивай. Увидимся через пару дней; я собираюсь провести некоторое время во Франкфурте ". Он заковылял к лифту, заваленный горой одежды и волочащийся за полосатым шарфом шести футов длиной.

Наверху, в моей гостиной, я сидел у телефона, мрачно глядя на другое сообщение, которое было в коробке с сообщением Гарри. Это было от Риты Дулинг. Пожалуйста. "звони", - гласило оно. Бев возьмет 40% на дом. Ты оставляешь Мерфи. Другие разработки.

Я вздохнул. Было 9:30 вечера; 1:30 пополудни в Сан-Франциско. Мало шансов заполучить Риту, которая поздно и неторопливо обедала. Ну что ж, очень жаль, может быть, завтра. Нет, это была суббота. Что ж, как-нибудь на следующей неделе.

Насвистывая, думая о дне в зоопарке, я пошел спать.

Глава 14

На следующее утро я проснулся в начале седьмого, мне не терпелось вернуться к своей охоте за подделками. Поскольку была суббота, у меня, скорее всего, было бы два дня в полном моем распоряжении в комнате для стрижки, что меня вполне устраивало. Когда ресторан открылся в семь, я был там, уже скучая по Augustus's caffe latte, но желая утешиться яичницей с ветчиной, картофелем, тостами, грейпфрутовым соком и американским кофе. И без десяти восемь я был у дверей Клиперной с гарантийными сертификатами Больцано под мышкой, горя желанием покопаться в награбленном прошлом.

Это было легче сказать, чем сделать. Я справился с охраной из двух человек за дверью, все в порядке, но для отключения сигнализации, чтобы я мог сделать снимки, требовалось письменное одобрение сварливого, сонного Гарри и присутствие еще двух охранников, которые помогли бы с хитрой системой крепления. Тем не менее, к десяти часам картины были сняты со стен, и долгими десятью часами позже я завершил первую фазу расследования: я убедился, что каждая картина во всех деталях соответствовала описанию и фотографии в сертификате.

Если бы кто-то из них этого не сделал, это было бы прямо там, но отсутствие различий ничего не доказывало. В конце концов, я уже знал, что в Больцано есть десятки точных копий, которые также соответствуют "гарантийным сертификатам" оригиналов, за исключением двух отличий: происхождения на их оборотах и микрообразцов на лицевой стороне. К настоящему времени я знал, что ни одна из корешков не объявляла себя подделкой, но это вряд ли было сюрпризом; изменение корешков не составило бы проблемы для компетентного фальсификатора или, если уж на то пошло, компетентного реставратора или хранителя.

Такой, как Флиттнер, например. Но это сбивало с пути. Меня беспокоило, что. Кто и почему был делом Гарри.

После позднего ужина я перешел к следующему этапу - осмотру каждой картины с помощью десятимощного объектива и фонарика-ручки, чтобы увидеть, смогу ли я найти крошечный рисунок в форме щита в верхнем левом углу холста, в восьмидесяти двух миллиметрах от верха и в шестидесяти шести миллиметрах от левого края, весь рисунок наклонен по часовой стрелке на один миллиметр от вертикали: тонкая микропатема Больцано из пятидесяти одного крошечного отверстия, о которой никто, связанный с выставкой, даже не подозревал. Найди это, и я нашел бы шедевр репродукции, маскирующийся под шедевр старого мастера.

Я начал с Вермеера, что было актом храбрости. Незадолго до этого, прямо там, в Берлине, нейтронная фотография доказала, что Человек в золотом шлеме, одна из самых любимых картин Рембрандта, вовсе не был Рембрандтом. Когда меня попросили прокомментировать в то время, мое заявление газете San Francisco Examiner сводилось к тому, что это не меньший шедевр, чем когда-либо, и то, кто его нарисовал, не повлияло на его мощь или внутреннюю ценность.

Я солгал. Для меня было очень важно, что Рембрандт никогда не останавливался перед этим прекрасным портретом, подумывая о том, чтобы добавить оттенок красной охры, чтобы углубить тени на печальном лице, крошечный комочек жесткой пасты, чтобы подчеркнуть светящийся шлем. Большая часть магии исчезла, и даже часть ее силы и внутренней ценности, что бы я под этим ни подразумевал.

И теперь, как бы мне ни хотелось найти подделку, я не хотел потерять и этого "нового" Вермеера; я хотел, чтобы красивая молодая женщина, стоящая за клавикордами, была подлинной, и я верил, что так оно и есть - и все же "Прямо по твоему переулку" Питера продолжала возвращать меня к ней. Я склонился над холстом, почти затаив дыхание, приблизив объектив к поверхности, а фонарик-ручку на несколько дюймов в сторону, чтобы подчеркнуть текстуру. Десять осторожных минут спустя я со скрипом выпрямился.

Слава Богу, никакой закономерности. И ни одного на Рубенсе или Тициане. Или Пьеро, или Дюрер, или Халс. На Джордано тоже ничего подобного не было, и в этот момент мне пришло в голову, что я, возможно, не узнал микропаттерн, когда увидел его, поскольку я никогда не видел его на настоящей картине. Я подошел к нише, где висели репродукции, и, не снимая ее, внимательно рассмотрел "Кранаха" (не одну из этих маленьких кокетливых Венер, а одну из его уродливых ев с толстым животом, нарисованную в угоду его другу Мартину Лютеру).

Картина, как и другие копии, была прекрасно выполнена, но потребовалось всего несколько секунд, чтобы обнаружить характерные точечные отверстия. Это было так же просто с копией "Женщины, чистящей яблоки" Вермеера и с "Пуссеном". Так что, по крайней мере, я знал, что знаю, что ищу. Я вернулся к оригиналам, но без особой надежды на успех. Я уже изучал старые картины, не найдя микропаттерна, и Рейнольдс, Жерико, Моне, Коро и остальные просто не были "в моем вкусе" ни по одному критерию, который я мог себе представить. Тем не менее, я посмотрел.

И ничего не нашел. Я назвал это днем. Было уже почти два часа ночи, и охранники, которые помогли мне снова повесить картины, были теми же, кто снимал их восемнадцать часов назад в свою предыдущую смену. Они ворчали по этому поводу, и я тоже; ворчливый, неряшливый и смертельно уставший.

Но я не разочарован. В конце концов, ничего не найти означало чему-то научиться: что бы я ни искал, это не была одна из подделок Больцано, попавшая в подлинную коллекцию. Скучный, механический поиск секретных меток закончился; пришло время для серьезного, научного анализа, которого я с нетерпением ждал. Но не раньше, чем я немного посплю.

Поздним воскресным утром, подкрепленный грандиозным бранчем в Columbia House в выходные, я приступил к делу, уделив особое внимание картинам в моем переулке. В дополнение к работам Тициана, Вермеера и Рубенса из Гальштата, там были автопортрет Дюрера; Мадонна Пьеро; чрезвычайно красивый портрет офицеров роты ополчения Святого Георгия Франса Халса; и Четыре Апостола, пара одинаковых панно Луки Джордано. Я снова работал почти до 2:00 ночи, но для разнообразия я пришел к некоторым реальным выводам.

Дюрер и Халс были подлинными. Они были просто слишком ослепительно совершенны. Халс - один из самых часто подделываемых художников, часто успешно, но это всегда кажущийся небрежным Халс Веселого пьяницы или Смеющегося крестьянина. Ни один мошенник в здравом уме не стал бы подражать блестящим и требовательным групповым портретам.

Джордано, на которого я потратил много времени, хотя на первый взгляд это был маловероятный кандидат. Джордано был превосходным мастером, которому довольно трудно было хорошо подражать. И хотя он был ведущим неаполитанским художником конца семнадцатого века, он так и не стал популярным среди коллекционеров. В результате фальсификаторы держатся от него подальше. Зачем беспокоиться, когда есть так много менее пугающих художников, чьи работы, или разумные их подобия, приносят намного больше денег?

Но у этого была и другая сторона. Сам Джордано был знаменитым фальсификатором. В эпоху, когда от художников ожидалось, что они свободно заимствуют идеи друг у друга, он был в своем классе, фигурируя в одном из самых ранних судебных процессов в области искусства. Его привлекли к суду за картину "Христос, исцеляющий хромого", которую он нарисовал во многом в стиле Дюрера - фактически, настолько верно, что на ней была монограмма Дюрера. Когда разгневанный покупатель узнал, что он на самом деле купил (гордый Джордано поставил свое имя по краю холста, там, где оно было закрыто рамкой), он подал в суд на художника. Вердикт городского совета: невиновен; никто не может обвинять нашего Луку в живописи так же, как великого Дюрера. Что подтверждает то, что я пытался сказать Лоренцо Бользано: отношение меняется.

Причина, по которой все это уместно, заключается в том, что, задаваясь вопросом о нехарактерной игривости Питера в тот день у Кранцлера, я начал думать, что, возможно, знаю, в чем заключалась его маленькая шутка. И, с художественной точки зрения, это стоило бы того, чтобы улыбнуться - подделка картины одного из величайших фальсификаторов в истории. Но это была не шутка. По технике исполнения и стилю это был чистый Джордано. Настоящая вещь, без вопросов.

Осталось четыре картины, включая те, что из тайника, и у меня были сомнения относительно них всех. При обычных обстоятельствах они не были бы очень серьезными, но при таких обстоятельствах, какими они были, я не был вполне готов предоставить кому-либо из них справку о состоянии здоровья. Я был уверен, что один из них должен был быть подделкой.

"Мадонна Пьеро", наша самая ранняя картина, была лучшим выбором, по крайней мере, с технической точки зрения. Это был холст, и это было крайне необычно для 1460 года, когда фрески и деревянные панели были нормой. Полотна не стали популярными до времен Тициана, почти полвека спустя, когда стало известно, что они лучше держатся на влажном воздухе. Художники того времени, которые были склонны к внезапным отъездам, также находили большим преимуществом то, что их можно было быстро свернуть и засунуть в багажник. Попробуйте то же самое с деревянным триптихом или потолочной фреской.

И было что-то еще. В 1460 году темпера все еще была основным связующим средством, хотя люди начали экспериментировать с маслами. Если бы Мадонна была написана в любой среде, это не вызвало бы подозрений, но она была написана в обеих, и это было необычно.

Необычный, но не неизвестный. Сам Пьеро использовал эти два средства в другой картине "Крещение Христа". Что касается использования холста, Уччелло, писавший примерно в то же время, использовал его для своего "Святого Георгия и дракона", знаменитой картины, которая сейчас находится в Лондонской национальной галерее. Итак, у меня были две маловероятные особенности в одном произведении, и их было достаточно, чтобы заставить меня задуматься. Проблема темперных масел была сложнее, чем может показаться на первый взгляд: Мадонну, вероятно, реставрировали дюжину раз. Насколько я знал, сам Пьеро сделал это полностью темперой, только для того, чтобы ретушировать маслом триста или четыреста лет спустя.

К счастью, старая краска флуоресцирует иначе, чем новая, так что с этой проблемой мне смог помочь Макс Колер из Технического университета. Макс склонен к истерике, и когда я позвонил ему, он практически плакал. Это было невозможно, его лаборатория была переполнена работой, он трудился по двадцать часов в сутки. Но в конце концов он согласился прийти в следующий вторник и привезти с собой ультрафиолетовую лампу и кое-какое другое оборудование. Это было при моем торжественном обещании больше ни о чем его не просить по крайней мере в течение месяца. Это не представляло проблемы; мои вопросы об оставшихся трех картинах не были техническими, и отвечать на них предстояло мне, а не доктору Максу и его таинственным машинам.

Во-первых, картина Тициана "Венера и лютнист", пышная, полулежащая обнаженная натура, которой поет серенаду чернокожий лютнист, самая ранняя из нескольких версий. Дело было не в том, что это была плохая картина в любом случае. И дело было не в том, что это было нехарактерно для Тициана; это было не так - но это был неправильный Тициан, Тициан его семидесятых или восьмидесятых, выполненный быстрыми, режущими красками, интуитивный и безудержный.

Общепринятым мнением является то, что вы не можете проверить позднего Тициана, сравнивая его с ранними работами, или наоборот, потому что его подход изменился так радикально. Предполагалось, что Венера была написана в 1538 году, когда ему было под сорок, все еще используя аккуратный линейный стиль. (Некоторые авторитеты считают, что его более поздний подход был вызван не столько художественным ростом, сколько дальнозоркостью старика.) Но, возможно, картина была неправильно датирована какое-то время за последние 450 лет. Или, возможно, он экспериментировал со стилем, который позже перенял. И то, и другое легко могло бы быть правдой. Тем не менее, было над чем подумать.

А потом был Вермеер. Чем больше я смотрел на это, тем больше мне это нравилось. Я не смог найти ничего сомнительного - ничего, кроме замечания Питера "не в своей тарелке". Только на этом основании я воздержался от окончательного суждения. У меня было кое-какое исследование, которое я хотел провести, и мне, вероятно, пришлось бы поехать в Лондон, чтобы сделать это.

Наконец, последняя из трех картин из тайника, "Плотское изнасилование сабинянок" Рубенса. И снова, в этом не было ничего особенно плохого. Но любого здравомыслящего куратора тошнит от того, что он дает свое безоговорочное благословение Рубенсу. Лоренцо заметил, что у Рубенса была мастерская. "Фабрика" была больше похожа на это. Он не только подписывал работы, которые были написаны в основном его учениками, но и он (или они) выполнял подписанные копии оригиналов на заказ, и количество холстов и панно, выпущенных из прекрасного дома недалеко от Меира в Антверпене (он все еще там), было потрясающим.

В итоге получается, что отличить почти настоящего Рубенса от едва ли настоящего Рубенса от хорошей подделки Рубенса непросто. По этому вопросу мне тоже нужно было провести кое-какое исследование.

Итак, впервые я почувствовал, что действительно чего-то добиваюсь; теперь не двадцать возможных произведений, а четыре: Рубенс, Вермеер, Тициан и Пьеро. Это было прекрасно. Но почему мне потребовалось так много времени, чтобы свести это к одному? Питер явно ожидал, что это бросится мне в глаза, как только я случайно взгляну на картины. Что ж, у меня было гораздо больше, чем обычный взгляд, и ничего не прыгало. Что я упустил?

Понедельник я потратил на то, чтобы разобраться с "другими обязанностями по мере необходимости". Да, у меня действительно были некоторые обязанности, хотя в данном случае это были не более чем звонки светилам берлинской арт-сцены, чтобы пригласить их на шикарный предварительный прием в Columbia House в следующую субботу. Они уже получили распечатанные приглашения, как и гражданские и военные сановники, но Роби, смеясь, подумал, что мой личный подход добавит тон.

Примерно в два часа я повесил трубку, поставил последнюю галочку в списке и потянулся, едва не опрокинув старый деревянный стул с прямой спинкой за своим столом. Неся свою пустую кофейную кружку, я покинул спальню, переоборудованную в кабинет, которая принадлежала Питеру, а теперь стала моей, и прошел в гостиную люкса 2100, который был постоянным владением капрала Джессика, а также предлагал рабочее место для любого старшего сотрудника, который в этом нуждался.

Кофейник стоял на расчищенном углу стола, который в остальном был завален планами освещения, технологическими схемами и диаграммами критических путей.

"Конрад..." - сказала я, наливая мутноватую жидкость.

Уважительный вид, он резко выпрямился. "Сэр!"

"Завтра здесь будет доктор Колер из Технического университета, чтобы взглянуть на картину в машинном зале. Меня здесь не будет; я еду в Берхтесгаден, а затем в Лондон на пару дней. Ему нужен пропуск или что-то в этом роде?"

"Вы знаете, ему понадобится пропуск, сэр. Этого будет трудно добиться ".

"Ну, с кем мне поговорить, Гарри Гуччи?"

"Вы знаете, к кому вам следует обратиться по этому поводу, сэр?"

Позвольте мне угадать.

"Я бы порекомендовал вам поговорить об этом с майором Гуччи". Он улыбнулся, счастливый быть полезным. "Он во Франкфурте. Ты хочешь, чтобы я попытался связаться с ним?"

"Пожалуйста". Я размешала немного порошкообразных сливок в кофе и, нахмурившись, смотрела, как они сворачиваются в клейкий комок. "Конрад, я думаю, ты снова забыл включить кастрюлю".

"Я сделал? Боже, мне жаль." Джессик на самом деле был довольно хорошим клерком, но его нервировало оставлять электроприборы включенными во время обеда, поэтому, уходя, он выключил кофе, а поскольку сам он его днем не пил, то, скорее всего, забыл об этом. Он вскочил, чтобы включить выключатель.

"Все в порядке", - быстро сказал я - тот же самый горшок был на столе с 8:00 утра "Неважно. Колеру придется заплатить. Что мне с этим делать?"

"Запрос на консультационные услуги".

"Нужна ли мне подпись Роби?"

"Однако вам придется получить подпись Роби", - последовал предсказуемый ответ. "Он, наверное, уже вернулся. Он должен был прилететь из Гейдельберга этим утром ".

"Это прекрасно". Я вернулся через свой кабинет в ванную и вылил остывший кофе в раковину. Пока я держал кружку под краном и протирал ее двумя пальцами, я кое-что вспомнил. Я быстро вернулся в приемную.

"Конрад..."

"Сэр!"

"Ты помнишь, пару недель назад, сразу после того, как я выписался из больницы, ты говорил со мной по телефону, чтобы рассказать о собрании персонала, которое созвал Роби? Ты сказал, что он только что прилетел откуда-то. Где это было?"

Если он и нашел что-то необычное в вопросе, он этого не показал. "Heidelberg."

Это то, что я запомнил. "Ты уверен?"

"Ну, конечно. Я имею в виду, он сказал, что был именно там. Он сказал, что ему нужно кое с кем встретиться в штаб-квартире USAREUR ".

Вот это было интересно. Гарри уже сказал мне, что Роби улетел во Франкфурт в день убийства Питера и вернулся непосредственно перед встречей несколько дней спустя. Он также сказал мне, что Роби этого не признавал. Но это было после убийства Питера, когда он, возможно, боялся быть замешанным в том, чего не совершал. Теперь я узнала, что он лгал об этом еще до телефонного звонка, который принес шокирующие новости из Франкфурта. Почему?

Что ж, мне ничего не оставалось с этим делать, кроме как передать это Гарри. Его дело, не мое, верно?

Я столкнулся с самим Роби несколько минут спустя, когда возвращался из кухни-столовой с кружкой свежего кофе, который мне удалось выпросить, хотя это было в перерыве между приемами пищи. В тот момент, когда я увидел это рассеянное, дружелюбное выражение лица, мои подозрения испарились. Конечно, убийцы так не выглядели.

"Ну, привет, Крис. Поздравляю с сессией в Больцано ".

"Спасибо, Марк. Это было не слишком сложно ".

"О, сейчас, сейчас", - сказал он неопределенно. "Все идет нормально?"

"Да. Однако я попросил Макса Колера взглянуть на одну из картин, и, полагаю, мне понадобится ваша подпись, чтобы ему заплатили ".

"Хорошо, конечно. Попросите Конрада напечатать запрос, и я его подпишу ".

"Колер немного дорогой, но он лучший ..."

"Нет проблем. Не беспокойся об этом ".

"Отлично. И есть еще одна вещь. У меня все еще есть некоторые вопросы о нескольких картинах, и единственное место, где я собираюсь найти ответы, - это библиотека Уитта, и это в Лондоне. Я бы хотел провести день или два в их хранилищах ".

Он кивал в такт моим словам, его глаза затуманились, архаичная улыбка была на своем месте. "Хорошо, конечно".

"Я знаю, что на самом деле это не имеет никакого отношения к шоу, поэтому, если бюджет не позволяет оплатить поездку, я буду рад ..."

"Нет, нет, прекрасно. Все, что тебе нужно. Я позабочусь об этом ".

"Спасибо, Марк". Будет ли жизнь в Музее искусств округа Сан-Франциско когда-нибудь прежней?

"Ты вернешься вовремя к субботнему приему?"

"Определенно. Я думал, что съезжу в Берхтесгаден на Сочельник" - он уделял мне больше внимания, чем казалось; я поймал неожиданный, по-отечески развратный взгляд уголком глаза - "а оттуда отправлюсь в Лондон. Затем я заеду во Франкфурт на Эль Греко и вернусь с ним поздно вечером в пятницу ". Это означало всего один день с Анной в Берхтесгадене, но ничего не поделаешь.

"Хорошо, прекрасно. Итак, как у вас дела с подделкой? Ты чего-нибудь добиваешься?"

"Вроде того, но окончательных ответов нет. Может быть, после того, как я побываю в the Witt."

"Мм". Он кивнул и продолжал кивать, и я наблюдал, как его обычная аура смутной непроницаемости окутывает его, как теплый, плотный плащ. "Что ж, - сказал он, медленно оглядываясь по сторонам (интересно, куда он направлялся?), - дай мне знать, как все пройдет".

***

Когда я вернулся в номер 2100, Флитнер был в соседней комнате, за одним из столов рядом со столом Джессика, заполняя какие-то собственные бланки.

"Привет, Эрл. Ты чем-то занят?"

Я был доволен тем, как прошел разговор с Роби. Мне удалось похоронить свои потаенные подозрения и относиться к нему как к приятному, добродушному человеку, которым он, без сомнения, и был, - но в то же время я умолчал о деталях моего продвижения по делу о подделке. Именно так я и хотел относиться к Флитнеру, учитывая очевидные и отталкивающие различия в личности.

"Занят больше, чем ты", - пробормотал он с сигаретой, не потрудившись поднять глаза.

"Возможно, ты прав", - сказал я с улыбкой и пошел в свой кабинет.

"Я чертовски хорошо знаю, что я прав", - я слышал, как он бормотал Джессику, или самому себе, или, может быть, мне.

В его словах действительно был смысл; как и предсказывал Тони, я не был перегружен ответственностью. Слегка уязвленный, я решил избавить измученного Джессика от лишней работы, самостоятельно напечатав бланк консультирования на почтенном Ремингтоне, стоящем рядом с моим столом. Я достал папку с надписью "Административные формы и процедуры", и пока я искал в ней пустой бланк, я нашел кое-что еще.

В тот момент, когда я увидел это, я понял, что это такое, и с растущим волнением достал это: тонкая брошюра из синей кожи с золотыми инициалами PVC в правом нижнем углу обложки.

Календарь встреч Питера, тот самый, который Гарри искал. Конечно, это была забота Гарри, но, конечно, я все равно прошел через это. Для 11 декабря, дня, когда он был убит, было две записи: Lv Fkft 2:15 и CN arr. В его простой стенографии они ссылались на его полет во Франкфурт и на мое прибытие в Берлин. Здесь нет сюрпризов.

В других местах тоже никаких сюрпризов, и только одна запись, которая заставила меня задуматься. Это было не в квадрате для какой-либо конкретной даты, а на нижнем поле двух страниц, разрешенных для ноября.

К черту все это! она гласила. Я на мгновение задумался.

"Поговори с Флиттнером о ХС", - сказал я вслух. "Восклицательный знак". Кем или чем был ХС? И почему такой акцент?

"ХС", - повторил я. "ХС". После пяти минут этого я смог придумать только одну возможность: "Генрих-Шлейманн-Грундунг", организация, которая была так враждебна к шоу. Я задумчиво прошел в приемную. Флитнер все еще был там.

"Эрл, могу я поговорить с тобой?"

Только что дав Джессику кое-что напечатать, он собирался уходить. Он повернулся, чтобы посмотреть на меня через плечо, и, я думаю, собирался сообщить мне, что он не работает на меня (чего он не делал), когда он, казалось, прочитал что-то на моем лице, что заставило его передумать. Он последовал за мной обратно в мой кабинет и тяжело опустился в кресло рядом со столом.

"О чем ты хочешь поговорить?" он требовал, безжалостно угрюмо. Он огляделся в поисках места, куда можно было бы положить оставшиеся полдюйма своей сигареты.

Я нашла маленькую тарелочку для пирога из алюминиевой фольги, которую, как я помнила, видела в нижнем ящике стола, и поставила ее у его локтя. "Я хочу поговорить с вами о Генрихе-Шлимане-Груннунге".

Он резко оторвал взгляд от перемалывания окурка в несвежее месиво. "Так говори".

Запоздало мне пришло в голову, что я мог бы немного больше подумать над этим разговором, прежде чем начать. "Нет, - сказал я, ловя вслепую, - ты говоришь. Что все это значит?"

Он уставился на меня, его рука все еще лежала на пепельнице, его длинное серое лицо было не более чем в двух футах от моего.

"Питер рассказал мне все", - сказала я, когда он замолчал.

Он фыркнул. "Питер не знал всего". Я могла видеть, что он хотел взять свои слова обратно, как только сказал это.

"Но он сделал это, Эрл", - сказал я, задаваясь вопросом, о чем, черт возьми, мы говорим. "И то немногое, чего он не сделал, я выяснил".

"Что ты выяснил?" Он сказал это с усмешкой, которая не совсем сошла. Я кое-что понял.

"О группе Шлимана ... о том, где они расположены ..." Я наблюдал за его лицом, чтобы понять, подхожу ли я ближе, но он просто потянулся за пачкой сигарет без выражения, кроме своего обычного смиренного презрения.

"Чего они добиваются… кто стоит за ними - кто они есть на самом деле ..."

Бинго. Пачка выпала из его рук. Он судорожно теребил ее и сумел поймать, но одна сигарета выпала на стол, как знак вины в каком-то примитивном судебном разбирательстве.

Я попал в цель, но во что я попал? "Да", - тихо сказал я, - "Я знаю". И тогда у меня хватило здравого смысла заткнуться и подождать.

Ему не потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. Он взял сигарету, прикурил, затянулся и шумно выпустил две струйки дыма через ноздри. "Какое это теперь имеет значение? Ладно, какого черта, поэтому я написал эти письма ".

Если бы у меня была возможность бросить пачку сигарет, я бы это сделал.

"Итак, - продолжал он, - ужасная, леденящая кровь банда, которая заставляет Бога мочиться в штаны, была просто бедным старым безобидным эрлом Флиттнером, констатирующим несколько болезненных истин". Он засмеялся, или глумился. "Это было чертовски полезно, если вы спросите меня. Какой вред это принесло?"

"Во-первых, это навело Гарри Гуччи на ложную зацепку при взломе склада - или это была ложная зацепка? Я не думаю, что ваш одиночный Грундунг имел к этому какое-то отношение?"

Он сел прямо, высыпая пепел на папки в моем открытом нижнем ящике. "Ты что, с ума сошел, блядь?"

"Черт возьми, я думал, что это возможно".

"Боже! Иисус Христос ... Теперь ты послушай меня. Я перестал писать те письма за неделю до того, как это вообще произошло, и все. Я полагал, что точка была поставлена ". Он указал на меня сигаретой. "Не пытайся повесить на меня что-нибудь из этого дерьма".

"Но в чем был смысл, Эрл?"

"В чем смысл? В чем смысл?" Он вскочил со стула, грузный мужчина грушевидной формы с широкими бедрами и длинным торсом, который сужался к покатым мясистым плечам. "Суть в том, что все были настолько чертовски самодовольны, что им нужен был пинок под зад, вот в чем был смысл. Это шоу должно было стать Божьим даром человечеству. Я просто хотел, чтобы они знали, что не все видели это таким образом ".

Он подошел к окну, чтобы посмотреть вниз, на площадь, и теперь шагнул обратно к столу. "Тебе не нужно так на меня смотреть. Я сделал свою работу, не так ли?"

"Да, очень хорошо".

"Тогда ладно. Пока никто не может пожаловаться на мою работу, я имею право на свое личное мнение ". Он откинулся на спинку стула. "Я полагаю, ты собираешься побежать к своему приятелю с этой потрясающей информацией?"

"Мой приятель?"

"Гуччи".

Я кивнул, а затем, подумав, сказал: "Я уже сказал ему". С одной стороны, я был склонен принять то, что он сказал мне, как не более чем очередной пример его отвратительной причудливости. С другой стороны, он просто мог быть убийцей, и я не хотел ставить себя в опасное положение тех людей в романах и фильмах, которые беспечно заявляют злодею, что вскоре они обратятся в полицию с изобличающими уликами, о которых знают они и только они.

"Я так и предполагал", - сказал он, пожимая плечами. "Большое дело. Скажи мне кое-что, хорошо?" Он сделал еще одну из своих свирепых затяжек и выпустил струйку дыма, пока говорил. "Я знаю, ван Кортландт думал, что я помогаю Грундунгу, но он так и не понял, что это я, и не говорите мне, что он это сделал. Как, черт возьми, ты это сделал?"

"Боюсь, я не могу вам этого сказать", - ответил я загадочно.

Глава 15

Кто-то однажды сказал, что, когда закончилась Вторая мировая война, британцы контролировали промышленность Германии, у русских было сельское хозяйство, у французов крепости, а у американцев пейзажи.

Если Берхтесгаден и является каким-либо примером, то он был прав. Более того, она все еще есть у американцев. Не Берхтесгаден как таковой, который является прекрасной старой альпийской деревушкой с извилистыми улочками, причудливыми магазинами и живописной площадью шестнадцатого века, дополненной элегантным маленьким королевским дворцом. Что Берхтесгаден, как всегда, немецкий. То, что есть у американцев, - это Берхтесгаден Гитлера, Геринга, Бормана и Шпеера. Берхтесгаден, в который отправились Ллойд Джордж, Даладье, Муссолини и герцог Виндзорский. И, конечно, Берхтесгаден, в котором в свое время обрел покой Невилл Чемберлен.

Этот более известный Берхтесгаден на самом деле представляет собой красивое, холмистое, поросшее лесом плато более чем в полумиле над городом и правильно называемое Оберзальцберг, расположенное на вершине Зальцберга, или Соляной горы. К концу войны, как сказала мне Энн, почти все здания на Оберзальцберге были разбомблены. Те, которые не были разрушены, были снесены в течение следующих нескольких лет, за исключением нескольких, которые были амбициозно восстановлены, чтобы сделать комплекс отдыха для американских военнослужащих, и это то, чем это было в течение сорока лет: R и R на игровой площадке Гитлера в Баварских Альпах.

Я прибыл в десять, после перелета в Мюнхен накануне вечером, приятной утренней поездки на поезде и поездки на военном рейсовом автобусе, который регулярно поднимается по горной дороге из центра деревни. Энн ждала на автобусной остановке, смеющаяся, румяная и свежая с холода, и убедительно и удовлетворяюще была рада меня видеть. Мы обнялись, как старые друзья, что было как раз кстати для того времени утра.

"У меня сегодня рабочий день, - сказала она, - но они дали мне пару свободных часов для тебя. Я сказал им, что ты крупный эксперт по искусству со связями в правительстве ".

"Чертовски верно".

"Я рад, что ты здесь. Есть какие-нибудь новые, захватывающие разработки?"

"Со вчерашнего дня нет", - улыбнулся я. Я позвонил ей из Мюнхена накануне вечером и рассказал о последних двух днях.

"Ну, ты знаешь, я тут подумал. Мы предполагали, что подделка..."

Я поднял руку. "Пожалуйста. Не могли бы мы немного поговорить о чем-нибудь другом? Я по уши увяз в подделке. Прямо сейчас было бы здорово просто прочистить голову на этом фантастическом воздухе ".

"Хорошо", - дружелюбно сказала она. "Я приберегу свои блестящие выводы. Как тебе тур, который я обещал? Это все под открытым небом".

И вот мы провели интригующую пару часов, исследуя припорошенные снегом развалины, которые когда-то были домом Геринга, ощупывая пальцами ног унылое замерзшее болото, которое было его выложенным плиткой бассейном, перелезая через почти несуществующие остатки экстравагантного дома Бормана, бродя по сгоревшему остову гостевого дома Гитлера.

"Орлиное гнездо", которое я попросил показать (как и все, сказала Энн), теперь было рестораном, открытым для публики, но закрытым зимой. Она была видна еще на высоте двух тысяч футов над нами, не намного больше точки на самой вершине горы Кельштайн, и по великолепной дороге к ней, которая была выбита из гранита рабским трудом, нельзя было проехать семь месяцев в году.

"Это был подарок Бормана Гитлеру на день рождения от имени немецкого народа", - объяснила Энн, переходя к своей стандартной лекции. "Это был просто чайный домик, а не какая-то специальная штаб-квартира, и к моменту завершения строительства дороги он стоил десять миллионов долларов. Гитлеру это никогда особо не нравилось; он предпочитал здесь, внизу. Он ходил туда ровно пять раз, что составляет два миллиона долларов за чашку чая. Обязательный смех, пожалуйста ".

Чтобы добраться до места, где находился знаменитый дом Гитлера, Бергхоф, нам пришлось пробиваться сквозь заросли кустарника и невысоких деревьев и игнорировать табличку Eintritt Verboten, которая была там, чтобы отпугнуть случайного туриста, который шел по неограниченной дороге к Оберзальцбергу. Не осталось ничего, кроме гаража с массивными стенами, и большая его часть находилась под землей, и ее невозможно было найти, если вы точно не знали, что ищете. Дом, объяснила Энн, пострадал от бомбардировок военного времени, но именно баварское правительство сровняло его с землей несколько лет спустя, опасаясь, что он может стать святыней.

Даже сейчас это было достаточно похоже на святилище - своего рода - чтобы источать промозглую, злую ауру, которая заставляла меня хотеть убраться оттуда. И, поверьте мне, я не из тех, кто склонен делать подобные дурацкие заявления.

"Поехали", - сказал я почти сразу, как мы нашли это.

Она сочувственно вздрогнула. "Со мной происходит то же самое. Обычно я говорю людям, что мы не знаем, где это находится ". Как насчет вкусного, горячего глувейна?"

Я с готовностью согласился. Мы спустились к дороге и прошли около пятидесяти ярдов до Gasthof Zum Turken, единственного частного немецкого заведения на сегодняшнем Оберзальцберге. Она сказала мне, что это был старый семейный отель, который был реквизирован нацистами и превращен в штаб-квартиру элитного частного корпуса гестапо Гитлера. Владелец, антинацист, который возражал и высказывал свое мнение, умер за это в концентрационном лагере, но теперь Zum Turken вернулся в руки семьи с благословения

Американская военная администрация.

"Ах", - сказала я, согретая первым глотком горячего вина с пряностями, - "так-то лучше". Я вытянул ноги, откинулся на спинку деревянного стула и оценивающе посмотрел на потрясающий альпийский вид. "Хорошо, это было увлекательно, и вы были очень хороши, и теперь я готов поговорить о подделке произведений искусства".

"Это хорошо", - быстро сказала она, - "потому что я подумала, что ты, возможно, все неправильно понимаешь".

Я посмотрел на нее с упреком. "Конечно, нет".

"Крис, ты предполагал, что подделка либо из тайника в Гальштате, и в этом случае за ней мог стоять кто угодно в любое время на протяжении последних сорока лет, либо она находится в коллекции из Флоренции, и в этом случае ты почти уверен, что к этому приложил руку кто-то из наших собственных сотрудников".

"Это правда", - сказал я. "Какие еще есть возможности?"

"Ну, а что, если подделка из флорентийской коллекции, но она уже была там до того, как покинула дом Бользано?"

Я покачал головой. "Питер увидел бы это, когда был там во время сбора вещей".

"Как ты можешь быть уверен? Ты искал это целую неделю и до сих пор не нашел ".

"Правильно, втирай это".

"Не будь чувствительным. Ты знаешь, что я имею в виду ".

"Послушайте, Больцано - чрезвычайно разборчивый покупатель. Если в его коллекции была подделка - особенно такая, которую Питер мог обнаружить без научной помощи, - Больцано тоже должен был об этом знать. Согласен?"

Энн задумчиво поводила краем бокала взад-вперед по губам, вдыхая острый аромат. "Возможно".

"Определенно. И зачем ему пытаться выдать подделку за настоящую вещь? У него достаточно подлинного искусства, чтобы десять раз улучшить свою репутацию, не возясь с подделками ".

"Ну, я думаю, могло быть несколько причин. Возможно, он продал один из своих оригиналов давным-давно и заменил его подделкой, о которой никто не знает - возможно, он намерен когда-нибудь сам попытаться продать его как настоящую вещь ".

"Почему? Если ему когда-нибудь понадобятся деньги, у него есть много настоящих шедевров на продажу. Зачем рисковать подделкой?"

"Я не знаю почему, Крис", - сказала она раздраженно. "Я просто предполагаю, как и все остальные. Хорошо, как насчет этого: подделку купил его отец - я имею в виду отца старшего Бользано - давным-давно, до того, как появились все эти модные тесты, и Бользано - Клаудио Бользано - узнал, что его отца обманули, и ему стыдно в этом признаться. Как тебе это?"

"Ну, я полагаю, что это ..."

"Или подожди, подожди! Как насчет этого?" В порыве энтузиазма она пролила немного вина и промокнула стол салфеткой. "Возможно, за взломом склада стоял Бользано. Возможно, идея заключалась в том, что эту подделку, которую все считают настоящей, собирались украсть вместе со всем остальным, и Бользано собирался потребовать за нее страховку, но все это время он прятал настоящую где-нибудь, где он все еще мог бы ею наслаждаться. Потом Питер узнал об этом, и именно поэтому его убили ".

Я слушал с открытым ртом, мой стакан был неподвижен. "Парень, ты действительно увлекаешься этим, не так ли?"

Она рассмеялась. "Ты думаешь, это звучит невероятно?"

"Совсем немного, но это не значит, что это не могло быть правдой. Но, я думаю, есть несколько вещей, которые исключают Больцано ".

"Например, что?"

"Во-первых, и это самое важное, Бользано очень охотно согласился на анализ картин; никогда не колебался. Зачем ему это делать, если ему было что скрывать? И он дал мне микрообразец на копиях, и мне не пришлось просить об этом дважды ".

"Да, это правда".

"И Питер сам сказал, что Бользано не знал о подделке; не забывайте об этом".

"Мм. Ну, а как насчет сына, Лоренцо? Может быть, он пытается обмануть своего отца. Может быть, он продал настоящую картину много лет назад, сохранил деньги и заменил ее копией, чтобы его отец не заметил. Может быть..."

"Я так не думаю. О, я бы не удивился, узнав, что он пытался переложить вину на il padrone - между ними большая напряженность - но если бы у него была преступная тайна, которую нужно скрывать, он вряд ли позволил бы показать ее на публичной выставке, не так ли? Безусловно, слишком рискованно".

Энн мрачно кивнула и допила вино. "Да, ты прав. Вернемся к исходной точке ".

"Вернулся? Я никогда не сходил с нее."

У Энн была встреча за ланчем в Zum Turken с баварским государственным чиновником, чтобы поговорить о предстоящей неделе германо-американской дружбы, и я поднялся, чтобы уйти, когда он вошел. Но веселый герр Векер средних лет был таким общительным и приятным, что я остался, чтобы присоединиться к ним.

"Не возьмете ли вы своего друга посмотреть на ночную охоту, капитан?" Спросил герр Векер, тщательно промокая рот после того, как доел свою тарелку с ростбифом и картофелем.

"Да, я думала, что так и сделаю", - сказала Энн, доедая сосиски. "Погода прекрасная".

"Ночная стрельба?" Я спросил.

"Да", - сказал он и рассмеялся. "Старая церемония, довольно известная. В полночь раздается стрельба, чтобы приветствовать Младенца Христа. Это делается в нескольких местах по всему Берхтесгадену ".

"Они приветствуют Младенца Христа стрельбой?"

Он снова усмехнулся. "Это верно - это делалось и в вашей стране до этого столетия. Очень древний обычай. Вам интересно узнать больше?"

Я кивнул.

Герр Векер поджал губы, очищая яблоко, которое он заказал на десерт. "В старые времена фермеры издавали звуки кастрюлями и сковородками, чтобы отогнать злых духов. Позже этот шум становится выражением радости, восхваляющей Младенца Христа, а еще позже кастрюли и сковородки заменяются пистолетами. Никто, кто приходит сюда на Рождество, не должен думать о том, что пропустит это. The Berchtesgadener Weihnachtschutzen."

"Это звучит довольно интересно", - вежливо сказал я.

"На самом деле, это так", - сказала Энн с улыбкой. "Они стреляют из прекрасных старинных пороховых пистолетов и одеваются в охотничьи костюмы шестнадцатого и семнадцатого веков. Они даже проводят сеанс здесь, на горе. Мы могли бы доехать до него за пять минут, или есть тропинка через лес, если вы в настроении прогуляться ".

Герр Веккер кивнул, тщательно разрезая яблоко на четвертинки и вырезая сердцевину из дольки. "Каждый стреляет по сигналу лидера. Вспышки настолько яркие, что можно подумать, что сейчас день. Ты почти не можешь смотреть. Это изумительно". Он внимательно осмотрел кусочки яблока. "Не забывай о своих почках".

"Прошу прощения?" Мы с Энн сказали одновременно.

"В полночь будет очень холодно. Вы должны надлежащим образом защищать свои почки ".

"Ах, - сказал я, - так и сделаем". Я должен был понять, что он имел в виду. С американской точки зрения, европейцы тратят непомерное количество энергии, выясняя, как защитить свои почки. Это не включает англичан, которые тратят свое время, беспокоясь о своей печени.

Герр Векер ел четвертинки яблока с удивительной деликатностью, держа их двумя пальцами перед ртом и дотягиваясь до них губами, как будто это были сочные манго, которые могли забрызгать его аккуратный зеленый костюм в баварском стиле. Когда он закончил последнюю, он тщательно вытер руки о матерчатую салфетку, схватил меня за предплечье и произнес последнее побуждение. "Шум настолько велик, что вы поверите, что оглохаете".

Энн посмотрела на часы, затем допила кофе, вздохнула и встала. "Канун Рождества или нет, у нас с герром Векером все еще есть планы на вторую половину дня. Увидимся за поздним ужином, Крис, если ты не против подождать. И мы можем пропустить Weihnachtschutzen, если ты не в настроении."

"Не в настроении?" Я сказал. "Я бы не пропустил это".

"Интуиция", - сказал герр Веккер с одобрением. "Тебе это чудесно понравится".

Он был бы удивлен, узнав, что перспектива быть ослепленным и оглушенным выстрелами не привлекала его вообще. Но идея зимней альпийской прогулки с Энн под черным бархатным небом, сверкающим звездами, была совсем другой.

Я провел большую часть дня в бесстыдной праздности, пока Энн и Векер трудились над своим планированием. Я бродил по заросшим соснами пустынным тропинкам, мой разум был удовлетворен искрящимся воздухом и потрясающими видами гор, лесов и снежных полей сквозь деревья.

Около четырех я зарегистрировался в "Генерале Уокере", просторном военном отеле США, который первоначально был построен как "народный гостевой дом", где толпы паломников в Оберзальцберг могли провести целый день и ночь в нескольких сотнях ярдов от своего славного фюрера за одну марку. Из своей комнаты я позвонил Джессику в Берлин.

"Колер заходил посмотреть на картины?"

"Да, сэр, он уже приходил и уходил. Он просил передать тебе это - подожди минутку, он оставил записку..." Рядом с телефоном зашуршала бумага. " "Пьеро делла Франческа", - медленно прочитал он, - "первоначально был написан темперой. Восстанавливался по меньшей мере четыре раза, три темперой, один раз маслом. Никогда широко. Нет причин сомневаться в атрибуции.' Он сказал, что если ты позвонишь ему, он объяснит, что он сделал ".

Вот и все, и я не могу сказать, что был удивлен. Теперь я добрался до трех картин из тайника: Вермеера, Тициана и Рубенса. Это должно было заставить меня почувствовать, что я становлюсь ближе, но это беспокоило меня. Ни один из них на самом деле не был достоверной подделкой, если так можно выразиться. Мне все еще предстояло кое-что проверить по ним в Лондоне, но у меня было неприятное убеждение, что все они окажутся настоящими; что я преследовал то, чего там не было.

И к чему бы это привело меня? Означало бы это, что Питер ошибался, что, возможно, он заметил, что у меня было на "Пьеро", и сделал поспешный вывод? Маловероятно. Или, может быть, подделка действительно была там, смотрела мне в лицо, но я был слишком туп, чтобы увидеть это. Или это означало, что, во-первых, никогда не было подделки; что Питер, со всеми его странно уклончивыми разговорами, пытался сказать мне что-то еще? Но что? И если не было подделки, почему он был так тщательно убит? Фух.

"Эй, - сказал Джессик, - э-э, сэр, как там Берхтесгаден?" Боже, как мне там нравится на Рождество".

"Это прекрасно. И, Конрад, "привет" - это прекрасно ".

"Да, сэр. Ты идешь на съемки? Это фантастика".

"Я так думаю. Конрад, Гарри Гуччи пытался связаться со мной там? Я пытался дозвониться до него со вчерашнего дня ".

"Э-э-э. Он должен был вернуться сюда завтра, но."

"Хорошо. Ты попросишь его позвонить мне? Нет, завтра Рождество; тебя не будет в офисе, не так ли?"

"Ну и дела, я был бы рад, - сказал он печально, - но меня здесь не будет. Это Рождество".

"О, неужели? Что ж, счастливого Рождества, Конрад".

"Спасибо. Э-э, сэр...? Помните, когда вы спросили меня, где был полковник Роби за день до встречи, и я сказал, в Гейдельберге?"

Мои уши навострились, как у собаки. "Что насчет этого?"

"Ну, это было важно?"

"Отчасти, да".

"Ну, это было не совсем правдой. Он был во Франкфурте, то есть в Заксенхаузене, прямо за рекой ".

"О, - сказал я без выражения, - откуда ты это знаешь?"

"Я полагаю, тебе интересно, как я пришел к этому знанию".

"Теперь, когда ты упомянул об этом, да".

"Ну, я достал для него билеты на самолет. Я знаю одного парня в Lufthansa, и я могу заключить выгодную сделку, поэтому я обычно покупаю ему билеты, когда бы он ни улетал ".

"Когда бы он ни ушел? Во Франкфурт?"

"Да, сэр, э-э..."

"Конрад, это действительно важно. Если ты знаешь об этом еще что-то, мне нужно знать ".

"Это отчасти личное", - сказал он неловко. "Я не чувствую себя хорошо из-за ...".

"Давай послушаем это, Конрад!" Джессик был единственным человеком в Берлине, на которого присутствие командования Норгрена оказало какое-то влияние.

"Да, сэр. У него есть девушка в Заксенхаузене ".

"Девушка?'

"Ну, подруга. Он навещает ее при каждом удобном случае ". Казалось, он истолковал мое молчание как неодобрение. "Не то чтобы у него где-то была жена, сэр. Он развелся, примерно, пять лет назад ".

"Тогда почему все так секретно?"

"Ну, она сама еще не совсем разведена, и я думаю, ему не нравится ..."

"Хорошо, Конрад, спасибо, что рассказал мне. Не волнуйся, это не создаст никаких проблем для Марка, и я не скажу ему, что ты рассказала мне. А Конрад? Позвони в офис Гарри прямо сейчас, хорошо? Оставьте ему сообщение, чтобы он позвонил мне, когда будет на месте ".

По крайней мере, я знал, что у Роби на уме все это время, по крайней мере, я не знал ничего другого.

Поздний ужин с Энн в столовой отеля, а затем кофе и выдержанный портвейн (по пятьдесят центов за стакан) в баре grand, где рослые, расслабленные американцы, все еще в лыжных костюмах, развалились в удобных креслах у подножия внушительных колонн из любимого Гитлером розового утерсбергского мрамора.

Энн налила нам обоим еще кофе из керамического кувшина и откинулась назад, чтобы сделать глоток. "Итак, куда вы направляетесь отсюда?"

"Вы имеете в виду, насколько далеко заходит подделка?" Я удрученно покачал головой. "Я не знаю. Возможно, нам еще придется прогнать их все через лабораторию, но шоу закончится раньше, чем это будет сделано ".

"Но вы уже сказали, что уверены, что все фотографии соответствуют возрасту. Как лаборатория может сказать вам больше, чем это? Если вы не можете определить, действительно ли что-то принадлежит Вермееру, как это может сделать рентгеновский аппарат?"

"На самом деле, это возможно - если оператор знает, что он ищет. Например, Вермеер работал, не набрасывая сначала контуров. Никто не знал этого, пока мы не посмотрели на одного из них с помощью рентгеновского аппарата. Это означает, что любой старый Вермеер с рисунком под краской на самом деле не Вермеер ". Я сделала большой глоток бархатистого вина и слизнула сладкую липкость с губ. "Тициан также работал без контуров, что не было секретом для его современников - но зачем кому-то, подделывающему Тициана сто или двести лет назад, утруждать себя тем, чтобы делать это сложным способом? Не существовало такой вещи, как рентген. Никто другой не мог знать, что было или не было под поверхностью ".

Она кивнула. "Я вижу. Рентгеновский снимок на самом деле показывает вам, как работал художник ".

"И не только рентгеновские лучи. Хорошая лаборатория подвергнет картину масс-спектрометрическому анализу -"

"Ого! Что?"

"Не проси меня объяснять это; я даже не был уверен, что смогу это сказать. Но он выделяет химические вещества, которые могут рассказать вам интересные вещи ". Последовала долгая пауза, пока я пытался придумать что-нибудь интересное. "Ну, Дюрер, например. Какое-то время он использовал медно-синий, думая, что это ультрамарин. Даже осторожные фальсификаторы не знали этого - и до сих пор не знают, - поэтому их неспособность совершить ту же ошибку доказывает подделку. Умный, что ли?"

"Очень. Вы думаете, что это могло бы быть в случае с нашим Дюрером?"

"Нет, я уверен, что это реально. Теперь я перешел к Вермееру, Тициану и Рубенсу. И если они проверят ..."

"Не смотри так мрачно. Если Питер сказал, что есть подделка, значит, так оно и есть. И ты найдешь это, мой хороший. У меня есть полная уверенность ".

"Хорошо, я рад, что один из нас это делает".

Она встала и протянула руку за моим бокалом. "Я думаю, вы можете выдержать еще один раунд приветствий, прежде чем мы столкнемся со стрельбой. И я куплю".

"Ты сделаешь? Я уже более жизнерадостен".

Глава 16

Полночь на Оберзальцберге.

Есть картина Питера Брейгеля старшего "Возвращение охотников", на которой трое мужчин в закутках взбираются грудью на заснеженный холм. Перед ними простирается огромная равнина, поднимающаяся к гротескным, зазубренным вершинам вдалеке. Внизу изображены обычные люди, занятые повседневными делами на равнине, и уютные дома с дымом, выходящим из труб, и все же создается впечатление - и это, безусловно, было намерением Брейгеля - что человек ничтожен и опошлен внушающей страх и равнодушной Природой.

Это было очень похоже на ощущение на горе. Луны не было, но звездный свет, отраженный от снега, делал его достаточно ярким, чтобы видеть через долину горы Австрии: призрачные бело-голубые снежные поля; черные, густые заросли леса; монументальные гребни и кряжи - все безветренное, тихое, широкое, необъятное. На какое-то время этого было достаточно, чтобы усмирить толпы, собравшиеся маленькими дрожащими кучками, но через некоторое время водка VI класса, размеренно булькающая из фляжек и бутылок, вызвала гул разговоров и смех среди американских военных зрителей.

Там были и немецкие зрители, и они, и the milling shooters пили свой шнапс, так что настроение у всех было довольно оживленное. Большинство людей принесли с собой фонарики, лучи которых игриво перескакивали от группы к группе.

К тому времени, когда началась стрельба, все начало становиться шумным. Предполагалось, что это сработает так, что старший стрелок отдаст приказ, а остальные затем будут стрелять в быстрой последовательности, звучащей как серия китайских петард. Затем они снова заряжали, церемонно насыпая порох в пистолетные стволы маленькими деревянными молотками, и ждали следующего сигнала к стрельбе.

И так, более или менее, прошла первая серия, но каждая последующая становилась немного неаккуратнее, пока во всех направлениях не начались вспышки, нарушающие последовательность, за которыми обычно следовали хихикающие крики женщин и смех мужчин. Хорошо, ворчливо подумал я, что оружие на самом деле не было заряжено. Это было больше, чем вы могли бы сказать о людях.

"Немного шумно, не так ли?" Сказала Энн. "Я никогда не видел это таким диким".

"Тоже опасно", - сказала я, прикрывая глаза от бьющих лучей фонарика. "Даже без пуль, эти вспышки должны быть способны сжечь вас. Или они не могут?"

"О, да. Люди страдают каждый год. Если ты готов уйти, я тоже, Крис. Все это подвыпившее Gemutlichkeit достает меня ".

"Я тоже", - сказал я с чувством, несмотря на мою фору в три порта. "И встречать Рождество стрельбой все еще кажется гнилой идеей, какой бы старой она ни была".

Мы сидели на бревне, удобно лежащем у основания толстой сосны, которая служила спинкой, и хотя мы находились позади группы на одеялах и надувных матрасах, нам было слишком удобно двигаться. Мы все еще были, поэтому вставать стоило особых усилий.

"Раз... два ... три", - сказал я и приподнялся, потянув Энн за собой, или пытаясь это сделать. Я поднял ее наполовину, потерял равновесие в снегу и опрокинулся назад как раз в тот момент, когда прогремел еще один неровный залп.

"Ой!" Я сказал, почувствовав небольшой, острый укол боли в левом бедре. В итоге я плюхнулся плашмя на спину, задрав ноги в воздух, как заарканенный теленок, в то время как Энн опрокинулась через бревно и приземлилась примерно в той же позе.

"Они их получили", - заметил кто-то. "Хорошая стрельба".

Боль в моем бедре была лишь кратковременной - я предположил, что небольшое напряжение - и мы оба покатились со смеху, в конце концов, ни один из нас, казалось, не был так уж сильно выше общего уровня подвыпившего Gemutlichkeit. Я вскарабкался, стряхивая снег, и рука об руку мы побежали вниз по склону, прокладывая себе путь через толпу. Поворот тропы через сотню ярдов отделил нас от стрельбы огромной каменной стеной, и мы остановились, чтобы прислушаться к внезапной тишине. Звук нашего скрипучего перемещения веса по снегу был всем, что мы могли слышать.

"Ааа", - сказали мы вместе, позволяя нашим глазам снова привыкнуть к темноте, а ушам - к тишине. Когда я положил руку ей на плечо, она охотно переместилась в мои объятия под шумный шелест наших нейлоновых курток.

"Скажи своей куртке, чтобы держалась от этого подальше", - сказала она. "Это наше дело. Упс."

Внезапно лишившись дара речи, я ничего не сказал. Я провел губами по ее бровям, против шерсти, чтобы почувствовать шероховатость, а вместе с ней - гладкость, и я почувствовал, как ее веки затрепетали у моего подбородка. Ее щеки были прохладными, пахнущими зимой. Мы поцеловались мягко, тихо, и она склонила голову мне на плечо. Ее волосы шевелились у моего лица, когда я дышал. Снова был тот прохладный, чистый аромат цитрусовых.

"Анна..."

"Шшш". Ее руки скользнули по моим бокам и притянули меня еще ближе. "Ой!" Я сказал.

"Прости. Когда я становлюсь таким, я не знаю своей собственной силы ".

Я рассмеялся. "Должно быть, я приземлился на камень, когда упал вон там".

Она откинула голову назад и посмотрела на меня. "Нет, ты сказал "ой" перед тем, как упасть на землю. Я отчетливо помню."

"Я сделал?" Я запустила руку под куртку и исследовала верхнюю часть своего бедра. "Ой!" Я сказал снова. "Черт".

"Крис? С тобой все в порядке?"

"О, конечно. Это просто немного покалывает. И это кажется немного жестким ".

"Я думаю, нам следует зайти внутрь и присесть", - сказала она, и я с радостью подчинился, купаясь в ее заботе.

Бар General Walker был открыт допоздна для посетителей apres-Weihnachtschutzen, и мы оба заказали горячий шоколад, который креативный бармен приготовил из Калуа, и это было очень согревающее изобретение. Мое бедро перестало болеть после третьего глотка.

Я не могу вспомнить, о чем мы говорили, но мы потратили на это полчаса, пока Энн не допила свой напиток и не потянулась. "Час тридцать. Пора закругляться".

"Думаю, да". Я уставилась на дно своей чашки, слушая, как колотится мое сердце. "Хочешь выпить со мной на ночь? У меня в комнате есть немного коньяка".

"Ты действительно не отказался бы от стаканчика на ночь?"

"Нет". Я улыбнулась и посмотрела вверх. "Тогда ладно; не хочешь присоединиться ко мне просто за компанию?"

Она некоторое время смотрела на меня, ее взгляд был мягким. "Нет", - сказала она наконец. "Я так не думаю".

Нет? Это ухаживание далось мне очень тяжело, что должно быть очевидно, и вот еще одно неприятное развитие событий. Я думал, что правильно считываю сигналы.

Она накрыла мою руку своей. "Тебе не нужно выглядеть смущенным. Я бы хотел, Крис, очень сильно. Я просто не думаю, что ты готов ".

"Я не готов!" Я рассмеялся. "Если бы я был еще немного готов, я бы... Ну, я готов, поверь мне".

Она улыбнулась. "Я не это имел в виду. Крис, я немного старомоден… Я не имею в виду, что мне нужны обязательства или что-то в этом роде -"

"Энн, все в порядке. Тебе не нужно оправдываться..."

"Нет, дай мне закончить". Она говорила неуверенно, медленно вращая пустую чашку в руках и глядя в нее. Это была та ее сторона, которую я раньше не замечал: неуверенность, неуверенность в себе, неуверенность в себе. "Крис, когда ты и я... если мы… что ж, я просто хочу, чтобы ты был рядом со мной, а не где-то еще ". Она пожала плечами, все еще не глядя на меня. "Я не чувствую, что ты готов это сделать".

И я предполагаю, что я не был. Я не протестовал; я не сказал ей, что она была настолько хороша, что у меня болело горло при взгляде на нее. Я просто надулся, как любой раненый мужчина.

"Не сердись", - сказала она.

"Я не сержусь", - прорычал я, и мы оба рассмеялись. "

И не смущен?"

"Это другое дело; я чертовски смущен. Ты думал, мой лоб всегда так блестел? А теперь мы можем прекратить говорить об этом, пожалуйста?" Я протянул ей руку. "Пойдем, я провожу тебя до твоей комнаты".

Позже, один в своей комнате, я должен был признать, что это было хорошо. Боль в моем бедре усилилась, и все, что я хотел сделать, это успокоить ее. Я осторожно снял кожу, но все, что я обнаружил, было чем-то вроде складки, сердитой красной борозды, прямо под гребнем тазовой кости, как будто предмет размером с карандаш долгое время сильно прижимали к плоти. Было небольшое кровотечение, и на моей коже были черные пятна, которые казались жирными, когда я прикасался к ним. У меня никогда не было синяка, подобного этому.

Когда я взглянул на свою одежду, я обнаружил разрыв чуть выше заднего кармана брюк и маленькую дырочку со следами смазанного кольца вокруг нее во всех слоях моего пиджака.

Никакое напряжение не сделало этого. Так ли выглядел пороховой ожог? Я вспомнил, что пистолеты выстрелили, когда я поднимал Энн, но я был в добрых сорока футах от них. Тем не менее, это было древнее, примитивное оружие, и когда им стреляли, оно производило огромные пылающие вулканы, которые вполне могли простираться на сорок футов, насколько я знал.

Я знаю, я знаю, если бы это был ты, ты бы давно понял, что в тебя кто-то стрелял. Тебе легко говорить, просто сидя там, но я думал не в этом направлении. По общему признанию, возможность опасности приходила мне в голову и раньше, но не очень серьезно и не очень долго. То, что Питер, несомненно, был убит, было правдой, но мне было трудно поверить в идею, что кто-то хотел убить меня.

Подождите, пока вы не окажетесь в похожей ситуации, и посмотрите, не чувствуете ли вы то же самое.

На следующий день моему бедру стало лучше; оно все еще болело, но больше напоминало тупой, ноющий синяк, чем что-либо еще. То же самое касалось моего эго.

Я встретился с Энн за завтраком, во время которого мы обе были сдержанны и неловки, нам было почти нечего сказать. Затем она отвезла меня с горы в синей машине военно-воздушных сил на железнодорожную станцию, где у нас было еще одно дружеское объятие (на этот раз не такое приятное). А затем я отправился в Мюнхен, чтобы добраться до мюнхенского аэропорта Рим, откуда в Лондон через Хитроу и метро.

Глава 17

Лондон - единственный город, где я действительно тратюсь на жилье, путешествую ли я за свои собственные деньги, за счет музея или Министерства обороны. Раньше я останавливался в Блумсбери, в приятном маленьком отеле на Бедфорд-стрит, недалеко от Рассел-сквер ("в тени Британского музея", как любят говорить в тех краях). У каждого уважающего себя человека с интеллектуальными претензиями есть любимый маленький отель в Блумсбери, особенно у уважающих себя интеллектуалов, путешествующих с ограниченным бюджетом. Однако через несколько лет я признался себе, что большая часть Блумсбери была довольно неряшливой, что ее литературный лоск давно потускнел и что это было далеко от мест, куда меня приводила большая часть моего бизнеса - Christie's, Sotheby's, коллекции Уоллеса, Национальной галереи, библиотеки Уитта.

Поэтому я охотно отказался от своих интеллектуальных притязаний и во время своих последних визитов останавливался в Мейфэре, несомненно, самом цивилизованном районе самого цивилизованного города в мире. И, к счастью, в нескольких минутах ходьбы от Christie's, Sotheby's и the Witt.

У меня не хватило духу зарегистрироваться в Claridge's или Dorchester за деньги налогоплательщиков (не то чтобы я сомневался в том, какой будет реакция Роби: "Хорошо, отлично, без проблем"), поэтому я пошел вместо этого в Britannia на Гросвенор-сквер, что вряд ли было большой жертвой с моей стороны. В любом случае я заслужил это, чтобы компенсировать мою довольно медленно развивающуюся личную жизнь.

Было 5:00 вечера, когда я добрался туда, и я позвонил Гарри в Берлин, как только вымылся и налил себе виски.

"Эй, Крис, где ты? Я пытался дозвониться до тебя в Берхтесгадене ".

"Я в Лондоне, в "Британии". Гарри, послушай, я разговаривал с людьми, и есть несколько вещей, которые тебе нужно знать. Во-первых, я знаю, что Роби делал на том рейсе во Франкфурт. У него есть девушка в Заксенхаузене ".

"Откуда ты это знаешь?"

"Джессик сказал мне".

"И откуда Джессик знает?"

"Не спрашивай меня. Джессик из тех парней, которые разбираются в таких вещах. Это означает, что Марк вне подозрений, не так ли?"

"Может быть, или, может быть, он просто придумал эту историю с подружкой и рассказал Джессику, зная, что старый добрый Конрад передаст это тебе. И даже если это правда, это не значит, что он не мог организовать все это в качестве алиби, чтобы все выглядело так, будто у него была какая-то причина быть во Франкфурте той ночью, на случай, если кто-то узнает, что он там был. Или..."

"Гарри, я думаю, ты слишком долго был полицейским".

"Ты и я, оба. Что ж, я проверю это".

"Вот еще кое-что, на что стоит обратить внимание. Генрих-Шлиман-Грундунг - это один человек. И этот человек..." Я сделал драматическую паузу.

"Это эрл Флиттнер", - небрежно сказал Гарри.

"Ты знал?"

"Ну, конечно".

"Почему ты никогда мне не говорил?"

"Я просто подумал, что ты уже знаешь. Господи Иисусе, разве это не очевидно?"

Это было, теперь, когда я подумал об этом. "Ты не думаешь, что это важно?"

"Почему важно?"

"Потому что, возможно, Питер знал, хотя Эрл говорит, что не знал, и, возможно, его убили, чтобы он не проболтался".

"Ты действительно в это веришь?"

"Ну..."

"Потому что, если это правда, то ваша теория о подделке снова срабатывает. Как продвигается ваше расследование, в любом случае?"

Не хуже твоей, подло подумал я. "Так себе", - сказал я. "Кстати, я нашел календарь Питера".

Это вывело его из себя, особенно когда я сказал ему, что это ждет его в сейфе Columbia House.

"Великолепно! Я уже в пути ".

"Подожди, есть кое-что еще". Я потягивал скотч, глядя на Гросвенор-сквер, которая выглядела скорее серой, чем зеленой в унылом свете зимнего, туманного лондонского вечера; на статую Рузвельта на лужайке, такую привлекательную и странную, потому что он стоит без опоры на ногах; на поразительно современное американское посольство Сааринена с его переплетением металлических баррикад по фасаду; на степенные, симметричные здания из красного кирпича, которые окаймляют остальную часть площади.

Было Рождество, и странно было видеть Лондон без автомобилей. Обычно ни один город в Европе не является более шумным и переполненным автомобилями, чем Лондон, и это признак того, насколько здесь цивилизованно, что люди не стреляют и даже не кричат друг на друга от чистого разочарования. Такое интенсивное движение в Риме, или Мадриде, или Париже, и улицы превратились бы в зоны боевых действий.

"Ты все еще там?" Сказал Гарри.

"Гарри, может ли незаряженный пистолет причинить тебе вред, когда из него стреляют? Горит не только порох, но… ну, может ли это проделать дыру в нескольких слоях одежды?"

"Если под "незаряженным" ты подразумеваешь, что он стреляет холостыми, то ты чертовски прав, что это возможно. Это может проделать в тебе дыру ".

"Это могло бы? Но как? Чем можно проделать дыру?"

"Ну что ж". Он прочистил горло. "Ну что ж. Знаешь, из пистолета выходит гораздо больше, чем пуля. Всегда есть немного газа, который выходит очень быстро и очень горячий, и могут быть фрагменты грунтовки. И даже пыж может нанести чертовски большой ущерб ".

"Что это за комок?"

"Что это за комок? Парень, ты ничего не смыслишь в огнестрельном оружии, не так ли?"

"Нет".

"Хорошо, позвольте мне начать с самого начала. То, что вы, вероятно, считаете пулей, на самом деле является патроном, ясно? Теперь патрон состоит из трех частей: капсюль - это то, что взрывается при ударе курка; и это приводит к детонации метательного вещества; и этот взрыв выбрасывает пулю - которая представляет собой свинцовую гильзу спереди - вдоль ствола и наружу… Алло? Здесь есть кто-нибудь?"

"Я вроде как с тобой".

"Хорошо. Что делает холостой патрон холостым, так это то, что у него спереди нет свинцовой гильзы, но сзади есть пороховой заряд. Пыж - это что-то вроде крышки, которая удерживает заряд на месте, когда впереди нет пули. Людей постоянно убивают холостыми патронами. Пару лет назад был один телевизионный актер, который дурачился с бутафорским пистолетом в перерывах между сценами - приставил его к голове, вы знаете, и нажал на курок. Убила его. Позвольте мне сказать вам, холостые патроны могут быть такими же смертоносными, как и боевые патроны с близкого расстояния ".

"Как насчет тридцати или сорока футов?"

"Обычно никаких проблем, но был случай, когда парню, смотревшему шоу на балконе, оторвало руку какой-то скомканной газетой, которую они использовали в качестве ваты в маленькой пушке на сцене. О, Боже, тогда есть этот действительно ужасный случай ..."

"Пожалуйста, больше никаких дел. Я верю тебе".

"Скажи мне, Крис, почему мы ведем именно эту дискуссию? В тебе нет дыр, не так ли?"

"Нет, просто углубление", - сказал я и рассказал ему, что произошло. "Из того, что вы сказали, - с надеждой заключил я, - звучит так, будто это был просто несчастный случай".

Гарри позволил этому осмыслиться на несколько мгновений. "Я не знаю", - сказал он трезво. "Могло быть. Смотрите, здесь мы говорим вовсе не о патронах, а просто о рассыпчатом черном порохе, который выделяет много горящей пыли. Но тридцать, сорок футов? Я так не думаю. Я думаю, может быть, в тебя выстрелили самым настоящим баллистическим снарядом ".

"Баллистическая...?"

"Пуля. Может быть, кому-то следует вернуться и посмотреть на то место и посмотреть, нет ли там шарика, пули, застрявшей в дереве или еще чего-нибудь ".

"Я сделал это сегодня утром первым делом. Я ничего не нашел. Послушайте, допустим, кто-то действительно хотел меня убить. Зачем становиться таким чертовски запутанным? Почему бы просто не пристрелить меня обычным. 38 на темной улице?" Я испугал себя, разразившись внезапным смехом. "Я не могу поверить, что говорю все это". Я сделал большой глоток скотча.

Гарри не смеялся. "Ты прав; убить кого-нибудь довольно легко. Но убить кого-то и обставить это как несчастный случай - это сложнее ".

"Стрельба в меня будет выглядеть как несчастный случай?"

"Да, ваша конкретная смерть выглядела бы случайной, если вы понимаете, что я имею в виду - не относящейся к делу".

"О, не к делу. Моя конкретная смерть. Я вижу."

Теперь он рассмеялся. "Эй, не унывай, приятель; мы просто думаем вслух, верно? Я не думаю, что на самом деле есть какая-то причина для беспокойства; вероятно, это был несчастный случай, учитывая всю ту пьянку, которая происходила ".

"Я рад слышать, что ты это говоришь", - сказал я с некоторым облегчением. "Энн сказала мне, что каждый год происходит несколько травм, так что ..."

"С другой стороны, было бы не такой уж плохой идеей проявить некоторую осторожность, понимаешь? Больше не ходи туда, где стреляют из пушек. Не валяйте дурака на краю утесов. Избегайте стоять непосредственно под ледниками ".

"Я в Лондоне, Гарри. Никаких ледников."

"Ох. Что ж, тогда держи свою задницу подальше от Сохо ".

***

Пять минут спустя, когда я допивал напиток и пытался вспомнить, был ли тот подвальный паб с потрясающим стейком и устричным пирогом на Дэвиса или на Дюка, зазвонил телефон. Снова Гарри.

"Крис? Кто знал, что ты собирался на ту стрельбу прошлой ночью?"

"Почему? Я думал, это был несчастный случай ".

"Я сказал, что это, вероятно, был несчастный случай. Кто-нибудь знал?"

"Нет, я сам не знал об этом до нескольких часов назад - Ну, там был немец, герр Веккер, но он какой-то баварский чиновник; он работал здесь с американцами в течение многих лет".

"Ага. Больше никто?"

"Нет, я же сказал тебе. Я даже не слышал - подожди минутку..."

"Я жду, я жду. Кто?"

Я медленно ставлю стакан на блокнот с тиснением Britannia notepaper на столе.

"Джессик", - сказал я. "Конрад Джессик".

***

Следующее утро было сырым, серым и холодным - репутация Лондона с ужасной погодой вполне заслужена, - но прогулка до Портман-сквер, 20, где расположена Библиотека Витта Лондонского университета, доставила удовольствие. Портман-сквер находится на границе Мейфэра и Мэрилебона, в части Лондона, усеянной маленькими зелеными мини-парками, вокруг которых расположены двух- и трехэтажные таунхаусы в георгианском стиле из светло-коричневого кирпича, с выкрашенными в белый цвет фасадами первых этажей и черными коваными балконами этажом выше. Всякий раз, когда я с тоской думаю о Лондоне, речь идет не о великих памятниках Рена или Иниго Джонса, а об этих простых, со вкусом подобранных, тихих элегантных площадях, где легко представить себя в восемнадцатом веке. Особенно туманным утром в День подарков, когда яростное движение по-прежнему сводится к урчанию.

Библиотека Витта, расположенная в прекрасном старом здании Роберта Адама, представляет собой крупнейшую в мире коллекцию фотографий картин, рисунков и гравюр - полтора миллиона черно-белых копий, все с комментариями, в толстых зеленых картотеках, уложенных штабелями до потолка на каждом доступном дюйме пространства. В подвале находится голландский отдел, и именно туда я зашел в первую очередь, где "Дж. Вермеер из Делфта" занимает четырехфутовую полку вдоль стены длинного узкого коридора. Это может показаться многовато для художника, у которого не более сорока работ, но the Witt, как однажды сказал мне его директор с восхитительной британской беспечностью, "некритичен в отношении атрибуции". Это означает, что файлы содержат много копий - очень много копий - картин сомнительной подлинности или откровенной подделки.

И это то, что делает его таким полезным. "Мы предоставляем, - далее объяснил доктор Роуленд, - не столько каталогизацию работ художника, сколько, так сказать, источник информации, подлежащий тщательной добыче".

В Витте, и нигде больше в мире, можно посмотреть на большинство сомнительных картин, которые в то или иное время были успешно выдвинуты в качестве вермееров, и сравнить их со всем небольшим собранием неоспоримых вермееров. В карьере также можно добыть фактическую информацию - происхождение, вырубки, отчеты о продажах, - которую невозможно получить где-либо еще.

Вероятно, мне следует объяснить, что три картины из тайника требовали иного подхода, чем тот, который я использовал для других. То есть моей первоначальной предпосылкой для картин из Флоренции было то, что подделка, если она и была, была старой копией уже существующей картины; что, например, было два идентичных автопортрета Дюрера, один поддельный и один настоящий, и что подделка маскировалась под оригинал. Этот путь оказался тупиковым.

Но для кэша были и другие возможности. Они были приобретены отцом Бользано между 1930 и 1939 годами, когда были доступны только самые примитивные научные методы для обеспечения подлинности картин, и с 1944 года их не было видно. Если одна из них была подделкой, то это должна была быть не копия настоящего Вермеера, Рубенса или Тициана, а многовековая картина в стиле одной из них. Возможно, это не было задумано как подделка (какой смысл подделывать неизвестного Вермеера в семнадцатом веке?), но позже была изменена. В любом случае, это было получено экспертами 1930-х годов.

Если бы один из них был подделкой. И если я не смог выяснить это в the Witt, я не собирался быть в состоянии узнать где-либо.

Мне всегда требуется время, чтобы привыкнуть к системе подачи документов. Материалы под именем художника расположены не хронологически, или художественно, или по "периодам", а так, чтобы это было наиболее полезно для людей, которые используют это место. Большинство из тех, кто приходит, выполняют поручения, подобные моему: у них есть старая картина, в авторстве которой они сомневаются, поэтому они хотят посмотреть на каждую картину, которую они могут найти с похожей композицией, чтобы увидеть, что это может быть - кроме того, за что это предполагается.

Так, например, картины Вермеера объединены под такими заголовками, как "Одиночные фигуры, мужчины, в полный рост, повернутые влево" и "Мужчины, менее чем в полный рост, без рук". Я нашел молодую женщину за клавикордами в разделе "Одиночные фигуры и портреты, женщины, менее чем в полный рост, С руками, повернутыми вправо".

Существовала только одна версия, и она была идентифицирована как версия Больцано, и она идеально соответствовала той, что была представлена на выставке. Я перевернул большую серую карточку, к которой была прикреплена фотография, в надежде найти источник, и я нашел:

Молодая женщина за клавикордами, возможно, находилась в коллекции Диего Дуарте, Антверпен, 1682 год, или на анонимной распродаже (Якобус Абрахамс, Диссиус Делфтский?), Амстердам, 16 мая 1696 года, или на анонимной распродаже, Амстердам, 11 июля 1714 года (лот 12). По-видимому, она находилась в коллекции графа фон Шенборна в Поммерфельдене близ Бамберга предположительно к 1746 году и перешла вместе с большей частью его коллекции семье Лакруа в Париже. После нескольких анонимных продаж, по-видимому, куплена Чарльзом Седельмейером в 1892 году и продана им Лори и Ко. в Лондоне в феврале 1893 года. Предоставлено Т. Хамфри Уордом Королевской академии, 1896. Приобретена семьей Больцано, Флоренция, в 1933 году. Экспроприирован правительством Германии в 1944 году, настоящее местонахождение неизвестно.

Также приписывается Г. тер Борху, см. Также приписывается Дж. ван Кост, см. Также приписывается К. Дюжарден, к.В. Также приписывается П. де Хоучу, К.В.

Я не уверен, что я ожидал найти, но я надеялся на что-то более полезное. Но это довольно типичное происхождение для старого Мастера, и, как вы можете видеть, оно вызывает больше вопросов, чем дает ответов, с длинными пробелами и "по-видимому", "предположительно", "анонимно" и "возможно", разбросанными повсюду. И затем была эта путаница "Также приписываемых", все из которых, за исключением de Hooch, были для меня новостью.

Я просмотрел досье трех других художников в соответствии с инструкциями qv, но ушел без причины думать, что кто-то из них имеет к этому какое-либо отношение. Неудивительно.

Затем я быстро просмотрел все файлы Vermeer, просматривая каждую картинку. Я искал партии молодой женщины за клавикордами, которые могли бы появиться на других фотографиях. Существует распространенный вид подделки, скажем, Вермеера, в котором фальсификатор заимствует пару рук с урока музыки, рот у географа, глаза из любовного письма и так далее, и сплетает их в единую картину, которая, таким образом, имеет множество вермееровских штрихов, даже если ей не хватает единства вермееровского целого. Великие художники, с другой стороны, в то время как они повторяли темы или целые картины, редко перерабатывали маленькие кусочки своей собственной работы.

Как и ожидалось, я не нашел ничего, что указывало бы на то, что "Молодая женщина за клавикордами" была чем-то иным, кроме оригинальной и тщательно продуманной композиции. И я был более чем когда-либо убежден - теперь почти уверен, - что что бы Питер ни имел в виду, говоря "По твоей части", он не имел в виду, что кто-то, кроме Дж. Вермеера из Делфта, нарисовал эту картину.

Остались "Венера и лютнист" Тициана и "Похищение сабинянок" Рубенса, и хотя папки Рубенса находились всего в нескольких ярдах от папки Вермеера, я замерзал там, в каменном подвале, поэтому я поднялся на два пролета туда, где находится итальянская коллекция, и где температура поддерживается почти приемлемой для жизни. (Много лет назад я пожаловался доктору Роуленду на отопление Witt, и мне прочитали лекцию о жалкой зависимости американцев от центрального отопления вместо практичного нижнего белья.)

Светлая овальная комната, в которой хранятся файлы Тициана, когда-то была столовой дома, и в ее центре стоит элегантный двадцатифутовый стол Adam длиной, вероятно, оригинальный, а теперь просто удобный потертый рабочий стол. На нем я выкладываю содержимое папки с надписью Venus С музыкантами. Там была "Венера" Больцано, а также пространное описание происхождения и конверт, полный вырезок. Происхождение мне ничего не сказало, но одна из вырезок быстро разрешила загадку, с которой я пришел: почему этот относительно ранний Тициан был написан в стиле, не ассоциировавшемся с художником еще сорок лет?

Вырезка взята из статьи профессора Йельского университета 1951 года:

Венеру Флоренции долгое время относили к 1583 году. Однако, хитроумные биографические экстраполяции Сабриоли теперь предполагают, что правильной датой может быть 1538 год, причем более раннее указание объясняется случайным перемещением цифр в семнадцатом веке. Нынешний наблюдатель, хотя и не историк искусства, находит гениальные выводы Сабриоли полностью убедительными.

Что ж, этот наблюдатель этого не сделал. Без всякого неуважения к биографическим экстраполяциям Сабриоли, они были неправы. И тот факт, что на всех вырезках после 1951 года использовалась дата 1538 года, просто означал, что они тоже были неправильными. По стилистическим соображениям "Венера и лютнист" была написана в 1583 году, а не в 1538-м, и на этом все закончилось. Сабриоли допустил ошибку. Дело закрыто.

Но у Тициана были и другие проблемы, главная из которых заключалась в том, что существовало шесть разных версий: одна из коллекции Больцано, хорошо известная в Музее Фицуильяма, одна в Дрездене с сомнительным происхождением, одна в Берлине с черным органистом, заменяющим игрока на лютне, и две в Прадо, тоже с органистами, но белыми вместо черных, причем на одной из двух отсутствовал привычный ухмыляющийся Купидон неподалеку.

Все разные, но все во многом одинаковые. Вот и все изречение Норгрена о том, что великие художники никогда не повторяются. Я сделал фотокопии остальных пяти версий, чтобы забрать их в Берлин, но не могу сказать, что ожидал от них многого.

К этому времени был уже час дня, и у меня затуманились глаза от разглядывания фотографий. Я пошел поесть в ресторан с рыбой и чипсами на Оксфорд-стрит, удивляясь, как и каждый иностранец, как это получается, что британцы могут так вкусно жарить пикшу, а картофель - так отвратительно. Один ливерпульчанин однажды сказал мне, что они любят их такими, и я полагаю, это должно быть правдой. Подкрепившись если не жареной картошкой, то рыбой, я вернулся в подвал the Witt, чтобы заняться Питером Полом Рубенсом.

Но ситуация с Рубенсом была безнадежной. Там была не просто папка, а целый файловый ящик, посвященный "Изнасилованиям сабинянок и примирениям римлян и сабинянок" (отличить их друг от друга было практически невозможно). Чтобы вы не подумали, что Рубенс был одержим этим предметом, я скажу вам, что у этого человека есть 114 картотечных коробок, посвященных ему - и это большие контейнеры высотой в полтора фута и толщиной в три дюйма; пятьдесят семь линейных футов плотно заполненного пространства на полках.

К пяти часам я просмотрел почти половину коробок, хотя последние десять были как в тумане. Служащий бродил поблизости, поправляя вещи, вежливо покашливая и многозначительно поглядывая на часы. Я капитулировал, закрыв коробку передо мной с раздраженным щелчком и сдавшись на этот день. И поскольку на следующее утро я должен был быть во Франкфурте, чтобы сыграть свою роль в византийском заговоре с целью вывезти Эль Греко из Франкфурта, я бы не вернулся.

Не то чтобы я хотел возвращаться; пятидесяти коробок с файлами было достаточно. Я решил, что Рубенса просто нужно отдать Колеру, чтобы он посмотрел, если понадобится. Но, честно говоря, я не мог представить, как буду тратить деньги. Было несколько штрихов к нашему изнасилованию сабинянок, которые были сомнительными, но есть несколько штрихов к большинству Рубенсо, которые вызывают сомнения, и я бы поспорил, что у нас было что-то, написанное по крайней мере на девяносто процентов рукой Питера Пола. По моему определению, это было подлинно.

И так, я был все более и более уверен, были работы Вермеера и Тициана.

Что бы ни было до начала, это то, где я был.

Глава 18

Мой рейс во Франкфурт на следующее утро был отложен, поэтому я прибыл в Художественный музей с опозданием на полчаса. Как и было условлено, я отправился прямо в мастерскую на цокольном этаже, чтобы осмотреть упаковку Эль Греко и задокументировать различные зарубки и царапины, уже имеющиеся на ней. Покончив с этим, я помчался наверх, в кабинет Эмануэля Трабена, все еще опаздывая на двадцать минут, но, как оказалось, мне не стоило беспокоиться. Я застал его с еще большим расстройством желудка, чем когда-либо, разговаривающим с американским майором.

"Извините, я опоздал, герр Гарри, что вы здесь делаете?" Сначала я его не узнал. Не думаю, что я действительно верил, что у него была форма.

Трабен объяснил. "Майор Гуччи похвально осторожен. Он устроил так, что грузовик должен выехать позже запланированного времени и следовать по маршруту, отличному от согласованного, Другой грузовик выехал по расписанию, пустой, за исключением двух ваших солдат, чтобы обеспечить ... приманку, как называет это майор." Он болезненно нахмурился, поковыряв двумя пальцами область под грудиной, и посмотрел на настенные часы. "А теперь, возможно, нам следует приступить к перемещению картины?"

В коридоре он поспешил впереди нас, давая мне шанс поговорить с Гарри.

"Приманка? Что происходит? Чего ты ожидаешь, что произойдет?"

"Кто знает?" сказал он счастливо. "Наверное, ничего. Но я полагал, что у нас и так было достаточно проблем; зачем рисковать? Кроме того, они всегда делают это таким образом в фильмах ".

"Ну что ж, тогда, конечно. Прости, что спрашиваю. Как у тебя дела с календарем Питера?"

"Я прошел через это. Не могу сказать, что это принесло мне какую-то пользу. Также еще немного проверил Роби и Джессика."

"И?"

"У Роби действительно есть девушка в Заксенхаузене. Очень милая, почти разведенная леди с двумя детьми. Что касается Джессика, оказывается, Роби и Гэдни вошли примерно через пять минут после того, как вы поговорили с ним по телефону из Берхтесгадена, и он рассказал им о том, как вы собирались на ту полуночную стрельбу - так что он был не единственным, кто знал."

"Мм. И к чему это нас приводит?"

Он коротко почесал свою щеку и безмятежно улыбнулся мне. "Кто, черт возьми, знает?"

На погрузочной площадке в мощеном дворе, пока Трабен давал указания заспанным рабочим, которым предстояло погрузить ящик на грузовик, к Гарри нерешительно подошел солдат. "Майор, я не уверен, что это что-то значит, но здесь есть что-то странное".

Он отвел Гарри к задней части грузовика, находившегося примерно в тридцати футах от него, где они оба опустились на колени, чтобы заглянуть под него, внутрь правого колеса. Гарри мгновенно выпрямился, и они вдвоем быстро пошли обратно к нам.

"Убери отсюда эту картину", - сказал Гарри с застывшим лицом. "И все вон со двора".

"На самом деле..." - рискнул Трабен.

"Сейчас!"

Трабен подпрыгнул, и в течение пяти секунд он, картина и полностью проснувшиеся рабочие скрылись за вращающимися стеклянными дверями.

"Хорошо, Абрамс", - сказал Гарри, - "дуй на сигнал франкфуртской саперной бригаде".

"Бомба?" Я сказал. "Это безумие. Ты уверен..."

Он развернулся, вполне оправданно резко. "Нет, я не уверен. Итак, ты слышал, как я сказал тебе убираться к черту ..."

Мое внимание было отвлечено необычным зрелищем. Запертые задние двери грузовика медленно выгибались наружу в мою сторону, как надувающийся воздушный шар. "Гарри", - я хотел сказать, "ты только посмотри на это", но, похоже, не смог подобрать слов.

"Крис, с тобой все в порядке?" он внезапно закричал. "Крис!"

"Ну, конечно", - сказал я раздраженно. "Не ори мне так в ухо".

Только я этого тоже не говорил. Я думаю, что, возможно, издал небольшой каркающий звук, но это было все. Что происходило? Что-то твердое давило мне на спину, и моя голова была неудобно прижата к чему-то шершавому и холодному. Камень? Я лежал? Как это могло быть?

"Крис!"

"Гарри..." Я поняла, что не могу видеть ни его, ни что-либо еще. Были ли мои глаза закрыты?

Они были. Я открыла их и засмеялась, затем быстро закрыла, когда на меня накатила волна тошноты вместе с внезапным, хотя и неполным осознанием того, что произошло. Что касается моей новой захватывающей жизни, то теперь я мог распознать ту тошнотворную, вздымающуюся волну, которая возникает при возвращении в сознание после удара по голове. Я лежал, все в порядке.

"Бомба взорвалась?" На этот раз слова дошли до конца.

"Бомба взорвалась?" повторил он и рассмеялся, искренне удивленный. "Да, бомба взорвалась".

"Я этого не слышал".

"Лучше бы я этого не делал", - прорычал голос солдата. "Иисус Х. Христос".

Я осторожно снова открыла один глаз, затем другой. Тошнота отступила. Возможно, через некоторое время у человека вырабатывается терпимость.

"С тобой все в порядке, Крис?" Гарри настаивал.

"Я не знаю". Я лежал на спине на булыжниках, моя голова была прислонена к грубой гранитной стене здания. Я пошевелился, чтобы перенести давление на плечи, и осторожно дотронулся до головы. Там ничего не сломано, и только одно болезненное место, за моим левым ухом. И боль в шее. "Да, я в порядке".

Просто еще одно незначительное сотрясение. Я заставил себя принять сидячее положение и ощупал свои конечности. Окровавленные костяшки пальцев, ушибленное колено, порванные брюки. "Да, - подтвердил я, - со мной все в порядке". Я внезапно поднял глаза. "А как насчет вас двоих?"

"Прекрасно".

'Traben? Рабочие?"

"Все в порядке. Ты единственный, кого подстрелили. Картина тоже в порядке ".

"Больше никого даже не сбили с ног?"

Гарри пожал плечами. "Взрывы - это забавно. Я думаю, ты стоял не в том месте. Если бы ты пошевелил своей задницей, когда я тебе сказал ...

"Поверь мне, в следующий раз я так и сделаю".

"Майор", - сказал солдат, глядя через плечо Гарри, - "это, должно быть, саперы".

Гарри обернулся. "Да".

"Уже?" Я сказал. "Как долго я был без сознания?"

"Пять минут, еще немного". Он выпрямился. "На твоем месте я бы просто посидел там некоторое время. Нужно что-нибудь?"

Я покачал головой. Пока он шел навстречу немецкому подразделению, я прислонился спиной к стене, чувствуя, как мой пульс колотится примерно в два раза быстрее обычного, и ожидая, когда мой разум соберется с мыслями.

Десять минут спустя я был на ногах, нетерпеливо ожидая, когда Гарри и Капитан Кнопп, суровый командир саперной команды, закончат свою дискуссию прямо за разбитыми стеклянными дверями. Я понял, что мне очень, очень повезло, что я остался жив. Бомба взорвалась примерно в 12:40, в это время я должен был находиться прямо над ней, на полпути к Рейн-Майну. Полагаю, у меня должны были подкашиваться колени от облегчения, но это было не так; я был напряжен от волнения.

Я схватил Гарри за руку, когда Кнопп повернулся, чтобы отдать приказ своим людям. "Это Эль Греко", - прошептала я. "Это, должно быть, Эль Греко".

"Что?" Понятно, что он был отвлечен.

"Подделка, подделка", - лепетал я. "Разве ты не видишь? Питер сказал, что нашел это неделю назад - я имею в виду, за неделю до того, как его убили. Ну, он был здесь за неделю до того, как его убили, пытаясь оформить страховку." Я удивленно покачал головой. "Я просто автоматически предположил, что это был один из тех, что в Берлине. Я совсем забыл об этом. На мне как будто были шоры".

"Да, может быть".

"Это смотрит нам прямо в лицо. Они пытались взорвать его до того, как мы узнали ".

"Это одно из объяснений".

"Какое еще может быть объяснение? Вот почему, - сказал я, не отказываясь от небольшого самооправдания, - я не смог идентифицировать подделку в Берлине. Этого там не было. Я зря тратил свое время ".

"Может быть", - сказал он, не сводя глаз с одетых в зеленую форму немцев и американских солдат в пестрой полевой форме, которые сейчас начинают разбирать обломки грузовика и подбирать неузнаваемые фрагменты, разбросанные по всему двору.

Деревянный ящик стоял у стены. На скамейке рядом с ним сидел герр Трабен, бледный и дрожащий, уставившись в пространство, красные пятна на его щеках были яркими, как губная помада. Я кладу руку на тяжелый деревянный ящик. "Гарри, у тебя есть какие-либо возражения против того, чтобы я открыл это и взглянул?"

"Я верю!" - сказал капитан Кнопп, материализуясь откуда-то и бегло говоря по-английски. "Я чертовски хорошо понимаю!"

Гарри сделал небольшое движение, заверяя его, что к нему не будут прикасаться, и отмахнулся от него. "Я тоже", - сказал он мне.

"Но почему..."

"Потому что я хочу сначала взглянуть на это".

"Но..."

"Послушай, Крис, насколько нам известно, сам ящик может быть заминирован". Сама по себе моя рука быстро соскочила с него. "Я думаю, это то, о чем беспокоится Кнопп. Что касается меня, то мой разум больше привязан к наркотикам ".

"Наркотики!" Сказал я, пораженный. "Откуда, черт возьми, это взялось? Зачем нужны наркотики?"

Он вздохнул. "Я думаю, до меня еще не дошло, что произошло бы, если бы бомба взорвалась так, как предполагалось". Он мягко развернул меня к стеклянным дверям, выходящим во внутренний двор. "Посмотри на грузовик".

Я посмотрел сквозь границу стеклянных осколков, свисающих с дверного косяка. Не только на гротескно искореженные останки шасси, неуклюже опрокинутые на задний угол без колес, но и на выбитую под ним полость размером с грузовик, и почерневший ореол, выжженный на бетоне вокруг. Впервые я заметил, что две тяжелые задние двери действительно были снесены и теперь лежали, вдавленные, но все еще скрепленные вместе, примерно в десяти футах от меня, как чудовищный панцирь черепахи на спине. По всему двору были разбросаны черные металлические куски и ужасные осколки. Теперь мои колени стали чуть мягче.

"Предполагалось, что сзади будут два охранника", - сказал он. "И ты. Может быть, водитель и выжил бы, но там наверняка было бы трое мертвых парней, в целой куче отвратительных осколков. Тебе повезло, что ты жив".

"Спасибо тебе; не обращай внимания на удачу".

"Не за что. Я имею в виду, что взрываются грузовики - и выбрасываются люди из убогих гостиничных номеров во Франкфурте, если уж на то пошло… Это то, чего вы ожидаете от подделывателей произведений искусства?" Он ответил сам себе, покачав головой. "Дай мне передохнуть. Они не увлекаются подобными вещами. Кроме того, это не стоит риска или затрат. Но дурь - ты говоришь о больших деньгах, и ты говоришь о самых отвратительных подонках в мире ".

Он, несомненно, был прав насчет наркопреступников, но он заблуждался насчет преступлений в области искусства. Искусство тоже требовало больших денег, и злобные подонки узнали об этом. Преступления в области искусства больше не были бесспорной прерогативой хорошо воспитанного джентльмена-мошенника.

"Но зачем кому-то понадобилось прятать наркотики на знаменитой картине, которая отправляется из крупного музея на выставку армии США? Это не самое неприметное место в мире ".

"Я только предполагаю, но шоу отправится отсюда в Голландию, а затем в Англию, верно? Можете ли вы придумать лучший способ контрабанды наркотиков из одной страны в другую? Как вы думаете, насколько охотно таможенные инспекторы будут возиться с запечатанными, незаменимыми картинами, отправленными министерством обороны и охраняемыми OSI?"

"Хорошо, - признал я, - это может быть. Так зачем все раздувать?"

"Много причин. Может быть, они думали, что мы их раскусили, и им нужно было это уничтожить. Может быть, это была одна банда, сводившая счеты с другой… Кто знает? Но все это дело вращается вокруг наркотиков. Я чувствую это всеми своими костями".

Я этого не делал. "Все равно, где-то в Разграбленном прошлом есть подделка, и я готов поспорить, что это она. Так что, если ты не против, я останусь рядом, пока ты будешь разбираться с этим. Я многое могу сделать, пока ты ищешь свои наркотики ".

"Крис, обычно я терпеливый парень, ты бы так не сказал? Дружелюбный, покладистый?"

"Я бы так сказал. Обычно."

"Ну, так и есть. Но у меня здесь много дел, и ваша компания, какой бы восхитительной она ни была, начинает меня раздражать. Без обид? Хорошо. Итак, Абрамс собирается отвезти тебя в Рейн-Майн и проверить в больнице ..."

"Мне не нужна больница".

"А потом он поселит тебя в комнате в БОК, и завтра утром мы все улетим обратно в Берлин с картиной, и ты сможешь взглянуть на нее, когда мы туда прибудем".

"Завтра прием", - запротестовала я, зная, что это безнадежное дело.

"У тебя будет время до приема", - сказал Гарри, деликатная манера, с которой он сжал зубы, указывала на то, что он устал быть дружелюбным и покладистым. "Ты не возражаешь подождать до тех пор, не так ли?"

Я так и сделал, но что мне было сказать?

***

Мы летели обратно в Берлин в похожем на пещеру брюхе грузового самолета C-130 без окон, сидя на хлипких сиденьях, установленных задом наперед на стальных направляющих. Гарри был раздражен. Он не нашел никаких наркотиков, даже с помощью Вольфа, знаменитой франкфуртской бигли, нюхавшей наркотики. И Кнопп не нашел взрывчатки. Ни одна террористическая организация не взяла на себя ответственность.

Никто не знал, что происходит.

"А как насчет страховки?" - Услужливо спросил я. "Он был застрахован на два миллиона долларов".

Гарри мрачно покачал головой. "Кому достанутся деньги? Bolzano. И ему это не нужно; я проверил это давным-давно ".

"Хорошо, тогда подумай вот о чем: если эта вещь - подделка, то у кого-то все еще есть оригинал, и ..."

"Крис, у меня в ушах рождаются теории. Почему бы тебе сначала не выяснить, подделка ли это, а потом мы поговорим." Он наклонил голову вверх и энергично почесал бородатый подбородок. Это занятие, казалось, освежило его. "Знаешь, о чем я продолжаю гадать?" - весело спросил он. "Я продолжаю задаваться вопросом, была ли картина просто случайной. Возможно, было что-то еще, что они пытались разнести на мелкие кусочки ".

"Что-то еще? В грузовике больше ничего не было ".

"Конечно, было. Ты."

"Я? Я?"

Абрамс и еще один солдат, сидевшие в нескольких футах перед нами, посмотрели вверх. Я понизил голос.

"Гарри, это меня достает. Почему ты продолжаешь говорить подобные вещи? Зачем кому-то хотеть взорваться- убить-меня?"

"Зачем кому-то понадобилось убивать ван Кортландта?"

"Это потрясающий ответ".

"Послушай, - сказал он с усталым терпением, - ты продолжаешь говорить мне, что его убили, потому что он нашел подделку, верно?"

"Вероятно, Эль Греко".

"Ладно, как скажешь. Ну, кто бы его ни убил, он, должно быть, беспокоится о том, что ты тоже это найдешь, поскольку ты ходишь и рассказываешь всем в пределах слышимости, что ты это ищешь и ты это найдешь. Я имею в виду, это всего лишь имеет смысл ".

Я откинулся на спинку стула и уставился на голый интерьер самолета, обдумывая эту неприятную мысль.

"Тебе придется начать быть осторожным, Крис", - сказал Гарри Генди. "Я имею в виду действительно осторожный. С этого момента больше никаких поездок из Берлина без предварительного разговора со мной. Я даже хочу знать, когда ты покинешь Коламбия Хаус ".

"Хорошо".

"Я говорю серьезно".

"Хорошо, я обещаю". Через некоторое время я сказал: "Гарри, я только что понял: Трабен должен быть вовлечен, не так ли? Вся эта нелепая транспортная схема была его идеей ".

Гарри посмотрел на меня и устало улыбнулся.

"Нет, послушай", - сказал я. "Давайте предположим, что Эль Греко - подделка. Возможно ли, что Трабен заменил его после того, как сбежал с оригиналом, который он, вероятно, мог бы продать за тридцать или сорок тысяч долларов ...

"Я думал, это стоит два миллиона".

"Это так, но украденное искусство ничем не отличается от украденного чего-либо. Вы не можете продать это за полную стоимость. В любом случае, - продолжал я, все больше возбуждаясь, - взорвать грузовик было бы мастерским ходом - это уничтожило бы улики, а также убило бы меня, единственного парня в округе, который, вероятно, узнал бы, что это подделка. Его тревоги закончились бы… Гарри, ты смеешься по какой-то особой причине?"

"Я думаю, у тебя есть первоклассная гипотеза, Крис. Только одна маленькая проблема."

"Которая есть?"

"Трабен планировал поехать с тобой в грузовике".

"О". Я угрюмо опустилась на неудобно прямой стул. "К черту все это. Я собираюсь вздремнуть. Может быть, все станет ясно, когда я посмотрю на картину ".

"Да", - сказал Гарри. "Конечно".

Глава 19

Очищение Храма, предположительно Доменикоса Теотокопулоса, по прозвищу Эль Греко; грек. Написан около 1598 года и сертифицирован майором Гарри М. Гуччи на отсутствие взрывчатых веществ или контрабанды.

В центре стоит Христос в красных одеждах, гибкий, неземной, бесстрастно решительный. В его мягко поднятой руке цеп, поднятый так вяло, что его ремешки тянутся прямо вниз, вялые и неопасные. Тем не менее, в извивающейся кучке людей перед ним чувствуется ужас. Они дико отбрасываются в сторону, чтобы избежать опущенной плети, наклоняя свои тела далеко влево, так что все становится тревожно неустойчивым. Фигуры вытянуты или причудливо укорочены, изменения перспективы резкие и неестественные, цвета кислотные и жуткие.

Я стоял, хмуро глядя на это и разглаживая затекшую спину после долгого, тщательного осмотра. Я чувствовал себя довольно раздражительным. Я бы не стал спорить с гениальностью Эль Греко, но, говоря за себя, четыре часа разглядывания этих извилистых, лихорадочных фанатиков были примерно тремя часами и пятьюдесятью минутами перебора.

"Эта чертова штука подлинная", - проворчал я. "Я бы поставил на это". К счастью, Гарри, который несколько часов назад услышал о моей готовности поставить по-другому, был где-то в другом месте.

У меня не было особых сомнений относительно моего вывода. Картина была квинтэссенцией Эль Греко: густые пигменты, закаленные мастикой, а затем энергично нанесенные грубыми штриховыми мазками, не так уж сильно отличающимися от того, как это сделал ван Гог триста лет спустя. Но любой другой художник, писавший в 1590 году, несомненно, использовал бы более текучую среду и нанес бы ее мягкой кистью, чтобы получить гладкую, без разводов глазурь, которая была стандартной в то время.

Она даже была подписана греческими буквами, а не римскими, как Эль Греко делал это почти до конца своей жизни - незначительная деталь, которую многие фальсификаторы Эль Греко так и не удосужились изучить, полагая, что все, что им нужно было сделать, это нарисовать нескольких мужчин религиозного вида с вытянутыми лицами и заостренными бородами, и это сойдет им с рук. И многие из них так и сделали, оставив после себя многих краснолицых кураторов.

Нет, это был Эль Греко, все верно, вероятно, стоящий больше, чем его оценка в два миллиона долларов. Так что же происходило? Между мной и Гарри, у нас не было ответов. Куда мне было идти отсюда? Я устало потерла горячую, ноющую область на затылке.

Я был поражен другим, более нежным прикосновением к задней части моей шеи, но я быстро узнал это прикосновение Энн. Я стоял там, склонив голову и закрыв глаза, наслаждаясь удовольствием от того, что ее мягкие, твердые руки массируют мои плечи.

"Бедный малыш, - пробормотала она, - ты через многое прошел в последнее время, не так ли?"

Ранее мы наскоро пообедали вместе, и она согрела меня своей заботой о том, как я чудом спасся от бомбежки (лишь немного суженной в рассказе, исключительно в интересах драматизма повествования). Даже сейчас, когда я повернулся, чтобы посмотреть на нее, между ее бровями была крошечная складка беспокойства.

Я коснулся его кончиками пальцев. "Эй," сказала я виновато, "я в порядке. Действительно."

Складка разгладилась. "Но, судя по выражению вашего лица, я полагаю, вы все еще не обнаружили подделку".

"Нет, это точно Эль Греко, и я готов сдаться. Больше не на что смотреть".

Вошел Гэдни, выглядевший закованным в броню и напряженным в наглухо застегнутом синем костюме вместо своего обычного твида. Он казался немного напряженным, но тогда он наблюдал за приготовлениями к приему, и обычные дела весь день шли не так, как надо.

"Итак, - сказал он без особого интереса, - это подделка? Нет? Что ж, это хорошо. Я думаю, это хорошо. Я не совсем уверен, что именно вы надеетесь найти. Я уверен, что это не мое дело ".

Когда это не было оспорено, он фыркнул. "Марк хотел бы, чтобы мы все пока ничего не говорили Больцано о том, что произошло вчера".

"Что ты имеешь в виду?" Я спросил. "Бользано здесь?"

"Конечно. О, разве Марк не говорил тебе об этом? Похоже, он пришел в себя быстрее, чем кто-либо ожидал, и он все-таки прилетел на прием. Марк сейчас с ним ".

"Почему мы не должны ничего говорить?" Спросила Энн.

"Ну, ты знаешь, как он возбуждается. Марк, кажется, думает, что это может стать последней каплей; что он может просто взорваться и все отменить ".

Он просто мог бы, и я бы не стал его винить, но я подумал, что он имел право знать, что кто-то почти испарил его Эль Греко. Я так и сказал.

"Да, верно", - сказал Гэдни. "Именно то, что я сказал Марку".

"И?"

"Марк указал, что было бы лучше рассказать ему после приема. Таким образом, он будет более публичен; некоторые важные люди успокоят его эго - в конце концов, генерал Ши будет здесь, и посол Уилер, и мэр Грумбахер, и так далее - и к тому времени он должен быть в гораздо более позитивном настроении. Должен сказать, я думаю, Марк прав ".

"А как насчет мистера Трабена из Художественного музея?" Сказала Энн. "Он будет здесь. Он уверен, что..."

Гэдни покачал головой. "Нет, Марк уже говорил с ним. Он тоже считает хорошей идеей отложить это ".

"Я уверена, что так оно и есть", - сказала я, улыбаясь. "Он, вероятно, боится, что Бользано задушит его, когда услышит об этом".

"Как бы то ни было, - сказал Гэдни, завершая дискуссию, - сейчас я должен вернуться вниз. Икры еще нет, если вы можете в это поверить, и нам, возможно, придется обойтись без нее ". Эта мысль заставила его губы крепко сжаться. "Кстати, возможно, вам захочется знать, что Лоренцо Бользано находится здесь вместе со своим отцом".

"Отлично", - сказал я. "По крайней мере, разговор будет оживленным".

***

Это было. Лоренцо был в классической форме, многословный и непрозрачный. "Все наши старые константы "объективной реальности", - пропищал он, продолжая запихивать канапе в рот тонким указательным пальцем (икра появилась как нельзя кстати, так что кризис, по крайней мере, был предотвращен), - все наши старые константы - пространство, материя, время - мы теперь признаем не более чем конструктами культурного сознания". Он лучезарно улыбнулся группе из шести или восьми человек, собравшихся вокруг него, и отпил еще немного из бокала Schloss Johannisberg Riesling, который держал в другой руке. "Они больше не имеют силы".

"Больше не действует", - пробормотал ошеломленный однозвездный генерал, незаметно отступая назад.

"Нет. Реальность на самом деле - ах-ха-ха - это многомерное и, в конце концов, двусмысленное изобретение, не имеющее значения для художника. В моей статье "Рембрандт, Уорхол и манифест синтетистов"..."

Прием продолжался немногим более двух часов, и Лоренцо, заняв позицию на расстоянии вытянутой руки от одного из столов с едой, продолжал в том же духе почти все это время. Следуя инструкциям Роби по общению, я несколько раз отвлекался от его текущей речи, обнаруживая, что меня, как всегда, развлекают его неисчерпаемые ресурсы ученой глупости.

Я также коротко поговорил с его отцом. Клаудио Бользано, выглядящий счастливым и здоровым, вырвался из круга генералов и дипломатов, чтобы подойти и поговорить со мной.

"Итак, - сказал он, - в конце концов, я здесь". Его настороженные черные глаза светились жизнью. "Вы продвигаетесь в своих расследованиях? Почему я ничего не слышу от тебя?"

"Боюсь, нам не о чем было сообщать, синьор".

"Ты боишься?"

"Ну, я только имел в виду..."

Он запрокинул голову и рассмеялся. "Я понимаю. Я должен сказать вам, синьор, что, как только я приехал, до начала приема, я тщательно просмотрел коллекцию, и мой вывод был таков: искать подделку среди этих картин - значит тратить свое время. Они подлинные, все они; я готов поставить на это свою репутацию. А три шедевра из Гальштата еще более замечательны, чем я помню ". Он внезапно улыбнулся, все его лицо осветилось. "Конечно, вы должны согласиться?"

Я кивнул. "Я верю".

Бользано добродушно рассмеялся. "Я слышу разочарование ученого. Вам грустно, потому что у вас нет потрясающего открытия, о котором вы могли бы сообщить миру искусства. Что ж, - великодушно сказал он, - все в порядке; я очень хорошо понимаю твое вытянутое лицо.

Но он этого не сделал. Мне было наплевать на потрясающие открытия. Мой друг и учитель был убит из-за чего-то, что он нашел в шоу. Он рассказал мне об этом, а я был слишком туп, чтобы понять или даже последовать его примеру. И поэтому его убийца все еще разгуливал на свободе. Были и другие веские причины для беспокойства, как указал Гарри; с тех пор как я ввязался в это дело, меня избивали, пуля задела меня (врач в Рейн-Майне подтвердил это) и бомба сбила с ног. И, без сомнения, я все еще был в чьем-то списке подозреваемых.

И я все еще не имел понятия. Я вообще ни к чему не пришел.

Вот почему у меня было вытянутое лицо.

"Итак, - говорил Лоренцо, - субъективистская, по сути, пост-экзистенциальная точка зрения открывает нашему разуму третью реальность, астральную, нефункциональную, чисто относительную реальность внутренней, многослойной системы отсчета..."

Мне удалось скрыть зевоту под прикрытием того, что я допил свой скотч с водой, и позволил своим глазам блуждать по комнате в поисках Энн. Она размышляла перед картиной Вермеера, скрестив руки на груди, прижимая к щеке пустой бокал из-под вина.

Это был первый раз, когда я увидел ее в тот день без какого-нибудь тяжело дышащего мужчины - или двух или трех - пускающих на нее слюни. И неудивительно. Она выглядела изумительно: рыжеволосая и светящаяся красотой соседки. И она была в парадной форме mess, сногсшибательном наряде из темного пиджака mess, белой рубашки с поясом и юбки длиной до щиколоток с разрезом до колена. Я не мог отвести от нее глаз.

Я подошел к ней и взял стакан у нее из рук. "Я, конечно, мог бы выдержать перерыв. Почему бы мне не принести нам еще парочку, и мы могли бы найти место, где можно присесть на десять минут ".

"Я не знаю", - прошептала она. "У меня приказ развлекать важных персон. Я не уверен, что мне позволено говорить с тобой ".

"Ну, а ты не мог бы притвориться, что я VIP-персона?"

Лоренцо, к сожалению, заметил мое отсутствие, и его голос, пронзительный от вина, эффективно перекрыл шум успешной коктейльной вечеринки в самом разгаре.

"Кристофер, подойди сюда и проясни для нас один важный момент! Скоро мы увидим, - обратился он к своему кругу, - что скажет выдающийся доктор Норгрен".

Энн взяла у меня очки. "Долг превыше всего. Иди, развлекайся. Я принесу тебе выпить ".

"Сделай это быстро", - сказал я уголком рта. "Мне это понадобится".

"Итак, Кристофер, ах-ха-ха", - сказал Лоренцо, дружески обнимая меня дрожащей рукой за плечо, - "скажи нам: если мы принимаем - а как мы можем не принять - эпистемологическую подоплеку "Питтуры метафизики" де Кирико, не должно ли из этого следовать, что внутренняя реальность, то есть ожидания и ценности, которые мы навязываем нашему миру, бесконечно более убедительны, более реальны, чем сам внешний мир, который мы можем познать только с помощью наших органов чувств? Как бы вы ответили?"

"Ну, что ж". Я посмотрела за помощью на группу вокруг нас, но они просто смотрели в ответ с тем выражением ошеломленного изумления, которое неизменно вызывали десять минут Лоренцо. Я прочистил горло. "Это интересный вопрос..."

Лоренцо спас меня, как я и надеялась, он мог. "Это жизненно важный вопрос, и не только для искусства. Хайдеггер, Кафка, Пруст..."

Он весело болтал дальше, снова забыв обо мне, когда Энн принесла напитки.

"Спасибо". Я сделал глоток, а затем, должно быть, нахмурился.

"Что случилось?"

"Ничего, просто у скотча немного своеобразный вкус. Может быть, они добавляют в него минеральную воду." Я нервно рассмеялся. "Или, может быть, я становлюсь параноиком". Я сделала еще один пробный глоток. "Я думаю, они просто сменили бренды, вот и все. Никакого привкуса горького миндаля или чего-то подобного ".

"Ты серьезно?"

"О чем?"

"Это вино, а не скотч. Рейслинг. Это у тебя какой-то образованный вкус ".

"Вино? Зачем ты принес мне вино?"

"Это то, что, как я думал, ты пил. У тебя был бокал вина."

"Нет, у них просто закончились стаканы для хайбола, вот и все. Это действительно вино?" Я попробовал это снова. "Конечно, это так. Забавно, что я подумал, что это скотч ".

"О, не совсем. При прочих равных условиях вы видите то, что ожидаете увидеть, слышите то, что ожидаете услышать, пробуете на вкус то, что, как вам кажется, вы собираетесь попробовать. Проверено много раз".

"Так вот чему вас учат на консультациях по вопросам карьеры".

"Это то, чему вы должны были научиться в Psych 101. Это элементарный принцип восприятия: ожидание ".

"Ожидание! Да!" Лоренцо взорвался. "Именно это я и хочу сказать! Ты видишь? Вот почему ты не узнал вино!"

Это был не первый раз, когда я наблюдал за его способностью прислушиваться к другим разговорам, даже когда он был в середине одной из своих собственных речей. Предположительно, это было связано с тем, что он не мог следить за тем, что говорил, лучше, чем кто-либо другой.

"Ты видишь?" Он победоносно ухмыльнулся своей аудитории с остекленевшими глазами. "Чье-то ожидание перевешивает свидетельства чувств. Вы ожидаете виски, и хотя ваши чувства говорят вам, что у вас есть вино, ваша "внутренняя реальность" конструирует сложное обоснование, чтобы защитить себя, убедить вас, что это правильно, а ваши чувства ошибаются. "Они добавляют в него минеральную воду"; "Это другая марка". Все, что угодно, лишь бы сохранить целостность вашего предвзятого мнения ".

"Да!" - внезапно сказал один из сонных слушателей. "В этом есть большой смысл".

Глаза-пуговки Лоренцо удивленно моргнули. Это было не то, что люди обычно говорили ему. "Ну, - хрипло пробормотал он, - я просто говорил в конкретных терминах".

Мы с Энн воспользовались возможностью, чтобы двигаться дальше, но после трех шагов я застыла на месте.

"Анна...? Я только что осознал - предвзятость-ожидания - целостность ... из ...

"Я думаю, - серьезно сказала она, - ты слишком много разговариваешь с Лоренцо".

"Нет". Я нетерпеливо покачал головой. "Помнишь, что сказал мне Питер? Смотреть на все без предвзятости? Ну, я этого не делал. Я этого не делал!" Я рассмеялся, без сомнения, немного дико.

"Крис..."

"Давай". Я схватил ее за запястье и рванулся к заброшенной нише, где находились одиннадцать копий пропавших картин.

"Доктор Норгрен, немного приличий, пожалуйста!" - взвизгнула она, спотыкаясь, следуя за мной. "Помните, мы представляем достоинство и величие правительства Соединенных..."

"К черту приличия! Энн, если я прав… если я прав -!"

Я был прав.

"Крис", - сказала Энн, неуверенно глядя мне в лицо, "ты заставляешь меня нервничать. Что происходит?"

"Нервничаешь?" Сказал я, едва слыша ее. "Почему?"

"Во-первых, потому что ты смотришь на эту фотографию с выражением лица, как у того орангутанга с его бананом, только ты вроде как посмеиваешься и хмыкаешь ..."

"Хрюкаешь?" Я повторил, не отрывая глаз от картины. "Я не думаю, что я хрюкаю".

"Ну, так и есть, а перед этим ты практически сбил меня с ног, что на тебя не похоже. Ты также сказал "к черту", что тоже на тебя не похоже ...

"Я сказал "трахаться"?" - Спросила я мечтательно.

"Да, - сказала она, - ты сделал. Кристофер, что… что ... происходит... дальше?"

"Да, что?" Гарри появился у входа в альков. Он тоже был в беспорядочной одежде и выглядел неловко, как будто ему очень хотелось засунуть палец за накрахмаленный воротничок и подергать. "Ты практически переехал меня, когда добирался сюда. Что в этом такого?"

"Сделка", - медленно произнесла я, наслаждаясь этим моментом так сильно, что не хотела двигаться дальше. "Дело в том, что я нашел подделку Питера".

В реальной жизни люди не часто делают двойные дубли, но сейчас они оба сделали один. От смутных, непонимающих взглядов на картину их глаза перескочили на меня, а затем снова перескочили на маленькую, в скромной рамке картину, перед которой мы стояли.

"Это?" Сказал Гарри, вскрикнув от удивления. "Это?" Он наклонился ближе к идентификационной табличке, аккуратному белому прямоугольнику из картона на коричневой обшивке стены, в нескольких дюймах от правого нижнего угла фотографии.

"Женщина, чистящая яблоки", - прочитал он, - "Ян Вермеер, шестнадцать..."

"Я не понимаю", - перебила Энн. "Как это может быть подделкой? Я имею в виду, что это уже подделка ". Она указала на остальные десять копий в нише. "Это все подделки. Это то, чем они должны быть ".

"Да, - сказал я, - но это фальшивая подделка". Я знаю, что я хихикнул; может быть, я даже хмыкнул.

"Послушай, Крис", - спокойно сказал Гарри, "действительно приятно видеть, что ты так хорошо проводишь время, но я думаю, может быть, тебе лучше впустить остальных из нас ..."

"Это реально".

Тишина.

"Это подлинный Вермеер", - сказал я.

Тишина.

Я, наконец, отвела взгляд от картины и посмотрела на них двоих. "Это "подделка" Питера. Вот почему он так забавно отнесся к этому. Это не подделка, которую все считали оригиналом, это оригинал, который все считали подделкой ".

"Ты уверен?" Сказала Энн сбитым с толку шепотом.

"Абсолютно. Посмотрите на пуанты, посмотрите на текстуру стены со всеми этими невероятно крошечными цветовыми вариациями; кто еще когда-либо понимал достаточно, чтобы сделать это? Никаких сомнений по этому поводу. Это очевидно". Я покачал головой, не уверенный, был ли я более доволен тем, насколько я умен, или огорчен тем, как медленно я добирался сюда.

"Ну, какого черта у тебя такой самодовольный вид?" Спросил Гарри почти сердито. "И если это так очевидно, какого черта тебе понадобилось так долго, чтобы это найти?"

"Что заняло так много времени, так это то, что я не искал этого. Во всяком случае, не здесь, среди копий. Предполагалось, что это подделки, поэтому я увидел в них подделки и не обратил на них никакого внимания. Черт, я должен был понять это несколько недель назад, но я не сделал того, что сказал Питер - я не начал без предубеждений. Моя внутренняя реальность -"

"Внутренняя реальность!" Гарри взорвался и посмотрел на Энн. "Ты понимаешь, о чем он говорит?"

"Конечно. Ожидание. Навязывание наших ценностей и ожиданий предположительно объективному внешнему миру. Кант. Kafka. Хайдеггер. Спроси Лоренцо, он тебе все объяснит ".

"Ты тоже становишься странным", - пробормотал Гарри. "Хорошо, это реально. Я поверю вам на слово." Он скрестил руки на груди, подергал себя за бороду и пристально уставился на простую домашнюю сцену на холсте; сидящая женщина в домашней куртке чистит яблоки из корзины на коленях, рядом с ней стоит маленькая девочка, обе фигуры купаются в чудесном, чистом свете работы Вермеера, льющемся из окна слева от них.

"Женщина, чистящая яблоки", - задумчиво произнес он. "Так вот почему ван Кортландт был убит? Потому что он понял то, что ты только что понял?"

Хватит хихикать и хрюкать. В азарте открытия я на самом деле забыл о сути. "Так и должно быть", - сказал я, протрезвев. "И я думаю, именно поэтому кто-то пытался прикончить и меня, прежде чем я тоже это понял. Предполагается, что я эксперт по Вермееру, помнишь?" Я снова печально покачал головой. "По моей части, - сказал Питер. Прямо посреди моего переулка."

"Нет, подожди минутку", - сказала Энн. "Почему ты и только ты? Если это так очевидно, разве кто-то другой не мог найти это тоже? Как насчет Эрла, например? Он также эксперт в области искусства. Почему никто не пытался убить его до того, как он... - Ее глаза расширились. "Ты не... ты действительно думаешь, что он может быть… Генрих Шлиман... может быть, эрл?"

"Нет, я не знаю. Какой мотив у него мог быть? Даже если он верит в ту чушь, которую написал в тех письмах, как ему поможет замена копии подлинной картиной?"

"Ладно, забудь о письмах", - сказал Гарри. "А как насчет простой жадности? Может быть, он украл настоящую - я имею в виду настоящую подделку - и подменил

... Нет, какой в этом был бы смысл?"

"Никаких", - согласился я. "Украсть оригинал, чтобы продать его, и заменить его копией - это одно, но украсть подделку и заменить ее подлинным шедевром стоимостью в три миллиона долларов - зачем ему это делать?"

"Зачем кому-то хотеть это делать?" - Разумно спросила Энн. "Это звучит как не очень хорошее деловое предложение. Гарри, что ты думаешь?"

"Я думаю, нам лучше вернуться в другую комнату. Кто-нибудь заметит, что мы здесь уже долгое время, и они, вероятно, догадаются, о чем мы говорили ".

"Ты прав", - сказал я. "Поехали". Но я не пошел, я стоял там, глядя на фотографию, прикусив губу. "Если подумать, откуда это взялось? Этого не хватало с 1944 года. Вот почему это здесь, в этой нише. Я имею в виду, именно поэтому копия должна быть здесь, в этой комнате ".

"Это просто не имеет смысла", - пробормотала Энн. "Вообще никакого смысла".

Но это начинало обретать смысл для меня. Просто проблеск смысла, туманное видение нитей, которые связывали все это воедино; мистификация, убийство, все. Даже взлом в кладовке.

"Нет, - медленно сказал я, - я думаю, может быть, в этом есть смысл… но у нас будет чертовски много времени, доказывая это ".

"Доказывающая что?" - спросили они хором.

"Гарри, у меня есть идея. Это включало бы использование одного из охранников и - ну-ка - инсценировку своего рода инцидента. Некоторые могли бы даже сказать, что это ловушка. Ты был бы готов согласиться с этим?"

"Сначала дай мне услышать идею", - осторожно сказал Гарри, но я увидела, как заблестели его темные глаза.

Глава 20

После приема около дюжины из нас устало сидели в закрытой части столовой Колумбийского дома в ожидании частного ужина, любезно предоставленного Министерством обороны. Там были старшие сотрудники выставки, и Больцано, и Эмануэль Трабен из Франкфуртского художественного музея. Были и другие: моложавый генерал ВВС с одной звездой, кто-то из офиса американского посла и член Бундестага. Выглядевший неловко Конрад Джессик втиснулся в кресло в углу, пытаясь выглядеть незаметным среди всего этого начальства.

Каждый из нас держал в руках наполовину наполненный бокал с ликером. Роби каким-то образом раздобыл бутылку бренди из недавно обнаруженных запасов, заложенных генералом Роммелем сорок пять лет назад, и он подумал, что сейчас самое подходящее время ее открыть.

"Прежде всего, - он сонно улыбнулся, - я хочу предложить тост за человека, чья щедрость сделала эту великолепную выставку реальностью". Он кивнул в сторону Бользано. Я мог бы сказать, что он еще не удосужился сообщить вчерашние новости. Возможно, это была заключительная фаза процесса смягчения. Роби поднял свой бокал. "To il signor Claudio Marcello Bolzano."

Он услышал, как Флиттнер пробормотал "Ура", поднимая свой бокал. Он был таким же угрюмым и необщительным, как всегда, во время приема, но я был удивлен, увидев его там вообще, поскольку ему оставалось проработать всего три дня.

Бренди был водянистым, но все мы скорчили глупые рожи, которые люди делают друг другу, чтобы показать, что они только что попробовали что-то особенное.

"Я также хотел бы выразить нашу признательность, - продолжил Роби, - правительству Германии за его чрезвычайную ..."

Его прервал шумный врыв охранника, который, задыхаясь, проковылял по деревянному полу в своих тяжелых армейских ботинках. Это было довольно драматично. Энн, Гарри и я обменялись быстрыми взглядами и откинулись назад, чтобы наблюдать.

"Сэр!"

Роби обернулся, нахмурившись. "В чем дело, летчик?" Его бокал все еще был поднят. Он был единственным за столом, кто стоял.

"Сэр, возникла ... у нас возникла проблема. В машинной комнате - на одной из картин - это..."

Это было так, как если бы мы все были в фильме и киномеханик нажал кнопку стоп-кадра. Все негромкие звуки и движения людей, сидящих вокруг стола, прекратились. Ни скрипящих стульев, ни шаркающих ног, ни дыхания, насколько я мог судить.

"Хорошо, летчик", - сказал Роби с подчеркнуто спокойным видом, "что случилось? Бояться нечего".

Охранник нервно оглядел сидящих за столом, как будто не знал, следует ли ему говорить при нас. Гарри выбрал хорошего актера. "Одна из картин, сэр - кто-то проник туда - я не знаю как - C-система была поднята по тревоге, как только прием закончился ..."

"Черт возьми, летчик!" Роби закричал, удивив всех нас. "Что, черт возьми, произошло? Выкладывай!"

"Кто-то порезал одну из картин, сэр. Это в клочья..."

Я наклонился вперед и попытался наблюдать за всеми сразу.

Лоренцо закричал "Нет!" и застыл, неуклюже выпрямившись, нескоординированными движениями, как верблюд, его руки на столе комкали скатерть, его адамово яблоко сводило с ума. Его отец сидел мертвенно-неподвижно с закрытыми глазами. Рот Гэдни открылся и закрылся, но я не думаю, что он что-то произнес. Рот Флитнера просто открылся и остался открытым. Рядом со мной я увидел, как Роби нащупывает позади себя опору для своего стула. Джессик еще незаметнее забился в свой угол. Трабена я не мог видеть, но я услышал тихую икоту, за которой последовала огорченная отрыжка.

"И, сэр, они нацарапали что-то на стене - я думаю, кровью - какое-то политическое послание".

"Политическое послание?" Флитнер прохрипел. "Какое послание?" Он бросил на меня яростный, испуганный взгляд, полный оскорбленной невинности. Не я! его глаза кричали.

Ответ охранника заинтересовал меня не меньше, чем его самого. В сценарии не было никакого кровавого послания; казалось, что наш летчик потворствовал склонности к импровизации.

"Sic semper tyrannis", - сказал он, понизив свой баритон. Неплохо. "Я думаю..."

"Неважно", - прервал его Роби, бросив панический взгляд на Бользано. "Ради бога, что это была за картина?"

"Я - ну, я не знаю. Это вторая от двери, в маленькой комнате сзади. Ты знаешь..."

"Маленькая комната?" Повторил Лоренцо, его голос срывался от натужного смеха. "Маленькая комната? Ты хочешь сказать, что это одна из копий?" Я думал, он упадет в обморок от облегчения. Он опустился обратно. "Всего лишь копия", - дрожащим голосом сказал он отцу.

"Вторая от двери… " - сказал Флиттнер. "Вермеер".

Клаудио Бользано вскочил так резко, что его стул с грохотом опрокинулся назад. "Тот самый Вермеер? Вермеер порезан?"

"Нет, нет, отец, - успокоил его Лоренцо, - только копия".

И это сделало свое дело.

"Только копия, только копия", - прошипел Бользано, его черные глаза щелкали, голова моталась из стороны в сторону, как у загнанного в угол волка. Я почти ожидал, что между его челюстями высунется высунутый красный язык.

"Да, только копия, синьор", - сказал я. "Зачем так волноваться из-за копии?"

"Ты... дурак!" Он уставился на меня, задыхаясь от своих эмоций.

"Отец", - прошептал униженный Лоренцо, "пожалуйста. Ты не понимаешь..." Он протянул руку к отцу, но Бользано легко отбил его долговязую руку в сторону, а затем, в порыве внезапной ярости, тыльной стороной ладони ударил его по лицу сжатым кулаком. Звук его массивного золотого кольца, прижатого к мягким губам сына, был шокирующим и смущающим, и высокий лоб Лоренцо покраснел почти до того, как последовал удар.

"Idiota!" Бользано зарычал. "Ты не знаешь разницы..."

Он развернулся и сделал три быстрых шага к двери, затем остановился так резко, как будто кто-то дернул за поводок.

Он повернулся, глядя прямо на меня, тяжело дыша, ничего не говоря. Его язык появился, не как у волка, но быстро, как у ящерицы, дважды пробежавшись туда-сюда по его бедрам.

"Уловка".

"Да, - сказал я, - уловка".

"И с картинкой действительно все в порядке?"

Я кивнул.

"Я, конечно, хотел бы знать, что происходит", - мягко сказал Роби. "Я действительно хотел бы знать, что происходит".

Гарри встал, со скрипом отодвигая стул по полу. "Мистер Бользано, я вынужден попросить вас пройти со мной".

Бользано посмотрел на него. "Я не пойду с тобой".

"Да, сэр, вы правы", - сказал Гарри. "Входя в это помещение, вы подпадаете под юрисдикцию военного ведомства Соединенных Штатов. Я думаю, нам лучше уйти сейчас, пожалуйста ".

"Это был жестокий трюк, синьор", - сказал мне Бользано. "Из всех людей ты должен был понять, насколько жесток".

Я сжала губы и ничего не сказала, борясь с желанием пожалеть этого маленького человека с большими, полными боли глазами, который старел и съеживался у нас на глазах. Ты дважды пытался убить меня, сказал я про себя. Вы не колебались, взрывая невинных охранников. И ты убил Питера ван Кортланда, оборвав жизнь этого хорошего человека самым мерзким, отталкивающим способом, который только можно вообразить.

"Я понял", - сказал я.

Гарри взял Бользано за руку. "Крис, ты мне тоже будешь нужен. Ты не против пойти со мной?"

Последние слова, которые я услышала, когда дверь за нами захлопнулась, были слова Роби.

"Кто-нибудь, пожалуйста, объяснит мне, что, черт возьми, происходит?"

Глава 21

"Хорошо, я понимаю большую часть этого", - сказала Энн, встряхивая чайный пакетик вверх-вниз над чашкой, чтобы выпустить последние капли, "но - черт!" Бумажная бирка на конце шнурка оторвалась, и пакет шлепнулся в чашку. Она выудила его карандашом и бросила в пепельницу. "Я понимаю, что Бользано приказал убить Питера, потому что Питер узнал о Вермеере, и он пытался сделать то же самое с тобой, и я отчасти понимаю почему, но многое по-прежнему не имеет смысла, Крис".

"Ладно, стреляй. Думаю, я все правильно понял ".

Я должен был. Я только что провел шесть часов в полицейских участках, сначала в службе безопасности Темпельхофа, затем в штаб-квартире полиции, предоставляя и собирая информацию, в то время как ошеломленный Бользано проходил через унылый процесс допроса и задержания.

Кульминационный момент вечера наступил, когда меня спросили, могу ли я идентифицировать двух бормочущих, высокомерных бандитов, которых только что согнал отряд мрачных, эффективных полицейских. Я мог бы, с легкостью и удовольствием. Лицо-череп было таким же уродливым и подлым, каким я его помнил, Без шеи - таким же потрясающе домашним. Простой взгляд на них вызывал тупую боль в переносице.

Найти их было личной удачей для Гарри. Просматривая вещи Больцано, он увидел краткую пометку 10 через этот день в карманном календаре. Он предложил Полиции послать людей в "Интерконтинентал", по берлинскому адресу Больцано, чтобы посмотреть, не появилось ли чего-нибудь в 10:00 вечера, и двое головорезов вошли, наконец, оправдав одержимость Гарри календарями и красиво завершив дело. И в самый последний момент; Гарри был уверен, что темой встречи должна была стать моя запоздалая кончина, за которой Бользано приехал в Берлин, чтобы лично наблюдать. Когда двое мужчин оказались в его присутствии, Бользано, который до этого вел себя презрительно вызывающе, сдался, и все было кончено.

Было уже за 1:00 ночи, когда я вернулся в Коламбия Хаус, где я нашел записку от Энн с просьбой позвонить ей в любое время. Когда я это сделал, она сонным голосом попросила меня дать ей десять минут, чтобы переодеться, а затем зайти чего-нибудь выпить и все ей рассказать.

Я попросил еще десять минут, чтобы я тоже мог принять душ и переодеться. Мне даже удалось быстро побриться, но уютные фантазии, которые я начал вынашивать, длились не дольше, чем потребовалось, чтобы пройти сотню футов изогнутого коридора между нашими номерами. Она надела джинсы, простенькую джинсовую рубашку и теннисные туфли, а не - конечно, не - шелковую сорочку, о которой я мечтал, и в которой она выглядела бы сногсшибательно. А напитками были чай, кофе или горячий шоколад.

На самом деле, горячий шоколад звучал великолепно после тех долгих, грязных часов в полицейском управлении, и она выглядела потрясающе такой, какой была. Неплохой способ смотреть на вещи, когда тебе все равно никто не дал выбора.

"Хорошо, прежде всего, - сказала она, - в чем был смысл всего этого? Бользано просверлил этот микропаттерн по настоящему Вермееру, подделал происхождение и все остальное. Почему, собственно?"

"Потому что он не мог позволить, чтобы кто-нибудь узнал, что ему вернули его старую картину", - сказала я, размешивая содержимое пакета какао в горячем молоке и удовлетворенно вдыхая приятный аромат.

"Но почему? Получил ли он на это какую-то страховку, которую не хотел возвращать?" Она покачала головой. "Нет, это не имеет смысла. Зачем такому богатому человеку убивать людей из-за денег по страховке?"

"Это были не страховые деньги; это было самосохранение. Они бы посадили его на всю оставшуюся жизнь, если бы стало известно, что ему вернули его старого Вермеера ".

"На всю оставшуюся жизнь? Ты серьезно?"

"Видите ли, он получил это обратно самостоятельно, от бывшего нациста в Потсдаме, и он нарушил множество восточногерманских, западногерманских и итальянских законов, чтобы сделать это. И, по-видимому, в то время также произошло еще одно убийство, помимо нескольких махинаций вроде контрабанды и взяточничества. У них было бы достаточно причин, чтобы посадить его на сто лет".

Она вздрогнула. "Какой ужасный маленький человечек. Крис, что происходило в голове Питера? Почему он сказал вам, что Бользано ничего об этом не знал?"

"Ну, подумайте: вот Больцано, дьявольски гордящийся своей коллекцией и любящий Вермеера превыше всех других художников. Кажется ли вероятным, что он сделал бы вид, что прекрасный, фантастически редкий Вермеер был всего лишь второсортной копией, и прилепил бы его к куче старых подделок, на которые ему, очевидно, было наплевать? Было много случаев, когда коллекционеры выдавали свои подделки за оригиналы, но это первый случай, когда я слышал об обратном ".

Я сделала глоток шоколада. "Я бы сказал то же самое, что и Питер: из всех людей в мире он, скорее всего, узнал бы об этом последним".

"Но что, по мнению Питера, происходило? В конце концов, он знал, что фотография должна была быть копией настоящей, которая была украдена. Если это был настоящий, то о чем он думал… Я имею в виду… Я в замешательстве".

"Я не думаю, что Питер и это до конца понял. Но он знал то, что знал".

"И это убило его". Она держала чашку обеими руками перед лицом. "И это чуть не убило тебя", - тихо сказала она в это.

"Ты называешь это тем, что тебя чуть не убили? Сломанный нос, складка от пули, бомба, промахнувшаяся на целых тридцать футов? Нет, это просто обычные непредвиденные обстоятельства куратора. "Другие обязанности по мере необходимости".

Она засмеялась, но без особого энтузиазма. "Знаешь, я могу понять, почему Бользано пытался избавиться от тебя; ты эксперт по Вермееру..."

"Который две недели пялился на Вермеера, - пробормотал я, - сам того не зная".

"Но почему Питер? Разве его поле деятельности не было искусством девятнадцатого века? Как он узнал, что Питер узнал?"

"О, он позвонил ему той ночью - из Франкфурта".

"Я думал, ты сказал мне, что он не звонил ему".

"Я говорил тебе, что Бользано сказал мне, что он ему не звонил. Но он сделал. Полагаю, Питер ходил вокруг да около, но Бользано смог выяснить, что он в курсе." Я пожал плечами. "Он приказал убить его той же ночью, прежде чем он смог вернуться и поговорить со мной или кем-либо еще, связанным с шоу. А затем он инсценировал взлом в подвале ".

"Взлом в подвале", - сказала Энн, ставя свою чашку и наклоняясь вперед. "Эту часть, я думаю, я понимаю. Он украл своего собственного Вермеера еще до того, как вы его хорошенько рассмотрели ".

"Именно".

"Но он не мог взять только Вермеера, потому что это показалось бы подозрительным - поскольку даже предполагалось, что он не настоящий".

"Верно".

"Так эти люди собирались забрать все?"

"Нет, потому что тогда ему пришлось бы с тех пор держать их всех в подполье. Нет, они просто собирались украсть Вермеера, плюс несколько копий и один или два оригинала, чтобы это выглядело прилично ".

"Довольно коварный".

"Мягко говоря. И затем, когда кража не состоялась, он все равно попытался использовать это как предлог, чтобы выйти из шоу. Он точно так же использовал нелепый принцип Шлимана Эрла".

"Подлый, умный человек". Она распрямила свои длинные ноги и встала. "Ты голоден? Ты что-нибудь ел?" "Я умираю с голоду".

Она подошла к холодильнику высотой по пояс, присела и заглянула внутрь. "Черничный йогурт, яблоки, нарезанная ветчина, хлеб. Что звучит хорошо? Здесь также есть пара бутылок пива ".

"Как насчет сэндвича с ветчиной?"

"Приближается".

Она стояла у холодильника, спиной ко мне, раскладывая сэндвич на тарелке. Гостиная была копией моей, но она умела придать даже гостиничному номеру домашний и личный вид. Некоторые стулья были переставлены; пара семейных фотографий стояла на столе рядом с ее портативной пишущей машинкой; журналы, газеты и рабочие папки лежали в здоровом беспорядке, который мой друг Луи бы решительно одобрил. Никакой анальной ретенции, Энн.

Я вытянула ноги и откинулась назад, сцепив руки за шеей. Мне было комфортно и расслабленно, и я был счастлив быть там, прямо там, в ее личном пространстве, как мог бы выразиться Луи. Было приятно, что она приготовила для меня сэндвич.

"И пива тоже", - повелительно позвал я.

"Правильно. Хочешь бокал?"

"Нет, спасибо". Стакан? Я был готов выпить его в майке и подтяжках (если бы у меня была майка или подтяжки) и вытереть рот тыльной стороной ладони.

"Крис, - бросила она через плечо, - что в мире вообще заставило Бользано выставить эту картину на первое место?" Если бы он просто оставил это во Флоренции, ничего бы этого не случилось ".

"Он не включил это в шоу; это сделал Лоренцо, пока Бользано был в больнице. Он отчаянно хотел вытащить это, но, конечно, я призвала на помощь все свое обаяние, чтобы заставить его оставить копии. Так что, я думаю, он решил, что будет безопаснее убить меня, чем продолжать поднимать волну ".

"Хорошо, тогда почему он был так готов позволить вам исследовать фотографии? Разве он не волновался?"

"Нет, какой вред это может причинить? Это просто сфокусировало мое внимание в неправильном направлении: на оригиналах вместо копий. Он решил, что я никогда не буду тратить свое время на изучение подделок - чего я не делал - и это даст ему больше времени, чтобы что-то сделать со мной, прежде чем я случайно наткнусь на Вермеера. Что я и сделал, с помощью Лоренцо, из всех людей. Кстати, как Лоренцо к этому отнесся?"

"Он оставался рядом, грызя ногти вместе со всеми нами, пока Гарри не позвонил полковнику Роби, чтобы сообщить нам, что происходит. Затем он, казалось, взял себя в руки - я думаю, он понимает, что теперь он глава семьи. Кстати, он сказал, что Ограбленное прошлое будет продолжаться, что бы еще ни случилось ".

"Это здорово. Я думаю, с Лоренцо все будет в порядке ".

Она принесла сэндвич и поставила его на кофейный столик вместе с бутылкой Beck's. "Никакой горчицы, или масла, или еще чего-нибудь. Полагаю, я могла бы намазать его черничным йогуртом ".

"Нет, спасибо, это подойдет".

Она устроилась на подушке подальше, носками ног сбросила теннисные туфли и повернулась боком ко мне лицом, закинув одну руку на спинку дивана, поджав одну ногу под другую, бледно-голубая джинсовая ткань плотно облегала ее бедра. У некоторых женщин ноги, которые, кажется, привлекают ваше внимание независимо от того, что они с ними делают или что на них надето. Энн, к счастью, была одна.

"Еще только два вопроса", - сказала она, подождав, пока я откушу пару кусочков и сделаю глоток пива. (Я вытер рот бумажной салфеткой.) "Во-первых, если Бользано такой большой любитель искусства, почему он так бесцеремонно взрывает своего Эль Греко, чтобы добраться до вас? Я имею в виду, если бы он сделал это, почему бы просто не поручить одному из его головорезов уничтожить Вермеера в первую очередь? Разве это не было бы проще, чем все эти убийства?"

"Хороший вопрос", - сказал я, пережевывая. "Я просто предполагаю, потому что никто не подумал спросить его, но я предполагаю, что он решил, что может прожить без Эль Греко - особенно со страховкой в два миллиона долларов, чтобы успокоить его, - но он не мог смириться с мыслью потерять своего Вермеера. Я знаю, что именно так бы я к этому относился ".

"О? Вермеер важнее Эль Греко? Это объективное художественно-историческое суждение или личное предпочтение?"

"Личные предпочтения. Объективного историка искусства. Какой у вас другой вопрос? Последнее, заметьте."

"Как Бользано узнал, что ты будешь на рождественской съемке. У него был кто-то, кто следил за тобой?"

"Нет, это я рассказывал Джессику, рассказывал Марку, рассказывал Бользано. Бользано придумал какой-то предлог, чтобы позвонить Марку, и просто небрежно спросил его, что я делал на Рождество. И вы знаете, как он узнал, что я буду в грузовике с Эль Греко?"

"Трабен рассказал ему?"

"Нет. Бользано заплатил парню, который работает в моем отеле во Флоренции, за запись моих телефонных разговоров - один из которых был из Кунстмузея - и отправил записи ему ".

"Как в кино".

"Ага. Подожди, этот мерзкий Луиджи увидит, какие чаевые он получит от меня в следующий раз ".

Она смотрела, как я доедаю сэндвич, склонив голову набок, с выражением в глазах, которое, я надеялся, на этот раз я прочитал правильно. "Я рад, что тебя не убили". Она пожала плечами и издала тихий, застенчивый смешок. "Я просто подумал, что тебе, возможно, захочется знать".

"Я очень рад это знать". Я положил руки по обе стороны от ее лица, притянул ее голову ближе и нежно поцеловал в губы. Ее волосы, мягкие, теплые и взъерошенные, покалывали тыльную сторону моих рук. "Я чрезвычайно рад это знать. Ты даже не представляешь, как я рад это знать ".

Она на мгновение прижала мои руки к своему лицу, затем отпустила и опустилась обратно на диван.

"Крис, тебе когда-нибудь приходило в голову, что для пары зрелых людей у нас удивительно целомудренный, старомодный роман? Если это роман."

"О, эта мысль, возможно, приходила мне в голову. Один или два раза. И да, я верю, что это романтика ".

Она положила руку мне на колено, и я накрыл ее своей. "Я сожалею о той ночи в "Генерале Уокере"", - сказала она. "Я пнул себя в ту минуту, когда ты ушел".

"Нет, ты был прав. Я понял это позже; это было неподходящее время ".

"Нет". И затем, мягко: "Не тогда".

Я наклонился и снова поцеловал ее, встав для этого на одно колено. "Я хочу тебя кое о чем спросить".

Она молча посмотрела на меня, ее ясные фиалковые глаза были огромными и сияющими.

"Вы не возражаете, если я воспользуюсь вашим телефоном?"

Она рассмеялась.

"Нет, я серьезно".

"Вы хотите сделать телефонный звонок прямо сейчас? В эту минуту?"

"Да, сию минуту".

Я перевел звонок в свой номер и подождал, пока он пройдет. Если я когда-либо и чувствовал себя счастливее в своей жизни, я не мог вспомнить этого.

"Рита? Крис Норгрен."

Рита раскатисто рассмеялась. "Я в это не верю. Вы действительно перезваниваете всего через восемь дней? Эй, там, должно быть, середина ночи ".

"Это так. Послушай, я звоню по поводу последнего встречного предложения Бев."

"Хорошо, одну секунду". Я слышал, как она роется в моем досье. "Прошло так много времени, я ... Ладно, вот оно: девять с тремя четвертями процента Яна ван дер Меера ван Делфта, включая аванс; пятьдесят процентов выручки от продажи дома - извини, она отказалась от сорока автомобилей ей, Мерфи - тебе, но она получает визиты ..."

"Прекрасно".

"-привилегии. Библиотека для… Что?"

"Все в порядке. Я принимаю."

"Но... но это еще не все..."

"Это тоже прекрасно. Давайте начнем с этого. Это продолжается уже слишком долго ".

Шипение раздавалось из ее кресла всю дорогу от Сан-Франциско, когда она тяжело упала обратно в него. "Мои уши обманывают меня? У вас нет встречного предложения? Разве ты не хочешь все обдумать и сразу же перезвонить мне, например, как-нибудь в следующем месяце? Не надо..."

"Не нужно сарказма, Рита. Просто отправьте это. Я это подпишу".

"Так, так, так", - сказала она. "Так, так".

Когда я положил трубку на место, Энн наблюдала за мной со спокойной, лучезарной улыбкой, очень спокойная и настороженная, сидя, поджав под себя обе ноги, сложив указательные пальцы домиком у рта.

Я улыбнулся в ответ, чувствуя себя так, словно огромный груз, который годами лежал на моих плечах, наконец-то был снят, что на самом деле и произошло.

Наконец-то я был готов во всех смыслах этого слова; готов уделить все свое внимание Энн, готов снова двигаться вперед в своей жизни, готов вступить в новые значимые диадические взаимоотношения.

Луи будет рад это услышать.

УМИРАЮЩИЙ НА

ЛОЗЕ

ААРОН ЭЛКИНС

Он давно уже не однообразным обычаем Пьетро Cubbiddu, после своего отца обратно в Сардинии, чтобы занять месье кроме того , одинокий, месячный отпуск ежегодно осенью, по завершении трудного сентября винограда раздавить. В последние годы, по совету своего врача, он начал принимать его в начале месяца, чтобы избежать стресса, связанного со сбором урожая и измельчением. В течение этого времени он отдыхал, глубоко задумывался и обдумывал планы и решения на следующий год. То, что ни один другой крупный винодел в Тоскане не поступил подобным образом, его не волновало. Пьетро Витторио Теодоро Гульельмо Куббидду был патриархом до мозга костей (всех шестидесяти четырех человек): своей семьи, винодельни Villa Antica и — хотя многие будут спорить с этим — винодельческого братства Валь д'Арно, долины реки Арно между Флоренцией и Ареццо.

Какой бы большой ни была Вилла Антика сегодня — четвертой по величине из семидесяти с лишним виноделен долины — это все еще было семейное дело, но у руля твердо стоял сам Пьетро. И каждым своим поступком Пьетро руководствовался старыми мудрыми изречениями своих предков, в том числе Quando il gatto non c’ è, i topi ballano. Когда кошки нет, мыши будут танцевать . Таким образом, у него также был обычай собирать своих троих сыновей перед уходом в творческий отпуск, чтобы дать подробные инструкции по ведению бизнеса в его отсутствие, разрешать разногласия с помощью указов, подобных Соломоновым, и решать вопросы, которые могли возникнуть во время его отсутствия. В течение последних нескольких лет ему было полезно иметь Северо Квадрелли, своего адвоката, наперсника и старейшего друга, в составе этой группы.

Именно по этой причине Квадрелли вместе с отпрысками Пьетро, Франко, Лукой и Никколо ò, собрались с ним в течение последнего часа за одним из столиков на увитой виноградом задней террасе старинной виллы, первоначально бывшей монастырем пятнадцатого века, где они жевали миндальное печенье и потягивали из крошечных толстостенных чашечек растворяющий зубы эспрессо, приготовленный экономкой в соответствии со строгими требованиями Пьетро.

Падроне поставил свою чашку на мини-блюдце со стуком, который разбил бы сосуд меньшего размера. “Хорошо. Итак. О чем еще нам нужно поговорить?” Его взгляд прошелся по столу и остановился на его старом друге Квадрелли. “Я вижу, у тебя что-то на уме, Сив. Выплюнь это ”.

“Ну, да, на самом деле, это так”, - сказал адвокат после одного из своих продолжительных, хриплых прочищений горла. “По поводу этого дела Гумбольдта. Тебе не кажется, что мы должны кое-что им сказать, прежде чем ты сбежишь и исчезнешь в казусе инкоммуникадо? ” Использование латыни — часто довольно подозрительной латыни - также было типичным для синьора Квадрелли.

Пьетро уставился на него. “Нет! Зачем мы должны им что-то говорить?”

Он вырос в горах Барбаджии, отдаленной и примитивной части Сардинии, где доминирующим языком по-прежнему был сарду, а не итальянский. Действительно, он практически не говорил по-итальянски, пока не приехал в материковую Италию (“Европу”, как он это называл) женатым мужчиной лет тридцати. И за два десятилетия, прошедшие с тех пор, он так и не избавился от сильного акцента сарду или резких речевых конструкций, которые звучали так грубо для ушей материковой Италии. То ли он все еще говорил так из тонкого делового расчета (“Эй, синьор, я просто тупой пайсано прямо с корабля, что я знаю?” ) или потому, что он ничего не мог с этим поделать, или просто потому, что ему нравилось так говорить, был вопрос, который даже его семья никогда не решала к своему удовлетворению.

“Ну, видишь ли, Пьетро, ” сказал Куадрелли, успокаивающе поднимая руку, “ дело в том, что я не знаю, как долго мы еще сможем их откладывать. Знаешь, есть очень много других виноделен, на которые они могли бы пойти ”.

Круглая, лысеющая голова Пьетро поднялась. Его ответ, произнесенный с горящими глазами и ударом руки по столу, был подобен щелчку кнута. “Но только одна Вилла Антика!” За этим последовал взрыв смеха: Ха-ха-ха, тут я тебя раскусил, мой друг!

Речь шла о предложении гигантской пивоваренной компании Humboldt-Schlager приобрести Villa Antica. Голландско-американскому пивному конгломерату не терпелось выйти на рынок вин премиум-класса, и он подумал, что Villa Antica станет идеальным выходом на рынок. На прошлой неделе они увеличили свое предложение с и без того ошеломляющих 3 миллионов евро до ошеломляющих 5 евро.5 миллионов, более чем достаточно для Пьетро, чтобы вернуться, наконец, на свою любимую Сардинию, где он смог бы уединиться в большой роскоши, вдали от своих старых врагов в горах, в шикарную Коста-Смеральду, где он жил бы на прекрасном побережье, прямо там, с оперными певцами и рок-звездами. Может быть, со своей женой Нолой, рядом с ним. Может быть, и нет. Что делать с Нолой, было бы одной из многих вещей, которые будут занимать его мысли в течение следующего месяца.

“Конечно, Пьетро, это само собой разумеется”, - говорил Северо. “Я просто—”

“Они не хотят ждать, они так спешат, пусть они идут куда-нибудь еще”. Затем, как пробормотанная запоздалая мысль: “Им это не нравится, они могут идти к черту”.

“Да, но что мы им скажем, если они захотят определенного ответа?”

“Ты скажи им то, что я только что сказал. Я еще не принял решение. Что в этом такого сложного?”

Вмешался Франко, старший, который считал себя прирожденным миротворцем и арбитром (он не был ни тем, ни другим). “Баббо, все, о чем просит Северо, это чтобы ты принял решение до того, как уедешь в отпуск. Несомненно—”

“Это не отпуск”. Пьетро сказал ему строго, не в первый раз: “Это не месе сабатико . Я думаю об этой штуке на моем месе сабатико . Тогда я принимаю решение ”.

Но его голос утратил часть своей властности. Он был уклончив, даже лжив. В предложении Гумбольдта-Шлягера был подвох. Естественно. (Не c’è позвоночник розы сенза. Нет розы без шипов. ) Подвох был известен только Пьетро и Квадрелли. Когда компания увеличила свое предложение, они также изменили первоначальное положение, согласно которому Франко должен был стать главным операционным директором винодельни, а Лука и Нико - остаться на своих нынешних должностях. Теперь они решили, что ни один из них им не нужен; они хотели, чтобы все они были убраны в день закрытия сделки; вышли из винодельческого хозяйства и покинули жилые помещения. В противном случае: никакой сделки. Для Пьетро когда-то это было немыслимо: семья была на первом месте, превыше всего. Но времена изменились, и Пьетро изменился вместе с ними — по крайней мере, немного, — так что в последнее время это стало, ну, допустимым. Кроме того, на деньги, которые он получит от продажи, он обеспечит достаточное —очень достаточное — обеспечение их будущего. Так что ему не за что было смущаться, это мог видеть любой. Но тогда почему он не сказал им?

“Почему я готовлю свое месе сабатико сейчас, сию минуту?” он продолжал со свирепостью, которая происходила от стыда. “Потому что это когда я беру. Точно так же, как виноградным лозам нужно определенное время для отдыха и пополнения, так и уму ”. Он взглянул на недорогие часы Casio на своем коротком запястье. “Теперь, если ни у кого больше ничего нет—”

“У меня кое-что есть”, - сказал Никколò, в свои двадцать шесть младший из братьев на дюжину лет.

Пьетро, который начал было подниматься, снова опустился и подозрительно посмотрел на него. “Ну? Нико?”

“Это то, о чем, я действительно думаю, тебе нужно подумать, прежде чем ты уйдешь, баббо” .

“Че-а-а-т?” Это было скорее предупреждающее рычание, чем вопрос. Пьетро Куббидду не любил, когда ему указывали, что ему “нужно” делать, даже когда это исходило от его красивого, очаровательного мальчишки-негодяя, которому были предоставлены поблажки, которых не было у его старших братьев. Кроме того, он думал, что знает, что у Нико на уме, и он не хотел этого слышать.

“Ну, дело не в винодельне, дело в вашей воле. Я знаю, ты расстроена из—за Чезаре, и я согласна с тобой, он заслужил это, но не думаешь ли ты, что он заслуживает по крайней мере ...

Именно так, как он и думал. “Не говори мне, чего Чезаре заслуживает или не заслуживает”, - отрезал он. “Моя воля - это мое дело, не ваше. У меня есть все чертовы права менять это в любое чертово время, когда я захочу ”.

Все правильно и по любой причине. Чезаре был ребенком своей жены Нолы от ее убитого первого мужа, Элиодоро. Он был младенцем, когда они с Пьетро поженились; на несколько месяцев моложе Нико. Именно Чезаре, даже больше, чем сама Нола, был источником стеснения, пустоты, которая теперь никогда не покидала его грудь. Пьетро с радостью принял ребенка в свою семью, относился к нему как к своему собственному и с любовью знакомил его еще мальчиком с основами виноделия. Чезаре пристрастился к этому, как блохи к собаке. Как и его сводные братья, он был отправлен в Соединенные Штаты, когда пришло время, на знаменитую программу “энология” в Калифорнийском университете. И, как и другие, он наслаждался этим, и ему была отведена важная роль на винодельне.

И чем Чезаре отплатил ему? Предав его. Благодаря годам бесценной подготовки и опыту, приобретенным за счет Пьетро, и без предупреждения Пьетро, два месяца назад он объявил, что принял должность помощника мастера погребов в Тенута Вецци, конкурирующей винодельне, лишь немного меньшей, чем Вилла Антика, и расположенной всего в пятнадцати километрах к северу, недалеко от Риньяно-сулл'Арно, на полпути к Флоренции. У Пьетро не было сомнений, и неудивительно также, что Агостино Вецци — злобный, завистливый старикашка, каким бы он ни был, — предложил парню работу ни по какой другой причине, кроме как подзадорить Пьетро. Но то, что Чезаре принял — и принял, даже не посовещавшись с ним из приличия, — это был удар, который поверг его в уныние.

Пьетро отреагировал так, как того требовала честь. Он вышвырнул Чезаре за дверь (невероятно, но мальчик рассчитывал продолжать жить на вилле Антика) и ясно дал понять, что больше не должен считать себя сыном Пьетро Куббидду. По указанию Пьетро, Куадрелли сейчас составлял официальные документы для отречения от него и лишения наследства. Подписать их было бы первым делом Пьетро в тот день, когда он вернулся со своей месе сабатико . Это было не то, чего бы он желал, но это должно было быть сделано.

Как и следовало ожидать, все это никак не улучшило его ухудшающиеся отношения с Нолой, которая целый час орала на него, как торговка рыбой, которую заставила замолчать только немая угроза его поднятого и дрожащего кулака, и с тех пор дуется. Поездка в его домик в горах Казентино не обещала быть приятной, и впервые он пожалел, что не научился водить, вместо того, чтобы зависеть от других, чтобы доставить его куда-либо. В течение многих лет его возил один из мальчиков, но с тех пор, как Нола научилась водить несколько лет назад, эта задача легла на нее. В первый день сентября Нола, которой было неуютно на вилле "Антика" в его отсутствие, забирала его в изолированный коттедж, затем отправлялась дальше на север, чтобы провести тихий месяц у своей незамужней тети недалеко от Болоньи, а затем возвращалась ровно через месяц, чтобы забрать его по дороге домой.

Он думал попросить одного из парней подвезти его вместо этого, но Нола не была дурой. Если бы он внезапно отказался ехать с ней, она бы сделала правильный вывод, что что—то случилось. И этого он не хотел; было необходимо, чтобы она вела себя так, как вела бы себя обычно.

Нико прижал руку к сердцу, изображая испуг. “Ладно, баббо, ладно! Я не хотел будить спящего гиганта ”.

Пьетро рассмеялся. Даже когда он не понимал, о чем говорит Нико, мальчик всегда мог рассмешить его.

Франко поднял костлявый палец. “Есть еще кое-что, баббо. Мне нужно знать, сохранять вращающийся ферментер или нет. У нас есть только еще неделя, чтобы совершить. Я думаю, мы должны это сделать ”.

Пьетро грубо качает головой. “Что?”

“Вращающийся ферментер? Из Козенцы? Трехлетней давности? Двадцать тысяч евро? Это отличная покупка. У нас это было на одобрении уже почти месяц. Оцинкованная рама, мостик для доступа —”

“И что такое, что такая вещь делает снова?” Этот вопрос был задан отчасти потому, что он забыл детали, но в основном ради простого удовольствия позлить своего все более назойливого, нетерпеливого старшего сына.

“Это размягчает—”

“Это что?”

Франко поджал губы. Очевидно, он знал, что его обманули, но он также знал, что Пьетро в конце концов доверится его суждению, как он всегда делал, когда дело касалось вещей, которые не интересовали его отца, таких как современные методы производства и сложное оборудование. “Роторный ферментер”, - сказал он, лишь слегка стиснув зубы, - “обеспечит постоянный контакт между суслом и соком, не только сокращая общее время ферментации, но и устраняя трудоемкие—”

Его прервал Лука, средний сын. “Роторные ферментеры”, - сказал он с отвращением, — “эти бетономешалки, которые ты так любишь - черт возьми, Франко, неужели ты не видишь, что они лишают виноград его индивидуальности, всего, что отличает почву наших виноградников от любого другого виноградника в Валь д'Арно? Нет, лучше подождать немного дольше и позволить вину естественным образом мацерироваться в то, чем оно должно было быть, а не в то, во что его превратила какая-то машина ”.

Пьетро бессознательно кивнул головой в знак согласия. Когда дело доходило до вина — когда дело доходило практически до всего — старые способы были лучшими. Если бы это было не так, были бы они все еще здесь после всех этих столетий?

Но Франко печально покачал головой. “Ах, Лука, ты живешь в прошлом. Сегодня производство вина —”

“Производство вина?” Брови Луки подпрыгнули вверх. “Я правильно расслышал? С каких это пор мы производим вино? Мы теперь винодельческий завод Villa Antica? Производим ли мы наши вина на конвейере, выпуская тысячу бутылок в день идеально однородного, идентичного вина ... ”

Это был старый, непрекращающийся спор между ними, и мысли Пьетро рассеялись. Как они отличались друг от друга, эти его сыновья. Дело было не в том, что Франко был лишен заслуг. Он был умен, он был трудолюбивым, и он был беззаветно предан Villa Antica. Большая часть роста винодельни была обусловлена его изобретательностью и дальновидностью. Он знал все, что нужно было знать, — гораздо больше, чем Пьетро, — о науке виноделия.

Но, и это было большое но . Для Франко это была вся наука — сплошная полимеризация, микрооксигенизация, извлечение антоцианов. Оценивая вино, Франко доверял своим гидрометрам Брикса и измерителям осаждения белка, прежде чем доверять собственному вкусу. У него была голова винодела, да, но не сердце; в нем не было чувства к вину, не было страсти. Для Пьетро вино было чудесным даром от Бога, и иметь привилегию посвятить свою жизнь его изготовлению, выращивая его от виноградной лозы до бутылки, было еще большим подарком.

Откупорьте бутылку прекрасного вина — например, Villa Antica Sangiovese Riserva 2003 года выпуска — серой зимней ночью, когда за окном кружится снег, и ваш нос сразу же наполнится ароматами плодородного суглинка, из которого взошел виноград, и теплым, сухим воздухом ранней осени. Вы могли практически почувствовать солнце на затылке. И затем первый вкус, сделанный с закрытыми глазами. . .

Но Франко? Ему вообще нравилось вино? Однажды, когда они дегустировали, чтобы решить, готов ли разлив по бутылкам к выпуску, Франко все говорил и говорил об ацетатных эфирах и фенолах. Пьетро, окончательно потеряв терпение, спросил его, нравится ему это или нет.

Франко смотрел на него с искренним непониманием. “Какое отношение к этому имеет симпатия?”

Пьетро только покачал головой и одними губами произнес беззвучную mamma mia.

Лука был настолько другим, насколько это вообще возможно. Лука питал к вину ту же глубокую привязанность, что и Пьетро. Что более важно, как и Пьетро, он уважал это за то, что есть, было. Он понимал почву, времена года и жизненный цикл самого винограда. Но, где-то по пути, он потерял интерес. Возможно, это было результатом разочарования. Лука, будучи средним сыном, был вынужден отойти на второй план перед Франко в вопросах виноделия. В неофициальной иерархии Villa Antica Франко был главным операционным директором, Лука - главным виноделом. (Что касается “официальной иерархии”, Пьетро был боссом; это было настолько официально, насколько это возможно.) Пьетро знал, что было бы лучше, если бы позиции Луки и Франко поменялись местами, но что должен был делать отец, игнорировать законные притязания на первенство сына-первенца? Маловероятно для большинства отцов, крайне маловероятно для итальянских отцов, невозможно для сардинского отца. В результате, хотя он больше доверял мнению Луки, он всегда прислушивался к мнению Франко, когда это было возможно.

Конечно, это, должно быть, испортило отношение Луки к винодельне, и знание того, что в конечном итоге ее унаследует Франко, старший, тоже не могло помочь — но какова бы ни была причина, энтузиазм Луки переключился с вина на еду. Он и его нетрадиционная, непредсказуемая американская жена уже говорили о ресторане в Ареццо, которым они когда-нибудь будут владеть.

Что ж, это тоже было неплохо, предположил Пьетро. Шеф-повар, настоящий шеф-повар, не вызывал насмешек. Мужчина мог бы гордиться тем, что его сын - отличный шеф-повар, особенно шеф-повар, который действительно кое-что смыслит в вине. И он не сомневался, что из Луки получился бы прекрасный повар. И все же это было не то, на что он надеялся.

А Нико? Нико любил вино, все верно — даже немного чересчур, на самом деле, — но он никогда не был достаточно серьезен, чтобы чему-то научиться и сохранить что-то в нем. Нико никогда ни к чему не относился достаточно серьезно. Даже сейчас он не проявлял никакого интереса к спору между своими братьями, а только сидел, барабаня пальцами и с улыбкой глядя в свои собственные мысли. Из трех только роль Нико на винодельне не имела никакого отношения к его производству. Нико был их связующим звеном с индустрией и дилерами. Половину своего времени он проводил в разъездах, как коммивояжер. И он был чрезвычайно хорош в этом. В тот же день он отправился на конференцию виноделов в Гонконг. Кто-нибудь слышал о конференции виноделов в Гонконге? И все же у Пьетро не было сомнений в том, что он вернется с чемоданом заказов. Хороший парень: умный, красивый, как кинозвезда, быстро находит общий язык с дамами, скор на слова, прирожденный продавец. Но бизнесмен? Нет.

Все эти соображения повлияли на его решение принять предложение от Humboldt-Schlager. Ему оставили, как он это видел, небольшой выбор. Традиция, конечно, требовала, чтобы в своем завещании он оставил винодельню Франко. Но Франко ничем не отличался от любого другого; он никогда бы не изменился. (Chi nasce tondo non muore quadro. Тот, кто рожден круглым, не умирает квадратным. ) С Франко у руля Вилла Антика, в которую Пьетро вложил так много себя, умрет вместе с ним. Как только самого Пьетро не станет, и без сдерживающего влияния Луки, Франко превратит его во что-то холодное и бесстрастное: научную лабораторию, вина в которой будут идеально однородны от бутылки к бутылке, изготовленные — “произведенные” — по холодному диктату химиков и специалистов в области пищевых продуктов.

Итак, Пьетро пришел к выводу, что если его собственная традиция виноделия все равно не переживет его, что плохого в том, чтобы немного ускорить ее гибель — и прикарманить на ней 5,5 миллионов евро? За своих сыновей он не чувствовал особой вины. Франко, Лука и даже Нико теперь были взрослыми мужчинами, и для них настало время — прошедшее время — действовать самостоятельно. Теперь все они были зрелыми, способными мужчинами. Разве он не дал им прекрасное образование и многолетний опыт, пользующийся спросом? Кроме того, как он сказал им, на деньги от производителя пива он планировал выдавать каждому из них щедрую стипендию в размере 5000 евро в месяц в течение следующих пяти лет, в общей сложности по 300 000 евро каждому. Да, они были бы шокированы, узнав, что останутся без работы и дома, но если 300 000 евро было недостаточно, чтобы обеспечить себе место в мире, то что было? Он основал Villa Antica, имея меньше сотой доли этого. С теми преимуществами, которые у них были, преимуществами, которые он им дал . . .

Когда он снова всплыл, Лука и Франко все еще говорили о ротационных ферментаторах. Нико перестал барабанить пальцами достаточно долго, чтобы налить себе еще один бокал вина.

Пьетро заставил двух старших братьев замолчать усталым взмахом руки. “Хватит. Не заказывайте эту чертову штуку; пусть это подождет. Это не последний, как бы вы это ни называли в мире ”. Пусть Лука выиграет один для разнообразия. Какое это имело значение сейчас? “ Ладно, мне нужно идти. В любую минуту, Нола, она будет здесь, чтобы отвезти меня. Итак, если никто не получил ничего другого —”

Простого упоминания о Ноле, второй жене Пьетро, было достаточно, чтобы все за столом напряглись. Колючие, некомфортные отношения между мачехой и пасынками были, если уж на то пошло, хуже, чем двадцать пять лет назад, когда она впервые появилась в их жизни. Какое-то время Пьетро пытался сгладить разногласия между ними, но терпение не было его сильной стороной, и в конце концов он сдался. И правда заключалась в том, что к настоящему времени у него было много собственных тлеющих обид на нее. Обиды, сомнения, подозрительности... Он едва ли знал , о чем она сейчас думала. Он едва знал ее .

Застенчивая, пухленькая молодая вдова, на которой он женился еще на Сардинии, была полна благодарности к нему. Она была простой, исполненной долга женой, и в течение первых пяти тяжелых лет в Тоскане работала плечом к плечу с ним, сажая лозы, строя решетки, отбирая и собирая виноград до крови. Но все изменилось, когда известный винный критик более или менее случайно посетил Villa Antica в 2009 году и попробовал Pio Pico 2001 года, а затем восторженно отозвался о нем в своем блоге: “элегантное, но простоватое, напористое, но сбалансированное, утонченное, но смелое, это вино с большим сердцем ...”

По-настоящему поразительным было то, что знаменитый критик разглагольствовал не об одном из причудливых, тщательно разработанных сортов Франко, а о простом, практичном вине, которое Пьетро делал в основном для собственного повседневного употребления, о той же смеси Кариньяна и Неббиоло, которую его отец и дед готовили еще на ферме в Сардинии.

Тем не менее, рецензия вывела их на энологическую карту; их состояние резко подскочило; и с Villa Antica уже никогда не было прежним. К сожалению, у них с Нолой тоже никогда не было того же самого. Теперь, когда она стала частью тосканской королевской семьи, она за одну ночь превратилась из сардинки в итальянку: сначала передала свои кухонные обязанности недавно нанятой домработнице, затем уроки вождения, уроки “дикции”, журналы мод, парикмахер в Милане, бесконечные диеты, выставление напоказ своего тела среднего возраста в постыдно открытой новой одежде. Дома и с персоналом винодельни она становилась властной; на людях - вульгарной и распутной—

“У меня больше ничего нет, баббо”, - сказал Лука.

“У меня ничего нет, баббо”, - сказал Нико.

Франко, надувшийся над ротационным ферментером, молчал.

“Тогда ладно”, - сказал Пьетро, вставая. “Не взрывай винодельню, пока меня не будет. Франко, ты главный ”.

Франко встал, чтобы пожать руку своему отцу. “Мы позаботимся обо всем. Увидимся в конце месяца”.

“Если на то будет воля Божья”, - проворчал Пьетро. “Che sara sara .”

ДВА

Одиннадцать месяцев спустя, 22 августа 2011

РЕСПОНДЕНТ: “Раз-раз-два, экстренное реагирование. В чем суть проблемы, пожалуйста?”

АБОНЕНТ: “Я не знаю, тот ли это номер, по которому я должен звонить. Я—я—”

РЕСПОНДЕНТ: “Просто скажите мне, в чем проблема, синьор. Говори медленно ”.

АБОНЕНТ: “Ну, я только что видел два мертвых тела”.

РЕСПОНДЕНТ: “Дайте мне адрес, пожалуйста, синьор”.

АБОНЕНТ: “Адреса нет. Я путешествовал пешком. Я в горах, в национальном парке Казентино, недалеко от горы Фальтерона. Но у меня есть GPS. Координаты, ах, 43.87983 и, ах, 11 .758633. Да, это верно, 8633 ”.

РЕСПОНДЕНТ: “И вы можете видеть эти тела прямо сейчас?”

АБОНЕНТ: “Не совсем. Они по другую сторону большого валуна, может быть, в пяти метрах от меня. Я у подножия утеса. Если я правильно помню, там есть тропинка вдоль края, и мне кажется, что они упали с нее, но я не —”

РЕСПОНДЕНТ: “Синьор, вы уверены, что они мертвы?”

АБОНЕНТ: “О, да, определенно”.

РЕСПОНДЕНТ: “Вы уверены? Вы проверили их пульс? Их дыхание?”

АБОНЕНТ: “Нет, но —”

РЕСПОНДЕНТ: “Возможно, они все еще живы. Мы—”

АБОНЕНТ: “Если это так, то это будет первый раз, когда я увижу скелеты, которые все еще были живы”.

РЕСПОНДЕНТ: “Скелеты? Ты сказал скелеты? Но ты уверен, что они люди? В парке много животных, синьор. Козы—”

АБОНЕНТ: “Ну, если это козлы, то я впервые в жизни увижу коз в одежде”.

РЕСПОНДЕНТ: “Я понимаю. Синьор, власти скоро будут там. Мы просим—”

АБОНЕНТ: “Я не уверен, что они смогут найти место, даже с GPS. Скажите им, чтобы они въезжали в парк по шоссе SS67, и, может быть, через два километра после того, как они приедут в крошечную деревушку — Кампинья, она называется — справа есть гравийная дорога. Это не очень хорошая дорога, на ней нет номера, она неровная, приходится ехать медленно. Но если они пройдут несколько километров по лесу, они выйдут на поляну — похоже, что, возможно, они собирались что-то там построить, но там ничего нет. Что ж, вот где я нахожусь, и скелеты правы — ”

РЕСПОНДЕНТ: “Синьор, мы просим вас любезно оставаться на сайте”.

АБОНЕНТ: “О нет, я так не думаю. Я выполнил свой долг. Меня это не касается ”.

РЕСПОНДЕНТ: “Но могу я узнать ваше имя, пожалуйста?”

АБОНЕНТ: “Нет, нет, я так не думаю, нет”.

Телефонный звонок прерван

• • •

КАПИТАН Роберто Марко Конфорти, командующий оперативным отделом Армии карабинеров провинции Флоренция, прочитал стенограмму во второй раз, в то время как его секретарь, который принес ее ему, ожидал его указаний.

“Козима”, - сказал он со вздохом смирения, который мало кто, кроме его давнего помощника, смог бы распознать, что это был за вздох, - “пожалуйста, передайте Тененте Гарделле, что я хотел бы его увидеть”.

Когда Козима ушла, капитан встал из-за стола из тикового дерева и подошел к арочному окну своего просторного кабинета. Обычно вид на Борго Огниссанти, старинную улицу со старинными церквями и величественными серыми дворцами (классическим примером которых был номер сорок восемь, штаб-квартира карабинеров с большим внутренним каменным двором), радовал и успокаивал его, но не сегодня. Увешанный лентами, награжденный медалями (от президента Италии, не меньше) и прославленный в корпусе своей невозмутимостью, капитан Конфорти был не из тех, кого можно чем-либо запугать, и меньше всего перспективой собеседования с членом его собственного штаба. За одним исключением. С того дня, как четыре года назад молодого лейтенанта перевели из Палермо, Рокко Гарделла демонстрировал непревзойденную ловкость в повышении кровяного давления капитана.

“Войдите!” - позвал он, услышав тихий стук в дверь. Когда дверь открылась, он неохотно отвернулся от окна, чтобы сурово взглянуть на своего подчиненного.

“Ты хотел меня о чем-то видеть?” Спросил лейтенант Гарделла.

Ну, вот ты где был. Разговор даже не начался, а лейтенанту уже удалось проникнуть ему под кожу. “При входе в присутствие вышестоящего офицера, Tenente, принято отдавать честь”, - холодно сказал он.

“О да, точно, извините за это”, - был приветливый ответ Гарделлы, сопровождаемый неопределенным жестом в общем направлении его лба, движением, чем-то средним между взмахом и взмахом крыльев.

Капитан, как всегда прямой, несмотря на свои пятьдесят четыре года, ответил на этот нерешительный жест, но сделал это на сто процентов по инструкции, ответив жестом с жесткой, оглушительной точностью. Не то чтобы он думал, что урок будет полезен; не с Гарделлой. Тем не менее, это был его долг - попытаться. “Также принято обращаться к старшим офицерам либо по их званию, либо ‘сэр”.

“Сэр”, - сказал Гарделла, следуя за ним с усмешкой с закрытым ртом, как будто был рад согласиться ради проформы с обычаем, который, как они оба знали, был нелепым.

Незаметно закатив глаза, Конфорти вернулся от окна, чтобы сесть за свой стол, коротким наклоном подбородка указав Гарделле занять кресло напротив него. Гарделла упал в него и удобно откинулся назад. Невысокий, подтянутый, плотный мужчина, он развалился, как подросток, более или менее в нижней части позвоночника, что нелегко сделать в кресле для посетителей государственного образца и совсем не подходит к прекрасно сшитой униформе, которую он носил, и еще меньше к двум серебряным звездам на каждом нашивке. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы капитан Конфорти заскрежетал зубами.

Если бы он был необузданным двадцатипятилетним парнем, это было бы одно дело; он все еще был бы формуемым. Но этому Гарделле с детским лицом было около сорока; он служил в корпусе более десяти лет. Вскоре ему предстояло дослужиться до luogotenente — старшего лейтенанта; должность весьма ответственная — и, без сомнения, он с честью выдержит испытание, поскольку он прошел все свои тесты. Но как он продержался так долго, не столкнувшись со старшим офицером, у которого было меньше терпения, чем у сдержанного и толерантного Конфорти? Как он вообще стал карабинером, в первую очередь? Почему он когда-либо хотел быть карабинером ?

С другой стороны, это была не вина человека, на самом деле; это было просто то, как он был создан, что-то в крови. Рокко Гарделла был наполовину американцем, с двойным гражданством, родившимся в Соединенных Штатах от матери-американки и отца-итальянца. В подростковом возрасте он проводил лето в Нью-Йорке с семьей своей матери, и, к сожалению, американская половина стала доминировать. Не то чтобы итальянская половина была чем-то таким, о чем стоило писать домой; в конце концов, его отец был с Сицилии. Лейтенант Гарделла проявлял чрезмерную небрежность, граничащую с непочтительностью, в своем внимании к славной истории и традициям карабинеров, был чрезмерно неформален в общении со своим начальством, часто находился на грани неподчинения — но никогда не переходил черту в действиях — и возмутительно бесцеремонен в вопросах правил поведения. Он говорил по-итальянски с американским акцентом и, как говорили, по-английски с итальянским акцентом.

Но он также был лучшим офицером-расследователем, который был в подчинении у Конфорти, возможно, лучшим из всех, что у него когда-либо были, и это имело огромное значение в мире. И публика — он знал, как с ними ладить. За десять лет службы в корпусе он получил дюжину благодарностей от граждан и ни одной жалобы. Нет, только здесь, в священных рядах того, что, в конце концов, было элитной военной организацией, насчитывающей двести лет, его неизлечимая американскость оказалась такой раздражающей для нервов капитано. В то же время, надо сказать, Гарделлу было трудно не любить; он всегда был невинно самоуверен и беспечно не сознавал своих проступков. Что, естественно, приводило его в еще большее бешенство.

“Вот”, - хрипло сказал Конфорти, подвигая лист бумаги по столу. “Кое-что для вашего внимания. Это расшифровка звонка 112, который был сделан полчаса назад.”

Гарделла взял транскрипцию и с интересом прочитал ее, сделав паузу только для того, чтобы в какой-то момент фыркнуть от смеха, без сомнения, при упоминании о козах, носящих одежду. Даже это вызвало недовольство Conforti — возможно, это было понятно, но прилично это было не так, учитывая ситуацию. Тем не менее, капитан ограничился лишь обвиняющим урчанием из глубины своего горла, на которое лейтенант, как и следовало ожидать, не обратил внимания.

“Национальный парк Казентино”, - задумчиво произнес Гарделла. “Ты думаешь, это могла быть та пара из винодельни, те ... ”

“Куббидду, да”, - ответил Конфорти. “Эти координаты, они менее чем в полукилометре от домика Пьетро Куббидду. Отдаленный и сложный район. Я думаю, что мы, возможно, наконец нашли их.” Он протянул другой лист. “Карта местности с показанными координатами”.

Гарделла изучил это, кивая. “Возможно, ты прав”.

Конфорти нахмурился. Ну вот, это было снова. Возможно, ты прав.Технически, в том, что сказал Гарделла, не было ничего неправильного; это была констатация факта. Но “Ты мог быть прав?” Было ли это способом обращения к своему начальнику? “Я бы хотел, чтобы вы занялись расследованием, Тененте”, - мягко сказал Конфорти.

“Я? Хорошо, кто возглавлял оперативную группу, когда они впервые исчезли?”

“Это был покойный, никем не оплакиваемый Марешьялло Галли”, - сказал капитан. “Но даже если бы он все еще был среди нас, я бы возложил ответственность на тебя. Это, конечно, если вы не возражаете.”

Но сарказм отскакивал от Гарделлы, как капли дождя от кряквы. “Хорошо, без проблем. Я прослежу, чтобы об этом позаботились за тебя”, - сказал он, как будто делая одолжение. “Я отдам это Мартиньетти. Тонино - хороший человек ”. Он сложил листы пополам и (не дожидаясь, пока его отпустят) поднялся, чтобы уйти.

“Нет, я хочу, чтобы вы лично возглавили расследование”, - сказал Конфорти.

“Лично я? Почему?”

“Потому что это вполне может перерасти в громкое дело”. Возможно ли было почувствовать, как повышается чье-то кровяное давление? Конфорти был уверен, что чувствует, как сжимаются его артерии. “Потому что здесь может быть замешана нечестная игра. Я хочу, чтобы ответственным с самого начала был уполномоченный офицер, а не марешьялло . Я выбрал тебя”.

“Но я едва знаком с этим случаем. Я едва ли—”

“Тем не менее, вы будете следователем”. Он говорил сквозь стиснутые зубы. Его терпение продолжало истощаться.

“Но—”

Конфорти пристально посмотрел на него. Принимал ли этот человек когда-нибудь, хотя бы однажды, заказ без но, аргументации, вопроса? Почему? “Tenente!” - резко сказал он. “Я дал тебе прямое повеление. Я не желаю, чтобы меня допрашивали дальше ”.

“Но—”

“Я вообще не желаю, чтобы меня допрашивали . Вы сейчас зайдете на сайт. Возьми Мартиньетти с собой. Фургон с места преступления уже в пути. Там вас встретят представители прокуратуры и медико-правовой службы. Вы предоставите мне отчет, когда вернетесь, даже до составления вашего отчета. Все это понятно?”

“Ну, конечно, это ясно. Я просто—”

“Уволен”.

“Я только—”

“Уволен”.

Гарделла, совершенно равнодушный к рычанию своего капитана, встал, дружелюбно пожав плечами, и направился к двери. “Ты босс. Я уже в пути ”. Он распахнул дверь и вышел в коридор.

Конфорти начал резко звать его вслед. “Покидая присутствие вышестоящего офицера, Tenente, так принято...” На середине предложения он развел руками. Его последние невнятные слова были обращены к стенам.

“Ah, ma va all’inferno .”

А, черт с ним.

ТРИ

Город Флоренция, как и остальная Тоскана, с трудом преодолевал очередной влажный, изнуряющий август, так что перспектива провести вторую половину дня в горах была приятной. Рокко Гарделла с благодарностью сменил форму и теперь был в светлых летних джинсах коричневого цвета, синей спортивной рубашке с коротким рукавом и сандалиях без носков. Путешествуя на восток на SP556 с Рокко за рулем и столь же небрежно одетым Мартиньетти на пассажирском сиденье, прошло совсем немного времени, прежде чем они выбрались из марева жары, проехали через крошечные каменные деревушки Понте Бифорко и Монтемеццано и поднялись на прохладные, поросшие лесом зеленые склоны горы Фальтерона. Он выключил кондиционер, открыл окно со своей стороны и высунул голову наружу, ловя ветер, как собака. Это было потрясающе, и всего в сорока минутах езды от Флоренции. Почему он не приходил сюда чаще?

Рокко немного помнил об исчезновении Куббидду годом ранее, но не намного больше того, что он видел в газетах. Однако Мартиньетти вытащил старый футляр и положил его себе на колени. Пока они ехали, он просмотрел его, читая предысторию вслух Рокко.

Пьетро и Нола Куббидду эмигрировали с Сардинии двадцать пять лет назад. С тех пор, начав с половины гектара ветхого виноградника, на котором пятьдесят лет назад производились последние вина, они построили одну из крупнейших виноделен в Валь д'Арно.

Год назад Пьетро провел несколько спокойных недель в своем загородном домике в Казентинезе, и Нола должна была приехать, чтобы забрать его на своей машине и отвезти домой, на виллу, но они так и не появились там. Той ночью семья вызвала полицию. В течение следующих нескольких дней был проведен тщательный обыск в этом районе, в результате которого была обнаружена машина жены, припаркованная недалеко от коттеджа, но больше ничего. Последовавшее расследование завело в тупик. Сегодняшний телефонный звонок был первым, что прозвучало так, как будто это могла быть реальная зацепка.

Последние несколько километров до места были по дороге без опознавательных знаков — точнее, по паре колей, — о которой не знал даже GPS Рокко, и им пришлось сосредоточиться, чтобы не свернуть с нее на еще более неопределенные тропинки. Тем не менее, разум Рокко работал над этим делом. Конечно, было слишком рано выдвигать какие-либо гипотезы — еще предстояло определить, были это Куббидду или нет, — но он не мог удержаться от пары предположений, которые крутились у него в голове. Во-первых, кем бы они ни были, он подумал, что, вероятно, была замешана нечестная игра. Один человек случайно разбился насмерть, упав с горной тропы; это было возможно. Но два человека? Если только они не попали под лавину, что крайне маловероятно. Во-вторых, и это была не столько гипотеза, сколько архаичное слово, которое он не мог выкинуть из головы: faida - это было по-итальянски, и хотя смертоносное, бессмысленное — но, несомненно, романтичное — заведение ушло в прошлое на материке, оно все еще жило и процветало в отдаленных гористых районах Сардинии, откуда пришли куббидду.

Vendetta.

• • •

Уникальный и особенный кусок земли, идентифицированный по его координатам как 43.87983, 11.758633, оказался плоской скалой, большая часть которой в данный момент была скрыта от глаз улыбающимся толстяком, сидящим на ней, скрестив ноги, как статуя Будды, со сложенными перед животом руками. Он удовлетворенно жевал палочку красной лакрицы. Рядом с ним лежал древний черный медицинский саквояж, кожа которого была такой потрескавшейся и шелушащейся, что напоминала шкуру аллигатора.

“Я бы сказал, что вам двоим самое время приехать сюда”, - сказал Мелио Боско, старший полицейский врач провинции Флоренция. Боско, которому было далеко за семьдесят, впервые заключил контракт с судебно-медицинской службой тридцать семь лет назад. Рокко в то время было два года.

“Привет, Мелио. Бригада криминалистов еще не приехала?”

“Пока нет”.

“Государственный обвинитель?”

“Никаких признаков его. Возможно, он заблудился ”.

“Из ваших уст в Божье ухо”, - сказал Мартиньетти. В Италии все полицейские ведомства, включая карабинеров, работают под пристальным надзором государственного прокурора, обычно называемого мировым судьей. И каждого из них это раздражает. Двое мужчин были рады впервые взглянуть на сцену без того, чтобы судья заглядывал им через плечо.

“И что?” Рокко сказал. “Что мы имеем?”

“У нас есть останки скелета мужчины, и у нас есть останки скелета женщины”.

“И?”

“И после тщательного анализа я готов подтвердить, что они оба умерли”.

Несмотря на разницу в возрасте, двое мужчин стали друзьями. Как и Рокко, доктор Боско отнесся к жестким формальностям бюрократии уголовного правосудия с долей скептицизма размером с мяч для гольфа. И у него было чувство юмора, не то, что в большом количестве в тех краях.

Рокко оглядел лесистые окрестности. Там было много валунов, большинство из них большие. “За какими из них стоят скелеты?”

“О, я не уверен, что назвал бы их точно скелетами. Животные были на них, вы видите. Волки, медведи, сурки... ” Он нахмурился. “Возможно, не сурки. Являются ли сурки плотоядными?”

“Я не знаю, Мелио. Это то, о чем я всегда задавался вопросом ”.

“Я тоже”. Доктор Боско жевал, улыбаясь и непроницаемый.

“Мартиньетти, ” сказал Рокко, “ запиши это: ‘Выясни, едят ли сурки мясо”.

“Немедленно, Tenente, немедленно”, - сказал Мартиньетти, зевая и почесывая за ухом.

Марешьялло Антонио Мартиньетти был на пять лет старше Рокко и на восемь лет дольше проработал в полиции. Он и Рокко работали вместе два с половиной года и за это время построили комфортные, непринужденные отношения. Они понимали друг друга.

“Так что ты скажешь, Мелио?” Спросил Рокко. “Ты планируешь сказать нам, где они?”

“Видишь вон тот валун, самый большой, прямо напротив тех деревьев?” Он использовал лакричную палочку, чтобы привлечь внимание Рокко. “Пойди и загляни за это, и посмотри, что ты видишь”.

То, что они увидели, было в значительной степени тем, что вы ожидаете от пары трупов, которые должны были выглядеть после того, как они упали со скалы, а затем большую часть года пролежали под дождем, снегом, в жару и холод, в районе, изобилующем мясоедами: два в основном скелетонизированных, заплесневелых, зеленовато-коричневых предмета с расплывчатым, расфокусированным видом, как будто они были на пути к слиянию с почвой (чем они и были), и разделительная линия между землей и телами была размыта. Оба они были одеты в джинсы и кожаные куртки, сильно испачканные и обесцвеченные.

Если звонивший был прав (а Рокко думал, что прав), они упали со скалы, которая возвышалась примерно на шестьдесят или семьдесят метров. По-видимому, они приземлились на наклонную осыпь у ее основания и прокатились (или отскочили) вниз еще на несколько метров в какой-то лес, пока их не остановил огромный валун, один прижатый к самому валуну, другой прижатый к первому. Оба лежали на своих лицах или на том, что могло бы быть их лицами. У одного, прижатого прямо к скале, руки и ноги были раскинуты под сумасшедшими углами, которые никогда не допускало ни одно живое тело; другой, прижатый ближе прижатый к нему, был скрючен почти в позе эмбриона. Они двое выглядели как пара старых заплесневелых пугал, выброшенных на кучу мусора, торсы прогнулись, и между ними виднелась только одна нога, обутая в ботинок длиной до щиколотки. Тело, прижатое к валуну, тоже лишилось рук. Что касается другого, руки были зажаты под ним, так что было невозможно сказать, были ли руки там или нет. Только около половины его черепа все еще присутствовало; задняя половина была в значительной степени открытой дырой.

Связки и затвердевшие кусочки мягких тканей можно было увидеть тут и там на костных поверхностях тел. Они давно избавились от запаха разложения и теперь источали более мягкий и менее выворачивающий наизнанку запах разложения; затхлый, грибной лесной запах, который не обеспокоил бы вас, если бы вы не знали о его источнике.

Рокко несколько мгновений стоял, уперев руки в бедра, и смотрел на них. Он бы с удовольствием начал копаться в человеческих останках, но — как он узнал на собственном горьком опыте — лучше дождаться фургона на месте преступления и этого проклятого вездесущего прокурора, прежде чем что-либо трогать.

“Ты чувствуешь какой-то странный запах?” Спросил Мартиньетти.

“Я верю”, - сказал Рокко, который до этого этого не замечал.

Они прошли десять ярдов назад к доктору.

“Привет, Мелио”, - сказал Мартиньетти. “Что-то там сзади странно пахнет”.

“Это так? Запах, исходящий от пары разлагающихся трупов? Джентльмены, вы меня поражаете ”.

“Ха-ха”, - сказал Рокко. “Нет, что-нибудь другое, что-нибудь поострее. Я все еще чувствую этот запах ”.

“У тебя хороший нюх. Это спиртовой спрей. Я подумал, что лучше всего распылить его на череп мужчины ”.

Рокко наморщил лоб. “Почему?”

“Потому что я предпочел, чтобы меня не ужалили. Там внутри осиное гнездо, и оно с жужжанием улетало прочь ”.

“Без шуток. Это часто случается?”

“Достаточно часто, чтобы я носил с собой спрей. Иногда вы обнаруживаете семейство мышей, счастливо гнездящихся в одном из них. Милые мелочи. Таких я не убиваю. Я всегда ненавижу их беспокоить ”.

Мартиньетти пожал плечами. “Живи и учись. Каждый день что-то новое”.

“Который из них мужчина?” Спросил Рокко.

“Тот, у кого проломлена голова”.

Когда Рокко кивнул в ответ, он заметил две машины, медленно продвигающиеся к ним по неровному гравию: знакомый квадратный синий фургон и черный элегантный частный седан. “Вот они идут”. Он посмотрел на седан. “О Боже, прокуратура прислала Мильорини. Это все, что мне было нужно. Что ты можешь мне сказать, прежде чем он доберется сюда и начнет отдавать приказы?”

“Немного, мой мальчик. Я не хотел портить сцену до того, как ваши люди смогут взглянуть. Я расскажу вам больше после того, как доставлю останки в морг, конечно, но сейчас ... ” Он встал и повернулся так, что оказался лицом к стене утеса, которая возвышалась позади них примерно под углом в шестьдесят градусов. “Судя по всему, они оба упали оттуда”.

“Это то, что подумал звонивший”, - сказал Рокко. “Я тоже. Это делает нас троими ”.

“Четыре”, - сказал Мартиньетти, глядя вверх. “Это будет, сколько, шестьдесят метров?”

Боско кивнул, посасывая лакричную палочку. “Мм, шестьдесят или семьдесят”.

“Женщина, должно быть, спустилась первой”, - размышлял Рокко. “Поскольку она была прямо напротив скалы, а мужчина был против нее”.

“Милостивый мой, от вас, людей, ничего особенного не ускользает, не так ли?”

Рокко вытягивал шею к вершине. “Что там наверху? Ты знаешь?”

“Дорог нет, если ты это имеешь в виду. Я взял топографическую карту в центре для посетителей в Поппи. Это указывает на то, что вдоль края проходит пешеходная тропа. Ближайшим строением, по-видимому, является хижина Куббидду, примерно в полукилометре отсюда.”

“Есть какие-нибудь идеи о причине смерти?” Спросил Рокко. “У нас здесь что, убийство?”

Медленно, печально Боско покачал головой. “Ах, Рокко, ты меня огорчаешь. Вы просто не можете держать это прямо, не так ли? Ты имеешь в виду ‘способ смерти’. Существует бесконечное количество причин смерти, но убийство не входит в их число. Однако существует пять и только пять возможностей относительно способа смерти: несчастный случай, самоубийство, естественная, неустановленная ... и убийство ”.

Рокко закатил глаза. “О, простите меня, синьор дотторе . Можете ли вы предложить нам какие-либо предварительные гипотезы относительно способа смерти покойного?”

“О, это отдел убийств, все верно. Но поскольку это происходит, я верю, что могу также рассказать вам о причине. Этот разнесенный череп у джентльмена? Это сделала пуля, вошедшая в левый висок и разорвавшаяся с правой стороны. Аналогичная причина для женщины. Сквозное пулевое отверстие в черепе. Выходного отверстия сейчас не видно, но я подозреваю, что мы найдем его, когда немного почистим. Мы узнаем больше, когда положим их на стол и срежем с них одежду ”.

“Значит, у нас здесь двойное убийство?” Сказал Мартиньетти.

“Это, или убийство-самоубийство. Или, если уж на то пошло, двойное самоубийство ”.

“Я предполагаю двойное убийство”, - сказал Рокко. Вендетта, думал он.

Боско, похожий на Будду на своей скале со сложенными на животе руками, улыбнулся. “Мы увидим, ” произнес он нараспев, “ что мы увидим. А, добрый день, синьор государственный обвинитель. Как приятно тебя видеть ”.

• • •

В случае предположение Рокко оказалось неверным. Восемь дней спустя в ведущей газете Валь д'Арно появилась следующая статья:

Corriere di Arezzo, Tuesday, 30 August 2011

ПРОКУРОР ПРЕКРАЩАЕТ РАССЛЕДОВАНИЕ В ОТНОШЕНИИ КУББИДДУ

Разгадка тайны, которая сковывала Валь д'Арно в течение последнего месяца, заместитель государственного обвинителя Джаккомо Мильорини вчера заявил, что его прокуратура завершила расследование обстоятельств смерти основателя Villa Antica Пьетро Куббидду и его жены Нолы, чьи скелетонизированные тела были найдены в отдаленной части национального леса Казентино 22 августа.

“Было установлено, что Куббидду убил свою жену, а затем и себя”, - сказал аввокато Мильорини собравшимся журналистам, зачитывая подготовленные заметки в офисах государственного обвинителя. “Этот трагический инцидент произошел в сентябре прошлого года. Поскольку судебное преследование, очевидно, невозможно, мы не считаем, что ситуация требует продолжения расследования. Спасибо тебе ”.

Когда последовал допрос, всплыли дополнительные подробности. Каждый из погибших получил по одному огнестрельному ранению в голову. Стрельба произошла на горной тропе. Затем тела упали примерно на шестьдесят метров на скалистую местность ниже. Использованным оружием был полуавтоматический пистолет Beretta M1935, использующий .32 патрона ACP. Этот пистолет, который изначально производился для военных, много лет находился во владении синьора Куббидду и был найден под его останками. Синьора Куббидду, которая также родилась на Сардинии, была второй женой Куббидду. Они были женаты двадцать пять лет.

Семья Куббидду отказалась давать интервью, но опубликовала следующее совместное заявление через своего адвоката из Ареццо Северо Куадрелли: “Мы ценим профессионализм, проявленный карабинерами и государственным обвинителем в ходе их расследования, и не находим никаких недостатков в их усилиях. Однако мы сохраняем непоколебимую убежденность в том, что наш любимый отец, Пьетро Куббидду, не совершал этих ужасных деяний ”. Чезаре Баккаредда Куббидду, сын Нолы от ее предыдущего брака, никак это не прокомментировал.

Мотив трагедии оставался под вопросом.

Ну, да, но, по мнению Рокко, не так уж много сомнений. Из бесед с семьей стало ясно, что Пьетро подозревал Нолу в интрижке. Для такого католика старой школы, как Пьетро, какой еще мотив был нужен? Наставить рога было бы невыносимо; самая унизительная участь, которую только можно вообразить. И о разводе не могло быть и речи. Таким образом. . .

Но что хорошего было в том, чтобы продолжать это сейчас или даже сделать это известным? Когда убийца мертв, что это может изменить? К чему это может привести, кроме как к еще большим страданиям для семьи? Решение похоронить эти детали было решением заместителя прокурора Мильорини, и на этот раз Рокко согласился с ним.

ЧЕТЫРЕ

На следующей неделе, вторник, 6 сентября 2011

Церковь Санта-Мария-Новелла - одно из величайших сокровищ Флоренции. Построенная в четырнадцатом веке, эта огромная базилика может похвастаться тихими романскими галереями, почтенными скульптурами и произведениями искусства мастеров эпохи Возрождения, таких как Вазари, Джотто и Мазаччо. Ни один путеводитель по Италии не перестанет восторгаться этим, и это обязательная остановка даже для самого уставшего от искусства туриста с больными ногами.

Но есть одно крыло церкви — монументальное крыло, фактически половина комплекса, — которое туристы не видят и которое путеводители либо вообще игнорируют, либо обходят стороной, ограничившись краткой надписью “Закрыто для посетителей”. Это удачно названный Большой монастырь, самая древняя и историческая часть церкви. Вот уже два столетия, в одном из самых своеобразных браков церкви и государства в истории (любезно предоставленном Наполеоном Бонапартом), этот тихий четырехугольный квартал вместе с четырьмя окружающими его низкими зданиями с изящными арочными портиками, украшенными фресками, является собственностью национальной жандармерии Италии, Arma dei Carabinieri . В течение последних двух десятилетий это была их школа подготовки прапорщиков и бригадиров.

В течение этого конкретного сентября он был более или менее предоставлен в аренду, служа местом проведения Четырнадцатого Международного симпозиума по науке и раскрытию преступлений, недели семинаров для сотрудников правоохранительных органов среднего звена со всего мира: индийских субинспекторов, майоров российской милиции, японского NPA кейши-сей , румынских комиссаров. В сводчатой, богато расписанной фресками “Комнате папы римского” в настоящее время шла лекция, которая обожгла бы уши папе Евгению IV пятнадцатого века, когда он управлял папством из этого самого помещения. (Без сомнения, лектор вскоре обнаружил бы себя более основательно обожженным).

Темой была эволюция человека, а лектором был Гидеон Оливер, известный во всем мире криминалистики как детектив-скелет. Но в его собственном сознании он был прежде всего профессором (в настоящее время Абрахам Гольдштейн, заслуженный профессор антропологии в Университете Вашингтона), и в этот момент он был в своей стихии: полный класс, кафедра, на которую можно опереться, и захваченная аудитория.

“Что вы должны помнить, - говорил он, - так это то, что ‘выживает наиболее приспособленный" не означает выживания самого большого, или сильного, или умного, или чего-либо подобного. Нет, естественный отбор просто благоприятствует тем, кто лучше всего приспособлен к существующим местным условиям, отсеивая тех, кто наименее способен к ним приспособиться. Например, иногда быть крупным — и, следовательно, устрашающим и сильным - это, очевидно, преимущество в выживании; но в других случаях — например, когда стало трудно добывать пищу или скорость ценнее силы — это может быть недостатком. Ты знаешь этот старый анекдот о двух туристах и медведе?” - спросил он, выключая ноутбук, который использовал для презентации PowerPoint о постчерепной травме от удара тупым предметом.

Только двое американцев в его аудитории указали, что слышали это, ответив стонами. Очевидно, это шутка Нового света.

“Хорошо. Двое туристов находятся в лесу, когда в пятидесяти футах вниз по тропинке огромный медведь гризли встает на задние лапы и рычит на них. Ральф немедленно начинает выбираться из своего рюкзака, готовясь к побегу. ‘Слава Богу, я надел кроссовки", - говорит он. Родни стоит там, застывший как вкопанный. ‘Какой смысл убегать?" - стонет он. "Ты не сможешь убежать от медведя!’ ‘Мне не нужно убегать от медведя", - кричит Ральф в ответ, уже пройдя тридцать футов по тропинке. "Мне просто нужно убежать от тебя” .

Раздался обязательный гул смеха. Гидеон подождал, а затем, как и ожидалось, последовала более громкая и продолжительная волна. Это была одна из тех вещей, к которым вам пришлось привыкнуть, читая лекции для многоязычной аудитории. Английский был официальным языком конференции, поэтому любой присутствующий должен был владеть им. Но понимание было разным, и многим участникам потребовалось немного времени, чтобы переварить услышанное. Юмор, очевидно, требовал больше обработки, чем большинство вещей. Поначалу это выбивало из колеи — твоей немедленной реакцией было то, что твои шутки не оправдались, но в конце концов ты привык к этому и научился ждать.

Он продолжил, когда смешки стихли. “Ну, для меня это отличная метафора того, как работает естественный отбор. Ральфу не обязательно было быть самым быстрым человеком на свете, он просто должен был быть достаточно быстрым, чтобы выжить в тот конкретный день. Теперь ... перенесемся на пятьдесят лет вперед, и вот Ральф, тот, кто быстрее, сидит там за семейным барбекю — ну, семейным ужином. Сейчас он седовласый старый дедушка, и он окружен своей семьей - скажем, у него было двое детей, и у каждого из них было по двое детей — у него было бы шестеро потомков, и все шестеро несли бы его гены, включая, возможно, те гены, которые могли бы сделать его немного быстрее Родни в тот роковой день.

“А как насчет Родни? Ах, от бедного Родни остались лишь смутные воспоминания. Его нет уже эти пятьдесят лет, и его гены с ним. Таким образом, в генофонде в целом те, которые он носил, представлены немного менее широко, чем раньше, в то время как у Ральфа теперь большая доля — эти шесть потомков. Что ж, предположим, что эти ‘быстрые’ гены продолжают обеспечивать преимущество в выживании — каким бы незначительным оно ни было — с каждым поколением их носителей будет больше, а людей с "медленным геном" - все меньше и меньше. Генетический состав населения в целом изменился бы. Но . . . они не обязательно стали бы настолько быстрыми, насколько это в человеческих силах, им просто нужно было бы быть достаточно быстрыми, чтобы убежать от медведей. Что ж, так работает естественный отбор. Результаты не обязательно должны быть идеальными, они просто должны быть достаточно хороши, чтобы жить дальше ”.

Одной из многих замечательных черт Гидеона была его способность произнести последовательную, полностью сформированную лекцию под влиянием момента. Одной из его наименее привлекательных черт была его склонность доставлять их без промедления. Как и большинство хороших профессоров, он был убежден, что предмет, который увлек его, должен также очаровывать всех остальных. Он, конечно, чаще ошибался, чем был прав, и это был один из таких случаев. Это заняло некоторое время, но в конце концов остекленевший, ошеломленный взгляд на растущем числе из шестнадцати лиц перед ним дошел до него. Он сделал это снова, ускользнул прямо с их радаров.

И неудивительно, виновато подумал он. Они были там, чтобы узнать, как знание чего-то о костях может помочь им раскрыть убийства. Тонкий, медленно работающий механизм естественного отбора не был высокоприоритетным или каким-либо приоритетом вообще. Он оборвал себя на середине предложения. “Кажется, мы здесь немного отклонились от темы. Клайв, ” сказал он с притворной суровостью, - будь добр, постарайся больше не сбивать нас с курса”.

Это было адресовано Клайву Девлину, образованному старшему инспектору с хорошей речью из Гибралтара, чье невинное, полушутливое замечание завело Гидеона в тупик. “Вот что меня интересует”, - сказал старший инспектор. “Если естественный отбор настолько прекрасен, насколько это возможно, и он работал, чтобы отсеять самых слабых среди нас все эти миллионы лет, как получилось, что у нас все еще так много болезней? Можно было бы подумать, что наши тела к настоящему времени должны были быть усовершенствованы ”.

“Пожалуйста, примите мои извинения, профессор Оливер”, - теперь уже спокойно сказал Девлин. “Я обещаю не делать этого снова”.

“Извинения приняты”. Гидеон улыбнулся в ответ, потянув время. Итак, подумал он, где, черт возьми, мы были?“Умм...”

Его спас лейтенант Рокко Гарделла, один из пяти итальянских офицеров карабинеров в классе, который, легко прочитав выражение его лица, дал ответ. “Итак, вы спрашивали, может ли у кого-нибудь здесь быть какие-нибудь материалы для скелета, которые класс мог бы использовать, например, для тематического исследования”. Дерзкий, общительный Гарделла был плотным парнем с маслянистыми волосами в черной кожаной куртке-бомбере, который напомнил Гидеону молодого подражателя мафии из фильма о подростковых бандах 1950-х годов — скажем, Джино или Гвидо. Ну, или Рокко, если уж на то пошло. И его безупречно беглый английский соответствовал образу, воспевая скорее Маленькую Италию Манхэттена, чем Мать Италию. “Думаю, у меня есть один для тебя”, - продолжил он. “Тот, о ком я говорил вчера? Убийство-самоубийство, которое весь год протекало под снегом и дождем и все такое прочее? Что ж, мужа уже кремировали, но жена — то есть кости жены — все еще должны быть доступны ”.

“Это было бы здорово”, - сказал Гидеон, - “Не могли бы вы привести их сюда?”

“Нет, этого я не могу сделать. Технически, они больше не наши. Они были переданы семье. Но они все еще в похоронном бюро в Фиглине, маленьком городке, в котором я когда-то жил. Недалеко.”

“Где?”

“Гонорар . . гли ... не-а, - повторил Рокко, делая ударение на каждом слоге, думая, что Гидеон был озадачен итальянским произношением, обычно не таким легким для американских языков.

“Я знаю это место”, - сказал Гидеон. “Figline Valdarno. Я был там ”.

“Ты был в Фиглине?” Густые черные брови Гарделлы — точнее, бровь — поднялись. “Почему?”

“О, да ладно, это не такое уж плохое место, Рокко. Слушай, ты хочешь сказать, что было бы нормально взглянуть на них, если бы мы пошли в похоронное бюро? Если Фиглайн Вальдарно - это то место, о котором я думаю, то это всего в двадцати километрах или около того к югу от Флоренции.”

“Да, это то самое место. Я мог бы позвонить своему двоюродному брату; он владелец похоронного бюро — ну, он почти мой двоюродный брат, и он еще не совсем владеет им — и мы, вероятно, могли бы сделать это прямо сейчас, если ты хочешь ”.

Гидеон посмотрел на свои часы. Сто десять. Семинар продолжался до четырех. Достаточно времени, если они начнут действовать прямо тогда. Он обратился ко всему классу. “Хорошо, давайте сделаем это. Сколько у нас машин?”

Поднялось четыре руки: места хватит всем. Гидеон жестом пригласил группу подняться со своих мест. “Давайте соберемся вместе”.

Рокко достал свой мобильный телефон. “Я скажу Альберто, что мы идем”.

ПЯТЬ

НО лейтенант не смог дозвониться до почти-кузена Альберто, почти-владельца похоронного заведения. В результате Альберто Чипполлини был по понятным причинам поражен, когда три внушительных темно-синих автомобиля карабинеров — два компактных представительских автомобиля Alfa Romeo 159 и один фургон Iveco VM 90, плюс один не очень внушительный двухместный автомобиль, метко названный ovetti (маленькое яйцо), который выглядел как кабина вертолета (минус вертолет), — с визгом въехали на парковку в Оноранце Фунебри Чипполлини, и из них высыпали четырнадцать дюжих мужчин (и две дюжие женщины). Неуверенный, нервный маленький человечек в слишком узком черном костюме и галстуке, он подошел к стеклянным дверям, выглядя немного больным.

Моргая, он приоткрыл одну из дверей достаточно, чтобы просунуть голову. “Che . . . che cosa . . . ? ”

“Все в порядке, Альберто”, - крикнул ему в ответ Рокко по-итальянски, умиротворяюще подняв руки. “В этом нет ничего официального. Мы просто хотим взглянуть на тот скелет, который вы получили на днях. Это для нашей школы ”.

“Ты имеешь в виду прямо сейчас? Но... Но в часовне проходит поминальная служба, ” прошептал он. “Я не могу допустить, чтобы ты ... прошел сквозь ... ” Его руки трепетали перед грудью. Гидеон ожидал, что он начнет их отжимать, и секундой позже он это сделал. “Скорбящие...”

“Что ж, тогда впустите нас в мастерскую через заднюю дверь. Мы и близко не подойдем к часовне. Они никогда не узнают, что мы здесь ”.

“Ты же не собираешься забрать, останки, не так ли? Кремация завтра. Все это было устроено сыном, и я не хочу—”

“Я профессор Оливер”, - перебил Гидеон по-итальянски. Его владение языком было достаточно хорошим, чтобы составлять грамматически правильные предложения (при условии, что они были в настоящем времени) и понимать гораздо больше. “Я отвечаю за класс, и я обещаю вам, что мы ни в коем случае не будем трогать останки. Все, что нам нужно, - это час, и мы оставим все так, как мы его найдем ”.

“Конечно, да, я понимаю. Так вот, я... я ничего с ними не делал, вы понимаете. То есть, я их не готовил, разве что немного почистил...

Рокко рассмеялся. “Альберто, это кости. Я не думаю, что кто-то ожидал, что вы будете их бальзамировать ”.

“Ну, это, безусловно, так, ха-ха”. Он прочистил горло и еще больше понизил голос. “Тогда обойди сзади. Я вытащу их для тебя.” Он колебался. “И, Рокко, возможно, ты мог бы проследить за тем, чтобы эти полицейские машины убрали с глаз долой на парковку сзади? Для посетителей это выглядит не очень хорошо, понимаешь?”

• • •

КАК говорили судмедэксперты, Гидеон Оливер был знаменитым слабаком. Ему не нравилось работать с мертвыми телами, и чем более жестоким был способ смерти или чем свежее были тела, тем тошнотворнее они его вызывали. С чем ему действительно нравилось работать, что его интриговало и мотивировало, так это со скелетами: чем чище, суше и старше, тем лучше. Останки раннего плейстоцена были примерно в порядке, и они составляли его основную область научных исследований. Ему не нравились комнаты для вскрытия, ему не нравились лаборатории для вскрытия и ему не нравились комнаты для бальзамирования в морге. В результате приготовительный зал в Onoranze Funebri Cippollini стал приятным сюрпризом. Когда дверь открылась и синьор Чипполлини отступил в сторону, чтобы впустить их, Гидеон приготовился к ожидаемому запаху (сочетание внутренностей и формальдегида, как в школьной лаборатории, где препарируют лягушек и эмбрионов свиней, только хуже). Вместо этого его встретил желанный аромат лаванды. И сама комната была почти веселой, с разноцветными плитками на стенах, беспорядочно расположенными среди белых. Даже основания двух рабочих столов были облицованы разноцветной плиточной мозаикой.

И никаких удобств, похожих на биде, для смывания телесных выделений гриппа и прочей гадости, выделяющейся из трупов. Ни одного из других орудий средневековой камеры пыток он тоже не ожидал увидеть - ни щипцов, ни ножей, ни вызывающих тревогу шприцев. Конечно, он забыл: итальянцы по большому счету не практиковали бальзамирование. Помещения, подобные этому, использовались не более чем для мытья посуды, небольшого косметического ремонта, если это было необходимо, и надлежащего оснащения для осмотра мемориала, который обычно проходил в течение пары дней, по понятным причинам.

Однако в комнате было два стандартных цинковых рабочих стола, на один из которых Чипполлини положил останки, заключенные в коробку из плотного картона длиной в три фута; контейнер для кремации ребенка, предположил Гидеон.

“Давайте приступим к делу”, - сказал он, когда Чипполлини неохотно оставил их наедине. “Рокко, это твое угощение, поэтому, если ты будешь удалять кости одну за другой, я бы хотел, чтобы все работали вместе, располагая их как можно ближе к их анатомическому соотношению. А я буду просто наблюдать отсюда и держать рот на замке ”.

“Не ставьте на это”, - пробормотал крупный гаваец с приветливым, непринужденным смехом.

“Эй, когда я что-то говорю, ты можешь отнести это прямо в банк”, - сказал Гидеон, улыбаясь в ответ.

Джон Лау был его самым близким другом, специальным агентом ФБР из местного отделения в Сиэтле. Они не раз работали вместе, и они вдвоем со своими женами регулярно встречались дома. Джон посещал аналогичный семинар Гидеона много лет назад, когда проводился симпозиум в Сен-Мало, Франция, но наука, как и все остальное, меняется со временем, и он, как и двое других участников, вернулся для повышения квалификации. Гидеон и Джон оба приехали со своими женами и в свободное время вместе посещали Флоренцию, так что это было таким же удовольствием, как и работа. А затем, когда семинар закончился на следующий день, они вчетвером отправились на винодельню в сельской местности Тосканы, где две женщины записались на пятидневный кулинарный курс.

Рокко едва успел достать череп из коробки, когда Джон оказался прав. “Эй, погоди, что у нас здесь?” Гидеон воскликнул.

“Ха”, - заметил Джон с тихим триумфом.

Рокко передал череп, и Гидеон пристально всмотрелся в лобную кость, проведя пальцами по области в центре лба, где у живого человека была бы линия роста волос. “Ну, это то, что видишь не каждый день”, - пробормотал он.

“О, я могу сказать вам, что это такое”, - сказал Рокко. “Мы поняли это довольно быстро”.

“Я уверен, что ты можешь, но давай посмотрим, что придумают остальные из нас, хорошо? У кого-нибудь есть фонарик?”

Кто-то передал фонарик, прикрепленный к цепочке для ключей, и Гидеон вставил его в отверстие у основания черепа, чтобы осветить внутреннюю часть. “Ха, ” сказал он, “ именно так я и думал. Интересно.” Он вернул фонарик, повернул череп правой стороной вверх и держал его обеими руками прямо над столешницей так, чтобы область, которая его так интересовала, была самой верхней. В том месте было что-то вроде уступа; костяной гребень длиной в дюйм поднимался из плоского, изогнутого плато черепа, выглядя на весь мир так, как будто под поверхностью произошло извержение.

“Идеи есть у кого-нибудь? Как ты думаешь, что это может быть?”

“Может быть, это генетическая особенность?” - спросил кто-то.

“Нет”.

“Какая-то болезнь костей?

“Нет”.

“Заболевание мозга?” Это от Джона.

“Не-а”.

“Какая-то травма?”

“Хороший человек. Это травма; тупая травма. То, что мы имеем здесь, вы видите, это необычный вид вдавленного перелома — то, что я называю обратным вдавленным переломом.” Он объяснил, что вдавленный перелом был довольно распространенным видом черепно-мозговой травмы, при которой сегмент кости вдавливается внутрь, поэтому (обычно) в кости остается резко очерченное углубление. Например, удар молотком с шаровой головкой может оставить вмятину точной формы и размера шарика молотка, иногда даже воспроизводящую его неровности достаточно точно, чтобы можно было идентифицировать конкретное оружие. Область на нижней стороне вмятины, конечно, обязательно вдавливается внутрь, что часто приводит к серьезному повреждению мозга.

“Вы меня теряете, профессор”, - сказал кто-то. “Вот эта часть”, — говорящий провел пальцем по гребню, — “не вдавлена, она торчит”.

“Именно”, - ответил Гидеон. “Вот почему я называю это вдавленным переломом наоборот — сила исходила изнутри головы и выталкивалась наружу” .

Это вызвало ожидаемый ропот недоверия. “Как это может быть?” - сказал кто-то.

“Ах, ” сказал Гидеон, - это мне предстоит узнать, а тебе выяснить — заткнись, Рокко, — что, я не сомневаюсь, ты сделаешь в ближайшие несколько минут. Но на данный момент, продолжайте выкладывать кости. Я просто буду стоять здесь и вести себя совершенно тихо”. Он быстро указал указательным пальцем на Джона, когда его друг открыл рот, чтобы заговорить. “Смотри на это”.

Джон поднял обе руки, заявляя о невиновности в своих намерениях, и Рокко вернулся к работе, разгружая и раскладывая кости.

Семинар по судебной антропологии, длившийся два с половиной дня, был в середине второго дня, так что у нас было время всего на несколько часов обучения основам идентификации костей. Тем не менее, у них все получилось довольно хорошо. Гидеон был доволен; очевидно, они уделяли внимание и, возможно, даже зашли так далеко, что изучали раздаточные материалы по вечерам. Через пятнадцать минут то, что осталось от скелета, было разложено на спине: череп, нижняя челюсть, таз, лопатки, позвоночный столб, кости рук и ног, одна ключица и большая часть ребер. Руки, правая нога, левая ключица и некоторые позвонки отсутствовали, вероятно, их унесли плотоядные животные, а лицевой скелет, нижняя челюсть и кости ног были обглоданы. Кости левой ноги — не обглоданные — были в конверте с застежкой, на котором по-итальянски было написано: “кости найдены в левом ботинке”. Гидеон сказал им, чтобы они не беспокоились о том, чтобы идентифицировать их по отдельности. (Различение пяти плюсневых костей и четырнадцати фаланг человеческой стопы — не говоря уже о том, чтобы отличать левое от правого и отличать плюсневые кости стопы от пястных костей кисти — потребовало гораздо большего, чем несколько часов тренировки.) Также было много сломанных фрагментов, большинство из которых группа правильно идентифицировала как крошащиеся куски позвонков.

“Как у нас дела?” - хотели знать они.

“Ты проделал хорошую работу”, - сказал Гидеон, оценивая результат.

“Ты имеешь в виду, что мы даже ребрышки приготовили правильно? Удивительно ”.

“Не удивляйся. Я сказал ‘хороший’, а не ‘идеальный’. Ты не получил их всех ”. Он сделал несколько ловких, быстрых перестановок, пока говорил. “Это идет сюда, это идет сюда, это идет ... сюда. И у тебя ключица перевернута вверх ногами и назад — и не с той стороны. Это происходит здесь, вот так. И малоберцовые кости тоже не с той стороны. Но послушайте, - сказал он, отвечая на ворчание и обвинительные разве я вам этого не говорил, которые пронеслись по группе, “ вы копы, а не антропологи. Тебе незачем все это знать. Меня не волнует, если вы не можете отличить правую ключицу от левой или какая сторона идет вверх, я просто хотел бы, чтобы вы могли сказать, что это то, что есть, когда вы видите, что это лежит в лесу — ключица, человеческая ключица, а не какая-то кость от кролика или лисы. Специалисты-криминалисты могут заняться этим дальше. Итак, я говорю тебе: ты хорошо справился ”.

Последний взгляд на композицию и одобрительный кивок. “Хорошо, мы знаем, что это женщина, потому что Рокко сказал нам об этом вчера. Но вы должны быть в состоянии сказать даже без этого. Кто-нибудь хочет сказать мне, как? Мы говорили об этом на вчерашнем сеансе ”.

Среди прочих Джон поднял руку, но Гидеон обратился к краснощекому швейцарскому подполковнику , чья рука взметнулась вверх еще до того, как вопрос был закончен. Хельмут Вальдбаум был хорошим, прилежным учеником, но его английского, хотя и более чем достаточно для понимания вещей, было почти непроницаемым.

Он ухмыльнулся, когда Гидеон позвал его. “За правление олуха цума”, - сказал он с гордостью.

Гидеон, который привык к акценту, кивнул. “Верно. Эмпирическое правило.”

Это относится к самому быстрому и простому подходу к определению пола скелета, и довольно надежному, хотя и не такому надежному, как когда-то считалось. Что вы сделали, так это поместили свой большой палец — или представьте, что вы помещаете свой большой палец — в седалищную выемку, углубление, которое отделяет подвздошную кость таза от лобка (верхнюю половину от нижней). Если он был настолько узким, что плотно прилегал, значит, вы смотрели на мужчину. Но седалищная выемка у женщины была шире, с большим пространством для маневра. Часто в выемку можно было вставить два пальца.

“Теперь вот о чем интересно подумать: почему существует это конкретное различие между полами? И снова, естественный отбор дает ответ. Поскольку для вынашивания ребенка требуется скорее контейнер в форме чаши для растущего плода, биомеханические силы эволюционного развития ... ” Он поймал себя на том, что смеется. “Ну вот, я снова начинаю. Вычеркни это из записи. Давайте двигаться дальше ”.

Он снова перевернул череп вверх ногами, так что нижняя часть была обращена вверх. Они обнаружили, что смотрят на пробитое основание черепа. Добрая треть его — большая часть задней половины — вошла на полдюйма внутрь (вверх у человека, стоящего прямо), расколов костяной диск с неровными краями диаметром от двух до трех дюймов. В центре диска, как и в центре компакт-диска, было отверстие с гладкими краями, большое отверстие, через которое спинной мозг выходит из головного.

“Это еще один вдавленный перелом?” - спросил кто-то, ощупывая сломанную кость. “Только этот идет правильным путем, его толкают внутрь, а не наружу”.

“Верно”, - сказал Гидеон.

“Но это грандиозно”, - сказал Рокко. “Что, черт возьми, вызвало это?”

“Ты не знаешь?” Спросил Гидеон.

“Нет, я не хочу”, - сказал Рокко, защищаясь. “Послушай, я на самом деле никогда раньше не видел череп, весь такой очищенный”.

“Но в отчете вашего врача об этом не говорилось?”

Рокко пожал плечами. “Там говорилось, что многие кости были сломаны. Я должен был запомнить их или что-то в этом роде?”

“Эй, расслабься, Рокко. Я просто подумал, что он, возможно, сделал особое замечание по этому поводу ”.

“Ну, он этого не сделал”.

“Тогда он пропустил что-то довольно значительное”, - сказал Гидеон, кладя череп обратно на стол. “Это то, что известно как перелом базилярного кольца. Это не очень распространено, и это говорит нам кое-что важное о том, что именно здесь произошло ”.

“Что?” - спросил кто-то.

“Что ж, позвольте мне дать вам шанс сначала разобраться во всем самим. Было бы лучше, если бы мы не знали, каковы были обстоятельства и что на самом деле произошло, но Рокко уже рассказал нам, так что ...

“Нет, он рассказал нам, что, по заключению карабинеров, произошло”, - лукаво сказал кто-то. “Это совсем другое дело”.

Рокко скорчил гримасу. “Большое спасибо, приятель”.

“На самом деле, это хороший способ взглянуть на все это упражнение, если хотите”, - сказал Гидеон. “Ваша работа - просмотреть результаты полиции по этим костям и посмотреть, согласны вы или нет. Убийство-самоубийство, обе смерти от огнестрела и так далее — они все правильно поняли? И просто сконцентрируйтесь на травме, не беспокойтесь о других вещах, о которых мы говорили — расе, возрасте, профессиональных показателях, росте — только о травме. Я даю тебе, — он посмотрел на часы, — двадцать минут, плюс еще пять минут, чтобы написать свой отчет на доске для сухих маркеров вон там.

“Что, если мы все не согласимся?” - спросил кто-то.

“Тогда укажите это в отчете. Ладно, ребята, время идет. Лучше продолжай в том же духе”.

Пока Джон и остальные отправились на работу, Гидеон и Рокко сели на табуреты рядом с другим столом, а Рокко вернулся в хорошем настроении и рассказывал дурацкие анекдоты о карабинерах. По-видимому, в них не было недостатка.

“Итак, этот начальник деревенской станции — марешьялло , маршал — сидит в своей машине и подзывает одного из своих карабинеров. ‘Мартино, посмотри, пожалуйста, на мои задние поворотники и скажи мне, правильно ли они работают’. Карабинер подходит к задней части машины и наблюдает, пока командир удерживает рычаг указателя поворота.

“Да, марешьялло, ’ говорит он через секунду, ‘ они отлично работают. Нет, подождите, это не так. Нет, подождите, они делают. Нет, подождите, это не так. Нет, подожди. . .’”

Гидеон улыбнулся, что подбодрило Рокко. “Почему карабинеры всегда работают парами?

“Это меня поражает”.

“Один, чтобы читать, и один, чтобы писать”. Рокко рассмеялся.

“Я так понимаю, их здесь много?” Спросил Гидеон.

“Миллионы. Однако в реальной жизни, - сказал Рокко, становясь серьезным, - карабинеры - довольно избирательное подразделение с некоторыми действительно жесткими стандартами. Черт возьми, мой собственный брат подал заявку, но ему отказали. Знаешь почему?” Он ждал, что Гидеон укусит, но Гидеон не укусил, поэтому Рокко дал ответ. “Он набрал слишком высокий балл в тесте на интеллект”.

Они находились всего в нескольких футах от рабочего стола, поэтому у остальных не было проблем с тем, чтобы услышать их, и большинство время от времени ухмылялись шуткам. Но майор карабинеров из Рима, тамошний офицер высшего ранга, некоторое время свирепо поглядывал через плечо на Рокко, явно недовольный.

“Эм, Рокко... ” - начал Гидеон.

“Эй, ты знаешь, почему на брюках карабинеров эти красные полоски по бокам?" Чтобы они могли найти карманы, хи-хи.”

Майор продолжал свирепо смотреть. “Рокко, я думаю, может быть ... ”

“Окей, подожди, этот парень живет на полпути вверх по узкой горной дороге. И вот однажды он видит, как машина карабинеров задним ходом поднимается в гору. ‘Почему ты едешь задом наперед?" - хочет знать он. ‘Потому что мы не уверены, будет ли место развернуться на вершине", - говорят они ему. Час спустя, вот они спускаются с горы... снова задом наперед. ‘Так почему ты все еще едешь задом наперед?’ - спрашивает он. ‘Потому что мы все-таки нашли место, где можно развернуться”.

Когда Рокко сделал паузу, чтобы придумать следующее, Гидеон, наконец, смог вмешаться. “Рокко, я думаю, ты, возможно, раздражаешь сурового, важного на вид джентльмена вон там, в конце стола”, - быстро сказал он, надеясь отвлечь Рокко.

Рокко поднял взгляд. “Майор Гримальди?” - прошептал он в ответ. “Он слушал? О Боже, это все, что мне нужно. Пойдем, подышим свежим воздухом. Мне нужно покурить”.

“У тебя проблемы?” - Спросил Гидеон, когда они вышли на заднюю парковку и забрались под карниз, чтобы укрыться от начавшегося мелкого дождя. Гидеон купил безалкогольный напиток, лимонату, в торговом автомате рядом с дверью, открутил язычок и сделал пару глотков.

Рокко тем временем открыл коробку "Мальборо", вытащил одну губами, прикурил и глубоко затянулся. “Нет, не совсем неприятности. Но я знаю Гримальди. Он доложит об этом моему капитану, который будет недоволен. Ах, не беспокойся об этом, ничего особенного ”.

“Шутки про карабинеров запрещены?”

“Все запрещено, Гидеон, все, что не делает карабинеров похожими на Божий дар миру. Вы знаете, что этот генерал сказал нам в тот день, когда мы закончили академию?” Он вздернул подбородок и понизил голос до повелительного баса. “С этого дня ты больше не Паоло, Марио или Джованни. Ты карабинер . Все, что вы говорите, все, что вы делаете, является отражением республики, служить которой для нас большая честь, и славной истории организации, частью которой вы сейчас являетесь.’ И Боже, он имел это в виду”.

Еще одна долгая затяжка "Мальборо". “Однажды, когда я все еще был в патруле, я ел свой ланч в машине, расслаблялся, потягивал панино, понимаете? И этот звонок поступает. В баре, менее чем в квартале от того места, где я сижу, происходит поножовщина, и кого-то собираются убить. Итак, я бросаю то, что я ем, выскакиваю из машины и бегу туда, и, конечно же, там эти два парня сцепились, и они серьезно пытаются навредить друг другу. Я встаю между ними, и тогда у меня получается вот это, — он протянул руку, показывая тонкий белый шрам, идущий по диагонали вдоль тыльной стороны ладони, — и мне удается их разъединить. Один парень был чем-то совершенно выбит из колеи, и мне пришлось повалить его на пол и надеть наручники, прежде чем он успокоился. В общем, я позвонил туда, добился их ареста, поехал в больницу, чтобы наложили швы, и через час вернулся в штаб-квартиру, чтобы написать свой отчет. Как ты думаешь, что я получил за свои хлопоты?”

“Полагаю, это не награда”.

“Выговор. Потому что почему? Потому что я появился на публике без кепки.” Он издал смешок. “Ты можешь в это поверить? Иисус Х. Христос”.

“Рокко, я должен сказать — ты уверен, что карабинеры тебе подходят? Ты не совсем кажешься ... ну, созданным для такой жизни ”.

Лейтенант был потрясен. “Ты издеваешься надо мной? Я люблю корпус. Это фантастика. Я горжусь тем, что участвую в этом. Просто иногда они могут быть немного ... упертыми в вещах, которые кажутся мне довольно мелочными. Думаю, моя проблема в том, что я карабинер, да, но в глубине души я все еще Рокко. К сожалению.”

Прошло несколько мгновений, пока Гидеон молчал, а Рокко угрюмо курил в стороне.

“Я думаю, нам лучше вернуться”, - сказал Гидеон. “Они уже должны быть закончены”.

Рокко кивнул, сделал еще одну затяжку, отбросил сигарету щелчком, и они направились обратно. “Я думаю, мне просто нужно научиться немного лучше придерживаться линии”, - сказал он, но когда дверь распахнулась, уголки его рта изогнулись в легкой херувимской улыбке, и он положил руку на предплечье Гидеона, чтобы остановить его.

“Эй, сколько карабинеров нужно, чтобы вкрутить лампочку?”

• • •

В подготовительной комнате остальные все еще писали свой отчет на доске и обсуждали последние из своих разногласий. Гидеон использовал это время, чтобы впервые без помех взглянуть на останки в одиночестве. Он медленно перебирал их, снова и снова поворачивая эту косточку в пальцах, поднося ту к глазу и рассматривая ее под углом, как вы рассматриваете бильярдный кий, чтобы убедиться, что он прямой. К тому времени, когда он закончил, отчет был готов, написанный красным маркером на глянцевой белой доске буйным, закольцованным почерком сержант-майора из Нигерии:

“При изучении скелетных останков, представленных нам для анализа, были выявлены следующие травматические повреждения черепа: баллистическое входное отверстие в центре задней части черепа, чуть ниже затылочного бугра, и то, что, по-видимому, является неполным выходным отверстием спереди, в форме ‘обратного вдавленного перелома’. Мы считаем, что этот GSW был причиной смерти жертвы, которая, вероятно, была мгновенной.

“Травмы остальных частей тела включают переломы обеих большеберцовых и малоберцовых костей, обеих бедренных костей, обеих сторон таза и многочисленных грудных и поясничных позвонков. Многие из этих костей подверглись множественным переломам. Кроме того, были переломы костей левой стопы. Все эти травмы соответствуют падению с высоты. Также было много следов обглоданных животных.

“Наши выводы: жертва была убита смертельным выстрелом в голову. Затем ее тело упало на некоторое расстояние, получив много дополнительных повреждений. Мы также приписываем этому падению перелом базального кольца большого отверстия.

“В заключение мы приходим к выводу, что выводы, представленные лейтенантом Гарделлой, подтверждаются доказательствами”.

“Спасибо вам, спасибо вам, спасибо вам всем”, - сказал Рокко, кланяясь всем вокруг.

“Отличная работа, все”, - сказал Гидеон. “Вы все усердно работали. Давайте сделаем пятиминутный перерыв. Рокко, могу я поговорить с тобой минутку?”

“Что случилось?” - спросил Рокко, когда остальные разбрелись по двое и по трое. “Они проделали отличную работу, ты так не думаешь? Нашему врачу потребовалось два дня, чтобы все исправить ”.

“Ну, да, они проделали достаточно хорошую работу, но дело в том, что они не сделали это правильно. И вы, ребята, тоже. Я хотел поговорить с вами об этом, прежде чем я сделаю свои комментарии. Я бы не хотел, чтобы ты плохо выглядел перед ними, и ...

Рокко поднял руку. “Не думай об этом, Гид. Это были не наши выводы, это были выводы врача. Все, что я знаю о скелетных травмах, я узнал от вас за последние три дня. В любом случае, это был государственный обвинитель, который сделал все это официальным. Он босс. Мы просто выполняем черную работу ”. Он последовал за этим с внезапной усмешкой. “И у меня нет никаких проблем с тем, чтобы выставить Мильорини в плохом свете; напыщенный, самодовольный придурок, которым он и является”.

“Тогда ладно”.

“Но в чем именно они ошиблись? Ей не выстрелили в голову?”

“Нет, ей выстрелили в голову”.

“Она не упала со скалы?”

“Нет, она упала со скалы”.

“Так чего же мне здесь не хватает?” Он развел руками. “Что еще можно сделать не так?”

“Они начинают просачиваться обратно, Рокко. С таким же успехом можно подождать, пока все соберутся ”.

• • •

ГИДЕОН встал с одной стороны стола, в то время как копы собрались полукругом с другой стороны, в нескольких футах позади. “Ты проделал прекрасную работу”, - начал он. “Ты допустил только одну ошибку, но это потрясающе. Большой ”, - исправил он, видя по ряду хмурых взглядов, что zinger был не у всех в словаре. “Итак, вы правильно поняли основное: она была убита выстрелом в затылок. Отверстие возле затылочного бугра - это входное отверстие, а дефект на лбу, этот ‘обратный вдавленный перелом’, действительно является частичным выходным отверстием. Кстати, Рокко, ты нашел пулю? Это все еще было в ее черепе?’

“Это было, просто грохотало там внутри”.

“Хорошо, итак, мы можем считать определенно установленным, что по какой бы то ни было причине — может быть, он был старым, может быть, это был неподходящий калибр для пистолета, может быть, заряд отсырел или был недостаточно большим, может быть, что—то еще - неважно, пуле не хватило мощности, чтобы пройти весь путь. Но поскольку он попал внутрь передней части черепа, мы знаем, что он должен был пройти прямо через ее мозг, задом наперед. Тем не менее, я думаю, мы можем с уверенностью сказать, что это ее не убило ”.

Поднялась робкая рука; официальный, ученый старший инспектор из Гибралтара. “Я, конечно, не хочу подвергать сомнению ваше суждение, профессор Оливер, но я служил парамедиком в Афганистане, так что я кое-что знаю о ранениях в голову. И — без обид, сэр, — но пуля, прошедшая по такой траектории, обязательно уничтожила бы столько жизненно важных тканей мозга, что ... ну, по моему убеждению, смерть была бы, ну, определенной ... и мгновенной.”

“Я согласен с тобой, Клайв. И помните, пуля разрушает гораздо больше, чем то, что находится непосредственно на ее траектории, потому что генерируемая ею энергия оставляет полость, намного более широкую, чем фактический диаметр пули. А мозг - это самый мягкий орган в организме, больше похожий на желе, чем любая другая человеческая ткань, поэтому он очень легко размягчается. И потом, не забывайте, что пуля уносит с собой кусочки кости и ткани, и это тоже все портит. Так что да, эта пуля убила бы ее, все верно. И почти наверняка это произошло бы мгновенно ”.

“Эй, подождите минутку, док”, - сказал Джон. “Разве ты только что не сказал—?”

“Я не говорил, что это не убило бы ее, я сказал, что это не убило ее”. Сам себе Гидеон несколько смущенно признался, что ему было весело. Помрачение рассудка полицейских было одним из маленьких невинных пороков криминалистического набора.

“И есть разница?” - наконец спросил кто-то.

“Ах, ну вот, у нас есть ...”

Одна из двух женщин, полицейская гаупткомиссарин из Вены, подняла руку. “Профессор, мне жаль прерывать, но мы немного опаздываем. Уже четыре часа двадцать минут, а у некоторых из нас в пять часов заседания секции, так что ...

“Так что нам лучше закончить прямо сейчас. Хорошо, - сказал он, “ давай, собери остатки обратно в коробку — осторожно, — и мы отправимся обратно во Флоренцию. Мы закончим это завтра утром ”.

Рокко сильно нахмурился. “Подожди, подожди, подожди, по крайней мере, скажи нам —”

Гидеон покачал головой. “Завтра”. Он долгое время верил в кредо Искусного профессора:

Всегда оставляй их желать большего.

ШЕСТЬ

РОККО, Джон и Гидеон вернулись во Флоренцию на разных машинах; на тех же, на которых приехали, но когда машины заехали на стоянку карабинеров рядом с Великим монастырем, Рокко уже ждал его. Он все еще хмурился. “Послушай, Гид, я не могу понять, что делать с тем, что ты нам там рассказывал. Если выстрел не убил ее, то что же убило?” Это был второй раз, когда Рокко назвал его Гидом, и Гидеон подавил желание попросить его прекратить это. По какой—то причине - он и сам не знал — его раздражало, когда к нему обращались с уменьшительными или прозвищами — ему нравилось его собственное полное имя — и он, не колеблясь, говорил об этом. У него был только один друг, не кто иной, как сам Джон Лау, которому была дарована эта привилегия. Джон называл его Док с того дня, как они встретились, и у Гидеона не было выбора, кроме как согласиться с этим. Гид был еще хуже, чем Док, но каким-то образом, из уст Рокко это прозвучало как нельзя более естественно. Это соответствовало его дерзкой манере мудрого парня, чего не было бы у более чопорного Гидеона. Итак, теперь было двое, которым это сошло с рук. Он смягчался с возрастом.

“Падение - это то, что убило ее”, - сказал он.

“Падение?” Хмурый взгляд усилился. “Падение?”

“Падение”.

“Но ... я этого не понимаю. Коп из Гибралтара, Клайв, он сказал, что пуля убила бы ее на месте, и ты согласился с ним. Я согласен с ним, если уж на то пошло ”.

“Я действительно согласен с ним. А .32, задом наперед, удар правой в середину головы? Это должно было убить ее, это убило бы ее — ну, так бы и было, если бы она уже не была мертва ”.

“Что вы имеете в виду, уже мертвый?” Джон подошел к ним сзади. “Зачем было стрелять в нее, если она уже была мертва? И вообще, откуда ты это знаешь?”

Рокко был в равной степени сбит с толку. “Гид, перестань морочить нам голову, ладно? Что именно вы нам здесь говорите?”

“Что я тебе говорю, Рокко ... Джон ... Это то, что сначала произошло падение, потом пуля. Она была уже мертва — от падения, — когда он выстрелил в нее ”.

Рокко, раскинув руки, посмотрел в одну сторону, затем в другую, как будто ища кого-то, кто объяснил бы ему это, но безуспешно. “Гид, она упала с шестидесяти метров — это было бы, э-э... ”

“Почти двести футов”.

“Да, двести футов. Это слишком много ног. Так какой, черт возьми, смысл было бы стрелять в нее после этого?”

“Поражает меня, Рокко”.

“Попробуй угадать”, - сказал Джон.

“Хорошо, все, о чем я могу думать, это то, что он оформлял какую-то страховку. Он не был уверен, что это произошло из-за падения, поэтому он спустился и закончил работу. Нанесен смертельный удар. Это все, о чем я могу думать, но я должен сказать, что я не очень уверен в этом, учитывая, что она упала с высоты, эквивалентной двадцатиэтажному зданию, на каменистую поверхность и, должно быть, выглядела именно так. Но это соответствует фактам. Вроде того.”

Рокко внезапно разозлился. “Хорошо, скажите мне кое-что, мистер эксперт —”

“Для тебя это доктор-эксперт, приятель”.

Рокко не пострадал. “Откуда, черт возьми, ты знаешь, что было первым? Я имею в виду, клянусь Богом ... Вы, ‘эксперты’ ... это как раз то, что нужно ... ” Он дернул головой, бормоча что-то себе под нос.

“Забавно, не правда ли?” Сказал Джон, ухмыляясь. “Мне всегда нравится, когда он это делает”.

“Что ж, молодец. Я не хочу ”.

“Рокко, из-за чего ты так нервничаешь?” Спросил Гидеон. “Действительно ли имеет какое-то значение, когда именно он застрелил ее? Очевидно, что это не меняет результата ”.

“Да, это имеет значение. Это странно, это непоследовательно, это ... ну, это свободный конец, это не подходит ”.

Гидеон рассмеялся. “Если вы когда-нибудь столкнетесь с делом об убийстве, в котором все согласуется со всем остальным — никаких противоречивых показаний свидетелей, никаких неясностей, никаких неясностей, никаких вопросов без ответов — пожалуйста, дайте мне знать, хорошо? Мы напишем об этом в журналах ”.

“Ты можешь сказать это снова”, - согласился Джон.

Но Рокко стоял на своем. “Нет смысла стрелять в кого-то, если он уже упал с чертовой горы. Одно это выбивает из колеи сценарий, который придумали наши ребята, и это меня беспокоит. Если это правда. Это должно меня беспокоить. Каким бы я был полицейским, если бы этого не произошло?” Многозначительная пауза. “Если это правда”.

Гидеон считал себя хорошо и заслуженно осужденным. “Рокко, ты абсолютно прав. Я рассматривал это как классное упражнение, не более. Я вроде как забыл, что это реальный случай с реальными людьми ”.

“О, это реальный случай, все верно. И есть еще один незначительный момент. Если... ” Он вздохнул. “Джон, ты продолжаешь смотреть на свои часы. Что, я вам надоел, ребята? Ты должен где-то быть?”

“Да, на самом деле, так и есть”, - сказал Джон. “Мы должны встретиться с нашими женами за ужином в шесть, и мы не знаем, как далеко отсюда ресторан. Мы даже точно не знаем, где, черт возьми, это находится ”.

“Какой ресторан?”

“Умм...”

“L’Osteria di Giovanni,” Gideon said. “Ты знаешь это?”

“Да, это в десяти минутах ходьбы отсюда. Хорошее место. Пойдем, я провожу тебя до половины. Мы можем поговорить на ходу ”.

“Конечно,” сказал Гидеон, “но послушай, если ты свободен, почему бы тебе не присоединиться к нам за ужином, пока ты этим занимаешься?”

“Эй, я бы с удовольствием”, - сказал Рокко, его раздражительность мгновение назад исчезла так же внезапно, как и появилась, “но я не могу. Я должен забрать свою жену обратно на вокзал в шесть двадцать. Давай, это в ту сторону, вниз по Виа дельи Авелли”.

Флорентийская Виа дельи Авелли — улица гробниц — это не мрачный проход, о котором говорит название. На самом деле, это одна из самых оживленных, модных улиц города, с ресторанами от стены до стены, уличными кафе и высококлассными отелями, расположенными по одну сторону от нее. Другая сторона, однако, тянется более чем на сто ярдов вдоль внешней стены узкого старого кладбища Санта-Мария-Новелла. Эта стена состоит из длинного ряда двадцатифутовых горизонтально полосатых мавританских каменных арок, которые защищают высококлассные убежища от стены до стены другого рода: богато украшенные надземные каменные усыпальницы флорентийской элиты четырнадцатого и пятнадцатого веков, на всех из которых вырезаны замысловатые рельефы с изображением их фамильных гербов и знаков различия ранга.

Рокко указал на них, когда они проходили мимо. “Держу пари, что в этих вещах были бы какие-нибудь косточки, которые пробудили бы ваш интерес”.

Гидеон рассмеялся. “Держу пари, что было бы. Итак, что это за еще один незначительный момент, Рокко?”

“Только то, что он тоже упал со скалы — после того, как застрелился там, наверху, - так что он, должно быть, был вдвое мертвее, чем она, когда достиг дна, верно? Из-за чего ему было бы немного трудновато нанести тот смертельный удар внизу, не так ли?”

“Он застрелился на вершине?” Гидеон повторил, нахмурившись. “Нет, ты прав, это все усложняет. Насколько вы уверены, что это сработало именно так, что он не покончил с собой внизу, после того как застрелил ее?”

“Почти уверен, учитывая, что он оставил большую часть своего черепа там, наверху, а часть остального разбросала по пути вниз, когда он отскакивал от камней. Нашим ребятам потребовалась большая часть дня, чтобы вытащить их из скалы. Его скелет был так же разрушен, как и ее. Он тоже чертовски сильно упал, без вопросов ”.

“Это озадачивает”, - сказал Гидеон. “Похоже, это означает, что он столкнул ее со скалы, затем спустился и застрелил ее, просто чтобы убедиться, что она действительно мертва, затем снова вскарабкался наверх — на двести футов, — застрелил себя, а затем тоже упал со скалы. Как бы вы это объяснили?”

“Как мне это объяснить? Блин, ты сам это придумал, как бы ты это объяснил?”

“Да, как бы ты это объяснил?” Джон внес свой вклад, но затем у него возник собственный вопрос. “На что похож этот утес, Рокко? Я имею в виду, это действительно что—то вроде обрыва — прямо вверх и вниз - или, скорее, что-то вроде холма? ”

“Ну, я думаю, технически это не обрыв. Вы можете взобраться на него без веревки и крючьев, если вы это имеете в виду, но, черт возьми, это точно не то, что кто-либо назвал бы холмом . Я имею в виду, я сам неплохо добрался до вершины, но на этом пути было несколько опасных мест. Мне приходилось часто пользоваться руками, и к тому времени, как я добрался туда, я довольно тяжело дышал ”.

“Итак, насколько вероятно, ” спросил Гидеон, “ что мужчина возраста Пьетро —”

“Почти шестьдесят”, - сказал Рокко. “И, насколько я понимаю, он был не в лучшей форме в мире. Целая куча лет работы в тех сырых винных погребах испортила его легкие ”.

“Так что было бы не слишком вероятно, не так ли, что он полез бы обратно на такой утес, если бы у него не было какой-то действительно веской причины? Поскольку он мог просто застрелиться прямо там, рядом с ней ”.

“Вот как я это вижу”, - сказал Рокко.

Они прошли несколько шагов, опустив головы, размышляя, а затем Гидеон сказал: “Может ли быть что-то особенное в этом конкретном утесе? Есть ли у него какая-то история или репутация? Вы знаете, это место, куда люди приходят, чтобы совершить самоубийство? Мыс влюбленных, гора самоубийц, что-то в этом роде?”

“Насколько я когда-либо слышал, нет”.

“Ну, может быть, это имело какое-то особое значение, какую—то личную значимость - эмоциональную, символическую — для них. Может ли это быть?”

“Да, я полагаю, что так”, - сказал Рокко, пожимая плечами. “Я думаю, что это могло бы быть”.

Гидеон рассмеялся. Он тоже был не в восторге от этой идеи. “Хорошо, скажи мне это: Как вы установили, что он убил ее ? Откуда ты знаешь, что не было наоборот? Она убила его, а затем застрелилась сама?”

“Как она могла? По вашим словам, она была уже мертва от падения, когда в нее стреляли. Чертовски сложно выстрелить себе в голову, когда ты мертв ”.

“Не обращайте внимания на "по-моему’. Как вы установили это в первую очередь, во время расследования?”

“О Боже, много чего. Во-первых, то, как в нее стреляли: в затылок, стиль исполнения. Вы видели это на занятиях. Пуля вошла в нижнюю заднюю часть ее черепа, а затем прошла немного вверх, поразив внутреннюю часть черепа почти в середине лба. Который — как я уверен, мне не нужно говорить никому из вас, ребята — это путь, который вы пройдете, если жертва стояла на коленях со склоненной головой. Ну, со сколькими самоубийствами вы сталкивались, когда человек стрелял себе в затылок таким образом? Не так много.”

“Нет, - сказал Гидеон, - но есть некоторые, кто это делает”.

“Это правда”, - сказал Джон. “На самом деле, вы не можете придумать ни одной части головы, в которую какой-нибудь самоубийца не выстрелил бы в себя: нос, глаз, ухо, макушка, затылок, зубы ... фактически, почти любая часть тела: промежность, подмышечная впадина —”

“Что ж, ребята, вам повезло”, - сказал Рокко. “Вы увидите гораздо больше смертей от огнестрельных ранений, чем мы здесь, так что я не могу с вами спорить. Но я видел несколько самоубийств, и я никогда не видел ни одного, которое совершало бы это задом наперед. Я имею в виду, зачем им это? Это сложнее. Это не может происходить очень часто ”.

“Ну, да, ” согласился Джон, “ это так ...”

“Да, это так”, - сказал Гидеон, - “и твоя идея убийства в стиле казни была довольно хорошей мыслью в то время, но — ну, извини, но это неправильно. Она была уже мертва, когда в нее стреляли ”.

“Да, так ты продолжаешь говорить”. Рокко закатил глаза. “Иисус, мы сделали что-нибудь не так?” Его рука взлетела вверх. “Не отвечай на это”.

“Ну, это понятно. Ты не знал тогда того, что знаешь сейчас — что она сначала упала с того обрыва, прежде чем...

“Нет, ты это знаешь. Я этого не знаю, и я жду услышать что-нибудь, что убедит меня. Я имею в виду, без обид, Гид, я знаю, что ты отличный эксперт и все такое, но мне нужно немного больше, чем твое слово ”.

“Дай мне минуту, Рокко, я доберусь туда. Но на данный момент просто предположи, что я прав. Теперь подумайте об этом. Вот эта женщина. Она только что пережила это ужасное падение. Она мертва настолько, насколько это возможно. Половина ее костей сломана. Теперь, по какой-то причине, он хочет застрелить ее. Так как же—”

Рокко снова поднял руку. “Да, я вижу проблему. Как он должен поставить ее на колени?”

“Вот и все. Что он сделал, я предполагаю, так это застрелил ее там, где она лежала, прямо на земле. Лежащий ничком. Совсем не в стиле исполнения. Траектория пули была бы точно такой же ”.

Джон ссутулил плечи. “Я бы сказал, что это довольно хорошая догадка”.

“Спасибо, но на самом деле это больше, чем предположение. Помните, сегодня днем, когда я привел пару причин, по которым пуля могла не пройти через ее череп насквозь? Ну, была еще одна причина, о которой я не упомянул, потому что я не хотел мутить воду в то время —”

“Но теперь это делаешь ты”, - проворчал Рокко.

“Я ученый, Рокко. Я должен сказать то, что я нахожу ”.

“Это то, что он всегда говорит, когда делает это”, - весело сказал Джон. “Каждый чертов раз”.

“Хорошо, так что это за другая причина?” Неохотно спросил Рокко.

“Это то, что происходит, когда место, где обычно выходит пуля, упирается во что-то твердое, так что кость укреплена и не разлетается наружу. Так что пуля тоже не может выйти, она просто отскакивает и остается внутри ”.

Рокко кивнул в знак согласия.

“Итак, если я прав, и она лежала лицом вниз на земле, а он просто наклонился и проткнул ее, тогда земля, или камень, или что там было у нее под головой, не дали бы пуле выйти”.

“Ну, она лежала на животе, все в порядке. О боже, я начинаю думать, что, возможно, нам все-таки придется заново открыть всю эту банку с червями ”. Он закрыл глаза. “Боже, помоги мне”.

“А как насчет мужа?” Спросил Гидеон. “Как в него стреляли? Было ли это совместимо с самоубийством?”

“О да, я почти уверен, что здесь мы в безопасности. Не могло быть более совместимого. Прямо из книг. Классическое место для самоубийства с применением огнестрельного оружия ”. Он поднял левую руку и ткнул указательным пальцем себе в висок. “Бах. И, пожалуйста, не вешай мне больше лапшу на уши насчет того, что ты выстрелил себе в подмышку. Ты чертовски хорошо знаешь, что именно здесь они делают это в девяти случаях из десяти ”.

“Я не знаю о вашей статистике”, - сказал Гидеон, “но, вообще говоря, да”.

“И правши стреляют себе в правую часть головы, и левши стреляют себе в левую часть головы —”

“Но не всегда”, - вставил Джон.

“О, да ладно вам, ребята, дайте мне передохнуть. Что, это происходит только в девяноста пяти процентах случаев?”

Гидеону пришлось улыбнуться. Недавно было проведено исследование именно этого вопроса, основанное на изучении подтвержденных самоубийств. Ответ: 95 процентов.

“И он был застрелен прямо в левый висок”, - продолжил Рокко. “Хочешь угадать, левшой он был или правшой?”

Гидеон рассмеялся. “Ну ... это всего лишь догадка, но я собираюсь рискнуть и предположить, что он был левшой”.

“Бинго. Хорошо, ваша очередь, мистер эксперт — прошу прощения, доктор эксперт. Теперь ты собираешься продолжить и рассказать мне, что не так с нашей теорией — почему он не мог совершить самоубийство, верно? ”

“Эй, Рокко, ” одобрительно сказал Джон, “ ты быстро учишься”.

“Я не вижу в этом ничего плохого”, - сказал Гидеон. “Ты прав. Для меня звучит как самоубийство ”.

Рокко пошатнулся и прижал руку к сердцу. “Я в шоке ... в шоке”. Они остановились, чтобы позволить Рокко вытащить губами сигарету Marlboro из пачки и поднести к ней зажигалку.

“Рокко”, - сказал Гидеон, “что еще заставило тебя быть таким уверенным, что это он убил ее, а не наоборот? Минуту назад ты сказал, что их было много ”.

“Ну, по крайней мере, двое из них”, - сказал Рокко сдавленным голосом, делая первую затяжку дыма. Он подержал его там мгновение с закрытыми глазами, а затем выпустил с длинным хохотом . “Другая вещь заключалась в том, как лежали их тела — ее прямо у этого большого камня, а его - у нее, что означает, что ей пришлось бы спуститься первой, так как же она могла убить его?”

“Ну, а как насчет этого?” Спросил Джон, когда они снова тронулись в путь. “Кто-то другой убил их обоих и попытался обставить это как убийство-самоубийство. Ты знаешь, переставил тела и все такое.”

Рокко сделал две медитативные затяжки. “Послушай, Джон, все возможно, но нет ничего, совсем ничего, что указывало бы в этом направлении”. И затем, пробормотав запоздалую мысль: “По крайней мере, до сегодняшнего дня”.

Джон пожал плечами. “Хорошо”. Он тоже не думал, что эта идея выдерживает критику.

“У вас не появилось других подозреваемых?” Спросил Гидеон. “Совсем?”

Рокко ощетинился. “Что вы имеете в виду, говоря "вообще"?" Как будто мы не провели достаточно тщательного расследования или что-то в этом роде?” Но, переосмыслив свои слова, он остыл. “Ну, мы этого не делали, это правда. Мы не очень много искали. Я имею в виду, конечно, мы опросили его семью, людей, которые знали его лучше всего, и мы изучили вещи, но все это было так очевидно . . . . Черт возьми, это казалось очевидным . . . . Факты говорили сами за себя, понимаете? Он убил ее, а затем покончил с собой. Зачем нам охотиться за другими подозреваемыми?”

“Да, я понимаю, что это казалось бы пустой тратой денег и рабочей силы”.

“В любом случае, нет, не было никаких других жизнеспособных подозреваемых. О, подождите, было еще кое-что: мы нашли пистолет. Это упало с обрыва вместе с ним, и это было его, все верно. "Беретта" военного времени. Имел это навсегда ”.

“Какие-нибудь отпечатки?” Сказал Джон, затем дернул головой. “Нет, о чем я говорю? Этого не было бы, не после всего того времени, проведенного на улице в такую погоду ”.

“На самом деле были. Он застрял в расстегнутом пиджаке, вроде как застрял у него подмышкой. И это была хорошая кожаная куртка, так что она была довольно хорошо защищена от непогоды. Так что, да, нам действительно удалось снять с него пару частичек ”.

“И?”

“И они его. Я имею в виду, я бы не хотел обращаться по этому поводу в суд, потому что, как я уже сказал, они только частично. Кроме того, его отпечатков нигде нет в досье. Но мы нашли отпечатки, совпадающие с теми, что были у нас на пистолете, по всем его вещам дома. . . Их сотни. Я не знаю, может быть, тысячи. На его ботинках, его столовых приборах, тюбике с зубной пастой, на всем. Мы взяли отпечатки пальцев его семьи и персонала винодельни, и там определенно нет совпадений. Наш технарь говорит, что шансы девяносто девять из ста, что они его.”

“Ты прав”, - сказал Джон. “Хорошие шансы, но они не стали бы резать его в зале суда”.

“Есть кое-что, что кажется мне здесь немного странным, Рокко”, - сказал Гидеон. “Неужели я единственный, кто считает немного, скажем так, необычным, что пистолет оставался с ним всю дорогу и ни разу не отскочил куда-нибудь, где вы не смогли бы его найти?" Та леди, на которую мы смотрели сегодня, определенно немного попрыгала, так что я предполагаю, что он тоже, поскольку он выбрал тот же маршрут ”.

“Ну—” - начал Рокко.

“И тогда пистолет просто случайно оказался в самом лучшем месте, чтобы сохранить любые отпечатки пальцев, которые случайно оказались на нем?”

Рокко пожал плечами. “Иногда нам везет. Это случается ”.

“Это случается”, - согласился Джон.

“Да”, - сказал Гидеон, но он не был удовлетворен.

“Рокко, у тебя есть мотив?” Спросил Джон.

“Ага. Он думал, что у нее был роман. Это был парень, которого можно назвать ультратрадиционным, настоящий динозавр, и это был единственный мотив, который ему был нужен: она заслуживала смерти, а он не мог вынести жизни. И такие ископаемые, как он, не разводятся ”.

“И была ли она?” - спросил Гидеон. “У тебя роман?”

“Кто знает? Мы были удовлетворены, что он сделал это, и он был мертв. Нет причин продолжать. Какой был бы в этом смысл? Просто принесите семье еще больше страданий. Сказано достаточно, дело закрыто ”. Он бросил кривой взгляд на Гидеона. “Только сейчас появляется великий детектив-Скелет со своими дурацкими теориями и портит все дело”.

“Ого, - сказал Джон, - я впервые слышу, чтобы кто-то так говорил о вас, док”.

“Ну, теперь, как именно я все испортил? Скажи мне это. Все, что я сделал —”

“Все, что вы сделали, это сначала сказали нам, что она упала со скалы, а затем в нее стреляли”.

“Ну, я знаю, что это немного все усложняет —”

Рокко фыркнул от смеха. “Нет, не совсем. Этот парень сталкивает свою жену с двухсотфутовой скалы, затем бежит вниз и бьет ее, на случай, если падение, переломавшее все кости в ее теле, не сделало свое дело. Затем, вместо того, чтобы покончить с собой прямо там и облегчить себе задачу, он снова взбирается на самый верх - этот пятидесятивосьмилетний парень с больными легкими, — чтобы он мог застрелиться прямо на краю, в том же самом месте, и упасть на нее сверху. О, да, в этой картине нет ничего плохого ”.

“Рокко, мы забегаем вперед в этой истории. Все, что я могу сказать вам наверняка, это то, что она была жива, когда упала со скалы, и я знаю это, потому что ...

“О, да, я все гадал, когда у тебя до этого дойдет время”, - проворчал Рокко

“...потому что она была в сознании, когда упала, и если ты в сознании, можно с уверенностью сказать, что ты жив”.

“В сознании?”Рокко практически кричал. “Черт, Гид...” Когда ему не хватило слов, он просто покачал головой.

“Да, в сознании. Конечно. Видишь ли—”

“Держи это, держи это, держи это. Из какой шляпы это вытащили? Ты когда-нибудь останавливаешься? Сначала вы знали, что она была жива, теперь вы говорите мне, что знаете, что она была в сознании ? ”

Он остановился так резко, что идущему за ним мечтательному мужчине пришлось сдержаться, чтобы не врезаться в него. Спохватившись непосредственно перед контактом, он издал раздраженный звук и показал Рокко палец - жест, который так же легко понять во Флоренции, как и в Нью-Йорке.

“Да пошел ты тоже, приятель”, - был беспечный ответ Рокко на английском, брошенный через плечо, прежде чем он вернул свое внимание Гидеону. “Что ты собираешься сказать мне дальше, о чем она думала?” Все еще качая головой, он щелчком отправил сигарету в канаву.

“Поверьте мне, если бы я мог, я бы сделал это, но все, что я могу вам сказать, это то, что она была в сознании”.

“О, чувак, дай мне передохнуть. Как, черт возьми, ты вообще можешь знать что-то подобное?”

“Я знаю, потому что —”

Рокко взглянул на часы и быстро подсчитал в уме. “Чокнутый, мне нужно идти, если я собираюсь вернуться, чтобы встретить поезд. Господи, Гид, ты точно знаешь, как превратить простое дело в... ” Он покачал головой и вытащил визитную карточку, на которой что-то нацарапал. “Это номер моего мобильного, моего личного телефона. Позвони мне позже и скажи, что ты собирался сказать, ладно? Но без мумбо-юмбо. Если я собираюсь чего-то добиться с этим, мне понадобятся веские доказательства — факты — чтобы убедить капитана Конфорти. Он крепкий орешек, чтобы его расколоть.” И затем Джону: “Если ты думаешь, что возобновить закрытое дело тяжело в слабоумии, тебе следует обратиться к карабинерам . Не забывайте, бюрократизм был изобретен прямо здесь, во Флоренции. Спасибо тебе, Макиавелли”.

“Я позвоню, если хочешь, Рокко”, - сказал Гидеон, “но нет необходимости прерывать твой вечер. Я повторю все это завтра утром на занятиях. В деталях.”

“Да, за исключением того, что меня там не будет. Я должен быть в суде, чтобы дать показания по другому делу. Так что, позвони мне позже? Я имею в виду, сегодня вечером?”

Гидеон взял карточку. “Я сделаю”.

“Через час было бы неплохо. Итак, смотрите: вы можете срезать путь через площадь прямо здесь. Эта улица на другой стороне - Виа делла Скала. Пройдите по ней два квартала и поверните направо на Виа дель Моро. Остерия всего в квартале отсюда.” Еще один взгляд на часы, мгновенное прикусывание губы. “Ах, какого черта, я могу еще немного побыть с тобой. Я всегда могу сбегать обратно на станцию ”.

“Или просто останови первую машину, которую увидишь, и прыгай в нее”, - предложил Джон и прорычал: “Полицейское дело’. Это то, что мы делаем в Америке. Ты что, не смотришь никаких фильмов?”

“Да, точно. Ладно, Гид, - сказал он, когда они двинулись через Пьяцца Санта Мария Новелла, - ты знаешь, что она была в сознании, потому что ... ?”

“Что ж, вернемся к костям, которые мы осматривали сегодня днем, ко всем этим переломам. Вы заметили какую-либо закономерность в повреждениях?”

Это вызвало закатывание глаз у Джона. “О, честное слово, ты не можешь просто сказать нам? Мы действительно должны заниматься этим сократовским делом?”

“Эй, я профессор, Джон. Это то, что я делаю ”.

“Расскажи мне об этом”, - ворчливо сказал Джон.

“Закономерность в повреждениях... ” - задумчиво произнес Рокко. “Дай мне минутку ... Большинство травм были в нижней половине ее тела, ты к этому клонишь?”

“Да, это верно”, сказал Джон, “ее ноги были в беспорядке. Ее руки были не так уж плохи ”.

Гидеон кивнул. “Правильно. Более конкретно, каждая из шести костей в ее ногах была сломана, в то время как ни одна из шести костей в руках не была повреждена. И на одной ноге, которая у нас есть, больше раздробленных костей, чем я успел сосчитать. Таз тоже размят в пюре. Но выше талии единственные повреждения — это несколько раздробленных позвонков - не сломанных, а раздробленных - и ее череп. Ну, как бы вы объяснили подобную закономерность?”

“Она приземлилась на ноги?” Предложил Джон, когда они снова начали двигаться. “Я думаю”.

“И вы правы, она приземлилась на ноги, и факт в том, что тела мертвых людей — или людей без сознания, если уж на то пошло — так не поступают. Если тело, не находящееся в сознании, падает с достаточно большой высоты — а двухсот футов более чем достаточно, намного, — тогда оно стремится выровняться в воздухе, так что приземляется горизонтально. Это функция состояния равномерного движения падающего объекта ”.

“Состояние ... ?” Брови Рокко нахмурились.

“Не важно”, - пренебрежительно сказал Гидеон. “Теперь—”

“Это значит, что он тоже ни черта не понимает, что это значит”, - сказал Джон Рокко.

“В значительной степени, да”, - согласился Гидеон. “Физика никогда не была одной из моих сильных сторон. Но смысл, который я здесь подчеркиваю, таков: люди, которые во время падения находятся в сознании, они ...

“Приземляйся на их ноги”. Это от Рокко.

“Именно. Ну, с некоторыми оговорками. Если удар наносится с небольшой высоты — десяти, двадцати футов — у них не будет времени изменить свое положение, поэтому часто они бьют руками или предплечьями, пытаясь защитить голову. Или самоубийцы могут намеренно опускаться головой вниз. В остальном, да, они почти всегда приземляются на ноги. И это определенно произошло. Ты хмуришься.”

“Да, я хмурюсь”, - сказал Рокко. “У меня с этим проблема”.

“Который из них?”

“То есть ты кажешься ужасно уверенным в себе, но когда я прислушиваюсь к словам, то слышу ‘как правило’, "почти всегда" и ‘чаще всего’. Меня это ни черта не убеждает, и суд это тоже не убедило бы, понимаете, что я имею в виду?”

“Я верю, и это хороший момент. Но в данном конкретном случае это не почти всегда . Я знаю, что она приземлилась на ноги ... И я знаю это по ее черепу ” .

Джон и Рокко ломали голову над этим — Рокко разговаривал сам с собой, — когда они шли через большую площадь, которая выходила на прекрасно ухоженный фасад церкви. Сама площадь, однако, знавала лучшие дни. На протяжении более трех столетий здесь проводилось грандиозное событие флорентийского года, Palio dei Cocchi. Теперь это была неухоженная лужайка, скорее песчаная, чем травянистая, на которой им приходилось прокладывать путь между молодыми и не очень туристами, которые растягивались, устраивали пикники и спали, не обращая внимания на многочисленных пешеходов, использующих ее как кратчайший путь.

Возле одного из двух каменных обелисков, которые когда-то отмечали поворотные моменты в гонках колесниц Палио, Джон остановился, прищурив глаза, и наставил палец на Гидеона. “Я знаю тебя, док. Если вы ждете, что мы скажем: ‘Вау! Как, черт возьми, ты можешь сказать, что кто-то приземлился на ноги из своего черепа? ” Забудь об этом ".

Гидеон рассмеялся. “На самом деле, это было бы очень ценно. Мне за это не платят, ты знаешь, так как насчет того, чтобы хотя бы доставить мне немного удовольствия от этого?”

От Рокко, угрожающее рычание. “Как насчет того, чтобы просто рассказать нам?”

“Вы, ребята, точно знаете, как извлечь из этого удовольствие, но ладно. Ты —”

“Черт возьми”, - прервал Рокко, - “Мне действительно лучше убраться отсюда. Расскажи мне об этом, когда позвонишь. Это Виа дель Моро, вы поворачиваете здесь. Господи, Карлотта убьет меня.” Он ткнул пальцем в Гидеона. “Никакого мумбо-юмбо. Просто факты ”. Он начал, двигаясь быстро.

“Привет, Рокко!” Гидеон позвал его вслед.

Рокко замедлил ход, не оборачиваясь. “Что?”

“Итак, сколько карабинеров нужно, чтобы вкрутить лампочку?”

Теперь он обернулся и ухмыльнулся. “Четыре. Один, чтобы взобраться на стул, и трое, чтобы повернуть стул ”.

СЕМЬ

“ИТАК, хорошо”, - сказал Джон относительно терпеливо, когда они завернули за угол. “Откуда вы знаете по ее черепу, что она приземлилась на ноги?”

“Ну, ты помнишь тот перелом базилярного кольца в ее черепе?”

“Где дно совсем вдавилось?”

“Мм-хм. Что ж, существует не так много способов, которыми можно вот так прогнуться в основании черепа, но удар по ногам после падения с высоты двухсот футов - один из них. Сила настолько велика, что она не только ломает ваши нижние конечности, она проталкивает позвоночный столб вверх, в ваш мозг —”

Джон поморщился. “Да”.

“— частично прихватив с собой нижнюю часть черепа, потому что позвонки шире, чем отверстие большого отверстия. Кстати, также вероятно загнать кости ног, бедренные кости, в таз и пробить в нем отверстия с обеих сторон — что также произошло здесь — и раздавить и вывихнуть ... Ну, вы поняли идею ”.

“Я верю”, - задумчиво сказал Джон. “И так вы думаете — скажите мне, правильно ли я понимаю — в двух словах, вы полагаете, что в нее должны были выстрелить после того, как она упала, а не до, потому что она никак не могла быть жива, не говоря уже о сознании, после попадания пули 32-го калибра ACP прямо в середину головы”.

“Давайте просто скажем, что это было бы в высшей степени необычно”.

“Но какой в этом может быть смысл? Я все еще этого не понимаю. Я имею в виду, ладно, допустим, она была жива, когда переступила через край, она была бы чертовски мертва, как только достигла дна, верно? Все те травмы, которые у нее были?”

“О, определенно. Были бы серьезные внутренние повреждения, органы вырваны из своих креплений, возможно, сломан позвоночник. И только перелом базилярного кольца —”

“Хорошо, тогда зачем в нее стрелять?”

Гидеон пожал плечами. “Джон, честно говоря, у меня нет для тебя ответа, но тебе не кажется, что все это начинает становиться немного замкнутым? В любом случае, — он указал за плечо Джона, “ мы здесь. Давайте войдем”.

• • •

L ’OSTERIA di Giovanni располагалась в палаццо шестнадцатого или семнадцатого века, относительно скромном по флорентийским стандартам. Через современные стеклянные двери они могли видеть столовую, которая была одновременно модной (хорошо освещенной, с абстрактными картинами на стенах и широко расставленными столами, покрытыми белыми скатертями) и в то же время отчетливо тосканской (грубо оштукатуренные стены медового цвета, красная терракотовая плитка на полу, старинные каменные элементы, проглядывающие сквозь штукатурку тут и там). В этот ранний час (по итальянским стандартам) посетителей было немного.

У дверей ресторана их заметил с задней стороны полный, веселый парень в грязной зеленой футболке, который рысцой направился к ним. Этот помятый, общительный персонаж оказался самим Джованни, который, казалось, был рад узнать, что они американцы, но сам плохо говорил по-английски и передал их хозяйке, наполовину азиатской внешности. (“Это моя дочь, Катерина”, - сказал он им. ”Она тоже говорит по-французски”.) Катерина провела их к столу во внутренней комнате. Это пространство было более уютным и традиционным — старый камин с медным колпаком и фамильным гербом, каменные колонны, поддерживающие арки потолка, столы ближе друг к другу, так что это было почти как общая трапеза. Слишком многолюдно, и уровень шума наводил на мысль, что посетители были там достаточно долго, чтобы выпить несколько бокалов вина.

“Вашим официантом будет Бруно. Я надеюсь, тебе понравится ”.

Через несколько секунд деловитый, лысеющий, улыбающийся Бруно уже подпрыгивал рядом с ними — “Buona sera, signori ...” — ставя на стол покрытые льдом бокалы со светлым игристым вином и ароматную, покрытую красно-белой тканью корзину. “Комплимент делла каса”, - провозгласил он. Джон откинул ткань, чтобы взглянуть. “Куриные наггетсы?” - воскликнул он, так же недоверчиво обрадованный, как ребенок, обнаруживший живого оседланного пони, ожидающего его посреди своего заднего двора.

Заискивающая улыбка сползла с лица Бруно. Он выпрямился. “Это не ’Цыпленок Макнаг’, - сказал он Джону, источая обиду. “ - Это кокколини . Особая паста. Поджариваю.”

“Ладно, amico , никаких проблем . Но они выглядят как, mismo, Куриные макнаггетсы, куриный макнагго, полло макнаггети , вот и все. Capisce ?” Вылазки Джона на иностранные языки были редки, но когда они происходили, они всегда были удивительными, обычно многоязычными и, по крайней мере, для Гидеона, в высшей степени занимательными.

Бруно выпрямился еще выше и нахмурился еще сильнее. “Я говорю по-английски. Нет необходимости—”

“Grazie, Бруно”, - сказал Гидеон. “Sembrano deliziosi .”

Бруно что-то фыркнул и потопал прочь.

“Ну, они это делают”, - хандрил Джон. “Что в этом такого? Что такого ужасного в куриных наггетсах?”

“Ничего не могу придумать. На что они похожи на вкус?”

Джон попробовал одну и закурил. “Неплохо! Жирный, соленый, хрустящий . . . Вау. Но нам лучше прикончить их до того, как сюда доберется Марти, ” сказал он, потянувшись за другим.

Марти Лау, жена Джона, была диетологом в больнице Сиэтла, и хотя она знала, что лучше не пытаться навязывать своему мужу тот же режим без соли, жира, сахара и мяса, который она навязывала своим невольным клиентам, Джон, энтузиаст приготовления блюд, находил более приятным жевать чизбургер и прихлебывать молочный коктейль, когда ее не было рядом. Сама она придерживалась правил питания, почти столь же строгих (она позволяла себе сыр и молочные продукты — умеренно), как и суперздорового режима, который она навязала своим пациентам в больнице, и выглядела соответственно: пяти футов десяти дюймов ростом, здоровая как лошадь, и, если не считать ее диетических ограничений, живая, забавная, непринужденная женщина, которая потрясающе подходила Джону.

Гидеон тоже откусил кусочек и запил его глотком вина, шипучего лимонного просекко. “Они хороши. Я мог бы приготовить из этих продуктов блюдо ”.

“Вероятно, это был бы не первый раз, когда кто-то это делал”, - сказал Джон. Он воспользовался вилкой, чтобы вытащить еще один из быстро пустеющей корзинки и более или менее отправил его в рот, за которым быстро последовал еще один. Когда Бруно снова появился с меню, Гидеон сказал ему, что они ждут двух дам и сделают заказ после их прибытия. Плечи Бруно поднялись и опустились с принятием и покорностью, как будто сама судьба распорядилась, чтобы эти два трудных американца были его ношей на сегодняшний вечер.

“Привет, Бруно”, - крикнул Джон ему вслед, держа корзину. “Мы могли бы выдержать другой порядок, un altro ordero, этих вещей. Мой здешний приятель, mi amigo, в значительной степени сожрал их, tutto ” .

Бруно вернулся и выхватил корзину у него из рук. “Это будет стоить дорого”, - сказал он им, как будто ожидая спора.

“С пользой , амиго , без проблем”, - сказал ему Джон, экспансивно помахав рукой, но затем серьезно повернулся к Гидеону. “Док, вы можете видеть, что вы заставили Рокко задуматься о возобновлении всего дела, не так ли?”

“Ну, может быть, ему следует. Что-то здесь странное ”.

“Да, но вы должны понимать, это не просто вопрос о том, чтобы он пошел к своему боссу и сказал: ‘Мы должны возобновить это дело’. Это намного сложнее, намного опаснее, чем это ”.

“Хуже? Почему?”

“Потому что задействованы эго, чувак. Когда вы закрываете дело, особенно по громкому убийству - в карабинерах, или в ФБР, или в полиции Подунка, — многие люди — прокурор, судья, коп, который был главным, — ставят на карту свою репутацию, подписываясь под этим, какими бы ни были выводы. Поверьте мне, они не счастливы, когда появляется какой-нибудь подчиненный, желающий открыть это снова. Итак, Рокко знает, что его, вероятно, распнут, когда он подаст эту идею. Если он подаст идею. Ему нужна твердая почва, чтобы стоять на ней ”.

“И ты не думаешь, что то, что я тебе говорил, достаточно убедительно”.

“Что ж, позвольте мне задать этот вопрос таким образом. Насколько ты уверен в том, что ты говорил?”

“О какой части?”

“О странной части; что падение произошло первым, что она была уже мертва до того, как в нее выстрелили”.

“Ну—”

“Никаких причудливых объяснений, никаких лекций”.

“Никакого мумбо-юмбо”, - сказал Гидеон с улыбкой.

“Верно. Насколько ты уверен? Оценивайте по шкале от одного до десяти ”.

“Да ладно, Джон, я не могу этого сделать. Послушайте, когда я говорю, что если вы будете в сознании, когда упадете, вы приземлитесь на ноги, я делаю обобщение. Ты понимаешь это, не так ли? Я не уверен, что это срабатывает таким образом каждый раз. Откуда я мог знать? Как кто-то мог? И даже когда мы говорим, что пуля, проходящая через середину мозга, всегда приводит к мгновенной потере сознания, как мы можем знать что-то подобное наверняка? И когда мы говорим—”

Джон одним нетерпеливым глотком опрокинул свой просекко. “Черт возьми, это никогда не подводит. Это именно то, что мой босс говорит о тебе. Ты выходишь на сцену, ты бросаешь во все гаечный ключ, но потом, когда мы хотим действовать в соответствии с этим, первое, что ты делаешь, это прикрываешь свой зад. ‘Боже всемогущий, ребята, я просто делаю обобщение, не привязывайте меня к нему ”.

“Это нечестно, Джон. Я могу рассказать вам, что я нахожу и какой вывод из этого делаю. Я не могу сказать вам то, чего я не знаю. Я не собираюсь ничего выдумывать ”.

Джон пожал плечами. “Хорошо, тогда расскажи мне, что ты знаешь. Какова статистика? Какой процент сознательных людей встает на ноги, а какой процент нет? Потому что вы можете чертовски хорошо поспорить, что об этом спросят в итальянском суде, если это когда-нибудь туда дойдет, так что дайте мне несколько цифр. То, с чем Рокко может работать ”.

“Джон, ты не можешь—”

“У вас нет никаких процентов, не так ли? Их ведь нет, не так ли?”

Гидеон со вздохом откинулся назад. “Парень, в твоей следующей карьере, ты знаешь, кем ты должен быть? Адвокат защиты. Ты говоришь как наемная горилла, которая преследует меня на перекрестных допросах. "Можете ли вы сказать присяжным, доктор Оливер, точно ли вы, какой процент сращений проксимального эпифиза большеберцовой кости завершается к двадцати двум с половиной годам среди испаноязычных женщин, у которых бабушка или дедушка по материнской линии не испаноязычны, по сравнению с таковым среди испаноязычных женщин с —”

Джон выдавил улыбку. “Ладно, хорошо, но серьезно, есть ли какая-нибудь статистика? Я просто спрашиваю тебя: как ты думаешь, Рокко, стоит ли вернуться и снова взбалтывать этот чайник, если ты не уверен, что в этом есть необходимость? Я имею в виду, даже если он снова откроет это дело и оно ни к чему не приведет — особенно, если оно ни к чему не приведет, — на него все равно будет злиться куча важных людей ”.

“Позвольте мне сформулировать это так —”

“Статистика”, - потребовал Джон.

Гидеон со вздохом откинулся на спинку стула. Джон был прав, но чего он не учел, так это того, что криминалистика не обладала преимуществами экспериментальных наук. Вы не могли столкнуть тысячу людей в сознании с обрыва, чтобы посмотреть, как они приземлились, а затем столкнуть еще тысячу бессознательных за край, чтобы выяснить, как сравниваются две группы. Все, с чем вам приходилось работать, — это самоубийства, убийства и несчастные случаи, которые происходили сами по себе, без вашей помощи - и из них только те, которые случайно встретились на вашем пути или о которых случайно написали, чего не сделало огромное, огромное большинство из них. И даже в тех, с кем вы были знакомы, вы лишь в редких случаях могли быть уверены, что предполагаемое самоубийство действительно было самоубийством, а несчастный случай - несчастным случаем. Не постфактум.

Бруно вернулся с еще одной корзинкой кокколини и даже еще двумя просекко (предположительно, без дополнительной оплаты). Джон с радостью занялся ими.

Верно, подумал Гидеон, были эксперименты, в которых с кранов сбрасывали манекены или трупы свиней, и это было поучительно, но манекены, даже антропоморфные, с распределением веса точно так же, как у людей, не были людьми. Результатом было то, что ваши судебные заключения часто основывались на шокирующе маленькой базе данных, компиляции вашего собственного опыта и опыта нескольких других людей, наряду с интуицией, которая (как вы надеялись) была основана на годах подсознательной обработки информации, Но не было никакого смысла проходить через все "если", " но" и "возможно, это с Джоном, который все равно слышал все это раньше. “Если вы спрашиваете меня, мог ли я доказать, к определенному удовлетворению судьи и присяжных, что она была еще жива, когда упала, все еще в сознании, то мой ответ должен быть отрицательным. Никто не мог этого доказать, потому что это недоказуемо так или иначе. Верю ли я, что она была? Да, определенно, и у меня есть приличное научное обоснование моего мнения. Но стал бы я ставить на это свою жизнь? Ни за что ”.

Джон покачал головой. “О, это просто здорово”.

Гидеон размышлял еще мгновение, устремив взгляд внутрь себя, приложив палец к губам. “Твоя жизнь, может быть”.

Это вызвало смех у Джона. “Хорошо, так что ты думаешь? Достаточно ли там, чтобы предположить, что, возможно, это было двойное убийство, а не убийство-самоубийство? Или позвольте мне выразить это так: если бы это были вы, вы нажали бы на кнопки, чтобы дело было возобновлено? Учитывая, что, если бы это ни к чему не привело, вы были бы в немилости в течение следующих пяти лет ”.

Гидеон откинулся назад. “Ну, прежде чем я это сделаю, чего бы я действительно хотел, так это взглянуть на другой скелет, скелет мужа. Посмотрим, может ли это что-нибудь сказать в свое оправдание. Но —”

“Рокко сказал, что его кремировали”.

“Это верно, он сделал. Но подождите минутку.” Он отставил просекко, которое потягивал. “Должен быть какой-нибудь отчет от медика: о вскрытии или что-то в этом роде”.

“Вскрытие груды костей? Было бы довольно коротко, не так ли?”

“Возможно, но вы никогда не знаете, что вы можете найти. Знаешь, я думаю, я спрошу Рокко, может ли он прислать мне копию ”. Он поискал и нашел карточку Рокко и открыл свой мобильный телефон.

Когда он начал набирать номер, над его плечом раздался приветственный голос. “Ну, вас двоих было не так уж трудно найти. Мы просто следили за словами ‘скелет’ и ‘убийство’, и вот вы здесь ”. Она улыбнулась женщине, стоящей рядом с ней. “Знаем ли мы наших мужей или нет?”

Гидеон поднял глаза, смеясь, но у него тоже перехватило горло. Это было нелепо, на самом деле; почти десятилетие брака, и неожиданный звук голоса Джули, вид улыбки — только для него — на этом прекрасном лице, все еще сжимали его сердце и посылали через него волну благодарности за его удачу. Он вскочил.

“Джули, привет! Марти, как дела? Как прошел твой день? Ты добрался до Барджелло?”

Национальный музей Барджелло был одним из небольших художественных музеев Флоренции и находился немного в стороне, но был настоящей жемчужиной, размещенной в особенно красивом палаццо четырнадцатого века с просторными, вызывающими воспоминания старинными помещениями с высокими потолками и скульптурами Микеланджело, Донателло и Челлини. Лучше всего то, что в отличие от вечно битком набитого Уффици, здесь было достаточно места, чтобы побродить, и не нужно было никого отталкивать локтем, чтобы приблизиться к искусству. Это был любимый музей Гидеона и Джули во Флоренции, и Джули с нетерпением ждала возможности показать его Марти.

“О, мы добрались туда, все в порядке”, - сказала Джули.

“Всю дорогу до двери”, - вставил Марти. “, Который был закрыт и на который была наклеена маленькая табличка. По-английски, что-то вроде: Музей закрыт, потому что все бастуют ” .

“Очень жаль. Будет ли он открыт завтра? Мы все еще будем здесь утром ”.

“Эта информация, - сказал Марти, - не была предоставлена”.

“Но мы все-таки добрались до дворца Питти и садов Боболи, ” сказала Джули, “ так что, в целом, это был хороший день”.

Джон указал на два незанятых стула. “Итак, присоединяйтесь к нам. Мы обещаем, больше никаких разговоров о скелетах и убийствах ”.

Марти начала садиться, но Джули остановила ее. “Я бы не стал на это рассчитывать, Марти. Я с нетерпением жду приятного, долгого, двухчасового итальянского ужина, и я не знаю о Джоне, но я сомневаюсь, что Гидеон сможет продержаться так долго без того, чтобы в разговор не вкрались скелеты. Пойдем освежимся и позволим им вывести это из организма ”.

“Нет, правда—” - сказал Гидеон.

Марти покачала головой. “Нет, Джули права. Вы двое были прямо посреди чего-то. По крайней мере, закончи это. В любом случае, мне нужно подправить. Мы отсутствовали весь день ”.

“Что ж, тогда я, пожалуй, закончу с этим звонком Рокко”, - сказал Гидеон, когда женщины ушли в поисках туалета. “Не должно занять много времени”.

Рокко сразу взял трубку. “Pronto .”

“Рокко, это Гидеон”.

“Привет, Гид. Смотри, мы как раз собираемся есть. Может быть, я мог бы позвонить тебе немного позже?”

“Конечно, но это займет всего секунду. Я бы очень хотел взглянуть на любые медицинские заключения, которые были сделаны по скелету мужа. Не могли бы вы прислать мне копии по электронной почте в Figline Valdarno?”

“Да, это было бы возможно, но потребовалось бы около года, чтобы получить разрешение на это. Если бы вы могли вернуться во Флоренцию, вы могли бы посмотреть на них здесь ”.

“Не могу. Занятия до часу, а затем мы направляемся прямиком в Фиглайн. Как насчет послезавтра?

“Четверг не так хорош для меня, я немного занят. Если только ты не мог бы быть здесь до того, как все начнется, скажем, в восемь часов?”

“Сойдет. Я буду там ровно в восемь утра. Я ожидаю, что Джон тоже будет там ”. Он бросил вопросительный взгляд на Джона, который ответил потрясенным “Восемь утра, то есть в восемь часов утра ?” Джон не был известен как ранняя пташка. “Ты издеваешься надо мной?”

“Он говорит, что с нетерпением ждет этого”, - сказал Гидеон. “К чему мы приходим?”

“Региональный штаб. Borgo Ognissanti 48. Это не так уж далеко от Санта-Мария-Новелла, даже в десяти минутах ходьбы.”

“Спасибо, Рокко, увидимся в четверг. Извините, что прерываю ваш ужин.”

“Без проблем”, - сказал Рокко, а затем, в основном для себя: “Просто позволь мне записать это. Отчет П. Куббидду для —”

Пораженный, Гидеон резко выпрямился. “Что ты сказал?”

“Я ничего не говорил. Как ты думаешь, что я сказал?”

“Куббидду”.

“Ох. Да. Я знаю, это странное название — сардинский. Эти люди —”

“Мы знаем этих людей”, - сказал Гидеон. “Мы знаем этих людей. Вот куда мы едем завтра, на винодельню, на виллу Антика. Вот откуда я знаю Фиглина Вальдарно ”.

“Ты издеваешься надо мной! Почему ты не сказал мне об этом раньше?”

“Итак, как я мог сказать тебе это, когда ты никогда не говорил нам —”

“Хорошо, хорошо, ты прав, но как ты с ними познакомился? О, боже, мне действительно пора идти. Я получу по голове, если еда станет еще холоднее. Расскажи мне об этом позже ”. И он ушел.

Марти и Джули вернулись, когда Гидеон разговаривал по телефону.

“С кем ты говорил о Куббидду?” Спросила Джули, занимая свое место.

“Рокко Гарделла. Лейтенант карабинеров ”.

“Карабинер ? Что-то случилось в этом деле? Они нашли их?”

“Да, они оба, Пьетро и Нола. Их тела.”

Они ждали продолжения, но Гидеон просто сидел, отрешенный, сложив руки домиком у рта, и именно Джону пришлось посвятить их в события дня.

Джули наблюдала за своим мужем. “Гидеон? Что не так?”

“О, ничего, на самом деле, просто ... ну, это как бы ... я не знаю, смущает ... беспокоит ... внезапно обнаружить, что кости, с которыми ты обращался так небрежно и рассматривал как ... как образцы какого-то вида, принадлежали кому-то, кого ты знаешь, человеку, с которым ты разговаривал и обедал. Это просто подводит тебя к концу ”. Он улыбнулся. “Не волнуйся, я в порядке. Просто короткий испуг ”.

Джули понимающе кивнула. “Я знаю”. Она подождала мгновение, пока он пройдет весь этот путь до конца. “Гидеон, как ты думаешь, почему Линда даже не сообщила нам, что они были найдены?”

Она имела в виду Линду Ратледж, их старую подругу, которая была замужем за средним сыном, Лукой Куббидду, и из-за которой они вчетвером на следующий день отправились в Фиглайн-Вальдарно, чтобы провести остаток недели на вилле "Антика".

“Ну, расследование было завершено всего несколько дней назад. На самом деле мы не так уж близки к ним, и я думаю, она решила, что это может подождать, пока она не увидит нас. В конце концов, не похоже, чтобы кто-то думал, что они все еще могут быть живы спустя столько времени ”.

Появился Бруно со свежей корзинкой кокколини и двумя просекко для новичков, а также меню для всех. Появление двух привлекательных женщин за его столом вызвало новую улыбку на его лице. “Комплимент каса, ” объявил он с гораздо более глубоким поклоном, чем он отвесил Гидеону и Джону. Даже его голос был более насыщенным, более соблазнительным мурлыканьем. Взмахом руки он откинул клетчатую ткань, как фокусник, открывающий чудесный сюрприз. “Кокколини” . И дождался его аплодисментов.

Джули приняла его. “Мм”, - сказала она, пробуя один. “Meraviglioso .”

Бруно опустил подбородок в знак благодарности и отступил на несколько шагов, прежде чем повернуться и пойти на кухню. Естественно, Марти не притрагивалась, не говоря уже о том, чтобы есть, к чему-либо, прожаренному во фритюре, но— слава богу, она была не из тех людей, которые из кожи вон лезут, чтобы заставить вас чувствовать себя виноватыми за потакание. Она просто игнорировала их. Тем не менее, она пригубила свой просекко. С вином она не ссорилась.

Теперь было больше вопросов, и когда Бруно появился снова, чтобы принять их заказы, Джон и Гидеон все еще объясняли. Не имея возможности ознакомиться с меню, они попросили Бруно дать им рекомендации. Джули и Гидеон взяли их: блюдо с антипасто, за которым последовали равиоли, фаршированные белыми грибами и черными трюфелями, а затем телячьи отбивные с запеченными помидорами черри. И литр домашнего красного, Карминьяно Россо из соседнего Бручианези. Никакого десерта. Затем Гидеон перевел для Марти, чьи познания в итальянском были еще более шаткими, чем у Джона. Тоскана, конечно, по праву славится своей говядиной и мясными блюдами, поэтому найти что-нибудь для нее в меню было непросто.

Он попросил для нее минестроне, порцию размером с ужин. Бруно кивнул, записывая в свой блокнот. Он одобрил, но не дико.

“Но может ли она приготовить его на овощном бульоне, а не на курином?” Спросила Джули по-итальянски.

Бруно был потрясен. “Ma certamente non !” Но потом он получил это. Он указал на Марти. “А, вегетарианец?”

Она ответила энергичным кивком. “Si .”

Он великодушно махнул рукой. Все было бы хорошо. “Я забочусь о. Ты оставляешь меня. Тебе очень понравится”.

“Спасибо тебе, Бруно. Звучит замечательно. Mera . . . meraviglioso .” Она не высказала никаких оговорок по поводу соли или жира. Обедая вне дома, она очень разумно позволяла себе значительную свободу действий.

Бруно, довольный, повернулся к Джону. “Синьор?” Он попробовал немного пошутить. “Извините, больше никаких куриных макнагов, ха-ха”.

“Ха-ха”, - сказал Джон.

Гидеон знал, что Джону не терпится попробовать знаменитую флорентийскую бистекку alla fiorentina, гигантскую портерхаусную тарелку высшего сорта, которую подают очень редко и обычно с простым вкусом; ничего, кроме соли, оливкового или сливочного масла и, возможно, немного розмарина или лимона. Но с Марти там, даже если бы она ничего не сказала, это омрачило бы его удовольствие оттенком вины. “Я буду то же, что и они”, - сказал он, разъясняя свою просьбу жестом в сторону Джули и Гидеона.

Когда Бруно, довольный тем, что у него на столе все-таки была американа, поспешил на кухню, чтобы сделать заказы, сотовый Гидеона издал тихое бип-бип , наименее навязчивый звук, который он смог найти в меню мелодий звонка. Когда он открыл его, Рокко был на другом конце. “Эй, Гид, я еще думал обо всем этом. Ты сказал, что собираешься провести некоторое время с Куббидду в ближайшие пару дней?”

“Верно. Мы останемся с ними до воскресенья”.

“Ну, послушай, давай пока оставим все это при себе, хорошо? Я думаю, было бы лучше, если бы они не знали об этих возникающих вопросах. На самом деле, я думаю, было бы лучше, если бы никто не знал ”.

“Если вы имеете в виду наших жен, боюсь, вы немного опоздали”.

“Ну, скажи им, чтобы они тоже заткнулись об этом, если они знают, что для них хорошо”.

“О, точно. Мы сделаем именно это”.

“Отшлепай их немного, если им это не нравится”.

“Да, точно, отличная идея, я возьму это на заметку”. Он закрыл телефон и сунул его в карман. “Рокко попросил нас ничего не упоминать об этом Куббидду”.

“Значит, он планирует возобновить дело?” Спросил Джон.

“Думаю об этом, я полагаю. Он не сказал.”

Бруно вернулся с вином и налил всем по чуть-чуть. Они чокнулись бокалами и откинулись на спинки стульев.

“Знаешь, я думаю, я собираюсь быстро позвонить Линде, пока мы ждем”, - сказала Джули, нажимая кнопки на своем телефоне.

“Но—” - начал Гидеон.

“Нет, не для того, чтобы поговорить о Пьетро и Ноле, просто чтобы прикоснуться к сути и убедиться, что нас всех по-прежнему ждут. Что с телами, которые только что были найдены, и этим полицейским определением убийства-самоубийства ... Линда? ” прощебетала она. “Привет, это Джули. . . .”

Линда Ратледж была их связующим звеном с Виллой Антика и кланом Куббидду. Джули и Линда познакомились более десяти лет назад, когда обе были девятнадцатилетними студентами, обучающимися по программам кулинарного искусства. (Линда уже тогда интересовалась вином и едой; Джули проходила этап управления отелем, прежде чем переключиться на междисциплинарную программу обучения по изучению дикой природы, психологии и управлению национальными парками.) Чтобы сократить расходы, они сняли номер в отеле на выставке индустрии гостеприимства в Чикаго и быстро подружились, отношения, которые продолжались даже после того, как Джули вышла замуж, а Линда осталась незамужней. Пару раз в год Линда прилетала из своего дома в Теннесси, чтобы провести несколько дней с Оливерами, и время от времени Джули возвращала услугу, отправляясь на какую-нибудь короткую прогулку со своей старой подругой, которая к тому времени была директором по приготовлению еды и напитков в большом отеле в Мемфисе.

Затем, несколько лет назад, Линда познакомилась с двумя сыновьями Куббидду — Лукой и Нико — на винодельческой конференции в Базеле. Лука и Линда влюбились по уши, и шесть месяцев спустя Она вышла замуж и счастливо жила со своим мужем в Тоскане, в одной из просторных “благородных квартир” виллы Антика. С тех пор Джули меньше слышала о ней, но год назад, когда они с Гидеоном были в итальянских каникулах, они приняли ее приглашение навестить ее там; это было всего за месяц или около того до исчезновения Пьетро и Нолы. Ожидая остаться только на ночь, они в итоге отменили свои другие бронирования и остались на неделю. Они узнали Луку и прониклись к нему симпатией, а с остальными познакомились на обязательных (по распоряжению Пьетро) ежедневных семейных обедах; шумных, оживленных трапезах из пяти или шести блюд, в основном простых, сытных сардинских или итальянских, построенных вокруг основного блюда - запеченного на вертеле кролика, козлятины или баранины, которые все утро жарились на углях. И всегда там были бутылки тех же самых крепких деревенских вин, которые отец и дед Пьетро делали еще на ферме, вин, которые Пьетро пил каждый день своей жизни с пятилетнего возраста и которые по-прежнему были близки его сердцу.

Они получили огромное удовольствие, и на этот раз, будучи более или менее по соседству, они в значительной степени пригласили себя вернуться. Реакция Линды и Луки была отрадно восторженной. Это должно было состояться в конце ежегодного фестиваля вина в Валь д'Арно, организованного консорциумом виноделов долины, программный комитет которого в этом году возглавляла Линда в ее роли менеджера по связям с общественностью Villa Antica. Итак, это было бы напряженное время, но оживленное.

И уже на следующий день на самой вилле Antica должна была начаться третья ежегодная программа Vino e Cucina - четырехдневный курс, проводимый на английском языке, который в основном представлял собой кулинарный мастер-класс, но был обильно сдобрен материалами об итальянских винах и культуре. Программой будет руководить Лука, который ее основал.

Хотя Джон и Марти никогда не встречались с Линдой, она пригласила их всех четверых бесплатно посетить программу. Джули и Марти согласились, но настояли на уплате гонорара в 500 евро (в конце концов, их уже поселили на вилле на большую часть недели), в то время как Джон и Гидеон вежливо и неудивительно отказались. Они найдут другие занятия, и утро четверга уже распределено: они будут в Borgo Ognissanti 48 во Флоренции.

Когда принесли блюдо с антипасто, они автоматически приняли гастрономическое разделение труда, к которому привыкли, когда ели вчетвером: Джон, Джули и Гидеон принялись за салями, прошутто и пат é, в то время как Марти с не меньшим удовольствием принялся за оливки, жареный перец и маринованные артишоковые сердечки и баклажаны.

“Ну, все включено, и они ожидают нас”, - сказала Джули, засовывая свой iPhone в сумку. “Линда рассказала мне о поисках Пьетро и Нолы, и о полицейском расследовании, и обо всем остальном. Было немного неловко притворяться, что мы ничего об этом не знаем, но... ” Она пожала плечами. “В любом случае, мы должны встретиться с Линдой и Лукой на фестивале вина завтра днем. В три, если мы сможем это сделать. Это на главной площади Ареццо ”.

Гидеон кивнул. “Это сработает. Семинар закончится в час.”

“О, и она принимает наше предложение помочь на фестивале — во всяком случае, ваше предложение”, - сказала она Гидеону. “Они хотят, чтобы ты был судьей”.

“Делают ли они это сейчас? На дегустацию вина?” Гидеон, который был гораздо большего мнения о своем опыте в виноделии, чем было строго оправдано, был польщен.

“Хм, не совсем. Для того, чтобы растоптать виноград”.

“Топтать виноград”, - подозрительно повторил Гидеон. “А что такое топтание винограда?”

“Это соревнование. Команды людей снимают обувь и носки и топчутся в бочках с виноградом, чтобы посмотреть, какая команда сможет раздавить его и выпустить больше сока. Быть судьей - это честь ”, - добавила она, но не смогла удержаться от смеха.

Лицо Гидеона оставалось мрачным. “Зачем им судьи? Не проще ли было бы просто измерить количество сока?”

“Ну, да, и это то, что они делают, но ты писал книги, ты выступал по телевидению. Ты знаменитость”.

“Только одна из моих книг была опубликована в Италии, и ее продажи составили всего три цифры. И меня никогда не показывали по итальянскому телевидению, так как же я знаменитость?”

“О, не будь таким ворчуном. Линда сказала, что ты придашь ситуации весомости. Ты был бы украшением культуры. Ты сделаешь это, не так ли?”

“Отлично”, - пробормотал Гидеон. “Культурное украшение”.

“О, да ладно, Гидеон, ты сделаешь это, не так ли?” Подсказала Джули. “Все, что требуется, - это вручение наград победителям”.

“Вручать награды победителям, парень, я не знаю, звучит довольно сложно. Я не уверен, что справлюсь с—ура.”

Она наколола один из равиоли на его тарелке и отправила ему в рот. “Вот, возьми равиоли. Это улучшит твое настроение ”.

Он прожевал и проглотил. “Это равиоло, к твоему сведению. Не бывает такого понятия, как одно равиоли ”.

“А может, и не будет”, - сказала она, и все они рассмеялись и снова чокнулись.

Джон присоединился, но он все еще обдумывал встречу с Рокко в четверг. “Восемь часов гребаного утра”, - проворчал он. “Честное слово перед Богом”.

ВОСЕМЬ

Население ФЛОРЕНЦИИ составляет четыреста тысяч человек. Включите его окружающее разрастание, и вы получите мегаполис с населением в полтора миллиона человек. В самом Ареццо, напротив, проживает менее ста тысяч душ. И будучи городом-стеной, здесь, по сути, нет разрастания, нет “столичной зоны”. То, что вы видите, это то, что вы получаете. Вы можете пройти от одного конца до другого за полчаса. Попробуй это во Флоренции.

Несмотря на свои неудобные размеры, он не испытывает недостатка в художественном и архитектурном великолепии, среди которых элегантная, наклонная Пьяцца Гранде XIII века с ее поразительной трапециевидной формой, грандиозным фонтаном и окружающими ее прекрасными старинными палаццо, башнями и лоджиями. Во времена этрусков здесь располагался центральный рынок; во времена римской империи - солидные, величественные офисы провинциального правительства. Но когда Гидеон и Джули прибыли туда после того, как нашли место для парковки (что было непросто), все было совсем не так, как обычно. Развевающийся красно-зелено-белый баннер, натянутый между пятнадцатифутовыми столбами, громадными буквами провозглашал "ФЕСТИВАЛЬ ТУТТИ и ВИНА В ВАЛЬ Д'Арно". Позади него площадь была усеяна разноцветными палатками, столами и зонтиками продавцов. Счастливые, явно набычившиеся зрители дали понять, что виноделы были безграничны в своих дегустациях.

Они планировали прибыть на съемки в три часа, когда начнется сбор винограда и “декоративные” обязанности Гидеона, но из-за проблем с парковкой, с которыми они столкнулись, они опоздали. Джон и Марти, путешествовавшие на отдельной арендованной машине, совершили небольшое турне по пути в Фиглине и вообще пропустили Ареццо. Они планировали появиться на вилле "Антика" чуть позже шести. В США было бы невежливо приходить к обеду, но в Тоскане в конце лета ужин все равно откладывался на час, два или три.

“Боже,” сказал Гидеон, когда они охотились за the stomp, “Я очень надеюсь, что мы это не пропустили”.

Джули ответила одним из своих взглядов. “Да, я знаю, ты был бы просто опустошен”.

Им не пришлось долго искать, чтобы найти вывески La Gran Pigiatura Dell'uva Del Val D'arno — Великой дегустации винограда Вальдарно, — которая проходила в наклонном углу площади, где шесть участников, по пояс залитых фиолетовой жидкостью, топали в установленных на сцене полубочках, наполненных виноградом, а получившаяся мясистая жидкость медленно стекала по шлангам в десятилитровые банки. Через громкоговоритель кто-то аккомпанировал им джазовой версией песни drinking в стиле Дина Мартинеса из "Травиаты ", перемежаемой шутливыми, подбадривающими комментариями. Пока они смотрели, прозвучал звонок, и каждый топающий уступил место, как в эстафете, заменяющему, который стоял позади него или нее. Перед сценой было две дюжины рядов складных стульев, большинство из которых пустовали, потому что публика была на ногах, подбадривая свои любимые команды большим шумом и жестикуляцией.

“Они ужасно взволнованы этим, не так ли?” Сказала Джули, когда они стояли в задней части смотровой площадки.

“Я предполагаю, что происходит небольшое пари”, - сказал Гидеон.

“И ваша догадка, ” произнес голос позади них, “ как обычно, верна”. Они обернулись и увидели женщину с румяными щеками, приятной полнотой и веселыми глазами, которая радостно улыбалась им.

“Линда!” - воскликнула Джули со счастливым визгом, и последовало множество объятий со всех сторон.

“Извините, я опоздал на stomp”, - сказал Гидеон. “Я с нетерпением ждал возможности судить”.

“Удивительный человек”, - сказала Линда Джули. “Он справился с этим с совершенно невозмутимым выражением лица”. И Гидеону: “Не беспокойся об этом. Нико пришел на помощь. Я попросил его заменить тебя ”.

“Мудрое решение. Он более декоративен, чем я ”.

Линда улыбнулась. “Ну, может быть, немного больше, но ты компенсируешь это авторитетом”.

“Это правда”, - согласился Гидеон.

Нико был ребенком в семье Куббидду, двадцатишестилетним красавцем, похожим на кинозвезду. И теперь Гидеон заметил его у микрофона в задней части сцены. Это был Нико, который пел и скороговоркой. То, что он звучал как Дин Мартин, не стало неожиданностью; он был сделан из того же теста: непринужденно обаятельный, беззаботный, до смешного симпатичный (хотя и слегка лаунж-ящерица), абсолютно непринужденный и, возможно, немного чересчур любит вино . Прядь черных маслянистых волос даже шаловливо упала ему на лоб — возможно, сама по себе, но, скорее всего, с небольшой помощью.

“Нико хорошо справился с этим, ” сказала Линда, “ и мне не помешал бы перерыв. Я работаю на нашем стенде с полудня. Что бы ты сказал о чашечке кофе?”

Она повела их вверх по склону к длинному каменному крыльцу с колоннадой знаменитой лоджии Вазари в верхней части площади, где расположились торговцы едой. Там были тележки, предлагающие панини; пиццу; тарелки с колбасой, перцем и луком; и различные сладости: аранчини, канноли, джелато. В одном конце веранды находился постоянно выглядящий эспрессо-бар с полудюжиной столиков перед ним. Особого успеха это не принесло, и бариста в белом халате стоял, скрестив руки, опустив подбородок на грудь, а его мысли, казалось, были за миллион миль отсюда.

“Без капучино, с удовольствием”, - сказал Гидеон, передавая ему просьбу Джули, “с должным эспрессо” .

Это было похоже на наблюдение за одной из тех “живых статуй”, которые можно увидеть на улицах больших городов, которые стоят совершенно неподвижно, пока в их коробку для пожертвований не положат доллар, после чего они на минуту или около того начинают действовать как роботы. Бариста вздрогнул, увидев великолепный, сверкающий аппарат в стиле барокко с полированными рычагами, носиками и трубками, которым была его кофемашина для приготовления эспрессо. Капучино Джули было на первом месте. Нажали на рычаги, послышалось шипение, и воздух наполнился густым, приятным ароматом хорошего итальянского кофе, когда черный как смоль эспрессо медленно перелился из носика в чашку размером с миску, покрывая дно примерно на дюйм. Казалось бы, не отмеренное количество молока более или менее наливали в металлический кувшин, держали под другим носиком, взбалтывали и вращали, пока оно не нагревалось до образования дымящейся пены, затем наливали в чашку, которую наполняли точно до такой степени, при которой застывшая пена была выше в центре, чем у края, но не переливалась за счет плотности на поверхности.

Бариста пристально посмотрел на Гидеона. “Cioccolata ?”

“Si, per piacere .” Для Джули капучино не было капучино, если в нем не было шоколада.

С размахом, который сделал бы честь директору циркового манежа, бариста посыпал пену шоколадной пудрой и приступил к приготовлению двух эспрессо, которые были более краткими и простыми в приготовлении, но не менее великолепно обработаны. Все три были помещены на поднос и вручены Гидеону.

“Они выглядят великолепно, спасибо”.

Бариста ответил с достоинством полупоклоном и типичным для Италии ответом на все случаи жизни: “Prego” . Затем он быстро отполировал оборудование тряпкой и снова погрузился в задумчивость и неподвижность в ожидании следующего клиента.

Гидеон улыбнулся, ставя поднос на стол. В Сиэтле не было недостатка в эспрессо-барах, но если вы хотели увидеть полномасштабное зрелище, настоящую драму и волнение от приготовления кофе, вам нужно было приехать в саму метрополию: la bella Italia.

Линда приготовила свой эспрессо на итальянский манер: высыпала ложку сахара в маленькую чашечку, размешала, а затем запрокинула голову и выпила три унции двумя глотками, как изнывающий от жажды посетитель бара выпивает двойной стакан виски. Гидеон предпочел свой неразбавленный напиток и пил его медленнее, всего четыре глотка. Джули, как обычно, уделила больше внимания приготовлению своего капучино, поднося его к носу и вдыхая, вздыхая, размешивая пену и шоколад в кофе, поднося чашку ко рту обеими руками и делая по крохотному глотку за раз, ее глаза закрылись от удовольствия.

Пока она пила, Линда еще немного рассказала о Ноле и Пьетро. “Конечно, было облегчением, когда их тела наконец нашли, но никто из мальчиков на самом деле не смирился с тем, что все произошло так, как они сказали, — что Баббо убил ее. Я имею в виду, никто не критикует карабинеров — лейтенант Гарделла, так его звали, проделал действительно тщательную работу; они все проделали, — но мальчики просто не могут заставить себя видеть в своем отце убийцу ”.

“Мне самой нелегко”, - сказала Джули.

Гидеон ничего не сказал. Он хотел бы сказать Линде, что у него были свои сомнения, поскольку он сам исследовал кости Нолы, и что он заставил лейтенанта переосмыслить ситуацию. Но Рокко специально попросил его не обсуждать это, поэтому он оставил это при себе.

Рокко, однако, не просил его не говорить о деле в целом, и, в конце концов, они трое были старыми друзьями, которые поделились многими секретами, так что ...

“А как насчет тебя, Линда?” - спросил он.

“А как же я, что?”

“Ты видишь в Пьетро убийцу?”

Она думала об этом. “Ну, ходили слухи о том, что у Нолы роман, а Баббо был, знаете, очень итальянским, очень ... театральным. Не совсем хладнокровный. Иногда жизнь с ним была похожа на жизнь в опере Пуччини, в этом не было ничего мелкого. Он не часто выходил из себя, но когда это случалось, парень, ты не хотел находиться где-либо в пределах досягаемости. И — и это главное — он был чрезвычайно, я имею в виду, чрезвычайно старомодным мужчиной, прямо из девятнадцатого века. Ему потребовались годы, чтобы смириться с тем фактом, что я хотела сохранить свою девичью фамилию и не становиться синьорой Куббидду. Черт возьми, я не уверен, что он когда-либо действительно переживал это ”.

Она улыбнулась. “И вы заметили, что я называю его баббо, а не Пьетро. Когда я впервые попала сюда, я пыталась называть его по имени, но это, конечно, длилось недолго — не от невестки, да к тому же иностранки. Это было оскорбление его чести — это были его собственные слова. Видите ли, у него были свои правила о том, как семья должна относиться к падре, и вы должны были следовать им, если знали, что для вас хорошо ”.

Она сделала паузу, вспоминая. “Значит, если бы он узнал, что она ему изменяла? Тогда да, я мог видеть, как он убивает ее. И он сам тоже, если уж на то пошло, да. Нормальный человек, возможно, выбрал бы развод, но баббо ? Не вариант. ‘Семья превыше всего, кроме чести”, - сказала она. “Это был его девиз”. И затем, едким тоном: “По крайней мере, так мы привыкли думать”.

“Они были правдой?” Спросила Джули. “Слухи?”

Линда пожала плечами. “Я сомневаюсь, что кто-нибудь действительно знает. Честно говоря, Джули, все это было так ужасно, что все просто хотели, чтобы это закончилось. Я не думаю, что кто-то хотел знать. Какой в этом был бы смысл?”

Интересно, подумал Гидеон. Те же слова, которые использовал Рокко, когда задавал тот же вопрос.

Выражение лица Линды, трезвое в течение последних нескольких минут, внезапно прояснилось. Видеть, как это происходит, было все равно, что наблюдать, как пробивается солнце в пасмурный день. Ее лицо преобразилось. “Так, так. Вот мой муженек”, - провозгласила она с нескрываемой гордостью, когда Лука взбежал по ступенькам на крыльцо.

Как и Нико, Лука был симпатичным парнем, но в другом смысле: человеком большего, чем жизнь, экспансивным и спонтанным, более грубым, чем любой из его братьев, и, в целом, очень похожим на их отца по характеру. Он был приземленным, щедрым, самоуверенным, прямолинейным, честным и всегда готовым посмеяться, что он и делал громко и долго. Были времена, когда Гидеон ожидал, что он в любую минуту пустится в большой танец из "Греческого Зорбы", но пока этого не произошло. С Лукой было здорово провести несколько часов, но не более того, и Гидеону нужно было уехать куда-нибудь, где Лука не высасывал весь воздух и не занимал все пространство. Теперь, когда он шагал к ним с огромной ухмылкой на лице и широко раскинутыми руками, Гидеон на мгновение подумал, что он собирается попытаться заключить их с Джули в одно из своих сокрушительных объятий одновременно, но вместо этого он ограничился двумя отдельными объятиями, сначала Гидеона, затем Джули. Гидеон сопровождался вызывающим вздрагивание ударом по спине, на который он ответил в полной мере, но Лука справился с этим наилучшим образом. Он был невероятно сильным мужчиной, примерно на дюйм ниже ростом Гидеона шесть футов один дюйм, но гораздо толще в груди и плечах. Затем перейдем к Джули.

“Лука, милый”, - сладко предложила Линда, когда ее муж обнял Джули и покачался вместе с ней взад-вперед, “возможно, ты захочешь отпустить ее сейчас. Возможно, она захочет дышать ”.

“Ах, ей это нравится, ” сказал Лука, “ а почему бы и нет?” Он закончил взрывным пылесосом поцелуя в ее щеку: ммвааак!Джули, которая на самом деле не была в восторге от того, что ее поглощают крупные самцы (к счастью, она сделала исключение для Гидеона), вежливо улыбнулась. Ты больше ничего не мог сделать, когда Лука Куббидду решил, что собирается тебя обнять.

Едва он подал знак баристе заказать эспрессо и сел за стол, как появился Нико, только что закончивший свои обязанности по уборке винограда. Откинув со лба этот суперменский чуб (к которому он тут же вернулся) и одарив их своей дерзкой, но бесспорно привлекательной улыбкой, он приветствовал Джули и Гидеона. “Привет, пэллис, давно не виделись. Как дела?”

Как и у его братьев, английский Нико был первоклассным: беглым и непринужденным. Это было делом рук их отца. Сам Пьетро никогда не изучал английский — даже его итальянский был в зачаточном состоянии, — но он понимал, что если мальчикам предстоит конкурировать во все более глобализирующемся винном бизнесе, английский станет необходимостью. Он позаботился о том, чтобы они усвоили это в детстве, и усвоили хорошо. С тех пор их путешествия — торговые выставки, экспозиции, конференции — дали им идиоматическую легкость в обращении с языком. Гидеону все они казались такими же удобными в английском, как и на своем родном языке, и он слышал, как они болтали на нем, даже когда вокруг не было ни британцев, ни американцев.

“Отлично, приятель”, - дружелюбно сказал он, “как насчет тебя?”

“Не могу пожаловаться”.

“Эй, кто присматривает за кабинкой?” Спросила Линда.

“Джанни и Этторе сейчас там”, - сказал Лука. “Мы просто хотели поздороваться. Мы вернемся через минуту и поможем им закончить. Не так уж много нужно будет загружать обратно в грузовик. Мы перевезли много вина”.

“Да, это помогает, когда ты отдаешь это даром”, - сказал Нико и пошел в бар, вернувшись с кофе Луки и для себя бокалом Москато, золотистого, мягкого, послеобеденного вина.

“Нет, я имею в виду, что мы тоже много продали”, - сказал Лука. “Это был хороший фестиваль”.

Нико сел, сделал большой глоток, вздохнул и потянулся, выглядя измученным. “Тем не менее, много работы. Я побежден ”.

“Ты побежден”, - сказал Лука. “Как ты думаешь, что я чувствую? И примерно через три часа начнется вино и кучина . Фух. Как будто это никогда не кончается ”.

Линда рассмеялась. “Ты знаешь, что тебе это нравится, милая”.

“Я думала, занятия начнутся завтра утром”, - сказала Джули.

“Класс, да, но в семь вечера состоится вступительный прием. Вы двое будете там, я надеюсь. И твои друзья.”

“На самом деле, ” сказал Гидеон, “ мы с Джоном еще не зарегистрировались, Лука, так что —”

“О, пожалуйста, сегодня все по-другому. Никаких кулинарных демонстраций, я обещаю. Никаких лекций. Просто немного хорошего вина и несколько простых закусок, и возможность для людей пообщаться. И несколько вступлений. Я был бы действительно признателен, если бы ты пришел, Гидеон. Ты был бы—”

“Культурное украшение”, - сказал Гидеон. “Я знаю”.

“Ну, это тоже определенно, но я больше думал о дополнительном теле, чтобы помогать на кухне с тяжелой работой”. Как это часто случалось, за его комментарием последовал взрыв грубоватого, сердечного смеха.

“О, ну, теперь это другое дело, Лука. Конечно, я буду там ”.

Нико встал и допил свое вино одним глотком. “Лука, дружище, что ты скажешь, если мы вернемся в кабинку и продемонстрируем ничего не подозревающим массам еще один или два случая "Вилла Антика плонк”?"

Лука ответил тем же. “Смотри, братишка, ты говоришь о том, что я люблю больше всего на свете”.

Линда прочистила горло, громко и многозначительно.

“Второй по значимости, вот что я хотел сказать”, - исправился Лука. Он наклонился, чтобы запечатлеть поцелуй на ее лбу. Закрыв глаза, улыбаясь, она подняла лицо, чтобы принять его.

“Мы увидимся с вами двумя позже”, - сказал Лука Оливерам.

“Чао, паллис”, - сказал Нико.

“Я скоро подойду”, - крикнула она им вслед, а затем Джули и Гидеону с глубоким вздохом: “Я действительно люблю этого мужчину, я когда-нибудь говорила вам об этом?”

“Неужели? Ты издеваешься над нами”, - сказал Гидеон. “Я бы подумал по этим раскрасневшимся щекам и сияющим глазам, что ты терпеть не можешь этого парня. Эй, я собираюсь взять капучино для себя. Наблюдая, как Джули пьет одну, я всегда хочу выпить свою. Линда?”

“Еще бы. Только никому не говори. Если вы будете пить капучино в любое время дня, кроме завтрака, это вызовет гнев пуристов ”.

Джули отказалась, подняв свою чашку, чтобы продемонстрировать, что она все еще наполовину полна.

Гидеон вернулся к стойке, снова заставил бариста выполнять его движения и вернулся с наполненными до краев чашками. Пока он покупал их, Линда подошла к одной из красочных маленьких тележек и принесла картонную упаковку zeppole , засахаренных оладий, похожих на дырочки от пончика, родом из Неаполя, но теперь они присутствуют на каждой итальянской уличной ярмарке от Рима до Сан-Франциско. Она подняла крышку, когда он ставил кофе на блюдца, откусила от одного и раздала их по кругу.

Джули взяла один. “Линда, пару минут назад ты сказала, что раньше считала, что Пьетро ставит семью превыше всего. О чем это было? Если это не наше дело, просто...

“Нет, нет, все в порядке”. Они с Джули поделились многими секретами за эти годы, и, в любом случае, она была одним из тех жизнерадостно открытых, разговорчивых людей, которых не нужно было уговаривать, когда дело доходило до розничной продажи внутренней информации, которую более осторожные люди держали бы при себе.

“Ну, вот что произошло. Прошлым летом, за пару месяцев до смерти, Баббо получил потрясающее предложение от Humboldt-Schlager о покупке винодельни, замка, запасов и бочки. Мы здесь говорим о мегабаксах ”.

“Разве это не пивная компания?” Спросила Джули. “Они тоже увлекаются винами?”

“Это должно было стать их вступлением. Что ж, Баббо идея понравилась — он все равно подумывал об уходе на пенсию — и даже если остальные из нас не были без ума от этого, мы тоже не были категорически против. Согласно их предложению, Гумбольдт не будет участвовать во внутреннем управлении винодельней как минимум два года, а Франко будет главным операционным директором, а также членом совета директоров корпорации. Остальные из нас остались бы на наших нынешних работах с теми же зарплатами, которые мы получали от babbo. И мы могли бы продолжать жить здесь. На самом деле, неплохая сделка ”.

“Но”, - сказал Гидеон.

“Но" - это правильно. Баббо не торопился подписывать контракт, и Гумбольдт передумал. Примерно за неделю до того, как он собирается подняться в хижину, они меняют условия. Ни для мальчиков, ни для меня нет работы, и жить тоже негде — нам даже пришлось бы убираться из наших жилых помещений. Никаких финансовых расчетов тоже, просто до свидания и удачи. И они не были открыты для переговоров. Прими это или оставь.” Она доела оладьи и слизнула сахар с пальцев.

“Черт возьми, это, должно быть, вызвало небольшой испуг”, - сказала Джули.

“Ну, это могло бы случиться, если бы мы знали, но мы не знали. Каким бы тупым и прямолинейным ни был Баббо, по-видимому, у него не хватило смелости сказать нам. Мы узнали об этом только пару месяцев спустя, когда вся сделка окончательно провалилась и Северо наконец-то посвятил нас в это. Северо чувствовал себя неловко из-за того, что скрывал это от нас, но он выполнял просьбу Баббо. Я не виню его. Хорошо, что Баббо был уже мертв, хотя, иначе один из парней, вероятно, убил бы его.” Она начала смеяться, но оборвала смех и посерьезнела. “Вау, это была просто глупая шутка. Ни на минуту я не думаю, что кто—нибудь из них когда-нибудь ... Я имею в виду, те мальчики любили ...

“Мы понимаем”, - сказала Джули, улыбаясь.

“Фигура речи, а не констатация факта”, - сказал Гидеон.

Он тоже улыбался, но его разум пережевывал то, что она сказала. Рокко сказал, что они не придумали никаких убедительных мотивов ни для кого, кроме самого Пьетро. Здесь внезапно появился заманчивый мотив и три человека —четверо, считая Линду, — которые разделяли его. Было время, когда он чувствовал бы себя виноватым и смущался из-за таких мыслей о друзьях, но печальный опыт научил его не сбрасывать их со счетов. Это не помешало ему надеяться (и верить), что между ними ничего не было, но Рокко все равно нужно было это услышать.

“Они бы в любом случае не захотели”, - сказала Линда, все еще немного защищаясь. “Babbo компенсировала это, выделив им большие стипендии, более чем достаточные, чтобы жить, когда распродажа состоится — чего, конечно, никогда не было, — так что никто не был бы совсем беден. Даже Чезаре собирался получить один, такой же, как и остальные три ”.

Джули нахмурилась. “Кто такой Чезаре?”

Линда нахмурилась в ответ. “Кто такой Чезаре? Чезаре, сын Нолы ... Сводный брат Луки и Нико. И Франко. Ты знаешь.”

“Нет, я не знаю. Я не знала, что у Нолы был сын ”, - сказала Джули. Она взглянула на Гидеона, нахмурив брови: Ты знал?

Гидеон ссутулил плечи. “Новость для меня”.

“Как ты мог не знать о Чезаре?” Потребовала Линда, как будто они были небрежны в изучении истории Куббидду.

“Я не знаю, как бы мы узнали, если бы вы нам не сказали, ” сказала Джули, “ а вы нам никогда не говорили”.

“Ты хочешь сказать, что ты не ... О, подожди минутку, верно; ты не встречался с ним, когда был здесь в прошлый раз. К тому времени он съехал, и не было особой причины говорить о нем.” Она колебалась. “Он ... ну, он не был таким уж популярным, прямо скажем. Он не очень хорошо ладил с братьями, и у него тоже были ... проблемы с Пьетро. Я имею в виду... ты понимаешь.”

Гидеон не знал, но ему вдруг стало интересно. Проблемы с Пьетро? “Например, что?” Мотивы, казалось, всплывали повсюду.

“О, это не было чем—то таким, что ...”

“Да ладно, Линда, мне тоже любопытно”, - сказала Джули. “Сводный брат — как он вписывается в картину?”

“О, хорошо”, - сказала Линда, загораясь от перспективы открыть еще один шкаф со скелетами. Она вытерла сахарную пудру с губ и сделала паузу, чтобы привести в порядок свои мысли. “Хорошо, теперь ты помнишь, что они двое, Нола и Пьетро, приехали с Сардинии, которая изначально является другим миром, но ты, вероятно, не знаешь, что конкретный регион, из которого они родом, - это Барбаджия, которая является частью —”

“Центральный интерьер”, - сказал Гидеон. “Провинция Нуоро, в основном. Гористый, изолированный, бедный. В зависимости от того, как вы на это смотрите, очень традиционный или очень отсталый и примитивный ”.

“Это то самое место. Достаточно интересно, что название — Barbagia — предположительно означает ‘варвар’ — ”

“Это так”, - сказал Гидеон. “От "b árboros", древнегреческого, означающего то, как иностранцы должны были разговаривать”.

“Верно”, - сказала Линда, слегка изогнув бровь в направлении Гидеона. “В любом случае—”

“Это потому, что для их ушей другие языки звучали как бар-бар-бар-бар-бар — другими словами, лепет. Они часто использовали этот термин, когда давали названия местам и народам ”.

Линда издала рычащий звук. “Эй, кто рассказывает эту историю?”

“Берберийское побережье, например, хотя некоторые власти, кажется, думают, что это потому, что берберийские пираты были берберами, но —”

“Он всегда такой?” Спросила Линда.

“В значительной степени, да”, - сказала Джули. “Он ничего не может с собой поделать. По-видимому, это заложено в его ДНК. Ты просто должен переждать это. Если вы будете ждать достаточно долго, у него закончится бензин. Или из-за пустяков; одно или другое.” Она мило улыбнулась ему.

Гидеон рассмеялся. “Хорошо, я могу понять намек. И в любом случае, я избавился и от того, и от другого. Это все твое, Линда ”.

“Скоро увидим”, - пробормотала Джули.

“Ну, причина, по которой я вообще упомянул это название, заключается в том, что в некоторых отношениях оно все еще довольно варварское. Это единственное место в Италии, где в горах все еще водятся честные старомодные бандиты, и единственное место ...

“Где вендетта все еще существует”, - сказал Гидеон. “Это—” Он поморщился. “Прости, прости, прости, больше этого не повторится”.

“Тогда ладно”, - сказала Линда немного подозрительно. “Ну ... ” Она бросила на него настороженный взгляд, чтобы убедиться, что он действительно отказывается от слова. Когда она увидела, что это так, она счастливо откинулась на спинку стула с другим зепполой . “Итак, если вы когда-нибудь захотите услышать реальную историю о Ромео и Джульетте, то это она . . . .”

Пьетро Куббидду и Нола Баккаредда родились в соседних древних каменных деревнях Нурагугме и Дуалчи. Две семьи были вовлечены в вендетту, которая то и дело возобновлялась с 1950-х годов, которая началась из-за запутанных обвинений в краже овец. За эти годы было совершено три убийства и по меньшей мере полдюжины покушений на убийство. По словам Пьетро, когда его крестили, священник освятил шесть пуль и вложил их в свои пеленки, чтобы использовать для отмщения за честь своей семьи, что в то время было не редкостью в Барбадже.

Но примерно к тому времени вражда утихла, лишь изредка вспыхивая в мелких стычках, вплоть до 1985 года, когда тогдашний муж Нолы, Элиодоро, попал в засаду и был убит по пути доставки партии сыра в Нуоро, столицу провинции.

Вскоре после этого старший брат Пьетро, Примо, был застрелен насмерть, когда пас своих коз на зимнем пастбище. Клан Куббидду ясно дал понять Пьетро, что теперь его священный долг пустить в ход несколько из этих шести пуль, но у Пьетро не было желания продолжать вражду — в первую очередь потому, что он перешел на темную сторону; он встретил Нолу и влюбился в нее.

В 1986 году они шокировали обе семьи, объявив о своем предстоящем браке. Пьетро было за тридцать, у него было трое маленьких сыновей. У Нолы, на четыре года младше, был один ребенок, Чезаре, который тогда был младенцем.

Пара надеялась, что их свадьба, как союз иностранных членов королевской семьи в старой Европе, положит конец вражде и даже объединит две семьи. В качестве жеста одним из свадебных подарков Пьетро Ноле были шесть пуль, все еще в мягкой коробке, в которой они достались от священника. Но этому не суждено было сбыться. Большинство членов обеих семей, включая родителей пары, держались подальше от церкви, и в воздухе витали приглушенные угрозы. И когда старший сын Пьетро, Франко, чудом избежал ночной придорожной засады (ряд пылающих мусорных баков внезапно преградил ему путь на загородном перекрестке, а две машины, в каждой из которых находилось по нескольку человек, ждали у дороги), Пьетро и Нола пришли к выводу, что пришло время уезжать. Семья отправилась в Тоскану, единственное место в материковой Италии, с которым они были хоть как-то знакомы.

Так случилось, что несколько месяцев назад Пьетро получил огромную неожиданную прибыль: правительственный бульдозер без разрешения проехался по его земле, уничтожив его виноградник и большую часть его небольшой столетней оливковой рощи. Опасаясь судебного иска, правительство быстро выделило для него 5 миллионов лир, что на тот момент эквивалентно трем тысячам евро. Это было состояние, в десять раз больше денег, чем он когда-либо видел сразу, и большая их часть ушла на покупку заброшенного монастыря пятнадцатого века, полуразрушенного и поврежденного войной, который он видел в Валь д'Арно, в тридцати километрах к югу от Флоренции. В начале двадцатого века его на некоторое время превратили в винодельню, и на нем было полгектара увядшего, отмирающего винограда сорта мальвазия. Но почва была плодородной, а климат благоприятствовал выращиванию винограда; в конце концов, это была Тоскана. Им пришлось сразу же взяться за работу, и они работали как собаки, к ним присоединились Лука и Франко, которые тогда были подростками.

Гидеон и Джули уже слышали эту часть истории раньше, но Линда была на пределе своих возможностей, и у них не хватило духу остановить ее. Кроме того, им обоим нравилось слушать ее плавный, нежный теннессийский акцент.

Куббидду вернули свои доходы на виноградник, и со временем пришел успех. Предприятие расцвело (Вилла Антика была теперь четвертой по величине из семидесяти с чем-то виноделен долины), их сыновья процветали и выросли в четырех здоровых молодых людей, и они жили без страха перед нависшей над их головами фаидой, поскольку никто в Барбадже не знал, где они находятся.

И все же не все было хорошо в семье Куббидду. На момент заключения брака Франко и Лука все еще скорбели по своей матери, которая умерла от почечной инфекции через несколько недель после рождения Нико, и вторжение Нолы в семью вместо нее вызвало глубокое возмущение. Нола, со своей стороны, приложила усилия, чтобы расположить их к себе, но, как и Пьетро, она не была наделена особым терпением, и вскоре сдалась, смирившись с взаимным недовольством, глубоким, но в целом мирно сдерживаемым, которое продолжалось до конца. Этот разрыв создал постоянное напряжение между мужем и женой и, в меньшей степени, также между отцом и сыновьями.

Но это был сын Нолы, Чезаре, у которого было самое тяжелое время из всех. Когда она и Пьетро поженились, двум старшим сыновьям Пьетро было пятнадцать и шестнадцать. Чезаре был визжащим младенцем, которому еще не исполнилось и года; мальчики-подростки-куббидду не могли проявлять к нему меньшего интереса; в лучшем случае, он был просто еще одним незваным гостем, но тем, кто требовал гораздо больше внимания, чем ему полагалось. И хотя Пьетро относился к мальчику с добротой и великодушием — он усыновил его, он делал все возможное, чтобы относиться к нему так же, как к своим собственным сыновьям, — основополагающего отцовского притяжения там просто не было. Чезаре , без сомнения, чувствовал свою изоляцию, и примерно к четырем годам он превратился в нуждающегося, манипулирующего, полностью эгоцентричного ребенка. Для Луки и Франко, к тому времени достигших зрелости, он был не чем иным, как помехой и вредителем.

“За Луку и Франко”, - сказал Гидеон. “Не с Нико?”

“Это верно. Ну, видите ли, Нико тоже немного младше своих братьев, так что в детстве у него с ними тоже было не так много общего, хотя, конечно, любовь была всегда. Кровь, вы знаете; это Италия. Но Нико и Чезаре — в то время у них была разница всего в несколько месяцев — ну, конечно, они все еще есть, но в детстве они не могли играть с Франко или Лукой, но они могли играть друг с другом. И у них не было воспоминаний о том, что они когда-либо не были братьями, чего также не было у старших мальчиков. Так что там была связь, которой ни у кого другого не было с Чезаре. Ты понимаешь, меня там не было ни при чем из этого. По сути, я рассказываю вам то, что сказал мне Лука ”.

“Конечно”, - сказала Джули.

“Нико был старше, более защищенным, поэтому он вроде как взял Чезаре под свое крыло, заступился за него, встал на его сторону, что-то в этом роде. Оправдывался за него. Младший брат играет старшего брата. И он все еще любит; он все еще видит себя защитником Чезаре. У меня есть сомнения относительно того, что Чезаре чувствует к Нико в эти дни, но я знаю, что со стороны Нико все еще есть искренняя любовь. Вы бы так не подумали из-за его развязности, не так ли, но Нико - очень любящий парень. Он никогда не оставлял попыток привлечь Чезаре больше внимания в семью.” Она нежно покачала головой. “Это действительно трогательно”.

“Но, по-видимому, это не сработало”, - сказала Джули. “Привнося его больше в семью”.

Линда сделала паузу, чтобы дать заглохнуть другой zeppola, прежде чем продолжить. “Это верно, Франко презирает его, и Лука тоже не совсем без ума от него. Я тоже, если уж на то пошло. И это я могу сказать вам по собственному опыту: "манипулятивный" и "эгоцентричный" все еще подходят ему на Т . Он всегда ... я не знаю, вынашивает что-то для собственной выгоды, если вы понимаете, что я имею в виду. Что касается меня, я рад, что мы не так часто видим маленького червячка ”.

Она сделала паузу, колеблясь, но решила, что с таким же успехом может закончить рассказ. “И то, что он принимал наркотики с четырнадцати лет, ничуть не помогает. Сначала марихуана, потом другой мусор, потом кокаин. Баббо платил ему за реабилитацию три, четыре раза, но это так и не понадобилось. Его лучший друг умер от этого, от смешивания кокаина и выпивки —”

“Смертельная комбинация”, - сказал Гидеон, покачав головой.

“И это остановило его на некоторое время, но затем он начал думать: ‘Что ж, я думаю, мне лучше отказаться от одного из них, но действительно ли мне нужно бросать оба?’ К сожалению, это была выпивка, от которой он отказался. Он даже вино больше не пьет, что в здешних краях довольно уникально. Но теперь он вернулся к кокаину. Нико говорит, что это все из-за стресса, потому что Пьетро вышвырнул его, и, возможно, так оно и есть, но я не знаю . . . .” Она покачала головой. “Все это просто чертовски плохо”.

“Он вводит это?” - спросил Гидеон

“По словам Нико, он нюхает это. Он думает, что это менее вредно, чем инъекции, менее вызывает привыкание ”.

“Насчет вредности я не знаю, но насчет привыкания он, наверное, прав. Вы получаете более немедленный, более интенсивный кайф, доставляя его прямо в кровоток ”.

“Нико продолжает думать, что сможет заставить его уволиться, но ... Что ж, удачи ему, но я думаю, что уже очень, очень поздно. Он уже потерял работу мастера погреба. У него вообще нет работы, насколько я знаю. Живет по воле Баббо”.

“Это действительно печально”, - сказала Джули.

Линда кивнула. “Да, это так. Но поверь мне, он все равно был бы подонком, даже если бы половину времени не был под кайфом ”. Она допила свой капучино и поставила чашку на стол с удовлетворенным вздохом. “Что ж, это в значительной степени история, и я лучше вернусь к стенду, чтобы помочь. Дела здесь идут на спад ”. Она указала в сторону площади, на которой толпы действительно поредели. Общее чувство усталости теперь нависло над ним. Несколько стендов уже демонтировались.

“Могу ли я помочь?” Спросил Гидеон. “Нужно немного мускулов?”

“Нет, спасибо, у нас все под контролем”. Она заставила себя подняться на ноги. “Ты знаешь, как отсюда добраться до виллы?”

Гидеон кивнул. “SR69 до A1, а затем прямо до Figline”.

“Верно. Ты находишься в той же квартире, в которой была в прошлом году. Ключ в двери. Прием в семь. Абсолютно неформально; то, что на тебе надето, прекрасно. При такой хорошей погоде это будет на открытом воздухе, на террасе в саду. Помнишь, где это находится?”

“О, я так думаю”.

“У вас не возникнет никаких проблем с его поиском. Ничего не изменилось с тех пор, как ты был здесь в последний раз.”

“Подожди, еще один вопрос?”

Линда сделала паузу. “Ладно, стреляй, но мне нужно бежать”.

“Ты упомянул о проблемах с Пьетро. Что-нибудь серьезное?”

Линда мгновение изучала его, задаваясь вопросом, почему он заинтересовался. “Ну, не совсем, до прошлого года. Чезаре принял предложение стать помощником мастера погреба на этой большой винодельне прямо здесь, в долине, — давнем враге Пьетро. Это было за несколько месяцев до того, как ты пришел в последний раз. С точки зрения Баббо — после всего, что он для него сделал, всего, чему он научил его о вине, йада—йада-йада - это было не что иное, как предательство. Он вышвырнул его с виллы в тот день, когда узнал об этом, вот почему его здесь больше не было, когда ты появился.

“Что Нола чувствовала по этому поводу?” Спросила Джули. “Выбрасывает своего сына?”

“Как ты думаешь? Но, если уж на то пошло, она была зла на Чезаре больше, чем на Баббо.Я думаю, в глубине души она считала, что парень сделал все возможное, чтобы испортить довольно приличную ситуацию, которая у него была, и он получил то, что заслуживал. В то же время, ну, он был ее сыном, и у нее с Пьетро было несколько довольно хороших споров по этому поводу. Вы, вероятно, могли бы услышать их во Флоренции. Но здесь был только один падроне, и это была не Нола ”.

“Так что Чезаре, должно быть, был очень зол на них обоих”, - сказал Гидеон.

“Не так разозлился, как Баббо на него. Баббо вычеркнул его из своего завещания, отрекся от него. Или, скорее, он собирался это сделать. Это было первое, что он собирался сделать, когда вернется с гор. ‘Отныне ты больше не сын Пьетро Куббидду’. Она пожала плечами. “Но, конечно, он так и не вернулся, так что Чезаре в итоге досталась точно такая же доля, как и братьям — по завещанию, я имею в виду. Что, на мой взгляд, чертовски обидно. Баббо, вероятно, перевернулся в своей могиле. Или умер бы, если бы у него была такая в то время ”.

“Ну, как—” - начал Гидеон.

“Нет, мне действительно нужно идти. Лука и Чезаре все испортят без ответственного присмотра взрослых. Поговорим позже. Пока-пока”.

Джули и Гидеон, все еще сидевшие за столом, смотрели, как она уходит. Затем Джули с любопытством посмотрела на Гидеона. “Ты думаешь о том, о чем я думаю, что ты думаешь?”

“Я подозреваю, что да. Еще у одного человека была причина убить Пьетро - на самом деле, убить их обоих.”

“Это то, о чем, как я думал, ты думал, все в порядке. Я тоже об этом думал ”.

“Великие умы”, - сказал Гидеон. “Что ж, я расскажу Рокко обо всем этом завтра. Хотя я не уверен, что это сделает его счастливым. Что скажешь, пойдем?”

“Давайте возьмем то, что осталось от zeppole для Джона”, - сказала Джули. “После дня, проведенного с Марти, он оценит их по достоинству”.

“После дня, проведенного с Марти, они ему понадобятся”, - сказал Гидеон, поднимая коробку.

ДЕВЯТЬ

Сегодняшний Фиглайн Вальдарно - это, по сути, небольшой производственный центр и спальный район Флоренции, но некоторым из них уже несколько столетий, а вилла Антика была расположена наполовину в старой части города. Наполовину в городе, наполовину за его пределами, если уж на то пошло. Здания бывшего монастыря находились прямо в пределах древних городских стен, с участком стены в сто футов, включая романтическую и вызывающую воспоминания сторожевую башню, служившую задней границей его официального сада. Когда-то, предположил Гидеон, этот прекрасный огороженный сад был монастырем монахини. Вероятно, тогда, шестьсот лет назад, он выглядел почти так же, как и сейчас, с четырьмя дорожками, окаймленными хорошо подстриженным самшитом, которые пересекались в его центре, образуя четыре симметричных треугольника газона, пышного и тщательно подстриженного. В центре, где сходились дорожки, был старый каменный фонтан, ныне покрытый лишайником и неподвижный. Вдоль внешних краев газонов были установлены глиняные кувшины для оливкового масла, засаженные кустарниками. Вдоль задней стены был выстроен ряд кипарисов, расположенных на расстоянии нескольких футов друг от друга. Гидеон больше всего надеялся снова увидеть этот прекрасный сад, прекрасное, спокойное пространство, одинаково располагающее к тихому созерцанию или — что еще лучше — к свободному собиранию шерсти.

Но большая часть собственности винодельни простиралась далеко за пределы этого анклава, по другую сторону стены. Пройдите по проходу размером с грузовик, который был прорублен в укрепленном основании стены толщиной в пять футов, и вы окажетесь у подножия череды решетчатых виноградников, которые изящно изгибались рядами вверх и вокруг близлежащих невысоких холмов. Если он правильно помнил, там было что-то около четырехсот акров винограда: в основном санджовезе, мерло и каберне, но также несколько небольших участков белых сортов.

Само здание виллы состояло из большой центральной секции и двух пристроенных к ней крыльев поменьше, которые окружали сад с двух сторон. Три крыла были соединены длинной террасой с портиком, которая проходила вдоль задней части центрального здания и составляла переднюю границу сада. В центральном здании теперь располагался винный завод. В северном крыле находились кухня, прачечная и бывшая столовая, которая практически не изменилась и по-прежнему использовалась для официальных дегустаций и случайных ужинов, в основном для членов винного клуба, который основала Линда. Большее южное крыло, когда-то бывшее жилыми помещениями сестер, теперь стало резиденцией Куббидду. То, что первоначально было тридцатью пятью душными и аскетичными кабинками, теперь стало пятью просторными, великолепными апартаментами для семьи и двумя меньшими, но почти такими же красивыми гостевыми апартаментами, все с кроватями-платформами под балдахинами; двенадцатифутовыми потолками; мебелью восемнадцатого века; безымянными римскими бюстами без носа на мраморных пьедесталах; и потемневшими от времени старыми картинами маслом. Лос-анджелесцев разместили в одном из гостевых люксов, оливеров - в старой квартире Чезаре, как и раньше.

Гидеон и Джули прибыли чуть позже пяти, за два часа до приема, и поскольку Джон еще не появился, они были предоставлены сами себе и провели время, бродя по территории по обе стороны городской стены. Линда сказала, что ничего не изменилось, но что-то изменилось, и, по их мнению, Вилла Антика стала от этого беднее.

Несмотря на два десятилетия, проведенные Пьетро на материке, старый патриарх никогда не чувствовал себя частью чего-либо, кроме чуждой культуры. Чтобы облегчить свою тоску по дому, он создал маленький кусочек сельской местности Барбаджиа прямо здесь, в сердце светской, модной Тосканы. В последний раз, когда они были здесь, здесь была яма для костра и глиняная печь в форме печи для обжига, вклинившаяся в нишу, образованную там, где контрфорс выступал из стены. Козленок, ягненок или заяц, которых каждый день подавали на обед, прожаривался там предыдущим утром. И сразу за стеной, через второй проход, в человеческий рост, было грязное ограждение из проволоки, в котором было шесть или семь примитивных деревянных загонов. В них были живые ягнята и козы, а также куры, кролики, свиньи и даже пара взрослых особей мелкого молочного скота.

Тоскующий по дому Пьетро Куббидду был подобием сардинской фаттории, в которой он вырос; примитивная семейная усадьба, простая, но самодостаточная. Но Франко не был ни сентиментальным, ни любителем старой Сардинии. Загоны, как и печь, больше не были видны. На их месте была пара сотен квадратных метров асфальта, которая служила частной парковкой для семьи и переполненной стоянкой, которой можно было пользоваться, когда та, что перед виллой, заполнялась посетителями-дегустаторами вин.

Для Гидеона животные, примитивная печь, вонь на богатом фермерском дворе - все это было чудесно; непосредственная связь с прошлым, которое не так давно ушло, но никогда не вернется, по крайней мере, в Тоскану, и он скучал по тому, что нашел их там. Год назад Villa Antica была единственной в своем роде, не похожей ни на одну другую винодельню, которую они когда-либо видели. Так вот, там, в долине, было, вероятно, еще с десяток других, которые можно было легко спутать с этим. Гидеону стало интересно, верно ли то же самое для его вин.

Они вернулись в винодельческое крыло виллы, чтобы осмотреться и там. Старый дегустационный зал тоже немного изменился. Во-первых, его там больше не было. Во времена Пьетро это было в одной из старых часовен, маленьком тесном помещении без окон, где в качестве прилавка стоял навороченный стол на козлах — плита из старой фанеры, прибитая к козлам для пиления, — с несколькими бутылками, выставленными для дегустации в тот день. Пять или шесть табуреток. Нет места для столов. Если и были какие-то декоративные штрихи, Гидеон не мог вспомнить, какими они могли быть. Но чем бы еще это ни было, место не было поддельным фанком, оно было по-настоящему фанковым, совсем другое дело. Без претензий, как сказали бы французы; ничего, если не быть неописуемым.

Однако при Франко часовня была переоборудована в склад запасных частей для оборудования. Новый дегустационный зал, залитый солнцем и просторный, разместился там, где раньше был хор. Пара старых витражей все еще была на месте, но в остальном все было полностью — и дорого — переделано. Все это были чистые линии, бледные стены из безупречной атласной березы и абстрактные скульптуры из меди. Гладкая дегустационная стойка из искусственного мрамора была тридцати футов в длину, а за ней во всю ее длину тянулся двенадцатиуровневый винный стеллаж с мягкой подсветкой. Там было восемь или десять маленьких круглых столиков, и за каждым из них сидели люди, потягивая вино с проницательными, рассудительными лицами, оценивающими вино.

“Вау, это прекрасно”, - выдохнула Джули. “И, очевидно, все идет очень хорошо”.

С этим не поспоришь, но Гидеон все равно не был доволен этим. “Я полагаю, что да, но это не кажется ... я не знаю, реальным” .

“Для меня это кажется реальным”.

“Ты знаешь, что я имею в виду”, - проворчал он. “Он слишком гладкий, слишком блестящий.Я не чувствую, что нахожусь на винодельне ”.

“Ну, а где еще ты мог бы быть?” Она махнула рукой на прилавок, бутылки, пьющих людей.

“Честно говоря, это больше похоже на то, что я нахожусь в каком-нибудь яппи-баре в Риме. Может быть, на Виа дель Корсо.”

Джули рассмеялась. “И где бы ты предпочел быть, в каком-нибудь сыром, темном подвале? Может быть, где-нибудь, что выглядит как декорация для ‘Бочонка Амонтильядо”?"

Гидеон на мгновение задумался об этом. “Ну ... да”, - сказал он.

• • •

ДЖУЛИ решила пойти в их квартиру и на какое-то время поднять ноги, но Гидеон все еще был в настроении побродить. Он спустился по каменным ступеням в зал с бочонками, вход в который был закрыт для публики, за исключением организованных экскурсий, которым давали возможность взглянуть на него только с одного конца. Он надеялся, что Франко не применил бы там свое грубое, модное волшебство, и он был прав. Комната с бочонками — старый склеп - была прекрасна; точно так же, как это было во времена Пьетро. Проходящий по всей длине церкви выше, более чем на сто футов, он был с каменными стенами, без окон и тускло освещен свисающими лампочками без абажуров. Четыре длинных ряда дубовых бочек тянулись почти от одного конца помещения до другого, бочки были установлены по бокам на деревянных подставках, вырезанных теслом. Место выглядело так, как и должен был выглядеть старинный винный погреб: сырой, жуткий, заплесневелый и затянутый паутиной. И пахло потрясающе - райское представление любителя вина. Гидеон вспомнил, что это было одно из любимых мест Пьетро на вилле, а в дальнем конце видавший виды стол в винных пятнах и несколько расшатанных стульев в углу служили чем-то вроде семейной дегустационной комнаты, где отец и сыновья собирались, чтобы попробовать и оценить качество своей продукции.

К его удивлению, он был в употреблении. Когда он услышал гул голосов, отдающийся эхом с той стороны, он посмотрел в конец коридора между двумя правыми рядами бочек, и там были Нико, Франко и некоторые другие, которых он не мог разглядеть, собравшиеся за старым столом. На столе он увидел несколько открытых бутылок вина. Франко, повернувшийся в его сторону, сразу заметил его.

“Ну, хорошо, может быть, это сам знаменитый детектив-скелет?” он позвал по-английски, вглядываясь в длинный проход, прижав одну руку ко лбу, как будто защищая глаза от почти несуществующего света. “Присоединяйся к нам”. Он использовал руку, чтобы помахать Гидеону. “Мы остро нуждаемся в образованном вкусе и непредвзятом мышлении, но вместо этого мы остановимся на вас”.

Франко Куббидду иногда мог продемонстрировать сухое остроумие, но у него не очень хорошо получалось “шутить”, и он был достаточно мудр, чтобы не пробовать это слишком часто. Будучи на год старше Луки, он имел очевидное семейное сходство со своим землистым, общительным младшим братом, но он был утонченным Лукой, длинным и худым, с более резкими чертами лица — его нос, брови, рот были прямыми линиями — и в целом более сухим и сдержанным. Тем не менее, когда Гидеон приблизился, Франко попытался улыбнуться — на его улыбки было больно смотреть, казалось, что они слишком растягивают сухие губы, которые не были предназначены для этой работы. Затем легкий взмах, указывающий на один пустой стул. Этот единственный, повелительный жест дал совершенно ясно понять, что теперь, когда Пьетро не стало, он был главным. Этого, конечно, ожидали все, кто их знал. В Барбаджии правило право первородства, и в глубине души Пьетро никогда не переставал быть барбаджианцем. Конечно, он оставил бы винодельню на попечение Франко (если, конечно, он не решил бы продать ее, до чего он не дожил).

На двух оставшихся стульях сидели Лука, Нико и крупный, дородный мужчина лет пятидесяти с небольшим, с самодовольным подбородком на лице и естественным выражением “не-пытайся-что-то-вытянуть-со-мной”. Это был Северо Куарелли, не родственник Куббидду в техническом смысле этого слова, но член семьи в любом другом смысле. Ему потребовалось мгновение, чтобы определить Гидеона, но когда он это сделал, он сдержанно кивнул ему, не вставая. В своем туго завязанном темном галстуке, костюме-тройке из твида в елочку (слишком тяжелом для тосканского сентября, подумал бы Гидеон), и его большие пальцы, засунутые в в проймах жилета он больше походил на актера, играющего преуспевающего адвоката — адвоката 1930—х годов, - чем на настоящего. Его волосы, элегантно седеющие на висках, были разделены аккуратным пробором на дюйм левее центральной линии. И он был первым мужчиной, которого Гидеон встретил за десятилетия, который носил карманные часы на цепочке. Пара пенсне на шнурке обеспечила бы идеальное завершение образа, но, возможно, это было слишком изысканно &# 233; даже для Quadrelli. Вместо этого он выбрал самое близкое к очкам: пару круглых очков в такой тонкой стальной оправе, что их почти не было видно.

Он был старейшим другом Пьетро, начинающим молодым флорентийским адвокатом, когда они встретились четверть века назад. В то время, только что сошедший с парома с Сардинии, Пьетро пытался купить ветхий старый монастырь / винодельню, которая должна была стать Villa Antica. Квадрелли представлял отсутствующего владельца, синьора Кокоцца, но он был честным брокером. Когда дерзкая Кокоцца попыталась по-быстрому надуть доверчивого новичка (у Пьетро, привыкшего к рукопожатиям, а не к контрактам, не было собственного адвоката), Квадрелли отказался пойти на это. Из-за этого его уволили, и в праведном негодовании он перешел на другую сторону, чтобы энергично представлять интересы Пьетро, всего лишь пообещав оплату когда-нибудь в будущем.

Обещание было выполнено в течение двух лет. Они быстро подружились, и Северо стал доверенным советником Пьетро, официальным и неофициальным, не только в юридических вопросах, но и во всем, что касается континентальной Италии. Со временем Вилла Антика процветала до такой степени, что Северо отказался от своей должности во флорентийской фирме и взял щедрый ежегодный гонорар, чтобы сосредоточиться исключительно на винодельне и семье Куббидду в качестве их адвоката и финансового менеджера. Джули и Гидеон познакомились с ним во время своего визита в прошлом году. В то время Пьетро только что уговорил его наконец-то переехать в одну из гостевых квартир в жилом крыле виллы, жить среди Куббидду и принимать пищу вместе с ними. Действительно, один из членов семьи.

“Ах, Линда, она сказала мне, что ты кончаешь”, - сказал он своим мягким, авторитетным басом. “Рад видеть тебя снова. Добро пожаловать, добро пожаловать сюда ”.

Интересно, что, хотя именно Северо, по общему мнению, убедил Пьетро, что свободное владение английским обязательно для сыновей, сам он, космополит и хорошо образованный человек, говорил как итальянец, только что сошедший с катера, в старой водевильной сценке. Лиенда, она сказала-а мне, что ты придешь-а. . . .

Не в первый раз Гидеон задумался, не был ли его собственный итальянский не таким гладким, как он себе представлял.

“Спасибо вам, синьор Куадрелли”, - ответил он. “Хорошо быть здесь, и я рад видеть тебя снова”. Он говорил по-английски. Для такого уважающего себя и несколько напыщенного человека, как Северо, иное поведение было бы воспринято как оскорбление его лингвистических способностей.

Была небольшая дружеская беседа, а затем Франко, показав себя занятым человеком с множеством обязанностей, постучал по столу, чтобы вернуть их к делу. На столе стояли две наполовину опорожненные бутылки красного вина и одна полная, откупоренная, а также подставка для посудомоечной машины, наполовину заполненная бокалами на высоких ножках, стопка матерчатых салфеток, кувшин с водой, корзинка с разломанными хлебными палочками и металлическая миска с небольшим количеством выплюнутого вина на дне. Восемь использованных бокалов для вина стояли кучкой чуть в стороне от других вещей.

Франко теперь говорил по-итальянски. “Nico, si prega di versare il vino .” Он указал на полную бутылку, делая разливающее движение.

Когда Нико разливал по порциям в каждый стакан, Лука поймал его за руку, чтобы взглянуть на этикетку. “Санджовезе гроссо 2010 года? Для чего мы пробуем этот?”

Нико ответил. “Через несколько дней я отправляюсь на выставку винных ритейлеров в Базеле, и мне нужно знать, что им об этом сказать. Мы выпустим его в этом году или нет? Должен ли я взять с собой пару ящиков или не должен?”

“Я могу дать тебе ответ прямо сейчас”, - ответил Лука. “Нет. На это понадобится еще как минимум год. Содержание танина все равно будет слишком высоким. Это будет тяжело ”.

“Ты ошибаешься, Лука”, - сказал Франко. “Я сам попробовал это сегодня утром. По-моему, все готово ”.

Лука поднял бровь. “Так о чем вы нас просите?”

“Потому что мне искренне интересно ваше мнение”.

“Отлично, я просто дал это. Не готов ”.

“Я предлагаю тебе попробовать это первым, Лука. Ты кое о чем забываешь. Это было первое из наших вин, подвергнутое мацерации и экстракции с помощью нового роторного ферментера”.

Гидеону было приятно видеть, что он может с легкостью следить за разговором. Как он узнал, технические термины часто были практически взаимозаменяемыми (мацерационе, эстрационе, ротоферментер ).

Лука покачал головой. “Роторный ферментер. Бог.”

За исключением скривления рта, Франко проигнорировал комментарий. “Для начала, возможно, нам всем следует съесть немного хлеба, чтобы очистить наше небо”. Гидеону было трудно сказать, было ли это предложением или приказом, но все они последовали ему, включая его самого. Он взял хлебную палочку из корзинки, прожевал и проглотил. Они смотрели на Франко, ожидая дальнейших команд. Франко подчинился.

“Нико, ты начинаешь. И если ты не собираешься быть серьезным, тогда просто держись от этого подальше ”.

“Франко, не нужно меня оскорблять. Хорошо, давайте посмотрим, что у нас здесь есть ”. Он поднял свой бокал и провел самую тщательную дегустацию, какую Гидеон когда-либо видел. Бокал медленно повернули на пару футов перед его глазами, а затем подняли выше, чтобы изучить прозрачность и цвет вина на фоне лампы накаливания. “Ах”. Он опустил бокал, взболтал вино и погрузил нос в бокал так глубоко, как только мог. За этим последовал одобрительный кивок: пока все хорошо. Наконец, его губы приоткрылись, чтобы впустить примерно полунции санджовезе. Вино держали у него во рту, пока воздух шумно и влажно втягивался через него, затем перекатывали от щеки к щеке, наконец, металлическую чашу поднесли ко рту, и вино выплюнулось в нее. Он смотрел вдаль, вдоль длинных рядов бочек, втягивая щеки, затем расширяя их, затем втягивая их снова.

“Это вино, - начал он, - это—”

“Серьезно”, - снова предупредил Франко, но Гидеон мог сказать, что Нико задумал представление, вероятно, для его, Гидеона, бенефиса.

“... это элегантно и в то же время ... по-деревенски ... утонченно, но в то же время ... напористо ... ”

Франко вздохнул. “Я должен был знать лучше”, - пробормотал он, обращаясь к стенам.

“... добродушное вино с оттенками кожи и табака... ” Теперь он несся вперед, размахивая бокалом, пока говорил. “... на основе грибов и мяса — нет, баклажанов. Но баклажаны, посыпанные — да, корицей!”

Все они, несомненно, слышали от него подобные глупости раньше, но их реакции были очень разными. Северо вздохнул и отвернулся, но Лука практически согнулся пополам от смеха. Как и старина Пьетро, его легко было развеселить, и когда это случалось, он отвечал с удовольствием.

Не Франко. “Я сказал, что этого достаточно”, - сказал он с большей силой. И Гидеону, с натянутой улыбкой: “Почему я никогда не учусь?” Затем он повернулся к Луке. “Luca?”

“Нет, серьезно”, - сказал Нико, смеясь, “все в порядке, Франко, все в порядке. Думаю, мне стоит взять немного с собой. На самом деле, я бы сказал, что его красноречие сравнимо только с тонкостью его ...

Франко отмахнулся от него жестом отвращения. “Просто заткнись, Нико”.

Нико пожал плечами и налил себе еще немного. “Это действительно тяжело, когда тебя не ценят”.

“Luca?” Франко сказал снова.

Как и остальные, Лука уже попробовал вино, но теперь он налил еще немного, взял кусочек хлеба, обмакнул его в стакан, отправил пропитанный кусок в рот и медленно — очень медленно — разжевал.

Франко покачал своей длинной костлявой головой. “Как ты можешь определить вкус вина, когда твой рот набит едой ...”

“Я могу это сделать, потому что меня не очень интересует, каково это на вкус без еды, Франко. Для меня — ”

“Да, Лука, да, Лука”, - сказал Франко, давая понять, что он слышал от Луки на эту тему больше раз, чем ему хотелось бы. “Можем мы просто узнать ваше мнение о вине, пожалуйста”.

Лука пожал плечами. “Не так плохо, как я ожидал”.

“Не могли бы вы попытаться сдержать свой энтузиазм?” Сухо сказал Франко.

“Нет, я имею в виду именно то, что сказал. Это неплохое вино. Ты прав, он не такой танинный, как я ожидал. Это даже, в своем роде, довольно хорошее вино. Но мне будет жаль, если он выйдет под нашим лейблом, в этом или любом другом году ”.

“Я не согласен”, - сказал Северо. “Что в этом плохого? Я думал, что это было прекрасно ”.

“Нормально? Возможно, но также невозможно отличить от сотни других Санджовезе. Если я поставлю перед вами два бокала, не могли бы вы сказать разницу между этим и резервом от Carrucci? Или Кастелло Ругате?”

“Хм”, - пробормотал Куадрелли. “Ну, теперь мне пришлось бы—”

“Это все те проклятые бетономешалки. Они—”

Глаза Франко закатились к потолку. “Опять не та речь о бетономешалке. Мы сейчас в двадцать первом веке, Лука, и мы не управляем маленькой семейной кантиной по соседству. Мне приходится беспокоиться о вещах, о которых вам никогда не приходилось думать: о прибылях, убытках и расходах. Эффективность. Эффективность. Нравится вам это или нет, но эти ‘бетономешалки’ позволяют производить наши вина по предсказуемому, последовательному графику вместо того, чтобы сидеть сложа руки, пока природа берет свое — медленно в этом году, быстро в следующем. Эти устройства, которые вы так ненавидите, позволили нам ускорить наше производство на тридцать процентов, вы понимаете это? Тридцать процентов!Интересно, действительно ли ты понимаешь —”

Лука поставил свой бокал на стол и с недовольным видом отодвинул его как можно дальше от себя. “Прекрасно, прекрасно, делайте, что хотите, синьор падроне, вы босс, только ... Ах, Франко, я бы подумал, что если и есть что-то, чему нас учил Баббо, так это доверять природе, чтобы она шла своим чередом, помогала плодам становиться такими, какими они должны быть по своей сути, не торопиться с ложной зрелостью раньше времени”.

“Ты пугаешь меня, Лука”, - сказал Нико. “Ты действительно начинаешь говорить как баббо . Ты направляешь его или что-то в этом роде?”

“И для своего времени Баббо был прав, ” сказал Франко, “ но он был из другого века — девятнадцатого, на самом деле, даже больше, чем двадцатого. Я думал, ты поймешь это, Лука. При правильном применении современных научных принципов мы можем заставить виноград ...

Это вызвало недоверчивый смех Луки. “Насилуй виноград! Как мы заставляем виноград делать то, чего он не хочет делать?”

“Мы всегда могли бы попробовать использовать методы усиленного допроса”, - сказал Нико, наливая себе еще немного вина.

“Итак, Лука”, - вставил Северо, звуча как хихикающий, мудрый старый дядюшкин филин. “Когда Франко говорит ‘сила’, он не имеет в виду буквально —”

“Мне не нужно, чтобы вы понимали, что я имею в виду, синьор адвокат”, - отрезал Франко, на что челюсти Северо сжались так сильно, что его зубы клацнули, а челюсти задрожали. Его шея втянулась в плечи (очень по-совиному, но уже не по-доброму), и он пристально уставился в стол, его уши медленно краснели. Очевидно, подумал Гидеон, в конце концов, он был не таким уж членом семьи, не таким уж доверенным и уважаемым советником, каким был при правлении Пьетро. И он все еще не привык к новому положению дел.

“Я, безусловно, имею в виду ‘силу’ в ее буквальном смысле”, - продолжил Франко. “С помощью современных методов мы можем получить от винограда больше, чем с него началось. Фильтраторы с поперечным потоком, вращающиеся—”

Лука сделал движение отвращения. “Послушай, Франко, зачем мы вообще тратим на это время? Ты знаешь, что мы собираемся выпустить это — ты уже сказал, что тебе это понравилось — так зачем мы вообще это обсуждаем? Просто продолжай. Теперь это твое шоу, не так ли?”

Гидеону становилось не по себе. Атмосфера в доме Куббидду тоже была не совсем такой, как во времена Пьетро. О, он видел пару семейных споров о вине и виноделии, которые были громче и оживленнее, чем этот, но холод в воздухе, нервозность — это было что-то новенькое.

“Я оставлю это без внимания, Лука”, - сказал Франко своим самым ровным монотонным тоном. “А теперь мне было бы интересно услышать мнение нашего американского коллеги. Гидеон, что ты думаешь о вине?”

“Ах. Что ж—”

Его спас Лука, который вскочил со стула и перешел на английский. “Иисус Христос, уже больше семи! Прием! Они ждут нас на террасе! Франко, вперед!

“Эй, не беспокойся об этом”, - сказал Нико. “У Линды и Марии все под контролем, и поставщики провизии уже все подготовили. Ваши люди очень счастливы, поверьте мне. У них есть хорошее вино, у них есть хорошая еда, жизнь прекрасна. Я не думаю, что они чувствуют себя слишком заброшенными ”.

Но Лука и Франко были уже на полпути к лестнице, и Куадрелли тоже поднялся, но медленнее. “Думаю, я сам этим займусь”.

Это оставило Нико и Гидеона за столом. Нико смотрел на него с любопытной улыбкой на лице. Он не был пьян, но он был счастливо под кайфом.

Гидеон ждал, что он что-нибудь скажет. “Что?” - наконец спросил он.

“О, я просто ждал услышать, что ты собирался сказать. Что вы думаете о вине?”

Гидеон поднял свой бокал. “Ах. Что ж—”

“Да, я уже слышал эту часть”.

“Тогда ладно”. Он отхлебнул, проглотил, кивнул, поставил стакан и авторитетно оценил послевкусие. “Мм ... на мой взгляд, я бы сказал, что это ... элегантно, но в то же время по-деревенски . . . кожа . . . табак . . . баклажан под слоем . . . . . . ”

“Корица”, - сказал Нико.

“Ну, нет, я имел в виду перец дорриго и кору калины. И, возможно, немного семян кокама ”.

Нико одобрительно рассмеялся и сделал глоток из своего бокала, затем потянулся за бутылкой. “Эй, у нас есть время; вот, выпей со мной еще по рюмке”. Он перевернул бутылку над бокалом Гидеона. Ничего не вышло. “Ой, извините за это. Итак, как вы думаете, что произошло?” Он казался искренне озадаченным.

ДЕСЯТЬ

ГИДЕОНУ сказали, что на занятия записались восемнадцать человек, максимум, на что согласился бы Лука. Все они, казалось, были на приеме. Большинство из них были женщинами; все были американками. В косых лучах вечернего солнца каменная терраса с портиком, выходящая в сад, была прекрасна. Старые мраморные колонны были маслянисто-золотыми. На двух фуршетных столах, выстроившихся вдоль стены главного здания, были представлены закуски и бутылки вина Villa Antica. Позади них двое молодых людей в смокингах улыбались и умело наполняли тарелки и бокалы для присутствующих. Подошел другой официант с подносом, на котором были вино и закуски. Большинство посетителей сидели по двое или по трое за круглыми столами, которые, казалось, были вынесены из дегустационного зала, с удовольствием поглощая брускетту, анчоусы и миниатюрные тортеллини и запивая их щедрыми глотками вина Villa Antica Carmignano Riserva 2005 года и одного из их редких белых сортов, треббиано 2009 года. По уровню шума от разговоров и смеха было ясно, что празднества начались задолго до официального семичасового открытия. И, как и предполагал Нико, никто, казалось, не был ни в малейшей степени расстроен поздним началом формальностей.

Джули, Марти и Джон уже были там, разговаривая с женщиной шести футов ростом, внушительного вида, которая, в отличие почти от всех остальных, уже казалась скучающей. Пока она говорила, ее глаза продолжали осматриваться, как будто надеясь найти кого-то более интересного для разговора. Гидеону помахали рукой и представили.

Его имя вызвало скромный проблеск интереса. “Знаешь, мне кажется, я слышал о тебе. Разве ты не Костный доктор?” У нее был голос, который подходит к лорнету, мелодичный и властный.

“Детектив-скелет”, - поправил всегда услужливый Джон.

“Да. Так чем же именно занимается Доктор-скелет, в любом случае?”

“Детектив-скелет”, - сказал Джон.

“Неважно”.

Этот бесперспективный обмен репликами продолжался еще минуту или около того, а затем был прерван тем, что Франко занял свое место за кафедрой в одном конце террасы и умудрился выглядеть одновременно достойным и спешащим. Люди быстро нашли места. Гидеон рискнул вызвать неодобрение Франко, сходив за бокалом треббиано, прежде чем втиснуться рядом с Джули, Джоном, Марти и Линдой за один из больших столов. Он был последним, кто сел, и Франко нетерпеливо, демонстративно ждал, пока он сядет.

“Я Франко Куббидду, ” объявил он, “ президент и исполнительный директор винодельни Villa Antica, и я хочу поприветствовать вас на нашем предприятии и пожелать вам очень приятной и продуктивной недели. Спасибо. Luca?” Он развернулся на каблуках и направился обратно в винодельню.

“Короткий и сладкий”, - сказал Марти.

Линда рассмеялась. “У Франко может быть пара недостатков, но многословие к ним не относится”.

Лука теперь был на кафедре. “Я не отниму у вас много времени”, - сказал он. “Вы здесь сегодня вечером, чтобы насладиться духом товарищества и несколькими хорошими винами. Завтра утром мы будем серьезны. Для тех из вас, кто остановился не в Фиглине, а во Флоренции, самый простой способ добраться сюда - сесть на поезд со станции Санта-Мария-Новелла. Есть поезд в 8:02, который доставит вас в Фиглайн в 8:37. Пятиминутная прогулка приведет вас сюда, и у вас будет достаточно времени, чтобы выпить чашечку кофе с булочкой, прежде чем мы начнем в девять. Вы найдете остальные детали логистики в своих пакетах, и я отвечу на любые вопросы завтра. Сейчас я хотел бы очень кратко изложить философию вина и кучины ”.

Он глубоко вздохнул и оглядел толпу, улыбающийся и расслабленный. Он выглядел счастливым.

“Это парень, которому нравится иметь аудиторию”, - пробормотал Гидеон Джули.

Это вызвало толчок локтем и улыбку. “Нужен человек, чтобы узнать одного”.

“Во-первых, часть с вином . Вы когда-нибудь задумывались, почему итальянские вина так хороши к еде? Потому что для этого они и созданы - подавать к еде, чтобы ими наслаждались, и не просто с едой, а как ее существенной частью. Он создан не для того, чтобы люди плевали в миску. Это создано для них, чтобы пить, и пить с едой, во время трапезы. Вино - это как хлеб или макароны. Без этого трапеза не будет полноценной ”. Он становился все более оживленным и полным энтузиазма. Его вступительные предложения, возможно, были подготовлены, подумал Гидеон, но теперь он говорил спонтанно, прямо от сердца. Гидеон понял, что это было продолжением спора, который у него был с Франко. Без присутствия Франко у Луки это получалось намного лучше: меньше жара, больше света.

“И это похоже на все, что мы любим есть. Не могли бы вы прожевать прошутто или оссобуко и выплюнуть? Конечно, нет.”

Люди вежливо кивали в знак согласия, и раздавались отдельные аплодисменты.

“А часть с кучиной? Это просто. На этой неделе вы не узнаете, как приготовить блюда новой кухни. В хорошей итальянской кухне не существует такого понятия, как cucina nuova . Когда дело доходит до приготовления пищи, быть модным или инновационным - это не то, к чему мы стремимся. Если рецепт существует на протяжении четырех поколений, передаваясь от матери к дочери, мы считаем, что он должен быть довольно вкусным, так зачем нам его менять? Наша цель не в том, чтобы улучшить или развить бабушкины блюда, а в том, чтобы максимально приблизиться к их воспроизведению, но с использованием преимуществ современного кухонного оборудования и рыночных товаров. На самом деле —”

Он внезапно остановился, выпрямился, склонившись над кафедрой, и его низкий, хрипловатый смех разнесся по террасе. “На самом деле, я вижу, как моя жена дает мне понять, что мне пора сесть. Что ж, в ближайшие несколько дней вы услышите от меня более чем достаточно ”.

Он принес с собой на кафедру бокал санджовезе и теперь поднял его в тосте за аудиторию: “Приятного аппетита, мои друзья!”

• • •

УЖИНЫ на винодельне были частью программы "Вино и Кучина" в большинстве вечеров, поэтому, когда прием закончился, Лука, Линда, Джули и Марти ушли в столовую вместе с остальными, оставив Джона и Гидеона одних. Лука предложил им несколько ресторанов Figline, но ни один из них не пришелся Джону по вкусу.

“Знаешь, чего бы я действительно хотел?”

“Да, но я не думаю, что вы найдете биг Мак в Фиглине Вальдарно. Может быть, немного куриных наггетсов ”.

“Хо-хо”.

“Один из тех гигантских бифштексов по-флорентийски?”

“Нет, давай для этого подождем, пока не окажемся во Флоренции”. Они оба выпили по нескольку бокалов вина и отказались от поездки в город. “Но как насчет пиццы? Бьюсь об заклад, мы можем найти один из таких в Figline ”.

Изучив телефонную книгу, они нашли ресторан-пиццерию Mari e Monti в нескольких кварталах от Villa Antica, и они пошли туда под легким, не неприятным дождем. Это оказалось уютное местечко с арочными кирпичными входами, стенами с грубой штукатуркой, теплым освещением и большой керамической дровяной печью. Несмотря на свои слабые познания в итальянской кухне, Джон без проблем разобрался в меню, быстро найдя пиццу, которая затронула самые глубокие струны его сущности.

“Пицца плотоядная”, - объявил он. “Mamma mia !”

Гидеон заказал фрутти ди маре, пиццу с морепродуктами. Он спросил о местных сортах пива, и официант порекомендовал Birrificio Artigianale pale ale. “Больше всего похоже на bitter”, - сказал он, очевидно, думая, что они британцы. Гидеон сказал "хорошо", и Джон согласился с ним.

Пиво принесли быстро, и пока они работали над ним, Гидеон объяснил, что Линда рассказала ему на фестивале вина о Чезаре, малоизвестном пасынке.

“Вау”, - сказал Джон. “Ты говоришь, что думаешь, что этот парень убил их двоих?”

“Нет, я далеко не там. По крайней мере, пока. Все, что я хочу сказать, это то, что Рокко сказал, что одна из причин, по которой они были так уверены, что это сделал Пьетро, заключалась в том, что все указывало на него и ничто не указывало ни на кого другого. У них не было других подходящих подозреваемых. Вообще есть подозреваемые. Ну, ты бы не сказал, что Чезаре был бы вероятным подозреваемым? Пьетро собирался вычеркнуть его из своего завещания.”

“Так зачем ему убивать Нолу? Господи, она была его матерью, не так ли?”

“И вы никогда раньше не слышали о том, чтобы кто-то убил свою мать”.

“Ну, хорошо, в этом есть смысл. Но зачем ему убивать ее?”

“Этого я не знаю”.

“А как насчет того факта, что это был пистолет Пьетро?”

“Джон, мне все еще не нравится, что этот пистолет просто случайно остался с ним, когда он падал с двухсот футов и всю дорогу отскакивал от камней”.

“Так ты все еще об этом”.

“Да, это так. Это просто не подходит. Вы знаете, что самоубийцы обычно не цепляются за оружие. Гораздо вероятнее, что его отшвырнет на пять или шесть футов, чем он останется у него в руке ”.

“Ну, на самом деле, ты заставил меня задуматься об этом, и я придумал совершенно вескую причину, по которой на этот раз этого не произошло”.

“Который из них?”

“Трупный спазм”, - бодро объявил Джон, имея в виду редкую реакцию организма, при которой своего рода трупное окоченение наступает мгновенно (а не через несколько часов), фиксируя мышцы в том положении, в котором они находились в момент смерти. В этом случае, если бы кто-то взял в руку пистолет, чтобы застрелиться, он, вероятно, продолжал бы сжиматься так крепко, что было бы трудно вырвать его из смертельной хватки. “Это случается”, - добавил он, когда увидел сомнение на лице Гидеона.

“Это так, это случается, и я полагаю, что также случается, что пистолет может застрять в куртке таким образом, что любые отпечатки пальцев, которые могут быть на нем, все еще будут там год спустя — не то чтобы я когда-либо видел это лично, конечно”.

“Ну, нет, я тоже”, - согласился Джон. “Но это могло случиться, верно?”

“Конечно, но каковы, по-вашему, шансы на то, что обе вещи произойдут вместе? Трупный спазм, а затем эта история с кожаной курткой ”.

“Не очень”, - признал Джон. Он поднял свою пивную бутылку. “Эй, ты знаешь, это не так уж плохо. Хмельной, солодовый. Цитрусовый, это подходящее слово?” Из них двоих Джон был авторитетом в области пива.

Официант вернулся с их пиццами. Джон посмотрел на свой со вздохом. “Я в раю для свиней”. Пицца была густой с прошутто, ветчиной, пепперони и мортаделлой. И несколько кусочков артишока для тех, кто заботится о здоровье. "Гидеон" тоже выглядел потрясающе: простой соус маринара, без сыра, покрытый мидиями и моллюсками в панцирях, креветками и крабовым мясом.

“Что ж”, - сказал Гидеон, отрываясь от своего, “может быть, завтра все станет яснее”.

“Мальчик, ” сказал Джон, “ ты только посмотри на весь этот бекон?”

“Это прошутто”.

“Вы называете это прошутто, я называю это беконом”, - радостно пропел Джон. “Давайте прекратим все это”.

ОДИННАДЦАТЬ

Утром Гидеону и Джону нужно было отправляться во Флоренцию до того, как для участников был накрыт завтрак ’шведский стол", но они нашли кухню, попросили у Марии немного кофе латте и вышли с ними в сад выпить, что они и сделали, Джон погрузился в угрюмое молчание. “Ладно, я думаю, что, вероятно, теперь я в состоянии ходить”, - сказал он после того, как вернулся и выпил свою вторую огромную чашку, но с неприязненным взглядом на Гидеона. Он все еще не простил его. “Только не жди, что я заговорю”.

Учитывая, что был рабочий день, они подумали, что им лучше избегать утренних пробок во Флоренции, поэтому они пошли пешком к железнодорожной станции Фиглайн, чтобы успеть на поезд 7:11 из Рима во Флоренцию, который прибыл в Фиглайн как раз вовремя. Если бы не таблички на итальянском, это мог бы быть утренний пригородный поезд в любом американском городе: относительно чисто, ряды сидений смотрят в одну сторону (в отличие от отдельных купе в европейском стиле), серьезные бизнесмены в костюмах, читающие Il Corriere Fiorentino или Milano Finanza, модно одетые молодые женщины, наносящие последние штрихи на свои прически или макияж, и несколько угрюмых, сутулых подростков, приезжающих на денек в город и замышляющих недоброе.

Джон заказал эспрессо в пластиковом стаканчике у продавца, который прокладывал себе путь по проходу, и, похоже, это наконец сработало. “Хорошо, теперь ты можешь поговорить со мной”.

Но к тому времени они уже подъезжали к железнодорожной станции Санта-Мария-Новелла во Флоренции ровно в 7:39, как и было запланировано, и все, что сказал Гидеон, было: “Я думаю, Муссолини действительно заставил поезда ходить вовремя”.

“Да, конечно, за исключением случаев, когда у них забастовка”, - пробормотал мужчина позади него на хорошем американском английском. “Но не парься, это бывает всего раз или два в неделю или около того. Хорошего дня”.

Как и сказал им Рокко, потребовалось около десяти минут, чтобы добраться до Борго Огниссанти, узкой улочки с мрачными, серыми двух-и-трехэтажными дворцами, которые пересекают город по диагонали. Штаб-квартира карабинеров находилась в одном из них, через несколько дверей от такого же серого и мрачного фасада церкви всех Святых XIII века, которая и дала название улице. Они дважды прошли мимо здания штаб-квартиры, прежде чем заметили неприметную табличку "ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ команда карабинеров" рядом с высоким входом с двойной дверью. Как и большинство входов в эти старинные палаццо, он был достаточно большим, чтобы вместить карету приличных размеров, и открывался не внутрь здания, а во внутренний двор. Через пару шагов во внутренний двор был крытый коридор, в котором молодой человек в форме карабинер сидел за прилавком и перед коммутатором.

Он поднял глаза с улыбкой. “Signori?”

Когда Гидеон сказал ему, что они пришли повидаться с Тененте Гарделлой, он сказал несколько слов в телефон, и минуту спустя тяжелая, обитая гвоздями деревянная дверь со скрипом открылась в нескольких футах от него, и оттуда выскочил Рокко, великолепный в элегантной, сшитой на заказ униформе темно-синего цвета, с эполетами, медалями, лентами и петлицами на воротнике куртки и четкими красными полосками, спускающимися по бокам брюк.

“Ого, посмотри на себя”, - сказал Джон. “Ты прекрасен. Боже, хотел бы я, чтобы нас так одели в Бюро ”.

“Поверь мне, это не так”, - сказал Рокко. “Так что поднимайтесь”. Двигаясь рысцой, он провел их вверх по двум пролетам каменных ступеней в свой кабинет, такой кабинет, который мог бы быть у любого копа среднего звена в любой точке мира. По сути, это не офис, а пространство двенадцать на двенадцать, окруженное тремя обтянутыми тканью перегородками высотой по плечо, открытая сторона выходит в зону рабочих столов для менее высокопоставленных. В кабинете Рокко не было никаких украшений, а мебель — картотечный шкаф с двумя выдвижными ящиками, письменный стол, рабочее кресло и два стула для посетителей - была полностью изготовлена из нержавеющей стали и винила. Единственными книгами были несколько руководств по процедурам и тома юридического кодекса, которые криво стояли между парой недорогих металлических подставок для книг на картотечном шкафу.

Рокко сел за свой стол и жестом пригласил Джона и Гидеона сесть на стулья для посетителей. “Нашел это прямо здесь”, - сказал он, роясь в беспорядке на своем рабочем столе. “Где-то. Ах, Вот. Мне удалось выйти сухим из воды, сделав пару копий. Однако ты не можешь забрать их с собой ”.

Он подвинул копии отчета о вскрытии Пьетро через стол, откинулся назад и стал ждать.

Джон лишь мельком взглянул на свой, прежде чем бросить его обратно, фыркнув. “Это не будет слишком много значить для меня, Рокко. Для меня это мало что значило бы, даже если бы это было на английском. Могу я выпить чашечку кофе где-нибудь здесь, пока док делает свое дело?”

“Да, конечно, я отвезу тебя. Мне бы самому не помешал такой. А как насчет тебя, Гид?”

“Эм... нет”. Он уже был поглощен.

“Мы вернемся через минуту”.

Они были за дверью и на полпути через КПЗ, прежде чем Гидеон даже кивнул. “Не торопись”, - пробормотал он, или, по крайней мере, он хотел.

Вскрытия останков скелетов, которые проводят судебные антропологи, как правило, подробны и длительны. Однако, когда это делается патологоанатомами, они, мягко говоря, имеют тенденцию быть отрывочными. Дело не в том, что патологи по своей природе менее скрупулезны или наблюдательны, чем антропологи; дело в том, в чем заключаются их интересы и образование, и чем меньше мягких тканей и органов присутствует, тем меньше они заинтересованы и тем менее информированы. Вполне естественно, что это работает и наоборот. Дайте Гидеону почку, или печень, или легкое, чтобы отчитаться, и ему было бы нечего сказать.

Этот конкретный отчет, выполненный врачом по имени Боско, состоял всего из полутора страниц. Он даже не потрудился записать все найденные кости, только те, которые были повреждены, и даже там травмы были просто перечислены в самом общем виде и вообще не описаны. (“Множественные переломы левой лопатки, левой плечевой кости и т.д.”) Это, безусловно, подтверждало заявление Рокко о том, что Пьетро был так же сильно “расшатан”, как и Нола, но это и близко не соответствовало деталям, которые понравились бы Гидеону. Доктор Боско, однако, расширил свои границы, когда дело дошло до предполагаемой причины смерти. овал, в левой височной кости было обнаружено скошенное отверстие, входное баллистическое ранение. На противоположной стороне черепа был оставлен еще один, более крупный выступ — эквивалент мягкого, безмятежного термина дефект который использовался бы в английском языке — там, где были оторваны значительные части правой височной, клиновидной и теменной костей. Практически вся правая половина черепа отсутствовала. Вывод Боско, как и Рокко - и Гидеона — заключался в том, что Пьетро был застрелен слева направо, позади глаз и почти прямо по голове ... Типичное самоубийство левши с помощью пистолета, как указал Рокко.

В дополнение к левой лопатке и плечевой кости, другими посткраниальными травмами были переломы семи из двенадцати ребер (боковые стороны и номера ребер не указаны), костей левой руки и предплечья — лучевой и локтевой костей —крестца, восьми из двенадцати грудных позвонков и четырех из пяти поясничных.

“Ха”, - пробормотал Гидеон себе под нос. “Почти полностью осевой. За исключением левого плеча и руки, аппендикулярный скелет не поврежден ”.

“Придешь снова?” - спросил Рокко. Они с Джоном вернулись незаметно для Гидеона и сидели в своих креслах, потягивая черный кофе из крошечных картонных стаканчиков размером с эспрессо.

“Я только что заметил, что осевой скелет полностью разрушен, но аппендикулярный скелет почти не затронут. Только одна рука ”.

“Мы слышали вас, док”, - сказал Джон. “Мы просто не понимаем, о чем вы говорите”.

“О, точно, извини. Осевой скелет, кости, которые образуют центральную ось тела.”

“Позвоночник”, - сказал Рокко.

“Да, позвоночный столб. Плюс череп и ребра. Центральный полюс тела, более или менее. Всего восемьдесят костей”.

“А аппендикулярный скелет, это что-то вроде придатков?” В качестве иллюстрации Джон взмахнул руками.

“Справа, руки, ноги, ключицы, лопатки. И таз. Вещи, которые как бы свисают с центральной оси ”.

“Ага. И?” Джон сделал отмашку.

“И что?” Гидеон сказал.

“Не собираетесь ли вы сейчас сказать нам, сколько костей в аппендикулярном скелете?”

“Нет. Ну, ладно. Обычное количество - сто двадцать шесть, если вы настаиваете.”

“Спасибо, я чувствую себя лучше. Более полный, вы понимаете, что я имею в виду?”

Гидеон заметил третью крошечную чашечку кофе на столе. “Эй, это для меня?”

“Ага”, - сказал Рокко. “Ты сказал, что не хочешь этого, но мы подумали, что ты возьмешь это, если мы принесем”.

“Я возьму это, если ты этого не хочешь”, - сказал Джон.

“Нет, спасибо, я могу с этим справиться”. Он выпил три унции за пару глотков, которые его взбодрили. Он приятно вздрогнул. “Спасибо тебе. Теперь я чувствую себя более полноценным. Хорошо. Итак, ты помнишь, что у Нолы были все эти сломанные кости в ногах, но едва ли какие-либо выше талии, за исключением нескольких позвонков, и совсем никаких в руках?”

“Вроде того”, - сказал Джон. “Что доказывало, что она была в сознании, когда упала, верно? Потому что она приземлилась на ноги ”.

“Доказанный’, возможно, несколько сильно сказано, но да, это верно. Но Пьетро, как видите, почти полная противоположность: никаких переломов костей ниже бедер и — за исключением левой руки и плеча — никаких переломов аппендикулярного скелета.”

“Значит, он не приземлился на ноги?”

“Правильно. Он приземлился плашмя на спину; ну, по-видимому, частично на левый бок, похоже. Это было бы, когда рука была сломана. Но ноги, ступни ... все неповрежденные”.

“Это означает, что он, вероятно, был без сознания, когда упал”. Это от Рокко после минутной обработки.

“Правильно”.

“О ... кей”, - задумчиво сказал Джон. “Итак, о чем это нам говорит?

“Боюсь, не так уж много, если уж на то пошло. Это интересно, но на самом деле ничего не меняет; это просто подтверждает то, что мы думали раньше — что Пьетро, в отличие от Нолы, был мертв до того, как упал. Но мы уже знали это, потому что фрагменты черепа, найденные на месте, показали, что он снес себе половину головы сверху ”. Он вздохнул.

“Ну, и что ты ожидал найти?”

“Кто знает? Думаю, я надеялся на что-то более определенное, что-то, что могло бы привести в конструктивном направлении относительно того, что на самом деле там произошло. Я просто не могу поверить в то, что он спускается со скалы, чтобы застрелить ее после ее падения, а затем, пыхтя, возвращается на вершину, чтобы покончить с собой. Чем больше я думаю об этом, тем меньше в этом смысла. Ты сам это сказал, Рокко, и это правда ”.

Они немного посидели, обдумывая это, а затем Гидеон резко покачал головой. “Нет, это слишком странно. Вот что я тебе скажу, Рокко: я вообще не думаю, что Пьетро ее убил. Я думаю, у вас здесь двойное убийство ”.

“Но это не объясняет ...” — начал Рокко.

“Это многого не объясняет”, - сказал Гидеон. “Но это действительно дает нам достоверный ответ на вопрос, почему Пьетро застрелил ее внизу, а затем поднялся наверх, чтобы застрелиться”.

“Ответ в том, что он этого не делал, ты это имеешь в виду?”

“Именно. Кто-то другой убил их обоих ”.

Джон кивнул. “Мне кажется, это возможно”.

Они оба посмотрели на Рокко. Его ответ пришел только после того, как он вдохнул и выпустил два длинных вдоха. “Ну, для меня это не имеет значения. Я имею в виду, да, я предполагаю, что это возможно, но, позвольте мне сказать вам, вы не начинаете повторное расследование, потому что что-то возможно . Тебе нужно гораздо больше, чем это. Например, хотите небольшое доказательство? Тебе нужно с чего-то начать ”.

“Не могли бы помочь несколько правдоподобных подозреваемых?”

“Зависит от того, что вы подразумеваете под ‘правдоподобным’.” Но он не выглядел оптимистичным.

Гидеон рассказал ему о некогда неминуемой продаже компании "Гумбольдт-Шлягер" и о том, что это значило бы для сыновей Куббидду, и о Чезаре, и о том, что Пьетро был на грани того, чтобы вычеркнуть его из своего завещания. Рокко слушал, но это не делало его более восприимчивым. “Я ценю всю вашу помощь в этом, я действительно ценю, и — кто знает, может быть, в этом что-то есть. Но, извините, этого просто недостаточно, чтобы снова открыть это дело ”.

Джон согласился с ним. “Если бы это был мой случай, я бы сказал то же самое, док. Только потому, что у какого-то другого парня мог быть какой-то возможный мотив ... это не основание для привлечения ваших ресурсов к официальному расследованию. Но, - и он медленно покачал головой, - что-то определенно не так в том, как все обстоит сейчас”.

“Здесь с тобой никто не спорит”, - сказал Рокко.

“Хорошо, позвольте мне представить еще одну возможность”, - сказал Гидеон. “Другой возможный сценарий”.

Рокко приподнял бровь. “Могу ли я остановить тебя?”

“Ни за что”, - сказал Джон.

“Ну, я думал о вендетте”, - сказал Гидеон. “Обе семьи были расстроены тем, что они поженились. Возможно, это был результат. А потом это было замаскировано, чтобы выглядеть как самоубийство ”.

“Они поженились двадцать пять лет назад”, - сказал Рокко. “Зачем ждать до сих пор?”

“Может быть, они не знали, где находятся”, - предположил Джон.

“Не-а. Послушайте, сначала я сам задавался этим вопросом, но вендетты так не работают. Они не покрывают свои убийства. Они хотят, чтобы люди знали, кто это сделал и почему. А в Барбадже — я изучал это, видишь? — Стандартный финал - выстрелить жертвам в лицо, так что семья даже не может получить удовольствия попрощаться с ними в открытом гробу ”.

“Милые люди”, - сказал Джон. “Соль земли”.

“В любом случае, ” сказал Рокко, подавляя зевок, “ обо всем этом стоит подумать, но этого недостаточно, чтобы продолжать. Независимо от того, насколько странной была ситуация — Пьетро застрелил ее, после того, как она упала, затем снова поднялся, чтобы застрелиться, — на это все еще указывают доказательства. В основном.”

“Что ж, мы пытались”, - сказал Гидеон. “Послушай, Рокко, я действительно думаю, что семья имеет право знать, к чему я пришел, даже если это не дает ничего стоящего. Просто кажется неправильным скрывать это от них. Я имею в виду, живя там, видя их каждый день — я чувствую себя каким-то подлецом. И кто знает? Может быть, когда они услышат об этом, они придумают что-то еще ”.

“Я бы не стал на это рассчитывать, но ладно, конечно. У меня все равно не было бы никакого права останавливать тебя. И если они придумают что-нибудь полезное, дайте мне знать, хорошо? Я сохраняю непредвзятость здесь. Мне просто нужно больше ”.

• • •

“СВОЕГО рода пустая трата времени, не так ли?” Сказал Гидеон, когда они шли обратно к станции.

“Ты говоришь мне”, - проворчал Джон. “И за это ты поднял меня посреди ночи”.

“Джон, я действительно не думаю, что половина седьмого соответствует середине ночи. Я понимаю, что некоторые люди регулярно встают в это время ”.

“Да, но не специально. Я должен все еще спать. Это действительно сбивает с толку мои двадцатичетырехчасовые биологические часы, понимаешь?”

“Боже, приятель, мне действительно жаль. Как я могу когда-нибудь загладить свою вину перед тобой?”

Джон остановился и посмотрел вверх и вниз по улице. “Ну, ты мог бы угостить меня панини на завтрак вон в том баре. Это было бы началом ”. Но когда они направились к кафе é-бар, он снова остановился, выглядя обеспокоенным. “Или мне следовало сказать панино ? Я имею в виду, не дай Бог, я пойму это неправильно ”.

“Вот что я тебе скажу”, - сказал Гидеон. “Как насчет того, если я куплю тебе два из них? Это сделает грамматические тонкости спорными ”.

ДВЕНАДЦАТЬ

“ЭТО смешно”, - сказал Франко Куббидду, нетерпеливо указывая на часы, единственное нарушение первозданного совершенства стен, обшитых панелями из орехового дерева, за исключением термостата и выключателей освещения. “Кем, черт возьми, он себя возомнил? Я дам ему еще ровно две минуты, и если его к тому времени здесь не будет, эта встреча окончена ”.

“Давайте не будем слишком торопиться”, - сказал Северо Куадрелли. “Я думаю, нам подобает услышать, что он хочет сказать”.

Франко постучал по своим часам. “Две минуты”.

У старшего Куббидду были не самые лучшие дни. За завтраком все пошло наперекосяк. Когда он спустился за своим латте, бриошами и фруктами — время, обычно уделяемое тихим размышлениям, — он обнаружил, что столовая полна болтающих, кудахчущих посетителей Vino e Cucina (о котором он совершенно забыл). Он быстро справился с этим, но даже при этом не смог избежать множества бессмысленных вопросов: какое вино он порекомендовал бы к чили? Почему Villa Antica не производила никаких вин с фруктовым вкусом? Слышал ли он о новом методе (научно доказанном!) выдержки вин с помощью “магнитного потока”, который дает те же результаты за тридцать минут, что в противном случае потребовали бы выдержки вина годами?

После побега он сказал Марии, что с тех пор, пока конференция не закончится, он будет завтракать у себя дома. Но что касается сегодняшнего дня, ущерб был нанесен: его утро было испорчено. А часом позже возник глупый спор с Америго, его недалеким хозяином погреба, который отказывался разрешать своим работникам пользоваться совершенно новой, феноменально дорогой системой дезинфекции на основе озона, потому что он где-то слышал, что озон попадет в воздух и вызовет у них рак. Обычно Франко никогда бы не услышал об этом, потому что решение такого рода проблем было работой Луки, но Лука был занят в своей чертовой кулинарной школе, а Франко потратил полчаса своего времени, чтобы вправить Америго мозги, или, скорее, убедить его, что если он не прекратит спорить и не начнет выполнять приказы, то останется без работы.

С этим было слишком тяжело мириться. Никогда больше Вилла Антика не будет принимать Вино и Кучину, это было несомненно. Если Лука хотел надеть его снова в следующем году, ему пришлось бы найти другое место.

И затем, в довершение всего, в его кабинет пару часов назад вошел Чезаре, дергающийся и нервничающий и выглядевший еще более ужасно, чем в последний раз, когда Франко видел его, когда он появился, нежеланный и без приглашения, на поминальной службе Пьетро. Он хотел сказать нечто важное братьям Куббидду, сказал он сейчас, и им было бы разумно собраться в два часа в малом конференц-зале, чтобы услышать это. О, и для них было бы хорошей идеей пригласить il consigliere — толстого, старого Квадрелли - туда же. Спасибо.

Так оно и было. Без объяснения причины, без запроса о том, было ли время удобным или будет ли свободен конференц-зал. Просто будь там.

И вот они собрались вокруг своего нового глянцевого стола для совещаний в своих новых креслах Aeron с сетчатыми спинками за семьсот евро, наблюдая, как минутная стрелка часов медленно приближается к 2:06.

“Если он не появится довольно скоро, я тоже ухожу отсюда”, - сказал Лука. “Дневной перерыв заканчивается в два тридцать. Я должен вернуться к своему классу ”.

В 2:10 наконец появился Чезаре в сопровождении седовласой женщины плотного телосложения лет семидесяти с поношенным старомодным коричневым портфелем на ремешках, одетой в синий велюровый спортивный костюм и громоздкие, лязгающие сабо Birkenstock. Никаких носков. На лице Чезаре было самодовольное выражение, выражение кошки, которая-вот-вот-съест-канарейку, что вызвало тревогу у Франко и Луки. Кем был их маленький какашка сводный брат до сих пор?

Даже Нико, который был самым близким союзником Чезаре, не понравилось, как это выглядело. Внешность Чезаре ему тоже не понравилась. В предыдущие выходные он поехал во Флоренцию с единственной целью поговорить по душам с Чезаре, под конец уговорив его записаться на (еще одну) программу реабилитации от наркотиков, пока он совсем не зашел слишком далеко. Нико предложил покрыть все расходы. Чезаре сказал, что подумает об этом, но, судя по всему, не было похоже, что он намерен последовать совету. Он был побит камнями. Сердце Нико упало, когда он посмотрел на него.

“Ху-ху, что ты знаешь, вся семья здесь”, - сказал Чезаре. “Я польщен”.

“Вы просили нас быть здесь”, - холодно сказал ему Франко.

“Нет, я попросил тебя быть здесь, Франко”. Он сказал это как человек, который наслаждается хорошей шуткой.

“Нет, ты спросил —”

Лука начал собираться, чтобы подняться. “Хорошо, если я не нужен —”

Женщина с Чезаре прервала. “Вы, джентльмены, семья? Братья? Я думаю, было бы лучше, если бы ты остался ”. У нее был удивительно звучный голос, прямо из груди и почти такой же глубокий, как бас Куадрелли.

Куадрелли теперь надел свою мантию Защитника Клана. “Я не верю, что мы знаем эту леди?” - сказал он Чезаре с возрастающей интонацией.

“Это мой адвокат, синьора Орнелла Бателли”.

Трое братьев обменялись взглядами. Адвокат? И что теперь?

“Пожалуйста, садитесь”, - сказал Франко, указывая на два пустых стула. Он был холодно вежлив. “Я Франко Куббидду, синьора, а это мои братья, Нико и Лука. Этот джентльмен - наш адвокат, синьор Северо Куадрелли. Что мы можем для вас сделать?”

Ответил Чезаре. “Я подаю на тебя в суд”, - сказал он, задыхаясь. “Правильно, я подаю на тебя в суд, чтобы выбить из тебя все дерьмо. Ха. Ха-ха.”

Еще один общий, настороженный взгляд между братьями. Это не должно было пройти хорошо.

“А теперь успокойся, братан”, - сказал Нико со своей добродушной улыбкой. “Давайте не будем здесь увлекаться”.

“Пошел ты”, - сказал Чезаре. “Братан”.

“О, черт, Чезаре”, - сказал Нико, искренне печально покачав головой. Было время, когда он любил Чезаре больше, чем кого-либо другого в семье, кроме Пьетро. Они играли вместе, когда никто другой не хотел с ними играть, они впервые попробовали вино вместе, они создавали воображаемые замки и часами сражались в воображаемых битвах на винограднике с деревянными кольями вместо мечей. Снова и снова Нико, будучи мальчиком постарше, пусть всего на несколько месяцев, принимал сторону своего сводного брата против собственной кровной семьи. Чезаре ответил тем, что с почтением смотрел на него как на образец для подражания, своего защитника и своего единственного настоящего друга среди куббидду. Что бы Нико ни носил, или говорил, или делал, Чезаре подражал этому.

Даже сейчас, несмотря на многие перемены в Чезаре — растущее безрассудство, пугающее невольное погружение в одурманенную наркотиками глупость и эгоизм и все страдания, которые сопровождали это, — Нико все еще любил его, все еще надеялся, несмотря ни на что, что он сможет спасти его от самого себя и, несмотря ни на что, вернуть его в объятия семьи.

Не то чтобы он не сочувствовал чувствам Франко и Луки. То, что парень был не самым приятным человеком в мире, безусловно, было правдой. Но ему пришлось нелегко из-за этого. Он не только был сводным братом — сыном ненавистной мачехи, — но и оказался на коротком конце генетической палки, когда Пьетро и Нола объединились в семьи — тощий, низкорослый маленький тролль, прячущийся среди красивых, уверенных в себе гигантов, — и ему так и не удалось вписаться, хотя, видит Бог, он достаточно старался (что было частью проблемы).

“Да ладно, Чезаре, не будь таким”, - сказал он. “Что это за чушь насчет того, чтобы подать на нас в суд? Почему бы тебе просто не рассказать нам, что у тебя на уме, и мы сможем разобраться с этим дальше? Знаешь, выложи это на стол и поговори об этом ”.

“Нет, ты не понимаешь, Нико. Нет нас, есть только он . Я подаю в суд на Франко ”.

“Ну, что бы это ни было”, - успокаивающе сказал Нико, “я уверен, что мы сможем это уладить, не привлекая всех этих юристов. Без обид, синьора.”

Чезаре на это не купился. “Ах, да? Ха-ха. Я бы хотел посмотреть, как ты выкручиваешься из этого. Нет, нет, нет, нет, мы ничего не обсуждаем —”

Когда он начал моргать и кашлять, Франко резко вмешался. “Ты чертовски прав, мы ничего не обсуждаем. Мой отец и эта семья относились к тебе гораздо более справедливо, чем ты заслуживаешь, и ты это знаешь. Тут не над чем работать”, - закончил он, бросив предупреждающий взгляд на Нико, который выглядел так, как будто собирался заговорить.

“Я вполне согласна”, - сказала синьора Бателли. “Тут не над чем работать. Давайте внесем ясность. Мы здесь не для того, чтобы вести с вами переговоры или выдвигать требования. Мы здесь из вежливости, чтобы сообщить вам о гражданском иске, который мы собираемся возбудить ”.

Беспокойство братьев усилилось. Несмотря на возраст женщины, в ней чувствовалась решительная непоколебимость. Созданная по принципу комбинации стиральной машины и сушилки, она напомнила тревожные образы болгарских женщин-толкательниц ядра 1950-х годов, впечатление, которое голос и спортивный костюм ничуть не смягчили.

Брови Северо взлетели вверх. “Гражданский иск?”

“Мой клиент намерен подать иск против Франко Куббидду на сумму в четыре миллиона евро”.

“Что!” Потребовал Франко с визгом не совсем истерического смеха. “Ты что, с ума сошел?”

Лука покачал головой и обратился к потолку, освещенному флуоресцентными лампами. “Я в это не верю”.

Северо внес свой вклад, повелительно нахмурившись и низко, предупреждающе пророкотав: “Смотри сюда ...”

Нико просто наклонился и ударился головой о стол. “О, Чезаре. Ты, должно быть, издеваешься надо мной ”.

Ничто из этого не расстроило синьору. “Мы намерены потребовать эту сумму в качестве компенсации за ущерб, понесенный моим клиентом в результате убийства его матери, Нолы Баккаредды Куббидду, синьором Куббидду — вашим отцом, джентльмены, — в сентябре прошлого года”.

“Наш отец!” - воскликнул Франко. “Он мертв и ушел. За что ты подаешь на меня в суд?”

“Как, я уверена, синьор Куадрелли объяснит вам”, “ терпеливо сказала синьора Бателли, "в таких случаях, согласно итальянскому законодательству, разрешено подавать иск против имущества и наследников. Мы подадим иск против вас как основного наследника ”. Она улыбнулась ему. Ничего личного, конечно.

“Теперь держись прямо здесь”, - сказал Северо. “Просто подожди одну минуту. Я должен сказать вам прямо сейчас, что то, чего вы требуете, абсурдно. Ни один судья в здравом уме даже не стал бы рассматривать такую возмутительную сумму в качестве компенсации за понесенный эмоциональный ущерб —”

Указательный палец синьоры Бателли поднялся. “Позвольте мне, синьор Куадрелли. Мы говорим об эмоциональном ущербе и денежном ущербе — ”

“Денежный ущерб!”

Нико тоже вмешался. “Честно говоря, я не понимаю, как ты пострадал, Чезаре. Не таким образом ... в денежном выражении? Ты получил много денег по завещанию Баббо, приятель — то же, что и я, то же, что и Лука. Я имею в виду, ты должен признать —”

“Ты не видишь, как? Ты не видишь как?” Тихое постукивание ног Чезаре по ковру, слышное с тех пор, как он сел, набирало скорость. И теперь новый удар его коленей о нижнюю часть стола заставил его загудеть. Сам парень практически гудел. “Я скажу тебе, как. Я расскажу вам как ”. Но его сотрясал жестокий, мокротный приступ кашля. “Я ... я скажу...”

Он разочарованно порылся в своих карманах. “Черт—”

“У меня есть это, Чезаре”, - сказала синьора Бателли, доставая из своего портфеля маленькую бутылочку итальянского лекарства от кашля.

Чезаре выхватил бутылку у нее из рук почти до того, как она долила ее до конца, сделал пару глотков прямо из бутылки и вздрогнул от вкуса, но, казалось, почувствовал некоторое облегчение. Обеспокоенный Нико подошел к телефону и попросил принести немного воды. Когда его принесли, Чезаре выпил немного, немного пришел в себя и снова начал говорить, но снова забился в конвульсиях, на этот раз обрызгав гримасничающего Франко водой, микстурой от кашля и бог знает чем еще. Чезаре еще немного порылся в карманах и достал носовой платок, которым, очевидно, пользовались раньше, которым он влажно и продолжительно высморкался. Не только Франко, но и Лука, Нико, Куадрелли и даже синьора Бателли - все отодвинули свои стулья немного дальше от него.

“Возможно, было бы лучше, если бы я продолжила, Чезаре”, - успокаивающе сказала синьора Бателли, на что Чезаре поднял руку в знак согласия. “Видите ли, джентльмены, мой клиент будет утверждать — и я не вижу, как это можно отрицать, — что убийство его матери лишает его наследства, которое принадлежит ему по праву”.

“Какое наследство?” - Потребовал Куадрелли. “Все имущество Куббидду было записано на имя ее мужа. Все, чем она владела на свое имя, - это несколько семейных реликвий Баккаредда ... которые, как я убедился, достались Чезаре, как и полагается ”.

Вмешался Чезаре, кашель которого был под контролем, пусть и еле-еле. “Он убил мою мать и нажился на этом! Я думал, что в этой стране это противозаконно!”

“Как он извлек из этого выгоду?” - Сердито спросил Лука. “Он мертв” .

“Ну, да, технически—”

Фырканье от Луки. “Что, черт возьми, такое ‘технически’ мертвый?”

“Я имею в виду...” Он не совсем закашлялся, но было ясно, что следующий приступ был на подходе, если он продолжит. Он указал на синьору Бателли, которая взяла управление на себя.

“Мой клиент, конечно, имеет в виду, что его имущество выиграло от смерти Нолы, что в юридическом смысле может быть истолковано как одно и то же. И Франко Куббидду был основным бенефициаром этого состояния ”.

“Итак, синьора”. Северо практически источал снисходительность. “Как опытный адвокат, я уверен, вы прекрасно знаете, что, хотя наши законы и запрещают убийце извлекать выгоду из своего преступления, этот запрет распространяется на содержание завещания жертвы, а не убийцы, так что, как видите, вопрос спорный”.

“Северо”, - рявкнул Франко, - “не будешь ли ты любезен перестать называть нашего отца убийцей?”

“Как бы ты его назвал?” Чезаре зарычал.

“Пожалуйста, джентльмены, ” сказал Куадрелли, “ я говорю в общих чертах. Позвольте мне продолжить — ”

Но у синьоры Бателли заканчивалось терпение. “Вы меня не понимаете, синьор. Мы не оспариваем волю синьора Куббидду. Мы подаем иск о неправомерной смерти — ”

“Неправомерное—”

“— чтобы возместить ущерб за потерю моим клиентом любви, привязанности, товарищества и эмоциональной поддержки его матери, а также финансовой и экономической поддержки, которая в конечном итоге последовала бы, если бы она не была так трагически убита”.

“Пожалуйста, синьора”, - сказал Северо более строго, “не играйте со мной в эти семантические игры. Вы прекрасно знаете, что у вашего клиента нет статуса, на основании которого он мог бы подать иск. Задействованные коды совершенно ясны на этот счет. Если вы не знакомы с ними, я был бы рад предоставить вам соответствующие цитаты ”.

Синьора Бателли, теперь уже откровенно раздраженная манерами Куадрелли, резко встала и сгребла бумаги в свой атташе-кейс. “Как я уже сказал, джентльмены, мы здесь не для того, чтобы спорить. Мы пришли, чтобы сказать вам, чего ожидать, и мы сказали вам. Синьор Куадрелли, вы получите более официальное сообщение из моего офиса очень скоро ”. Четкий кивок. “Arrivederla, signori . Come, Cesare.”

Чезаре, пошатываясь и моргая, уже неуверенный в том, что только что произошло, последовал за ней.

“Ты молодец, Северо”, - сказал Франко, как только их посетители ушли, хотя он не выглядел таким уж уверенным в этом.

Северо принял похвалу сдержанным кивком.

“То, что ты сказал, правда, не так ли, Северо?” Спросил Лука. “Он действительно не может этого сделать, не так ли? Подать на нас в суд? Маленький говнюк?”

Северо ответил серьезной, сочувствующей улыбкой, доброй и царственной. “Я боюсь, что он, безусловно, может, мой мальчик”.

ТРИНАДЦАТЬ

Во Флоренции БЫЛО пасмурно, но все равно день был погожий и свежий, поэтому Джон и Гидеон, большую часть прошлой недели просидевшие взаперти на конференции, после встречи с Рокко просто несколько часов бродили по городу, не заходя ни в музеи, ни в церкви, ни во дворцы, а наслаждаясь свежим воздухом, архитектурой и шикарной суетой.

Обед был в одной из череды причудливых старых уличных закусочных на Борго Сан-Лоренцо, узкой, мощеной булыжником аллее, ныне пешеходной, которая служила главным образом для того, чтобы приводить туристов к часовне Медичи и библиотеке Лаврентия. Именно в этом заведении было представлено меню на открытом воздухе, которое поддерживала фанерная фигурка высотой в четыре фута, похожая на одного из братьев Марио в колпаке шеф-повара. Короткая четырехпалая рука Марио в белой перчатке указала прямо на надпись, написанную жирными буквами вверху: Самое большое, самое вкусное, самое аутентичное Бистекка алла Фиорентина (Бифштекс по-флорентийски) в городе. Один полный килограмм (2,5 фунта) всего за 21 евро.

“Вот это то, что я искал”, - сказал Джон, останавливаясь перед ним. “Настоящая вещь. Что ты скажешь?”

“Ну, я говорю тебе, Джон, я не уверен, что в ресторане, где подают самую настоящую итальянскую кухню во Флоренции, была бы вывеска на английском, а не на итальянском. Или подать обед без четверти двенадцать, если уж на то пошло.”

“Да, но два с половиной фунта” .

Гидеон знал, что с этим не поспоришь, поэтому они заняли столик у перил, и Джон заказал свою бистекку с прожаркой. “Раро”, - сказал он. “Пенк”.

“Аль санге”, - сказал официант, одобрительно кивая. Как и Бруно предыдущим вечером, он поцеловал кончики пальцев. “Ах, очень замечательный выбор, синьор. Тебе понравится”.

Гидеон был менее голоден и заказал простые равиоли "ослик с шалфеем", равиоли с маслом и шалфеем. Официант отнесся к этому выбору с меньшим энтузиазмом, просто пожал плечами и что-то записал в своем блокноте. Но тогда бистекка была самым дорогим блюдом в меню; равиоли, которые должны были служить закуской, а не основным блюдом, стоили всего 7 евро. Джон заказал бокал каберне, Гидеон - пино гриджио. На них официант был уклончив.

Стейк, когда его подали, был таким, как рекламировалось: поистине огромным, кусок мяса "портерхаус" толщиной в два дюйма, настолько большим, что свисал с края тарелки, и достаточно кровавым, чтобы понравиться самым заядлым мясоедам. К тому времени, как Гидеон, который не был особенно быстрым едоком, покончил со своей пастой, Джон разделался только с половиной стейка, но не было никаких сомнений в том, что он намеревался довести дело до конца. Гидеон удобно откинулся назад, чтобы посмотреть, заказав тарелку с различными сырами к оставшемуся вину.

“Послушай, Джон, ты уверен, что не хочешь пару фунтов картошки фри к этому?”

Джон просто ухмыльнулся и принялся жевать, скрежеща челюстями и лопая шейные сухожилия. “Позволь мне сначала закончить это. Тогда посмотрим”.

Ему потребовалось еще сорок минут, чтобы достичь своего предела, после чего он с сожалением, но довольный, отложил нож и вилку.

Когда официант принес кофе и убрал их тарелки, он посмотрел на крошечный кусочек мяса, который оставил Джон, и удивленно покачал головой. “Только американцы могут так много есть. И немцы”.

“Это был комплимент или оскорбление?” Джон спросил Гидеона позже.

“Джон, я, честно говоря, не знаю”.

• • •

КАК и следовало ожидать, Джон долго пил кофе, так что к тому времени, когда они вернулись в Фиглайн и на виллу, было уже половина третьего. Перед зданием стоял туристический автобус — Дегустация вина, посетите руководство, было написано на боковой панели — и пассажиры, около двух дюжин довольно потрепанного вида пожилых людей, медленно спускались по ступенькам и направлялись ко входу, поэтому Джон и Гидеон обошли здание сзади и вошли через отверстие в секции старой городской стены, которая служила задней стеной сада.

В другом конце сада за столиком на террасе сидели два человека: безмятежная, крепко выглядящая пожилая женщина в носках Birkenstocks и молодой человек, который был каким угодно, но только не безмятежным. Женщина сидела там флегматично. Молодой человек возбужденно жестикулировал и что-то сердито говорил, несмотря на почти непрерывный, сотрясающий кашель. Чем ближе подходили Гидеон и Джон, тем более очевидным было его волнение.

“Парень чем-то занят”, - сказал Джон.

“Конечно, есть. Он практически вибрирует ”.

Когда они приблизились, особенно сильный приступ кашля прервал разглагольствования молодого человека, и он потянулся за фиолетовой бутылкой в форме песочных часов на столе. Гидеон узнал в нем Giorniquilla, отвратительное на вкус итальянское лекарство от кашля, которое он попробовал, когда простудился во время предыдущего визита в Италию, и обнаружил, что оно примерно такое же эффективное, как американские лекарства от кашля, то есть не очень.

Молодой человек поднес бутылку ко рту и сделал пугающе большой глоток.

“На что ты хочешь поспорить, что это не лекарство от кашля?” Джон прошептал — они приближались к пределу слышимости. “Я тоже не думаю, что это выпивка. Этот парень не пьян, он полностью под кайфом. Проводной. Запеченный. Вероятно, его смешали с чем—то - с кокаином, это мое предположение ”.

“Я не знаю. Кажется, его кашель прекратился ”.

Им нужно было пройти в нескольких футах от стола, чтобы попасть на виллу, и они кивнули паре. Женщина ответила рассеянным кивком, молодой человек, который больше не кашлял, но, по-видимому, пытался предотвратить очередной приступ кашля, тупо уставился на них, прижав руку к груди, ничего не замечая.

“Ты видел глаза того парня?” Спросил Джон, когда они вошли на виллу.

Гидеон кивнул. “Зрачки в два раза больше обычного, белки его глаз — то, что от них было — скорее красные, чем белые”.

“Под кайфом”, - снова сказал Джон.

В коридоре они столкнулись с Лукой, направлявшимся из здания винодельни в северное крыло, где на большой кухне готовили вино и Кучину. Опустив голову, он качал головой и что-то бормотал себе под нос.

“Luca?” Гидеон сказал. “Что случилось?”

Лука остановился, пораженный, настолько погруженный в свои мысли, что не осознавал их. “Ах, это тот жалкий, подлый, двуличный ... Это Чезаре, черт бы его побрал”.

“Что он сделал?” Спросил Джон.

“Он подает на нас в суд, ты можешь в это поверить? В любом случае, подаю в суд на Франко, а это значит, что мы можем потерять чертову винодельню ”. Он дернул головой и еще немного поворчал про себя. “Он появляется из ниоткуда со своим адвокатом и спокойно сообщает нам, что собирается подать на нас в суд. Ну, не так спокойно, я полагаю.”

“За что он на тебя подает в суд?” Спросил Гидеон.

“Ах, кто знает? Я не понял всего этого, но я думаю, что он думает, что унаследует все эти деньги от своей матери, которые она унаследовала бы от баббо , за исключением того, что он убил ее первым — чему, кстати, я до сих пор не верю — и поэтому лишил его этого . , , я не знаю, что-то в этом роде, они потеряли меня там. Мне нужно идти, я уже опаздываю ”.

Гидеон схватил его за руку. “Подожди, подожди секунду, Лука, есть кое-что, что тебе нужно знать”.

Лука сделал паузу.

“Лука ... Я не так уверен, что твой отец действительно убил Нолу. Некоторые свидетельства, кажется, предполагают —”

“Что?” Лука пристально смотрел на него. “Откуда ты знаешь? Когда ты начал участвовать? Что происходит, Гидеон? Что— ” Он покачал головой. “Нет, черт возьми, я должен идти. Смотри, Франко и Нико все еще в малом конференц-зале; ты знаешь, где это. Северо тоже. Если у тебя действительно что-то есть, пойди и скажи им, хорошо? Я узнаю об этом позже ”.

“Подожди еще одну секунду”, - сказал Гидеон. Он указал на одно из окон, выходящих в коридор. “Это он там?” Эти двое все еще сидели за столом, и молодой человек снова подносил бутылку ко рту.

Лука посмотрел и зарычал. “Да, это он, маленький... Надо идти”. И он поспешил прочь.

В конференц-зале Северо, Франко и Нико склонились над столом, погруженные в разговор шепотом. Дверь была открыта, но Джон все равно постучал в нее.

Франко повернулся, выглядя недовольным. “Si ?” Это не было приглашением.

“Франко”, - сказал Гидеон, - “мы только что разговаривали с Лукой —”

“Гидеон, это не могло бы подождать? У нас здесь происходит нечто важное и ...

“Лука рассказал нам об иске Чезаре, Франко. Я подумал, вы захотите знать, что я изучил некоторые доказательства, и, по моему мнению, есть некоторые сомнения — серьезные сомнения - в том, действительно ли Нола была убита вашим отцом.” Он говорил по-английски, желая убедиться, что его не неправильно поняли.

Трое мужчин, Северо, Франко и Лука, непонимающе уставились на вновь прибывших. Северо был первым, кто всплыл на поверхность. Он указал на пустые стулья. “Заходи, заходи. Ах, возможно, ты бы ... ”

Франко оборвал его. “Я не понимаю”, - сказал он им, когда они сели. “О чем ты говоришь?”

“Он говорит, - сказал Джон, - что произошли некоторые довольно странные вещи, которые заставляют нас думать, что, возможно, ваш отец в конце концов не был убийцей, что, возможно, кто-то другой убил его и вашу мачеху”.

“Я так и знал!” - Воскликнул Нико, наполовину привстав со своего места и положив руки на стол. “Разве я тебе не говорил? О, Гидеон, это было бы здорово, это было бы так— ” Он хлопнул себя ладонью по лбу. “Боже, я только что сказал то, что, по-моему, сказал? Я не имел в виду—”

“Мы знаем, что вы имеете в виду, ” сказал Франко, - и я уверяю вас, что мы все чувствуем совершенно то же самое. Если удастся доказать, что Баббо ее не убивал, то у Чезаре вообще нет дела. Гидеон, что—?”

Нико прервал, демонстрируя редкую вспышку гнева. “Нет, это то, что ты имел бы в виду, Франко, это не то, что я имел в виду. Я имел в виду, что для меня тот факт, что Баббо мертв, достаточно плох, но мысль о том, что он был убийцей, — это было почти невыносимо, черт возьми ”. В уголках его глаз заблестели слезы. “Но если выяснится, что все было совсем не так, что он никого не убивал, включая самого себя, это вызовет совершенно новый ... А, черт с ним, это слишком много, чтобы принять”, - закончил он слабым голосом. Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза рукой.

Для Гидеона это было неожиданностью, безошибочно реальное проявление эмоций со стороны Нико, который обычно был таким лениво-приветливым.

“Ты закончил, Нико?” Холодно спросил Франко. Когда Нико ответил не более чем вялым взмахом руки, он повернулся к Гидеону и Джону. “Итак, что все это значит?” Он взглянул на дверной проем, где появился Лука, немного запыхавшийся. “Что ты здесь делаешь? Как твои верные ученики обходятся без своего гуру?”

“Я изменил расписание. Они отправляются на экскурсию по винодельне сейчас, а не завтра. Линда показывает им окрестности. Я сказал ей, чтобы это продлилось ”. Он занял единственное оставшееся кресло, рядом с Куадрелли. “Итак. Что происходит? Гидеон сказал — ”

“Гидеон сказал, что Баббо никого не убивал. Мы ждем объяснений ”.

“Нет”, - сказал Гидеон, “давайте проясним это, прежде чем мы пойдем дальше. Я не говорил, что твой отец никого не убивал, и я не говорю этого сейчас. Я сказал, что возникли некоторые вопросы, которые, как правило, сбивают с толку ...

“Нет, - сказал Нико, - ты сказал, что у тебя были серьезные сомнения в том, что —”

“Нет, ты сказал больше, чем это”. сказал Лука. “Ты сказал, что не думаешь, что баббо —”

“Нет, - сказал Лука, - то, что он сказал —”

“Ну, что бы, черт возьми, я ни сказал”, - заявил Гидеон, пожалуй, слишком громко, “ты хочешь услышать остальное или нет?” Его раздражала вся эта компания. Здесь он посвятил часы своего времени изучению дела, он приложил все усилия, чтобы быть осторожным с их чувствами, и теперь у него было что сказать им, что могло оказаться огромной эмоциональной и финансовой выгодой для них, и что они делали? Они сидели вокруг, как на уроке английского в средней школе, разбирая за него его чертовы предложения.

Напряжение разрядилось появлением Марии с подносом эспрессо и печенья и строгим взглядом, который говорил: Пей. Сейчас, пока не остыло . Все послушно допили свой кофе, и атмосфера спокойного, достаточно дружеского общения была восстановлена.

Объяснение заняло много времени. Для начала Гидеону пришлось объяснить свое участие в деле с помощью семинара по судебной медицине и (не очень успешно) оправдать то, что он скрывал это от них до сих пор. Затем нужно было прояснить, как принятый сценарий убийства-самоубийства был искажен его выводами о том, что в Нолу стреляли после того, как падение уже убило ее, и что Пьетро пришлось бы потом карабкаться обратно на скалу, чтобы застрелиться.

“Нет, нет”, - взволнованно сказал Куадрелли. “Взбираться на утес? Пьетро не был скалолазом. Зачем ему делать такие вещи? Нет, нет.”

“Вот в чем вопрос, Северо”, - сказал ему Гидеон. “Это одна из вещей, которая делает весь сценарий подозрительным”.

И, конечно, требовалось ответить на вопросы о том, как можно было отличить такие вещи от скелетов, и о том, насколько он был уверен в своих находках. Но было ясно, что он произвел впечатление.

“И что теперь происходит?” Спросил Нико. “Карабинеры возвращаются к работе над этим?”

“Они думают об этом”.

“Ну, у них есть подозреваемые?”

“Насколько я знаю, ничего серьезного”. Для начала, только вы трое и Чезаре. И, возможно, неизвестный любовник.

“Гидеон, - сказал Франко, - мы очень ценим все, что ты сделал. Если мы можем как-то отблагодарить вас ... гонораром —”

Гидеон поднял руки. “Я ничего не делал. Я просто рад, что смог немного помочь. Я хотел бы сделать больше ”.

“Ну, вообще-то, у меня есть мысль, Гидеон”, - сказал Лука. “Вы получили несколько довольно удивительных подсказок, просто взглянув на отчет о вскрытии Баббо. Можно ли было бы узнать что-нибудь еще, если бы вы исследовали его настоящие останки? Я знаю, что, безусловно, был бы готов санкционировать эксгумацию ”.

Франко, не теряя времени, поправил его. “Я полагаю, что такое разрешение должно было бы исходить от меня, Лука. Это верно, не так ли, Северо?”

Прежде чем Северо смог ответить, Лука склонил голову по-индейски, приложив пальцы домиком ко лбу. “Я молю о прощении, старший брат”.

Франко скелетообразно улыбнулся.

До сих пор Гидеону требовалось время, чтобы осознать то, о чем они говорили. “Подожди минутку, ты имеешь в виду, что останки твоего отца все еще там? Его не кремировали?”

Франко уставился на него. “Откуда у тебя эта идея?”

“Я ... я не уверен ... ”

“Так думал Рокко”, - сказал Джон. “Он упомянул об этом в классе”.

“Ну, он был неправ”, - сказал Нико. “Иисус, баббо никогда бы не позволил нам кремировать его. Ты издеваешься надо мной?” Он сделал дрожащий жест запястьем, который итальянцы используют, когда американцы могут сказать: “Ни за что”.

“Но Нола была, не так ли?” Спросил Гидеон. “Гробовщик, Чипполлини, сказал, что это было назначено на вчерашний день”.

Рот Франко скривился. “Это дело рук Чезаре. Я уверен, она предпочла бы другое, но это зависело не от нас ”.

“Что ж, могу я взглянуть на останки твоего отца? Вы бы возражали? Ты был бы готов санкционировать это, Франко?”

Франко не выглядел счастливым по этому поводу. “Мне не нравится это делать, тревожить его кости”.

“Будь настоящим, Франко”, - сказал Лука. “Мы пытаемся очистить его имя здесь. Я не думаю, что он был бы против, если бы в его кости ткнули пальцем, если бы это помогло ”.

“Хорошо, что именно ты бы искал, Гидеон?” Франко не был убежден.

“Я действительно не знаю. Невозможно сказать. Все, что я могу найти, что может иметь отношение к делу ”.

Франко покачал головой. “Я действительно не ... ”

“О, Франко, ради Христа...” — начал Лука.

“Да, да, но вы знаете, на такие вещи требуется время. Я не уверен, что это можно устроить до твоего отъезда, Гидеон.”

“Это совсем не займет времени”, - сказал Куадрелли, присоединяясь к давлению на Франко. “Пьетро не" похоронен, им не" нужны кирки и лопаты. Они в хранилище в крипте. Повернуть ключ и открыть дверь - это все, что необходимо. Я сам позвоню синьору Чипполлини”.

Франко неохотно сдался. “Ты бы относился к ним с уважением, Гидеон?”

“Конечно”.

“Очень хорошо. Позвони синьору Чипполлини, Северо. Скажи ему, что у него есть мое разрешение ”.

“Если бы вы могли сделать это прямо сейчас, я был бы признателен”, - сказал Гидеон. “Как сказал Франко, мы пробудем здесь всего пару дней”.

Куадрелли быстро вытащил свой телефон. Он быстро заговорил по-итальянски, кивая Гидеону и делая круг большим и указательным пальцами в одной точке, чтобы показать, что все в порядке. Он повесил трубку, довольный собой.

“Завтра в десять часов утра. У него будут наготове останки для вас. Но он обращается с просьбой. Он говорит, пожалуйста, не приводи на этот раз с собой всю полицию ”.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Поскольку в Оноранце Фунебри Чипполлини не проводилось поминальной службы, Гидеону и Джону на этот раз не требовалось обходить дом с черного хода. Синьор Чипполлини, одетый, казалось, в тот же облегающий черный костюм и почти с тем же озабоченным видом, рассеянно провел их через главный вход, через похожую на церковь часовню с ее готическими окнами из искусственного витражного стекла, в странно веселую, ярко раскрашенную мастерскую. На планшетном столике на колесиках лежало нечто, совершенно отличное от картонной коробки Нолы детского размера. Шкатулка Пьетро была изготовлена в натуральную величину и рассчитана на долгий путь, а не на одно зажигательное появление. Изготовленный из черного дерева или чего-то подобного, он был элегантно оформлен в традиционном стиле, с богато украшенными латунными ручками и стержнями для переноски, арочной резной крышкой и черно-белой студийной фотографией Пьетро в пластиковом переплете в молодости, а также его именем - Пьетро Витторио Теодоро Гульельмо Куббидду — и датами — 1953-2011 — вырезанными плавным золотым шрифтом. Все было чистым и блестящим, как будто в то утро на него нанесли слой мебельного масла, что, вероятно, и было.

Чипполлини собственноручно отпер и открыл верхнюю панель гроба — крышка была разделена на две части в голландском стиле дверцы, как будто готовясь к демонстрации открытого гроба, в чем Гидеон очень сомневался, что это имело место. Разбитый, зияющий, почерневший от лишайника череп не представлял собой ничего такого, на что скорбящие захотели бы взглянуть, но он был благоговейно положен лицевой стороной вверх в центр безупречной атласной подушки. Остальные кости были аккуратно спрятаны под мягким белым покрывалом, таким же безупречно чистым. Чипполлини восхищенно постоял несколько секунд перед своим творением, затем также открыл нижнюю крышку и, взмахом тореадора, снял покрывало, чтобы показать земные останки Пьетро Витторио Теодоро Гульельмо Куббидду во всей их полноте.

Их состояние стало чем-то вроде сюрприза. В отчете доктора Боско была указана травма, все верно, но когда он написал “множественные переломы”, Гидеон понял, что он имел в виду, что скелет в целом перенес множество переломов, а не то, что каждая названная кость была разбита на отдельные кусочки . Но в отличие от костей Нолы, которые были потрескавшимися и расщепленными, но в основном целыми, эти были раздроблены . Самый беглый взгляд показал ему только три части левой лопатки.

Это заставило его задуматься. В чем разница? Два тела, подвергшиеся совершенно одинаковому ужасному падению и ударившиеся об одну и ту же каменистую осыпь — почему повреждения их костей должны выглядеть так по-разному? Могли ли они быть результатом “тафономических” изменений — естественных посмертных изменений, которые произошли в результате почти целого года нахождения на открытом воздухе? Нет, они лежали вплотную друг к другу и терпели точно такие же погодные условия и звериные набеги в течение точно такого же периода времени. Он мог придумать только один ответ, но это казалось слишком странным, чтобы ... Он отложил вопрос на потом, когда у него будет время для размышлений в одиночестве.

Несмотря на его профессию, было ясно, что мистер Чипполлини плохо разбирался в анатомии скелета. Либо это, либо его склонность к симметрии перевесила заботу об анатомической точности. Кости ног и таза, которые были одними из немногих, которые не были сломаны, были на месте (хотя он перепутал левую и правую берцовые и малоберцовые кости), но почти все, начиная с бедер и выше, было устроено строго напоказ. “Одинаковые” части лопатки и ребер были размещены с обеих сторон без учета того, что куда ушло в живом теле. “Позвоночный столб” состоял из позвонков, целых и по частям, которые красиво сужались вниз от черепа к тазу — в полном противоречии с естественным путем. В нижней части, между тазовыми костями, был сломан крестец, неправильно расположенный, но, по крайней мере, в правильной общей области.

Чипполлини очень гордился совокупностью своих усилий и еще больше качеством гроба. Гидеон не мог уследить за всем этим, но он понял достаточно, чтобы узнать, что внешняя древесина была эбенового дерева, внутренняя - красного дерева, мягкая внутренняя ткань была скомпонована и сшита с французским рисунком, а матрас был его собственным запатентованным изобретением, кушеткой Eternal Rest Adaptable.

“Что ж, в следующий раз, когда мне понадобится гроб, я точно буду знать, куда обратиться”, - сказал Джон, но, конечно, он сказал это по-английски и с улыбкой, поэтому Чипполлини радостно кивнул вместе с ним. Воодушевленный, он начал разбираться в тонкостях лепки из дерева, но Гидеон вежливо сказал ему, что у них мало времени и нужно заняться этим.

“Еще раз, ради приличия, я очистил косточки”, - сказал ему Чипполлини. “Хочешь, я достану их для тебя из гроба?”

“Нет, спасибо”.

“Если вы дадите мне знать, когда закончите, я верну их обратно”.

“Я могу сделать это для тебя”, - сказал Гидеон.

“Нет, синьор, я хочу быть уверенным, что они находятся в своем естественном порядке, как можно ближе к тому, как их создал Бог”.

“Что ж, тогда тебе лучше позволить ему сделать это”, - сказал Джон Гидеону. “Возможно, ты не поймешь их правильно”.

Когда Чипполлини ушел, они стояли, глядя на останки. Гидеону все это показалось жутким, и не только из-за неуместно расположенных костей. Он просмотрел свою долю недавно эксгумированных захоронений, и многие из них были скелетонизированы, но всегда раньше: ткань гроба, на которой они лежали, была серой и пятнистой от времени и испачкана выделениями разлагающейся ткани. Это было что угодно, только не красиво, но так и должно было быть. Но кости Пьетро лежали на ослепительно белом постельном белье — сложенном по—французски, не меньше - и хотя это делало все менее отвратительным (как и предварительная уборка), это просто не казалось правильным. Это было так, как если бы он смотрел на экспонат музея восковых фигур или сомнительный реликварий, предположительно содержащий кости пальцев неизвестного святого, а не на то, что осталось от когда-то жившего человека

“Что ж, давайте разложим их на столе”, - сказал он. “Забудь пока о заказе. Мы просто — Эй, подожди минутку ... ” Он дважды проверял кость, которую только что взял; третье ребро с правой стороны. “Черт, вот это действительно смешно. . . .”

“Что ж, это не заняло у тебя много времени”, - небрежно сказал Джон, перекладывая тазовую кость на цинковый рабочий стол. “Итак, что ты нашел?”

Гидеон проткнул ему ребро. “Что-нибудь в этом привлекло твое внимание? Есть какие-нибудь отличия от того, что мы обнаружили с Нолой?”

“Не совсем. Это как бы пережевано ”.

“Бинго. Это очень пережевано. Животные были повсюду. Все эти царапины и эти конические углубления — следы от грызения, в основном от клыков.”

“Хорошо, если ты так говоришь, но что в этом такого? Кости Нолы тоже были изрядно обглоданы. Почему бы и нет? Там было бы много лесных тварей. Хорьки, ласки, волки—”

“Джон, не мог бы ты оказать мне услугу, пожалуйста? Позвать Рокко к телефону?”

Он достал визитку Рокко из своего бумажника и передал ее. Пока Джон звонил, Гидеон быстро осмотрел остальную часть скелета. Он был озадачен отсутствием фрагментов черепа, которые, по словам Рокко, были найдены на вершине утеса и вдоль маршрута, по которому тела спускались по нему, но затем под подушкой он нашел красный бархатный мешочек, перевязанный золотым шнурком, похожим на первоклассный старый коньяк, за исключением клейкой этикетки, на которой было написано Frammenti di calotta cranica — фрагменты черепа. Он начал развязывать шнур, но был прерван тем, что Джон протянул телефон.

“Поймал его. Вот он”.

“Спасибо, Джон. Рокко? Привет. Послушай, ты сказал мне, что они оба были ...

“Кем были оба?”

“Нола и Пьетро, конечно”.

“Что вы имеете в виду, конечно ?" Ты что думаешь, я телевизионный детектив или что-то в этомроде? Я работаю только над одним делом за раз? Черт возьми, я вообще не работаю над этим делом, помнишь? Это дело закончено. И я сижу здесь, глядя на чертов стол, полный —”

“Не очень хорошее утро, да?”

Рокко засмеялся, и Гидеон услышал какой-то шорох, который предположил, что он откидывается на спинку стула. “Извините. Ладно, я сказал тебе, что они оба были кем?”

“Оба в кожаных куртках”.

“Ммм... да, они были. Подходящие. Хорошие. От Форзьери. Хотел бы я, чтобы я мог себе это позволить ”.

“В каком состоянии они были, куртки?”

“Состояние? Они были в порядке ”.

“Совсем не разорванный?”

“Нет. Я имею в виду, они не были похожи на то, во что вы хотели бы влезть, но нет, ни дырок, ни разрывов. В их штанах было несколько дырок. Не слишком удивительно, после всего того времени, что я провел на улице. Но куртки, они были хорошими, из толстой кожи; они выдержали. Я имею в виду, там мог быть какой-то булавочный укол или трещина, которые я где—то пропустил, но ...

“Они, должно быть, были одеты в рубашки или что-то еще под куртками. Что насчет них?”

“Э-э, этого я не знаю. Я действительно не думаю, что кто-то обратил внимание. Все было довольно потрепанным, заплесневелым и все такое. Они просто срезали с них одежду для вскрытия, и, насколько я знал, они просто выбросили ее. Разве это плохо?”

“Рокко, ты не мог бы уехать на некоторое время? Мы здесь, в Фиглине, в похоронном бюро твоего кузена, и мы смотрим на останки Пьетро ”.

“Ты смотришь на его прах?”

“Нет, его кости”.

“Но я думал, что он был —”

“Ну, он не был. Он лежит здесь, прямо передо мной ”.

“Ха. Я подумал ... Наверное, я просто предположил ... Так ты просишь меня прийти туда? Прямо сейчас?”

“Я такой, да. Кажется, я на что-то наткнулся ”.

“Гид, насколько это важно? Потому что у меня много дел, которые нужно сделать, и капитан Конфорти дышит мне в затылок ”.

“Это важно. Я думаю.”

Колебание, вздох, а затем: “Полчаса. Ciao.”

“Что случилось?” Спросил Джон. “Что такого особенного в этом ребрышке? Почему его не следует разжевывать?”

“Джон, это не значит, что я хочу держать тебя в напряжении —”

“Нет, конечно, нет. Почему я должен так думать?”

“— но Рокко уже в пути, и я хочу привести себя в порядок, прежде чем он доберется сюда, так что дай мне несколько минут, хорошо?”

“Конечно. Я далек от того, чтобы прерывать детектива-Скелета, когда он общается со скелетом ”. Он придвинул табурет и наклонился, чтобы посмотреть, поставив локти на стол.

“И без обид, но, может быть, вы могли бы дать мне небольшую передышку?”

“Боже, поговорим о примадоннах. Ладно, я могу понять намек. Дальше по кварталу было кафе é. Как насчет того, чтобы я ушел и вернулся через некоторое время с парой капучино?”

“Хорошо, великолепно, спасибо. Я все же выпью латте. Дай мне десять минут. Сделай эту двадцатку”, - крикнул он, когда Джон вошел в дверь.

Оставшись один, Гидеон вернулся к осмотру костей, большая часть которых все еще находилась в гробу. Открыв бархатный мешочек, в котором хранились фрагменты черепа, он отделил один, который на самом деле был изогнутым куском лопатки, разложил остальные на столе и соединил некоторые из них вместе. Они представляли большую часть правой половины черепа, и в них не было сюрпризов. Входное отверстие в левом виске, гораздо большее выходное отверстие в правом виске, точно как описано в отчете о вскрытии.

В целом, посткраниальная травма также соответствовала заявлениям: переломы большинства ребер с левой стороны, левой лопатки и костей левой руки, крестца и многих грудных и поясничных позвонков. Но хотя доктор Боско проделал достаточно точную работу по их перечислению, на этом он остановился. Никаких подробных описаний, никаких анализов, никаких выводов, полученных на их основе. Но для Гидеона, когда дело дошло до кости, дьявол кроется в деталях, и десять минут, потраченных на их изучение и мысленное сравнение с травмами Нолы, сделали его еще более уверенным, что он на что-то напал.

Волнение нарастало, и он взял перерыв, чтобы освежить свои мысли. Выйдя на заднюю парковку, он опустил две монеты по одному евро в автомат по продаже шоколадного батончика с нугой, сел на одну из ближайших скамеек, прислонился к стене и, медленно, вдумчиво пережевывая, посмотрел на восток, через долину, на нежные зеленые предгорья Апеннин и красивые маленькие пухлые шарики облаков, которые собирались вокруг их вершин.

“Фух”, - сказал он вслух. “Мне потребуется некоторое время, чтобы осознать это” .

• • •

ОН доедал шоколадный батончик, когда услышал, как открылась и закрылась входная дверь в мастерскую. “Я на заднем дворе, Джон”, - позвал он, и секунду спустя оттуда вышел Джон с Рокко, следовавшим на пару шагов позади. “Эй, док, посмотрите, кого я нашел слоняющимся там по улице”.

“Привет, Гид”, - сказал Рокко. Опять же, он был в своей великолепной, сшитой на заказ униформе, фуражке с козырьком и все такое.

Джон вручил Гидеону типично вместительную чашу в форме чаши, одну оставил себе и сел на другую скамью. Рокко с собственной чашкой эспрессо сел рядом с ним. “Я столкнулся с ним прямо возле кафе &# 233;”, - сказал Джон. “К счастью для нас. Они не готовят еду на вынос, но когда сюда вошел генералиссимус, они решили сделать исключение. В любом случае, не дай мне забыть, мы должны вернуть чашки ”.

Рокко выглядел измученным. “Итак, что у тебя есть?” спросил он, с невысказанным, лучше бы после этого было хорошо.

Гидеон улыбнулся и потянулся за своим латте. “Это собьет тебя с ног. Давай зайдем внутрь ”.

ПЯТНАДЦАТЬ

“Для начала, ” сказал он, “ взгляните на кости туловища и рук в целом. Тебя что-нибудь поразило?”

Рокко бросил свою кепку на стул и с минуту изучал кости, сцепив руки за спиной. “Ну, что касается разрушения—”

“Мы перейдем к схемам переломов через минуту, но сейчас, что-нибудь еще привлекает ваше внимание?”

“Не совсем, нет. Что еще есть?”

Джон отправил то же сообщение, вместе с пожатием плеч. “Что мы должны искать?”

“Сравните их в своем воображении с тем, как выглядела верхняя часть тела Нолы”, - предложил Гидеон. “Чем они отличаются? У тебя что-нибудь выскакивает?”

Рокко начал отрицательно качать головой, но внезапно остановился. “Это было пережевано!”

Гидеон кивнул. “Именно”.

“И что?” Джон сказал. “Нолу тоже пожевали”.

“Не ребра, не руки”, - воскликнул Рокко, его интерес рос. “Но эти , они все ... Но как, черт возьми, это могло быть?”

“В этом, - сказал Гидеон, - и заключается вопрос”.

“В чем заключается вопрос?” Джон потребовал. “Как могло что быть?”

Ответил Рокко. “Он был одет в кожаную куртку, Джон. Они оба были. Платье длиной до талии, с длинными рукавами. Хорошие, толстые куртки. И в них не было никаких дырок или разрывов. Естественно, животные не смогли вонзить зубы в верхнюю часть тела Нолы. Но они вдоволь разжевали это дело, Пьетро. Итак . . . как же так? Вот в чем вопрос ”.

“Ну, и каков ответ? Если его куртка не была порвана, как животные могли добраться до костей под ней?”

“Действительно”, - сказал Гидеон с более или менее загадочной улыбкой. “И ответ таков: они этого не сделали”. Снова веселое времяпрепровождение для трудолюбивого антрополога.

“Они не ... ?” - повторил Рокко, нахмурив брови.

“Распластайся, Люси”, - прорычал Джон.

“На куртке не было никаких дырок, потому что в то время он ее не носил”.

Двое других уставились на него. Рокко заговорил. “Что ты сказал?”

“Я сказал, что не было никаких—”

“Мы слышали, что ты сказал. Вы хотите сказать, что пиджак был надет на него позже — после того, как он был мертв? После того, как жуки и животные добрались до него? Мне жаль, Гид, но...

“Это то, что я тебе говорю, Рокко”.

Они ждали, когда он объяснит, пока он ждал, пока то, что он сказал до сих пор, осмыслится. “Подумайте. В случае с Нолой, хотя ее череп и нижняя часть тела были обглоданы, а руки отсутствовали, животные не тронули ничего, что было бы прикрыто ее курткой. Не так с Пьетро. Логичное объяснение: Нола была одета в куртку с самого начала; Пьетро не был — и она не надевалась на него до некоторого времени после того, как он был убит — достаточно времени, чтобы животные проникли туда и загрызли его таким образом, как они это сделали ”.

“И как долго это будет продолжаться?” Спросил Рокко. “Мы говорим о часах? Дни?”

“В данном конкретном случае, я бы сказал, недели”.

“Недели!” Рокко кричал. Складки на его лбу стали глубже. “Господи, недостаточно того, что в Нолу стреляли после того, как она была мертва, но теперь ты говоришь, что кто-то переодел Пьетро через недели после того, как он был мертв? Почему? Для чего?”

“Эй, я всего лишь антрополог. Я не разбираюсь с почему с. Почему это твоя проблема, Tenente ”.

“Да, но... “Рокко нахмурился. “О, это безумие, Гид”.

Джон смеялся. “Старый добрый детектив-скелет. Делает это каждый раз ”. Он отхлебнул немного капучино и слизнул пену с губ. “Ладно, ребята, давайте все хорошенько обдумаем. Для начала мы установили, где он был убит — на вершине утеса. Мы знаем это, потому что именно там ты нашел фрагменты черепа, Рокко ”.

“Да, там и еще несколько таких же по пути вниз по стене утеса, так что мы знаем ... Ну, если только кто-то не разбросал их там, чтобы заставить нас думать —”

“Нет-о”, - сказал Гидеон, - “есть такая вещь, как слишком странно, и это то, что это такое. Я думаю, мы можем с уверенностью предположить, что в него стреляли на вершине утеса ”.

“Ладно, отбросим эту идею”, - сказал Рокко. “Итак, каков теперь наш сценарий? Мы на вершине утеса. Нолу уже столкнули с —”

“Еще раз, откуда мы это знаем?” Спросил Джон.

“Потому что ее нашли прижатой к этому большому камню, а его нашли прижатым к ней, так что она должна была умереть первой”.

“О, точно - но погодите, откуда нам знать, что кто-то не расставил тела таким образом позже? Или ты тоже считаешь, что это слишком странно?”

Все трое согласились, что, хотя это могло показаться странным, это ни в коем случае не было слишком странным. Это было то, над чем следовало подумать.

“Ну, неважно”, - сказал Рокко. “Благодаря тебе, по крайней мере, мы знаем, что он был убит там, наверху —”

“Нет, это ты сказал. Я этого не говорил”, - сказал Гидеон.

“Черта с два ты этого не сделал”.

“Да, ты сделал это, док”, - сказал Джон. “Ты сказал—”

“Я сказал, что его застрелили там, наверху”.

“И мы не можем с уверенностью сказать, что пуля 32-го калибра, снесшая ему половину головы, не убила его?” Сказал Джон, повысив голос. Он начал размахивать руками, как он делал, когда был взволнован. Затем, внезапно, он осел. “О нет, что вы нам говорите? Его застрелили после того, как он тоже был уже мертв? Как Нола? Кажется, я видел этот фильм раньше. Да ладно, чувак, ты, должно быть, издеваешься над нами ”.

“Почти как Нола, но не совсем”, - сказал Гидеон. “Ты забываешься. Нола была жива, когда упала, и застрелилась только потом ... внизу. Пьетро был застрелен — не убит, потому что он уже был мертв, — а застрелен на самом верху. Прежде, чем он пал ”.

“У меня здесь начинает болеть шея”, - предупреждающе сказал Рокко. “Каждый раз, когда мы думаем, что поняли, о чем ты говоришь, ты качаешь головой и говоришь: ‘Нет, это не то, что я сказал”. Он резко повернулся к Джону. “Он всегда такой?”

Гидеон был сама невинность. “Эй, я просто подумал, что лучше объяснить все шаг за шагом. Вы знаете, создайте фундамент, чтобы установить, что лежащие в основе предпосылки действительны, прежде чем пытаться продемонстрировать, что из них обязательно следуют последующие выводы.” Он мило улыбнулся.

“О да, ” беззаботно сказал Джон Рокко, - это именно то, каким он всегда был”. И Гидеону: “Ладно, док, тебе не кажется, что ты достаточно долго морочил голову нам, бедным тупым копам? Я имею в виду, я знаю, что это одно из твоих немногих удовольствий, но как насчет того, чтобы просто перейти к сути и перестать ходить вокруг да около? Мы здесь теряемся ”.

Рокко согласился. “Да, к черту основополагающие предпосылки. Как насчет того, чтобы просто выйти и рассказать нам, каковы ваши последующие выводы?”

“Верно”, - вмешался Джон. “Переходите к той части, которая выбивает нас из колеи”.

Гидеон плюхнулся в кресло, внезапно почувствовав усталость. “Хорошо, вот изюминка: Пьетро Куббидду не убивал свою жену. Или сам.”

“Ну, ты вроде как думал в этом направлении раньше, не так ли?” Джон сказал.

“Да, но теперь нет никаких ‘в этом роде’. Он посмотрел на Рокко. “Я знаю, что Пьетро Куббидду не убивал свою жену. Он не мог бы. В этом больше нет никаких сомнений. Я думаю, ты захочешь возобновить дело, Рокко ”.

Рокко не был доволен. Он снова стал хмурым. “И ты ‘знаешь’ это откуда?”

Гидеон вздохнул. “Вы, люди, такие ненадежные. Я знаю это, потому что на момент убийства Нолы Пьетро был уже мертв. Давно мертв”.

“Давно умер”, - повторил Джон. “Что это значит? Часы, дни. . . ?”

Гидеон покачал головой. “То, что я сказал раньше: недели”.

“Недели!” Рокко кричал. Теперь он был смущен, а также несчастен. “Как, черт возьми, это может быть?” Он тоже был близок к тому, чтобы разозлиться. “Откуда ты знаешь это? Что, из-за этих дурацких следов от укусов?”

Гидеон допил остаток своего латте, прежде чем ответить. “Нет, не от следов обглоданности. Судя по характеру переломов костей.”

“Характер переломов ...” Рокко тяжело опустился на стул рядом с Гидеоном и обратился к Джону. “Он меня изматывает. О чем, черт возьми, он сейчас говорит, ты знаешь?”

Джон ссутулил плечи. “Понятия не имею”. Он посмотрел на Гидеона. “Док?”

“Структура перелома”, - сказал Гидеон. “Это одна из тех базовых предпосылок, о которых я говорил”.

“Ну, если подумать, может быть, тебе все-таки стоит вернуться к их созданию”.

“Я бы так и сделал, Джон, но, если я правильно помню, этот джентльмен из карабинеров посоветовал — могу добавить, с изрядной горячностью, — чтобы я их облажал”. Доза кофеина в его организме уже взбодрила его.

Рокко закрыл глаза. “Я собираюсь убить его”, - пробормотал он, но при этом смеялся. Джон уже некоторое время смеялся, и теперь Гидеон тоже присоединился к нему. “Хорошо”, - сказал он, хлопнув себя по бедрам и вставая, “Давай, я покажу тебе, о чем я говорю”.

Когда они втроем стояли над костями, Гидеон сказал: “У нас здесь действительно странная ситуация”.

“Без шуток”, - сказал Джон.

“Нет, с этим я никогда раньше не сталкивался. Или что-то близкое. Хорошо, сначала немного общей информации о костях.”

“Основополагающие предпосылки”, - сказал Рокко, кивая.

“Основные предпосылки основных предпосылок”, - поправил Гидеон и продолжил, прежде чем они смогли прокомментировать.

“Живая кость, - объяснил он, - это совсем другое, чем мертвая кость. Первый пропитан жидкостью и жиром и покрыт влажной тканью, что-то вроде ветки, покрытой корой на живом дереве. Второй высохший, как сухая веточка, которая долгое время пролежала на земле. В результате они имеют тенденцию разрушаться по-разному. Например, когда свежая кость — скажем, кость живой ноги — подвергается сильному давлению, она не просто ломается: она изгибается. На самом деле, это в какой-то степени гибко. Так он более устойчив к поломке, и когда он все-таки сломается, есть большая вероятность, что он расколется, но останется целым, как живая ветка — вот почему такой перелом называется переломом зеленой палочки. Но мертвая кость, как и мертвая ветка, больше не является гибкой. Попробуйте согнуть его, и он просто разломится на две части. Или три, или четыре, или пять.”

“Вот так”, - сказал Джон, рассматривая раздробленные кости на столе. “Чистые разрывы, почти все из них. Но с Нолой многие из них были такими ... как это было, переломы зеленой веточки ”.

“Зеленая палочка”, - сказал Гидеон. “Верно. Вывод: в отличие от Нолы, которая была жива - чьи кости были еще влажными, живая ткань, когда она упала с того обрыва — ”

“Живой и в сознании”, - добавил Рокко.

“—Пьетро был уже мертв. И не просто мертвый, а полностью мертвый. Достаточно долго, чтобы его кости начали высыхать ”.

“Но как насчет этих?” - Спросил Джон, указывая на пару ребер, на которых были четкие переломы зеленой палочкой, и два похожих в крестце.

“Ну, вот почему я сказал "достаточно долго, чтобы его кости начали высыхать.’Это не происходит все сразу. А что касается того, какие из них высыхают первыми, а какие нет, существует миллион переменных. В случае с этими зелеными палочками - крестцом, одиннадцатым и двенадцатым ребрами — все они находятся в сердцевине тела, в области, наиболее густо покрытой жиром, мышцами и другими тканями — в том числе одеждой, — поэтому они дольше остаются влажными и защищены от высыхания. Другие косточки высохли бы быстрее. Таким образом, одно и то же падение вполне могло привести к переломам сухой палочки в одних костях и переломам зеленой палочки в других. Именно это, я думаю, и произошло ”.

“Эй, док, позвольте мне спросить вас кое о чем еще”, - сказал Джон. “Когда вы говорите, что он должен был быть мертв достаточно долго, чтобы кости начали высыхать, сколько времени это будет?

Гидеон вздохнул. “Может быть, одному из вас следует это записать. То, о чем мы здесь говорим, - это недели ” .

Выражение лица Рокко было страдальческим. “О, пожалуйста...”

“Недели”, - повторил Гидеон. “Послушай, он ушел из дома в свою хижину, когда это было, первого сентября, верно?”

Рокко кивнул.

“Хорошо, итак, мы знаем, что он определенно был жив тогда. И мы предполагаем, что их двоих сбросили со скалы месяц спустя, 1 октября, когда она приехала, чтобы забрать его ”.

“Это довольно безопасное предположение”, - сказал Рокко. “Она ушла от своей тети тем утром, но она не появилась — ни один из них не появился — на вилле Антика в тот день”.

Гидеон кивнул. “Ну, я говорю вам, сколько времени требуется для высыхания человеческой кости, чрезвычайно изменчиво. Это зависит от температуры, влажности, состояния здоровья жертвы, того, во что он был одет ...

“Ну вот, мы снова начинаем”, - сказал Джон.

“Нет”, - твердо сказал Гидеон. “Сюда мы не пойдем снова. Я скажу — и я готов заявить об этом официально — что Пьетро Куббидду был мертв минимум две недели, а скорее всего, и больше, когда в него стреляли, а его тело сбросили с того утеса. И мое предположение — которое я не совсем готов озвучивать — заключается в том, что это должно было быть ближе к четырем неделям, чем к двум. Другими словами, вскоре после того, как он прибыл в коттедж, где-то в первую неделю сентября или около того.”

“Из-за чего ему было бы довольно сложно убить Нолу в октябре”, - заметил Джон, озадаченно нахмурившись.

Несколько секунд никто ничего не говорил, а затем Рокко спросил: “Так что же, черт возьми, по нашему мнению, произошло?”

“Не смотри на меня”, - сказал Джон, покачав головой. “Я более потерянный, чем был до того, как он начал”.

“На это у меня тоже нет ответа”, - сказал Гидеон, “но мне кажется, что есть несколько довольно интересных нитей, которые ты можешь вытянуть из обстоятельств, как мы их сейчас понимаем, Рокко. Как бы это ни сработало — и что бы за этим ни стояло — убийца должен был быть там и ждать, когда приедет Нола, чтобы все выглядело так, будто Пьетро убил ее.”

“Что означает, что он должен был знать, когда она придет”, - сказал Джон. “В тот самый день, когда она появилась в коттедже. Что должно означать, что мы говорим не о чертовски большом количестве людей. Я имею в виду, сколько людей могли знать что-то подобное?”

Рокко кивал вместе с ним. “Верно. И тогда кто бы вообще знал, где находится хижина? Семья держала это при себе. Пьетро настоял на том, чтобы его оставили там одного. Даже им не были рады в течение этого одного месяца. Он держал мобильный телефон на случай чрезвычайных ситуаций, и это был единственный контакт, которого он хотел с внешним миром. Итак ... Я думаю, может быть — если мы возобновим расследование — мы бы изучили саму семью и любых действительно близких доверенных лиц. В любом случае, это было бы началом ”.

“Значит, это включает в себя ... ?” - спросил Гидеон.

“Сыновья, конечно - Франко, Лука, Нико ... и Чезаре, естественно ... и жена Луки, Линда, я полагаю. И адвокат, Куадрелли; он во всем замешан ”. Он считал имена на своих пальцах, когда произносил их, и он был на первом пальце второй руки. “Всего шесть. И, вероятно, кто-то из сотрудников. Но не так много людей, по крайней мере, для начала. Это выполнимо. У тебя есть какие-нибудь советы для меня?”

Это был сигнал Гидеону рассказать ему о Чезаре и о несостоявшейся сделке Гумбольдт-Шлягер. Он наполовину ожидал, что Рокко снова вспылит, но вместо этого он был нехарактерно благодарен. “Вы, ребята, оказали огромную помощь. Я хочу поблагодарить вас. Очевидно, что мы облажались в первый раз, и ты открыл мне глаза ”.

“Я ценю это. И если есть какой-то другой способ, которым я могу помочь, просто спросите ”, - сказал Гидеон.

“Я тоже”, - сказал Джон. “Рассчитывай на меня”.

Рокко улыбнулся. “Да? Что вы двое делаете прямо сейчас?”

“Не так уж много”, - с надеждой сказал Джон. Ему стало немного скучно от жизни в Фиглине.

“Хорошо. Давай вернемся во Флоренцию. Я собираюсь заставить моего босса согласиться на это, и я не думаю, что смогу сделать это без вас, ребята, которые помогут мне объяснить. Капитан Конфорти - крепкий орешек. Он очень умный парень, не поймите меня неправильно, но он также бюрократ, и он ненавидит, когда что-то не так. Ему также не нравится, когда ты говоришь ему, что он что-то напутал ”.

“Кто делает?” сказал Гидеон.

ШЕСТНАДЦАТЬ

НО капитан Конфорти оказался на удивление легким орешком. После бесперспективного старта все, что потребовалось, - двадцать минут. Он не скрывал, что был недоволен, когда они вошли в его кабинет, который был очень похож на кабинет Рокко по своей простой функциональности, но в три раза больше и с массивными стенами, настоящей дверью и двумя высокими окнами, выходящими на улицу. Первое, что он сделал, это молча уставился на Рокко, пока тот не понял, к чему он клонит, и ответил небрежным приветствием, которое не сильно облегчило ситуацию. Вторым делом, после того как были сделаны представления, было заявить, что только дважды за свою карьеру он участвовал в повторном открытии закрытого дела, и оба раза результатом были юридические и политические катастрофы. И третьим было спросить Рокко, что именно должно было так сильно отличаться в этом конкретном случае, что заставило его даже подумать о том, чтобы сделать это снова.

“Что отличается, капитан, так это то, что этот джентльмен”, — он указал на Гидеона, — “появился на месте происшествия и не стал тратить время, рассказывая нам обо всем, что мы неправильно поняли”.

“Что было всем”, - сказал Джон с дружелюбной улыбкой.

“Почти”, - согласился Рокко, поскольку выражение лица Конфорти мрачнело все больше с каждым словом.

Но почти сразу, как Рокко передал дела Гидеону, все наладилось. Конфорти, стальной, утонченный седовласый мужчина за пятьдесят, самоуверенный до устрашения, оказался превосходным и умным слушателем. Поскольку капитан плохо говорил по-английски, а они говорили по-итальянски, Рокко вставлял правильные термины, когда Гидеон не мог их подобрать. Джон сидел, молчаливый и терпеливый, его итальянский был далек от того, чтобы следить за разговором. Несколько прерываний Конфорти состояли из коротких, пронзительных вопросов. С его стороны не было никаких возражений, никакой дальнейшей защиты.

“Ты прав”, - сказал он, когда Гидеон закончил. “Учитывая то, что вы обнаружили, выводы, к которым мы пришли ранее, не поддаются подтверждению. Я увижусь с государственным обвинителем сегодня днем. Черт возьми.” Перспектива никак не улучшила его настроение.

“Я буду рад направить вас к соответствующей литературе по судебной медицине, если вы думаете, что это поможет”, - сказал Гидеон.

Конфорти впервые изобразил тонкую улыбку. “Мы слышали о вас, профессор Оливер, даже здесь, в Тоскане. Слово детектива—скелета” - il detective delle ossa — “это вся поддержка, в которой я нуждаюсь”.

Гидеон скромно опустил подбородок.

“Вы, конечно, возглавите возобновленное расследование, Тененте” .

“Благодарю вас, сэр. С вашего разрешения, я возьму Марешьялло Мартиньетти своим секундантом ”.

“Одобрено”.

“Я полагаю, что одна из первых вещей, которые я хотел бы сделать, это проинформировать Cubbiddus о том, что мы возобновляем дело и начинаем наши допросы. Если вы не возражаете, я хотел бы сделать это сегодня днем ”.

Конфорти кивнул, затем встал. Остальные немедленно последовали его примеру. Конференция закончилась. Последовал раунд рукопожатий. “У меня есть предложение относительно второй вещи, которую вы могли бы сделать”, - сказал капитан Рокко, когда все четверо мужчин направились к двери.

“Что бы это могло быть?”

Уголки рта Конфорти опустились — были лучшие способы ответить на “предложение” старшего офицера, — но он продолжил без комментариев. “Я бы отправил несколько человек на вершину утеса завтра утром, посмотреть, смогут ли они найти пулю, ту, которая ранила синьора Куббидду. Было бы неплохо иметь это, ты так не думаешь? Тот, которого так и не нашли.”

“Конечно, но мы уже довольно тщательно обследовали местность, капитан. Проверил каждый ствол дерева на пятьдесят метров вокруг, прочесал землю ...

“Но ты не копался в земле, Тененте . Я предлагаю вам сровнять почву с землей на несколько сантиметров, скажем, на три или четыре. Не на пятьдесят метров вокруг, но, возможно, на два метра вокруг места, где были найдены фрагменты черепа. Это не должно занять много времени ”.

Рокко выглядел неуверенным: “А ... копать?”

“Копай, Tenente”, - сказал Конфорти с едва заметным вздохом. Он продолжал с медленной, изнуряющей демонстрацией терпения. “Теперь мы знаем, что синьор Куббидду был уже мертв, когда его застрелили, не так ли? Поэтому не кажется ли вам разумным предположить, что он, как и синьора Куббидду, мог также в это время лежать, прижавшись головой к земле?”

“Мм, я так не думаю. Если бы это было так, разве земля не укрепила бы его череп и не предотвратила бы выход пули — как в случае с синьорой Куббидду?” Он посмотрел на Гидеона в поисках поддержки.

“Не обязательно в его случае, Рокко”, - сказал Гидеон. “Капитан делает хорошее замечание. Помните, его череп был бы более иссушенным, чем у нее, и с гораздо большей вероятностью раскололся бы и выпустил пулю, независимо от того, с чем он столкнулся — в отличие от ее черепа, который легче ‘вдавливался" — обратный вдавленный перелом. ”

“Это совершенно верно”, - сказал Конфорти с одобрением, которое можно было бы дать умному студенту, как будто Гидеон пересказывал что-то, чему он только что научился у него, а не наоборот. “Так разве наиболее вероятный путь пули не был бы направлен прямо в почву ... а не в ствол какого-нибудь ближайшего дерева?”

“Это может быть хорошей идеей, капитан. Я об этом не подумал. Я отправлю туда пару человек первым делом утром. Что-нибудь еще у тебя на уме?”

Еще один вздох Конфорти, на этот раз громче и продолжительнее. “Нет, Tenente, - сказал он с многострадальной улыбкой, - это все”. После еще одного раунда рукопожатий у дверей дверь за ними закрылась.

• • •

“Что ж, ты прав”, - сказал Гидеон, когда они спускались по каменной лестнице, их стучащие шаги эхом отражались от старых стен. “Он умный парень. Я не знаю, почему это не пришло мне в голову ”.

“Ты имеешь в виду копание в земле в поисках пули? Ты хочешь сказать, что не подумал об этом?” Рокко изобразил удивление. “Черт возьми, я думал об этом давным-давно. Я просто заставлял старика чувствовать, что он был полезен ”.

Гидеон посмотрел на него из-под приподнятой брови.

“Интересно, о чем вы, ребята, говорите”, - сказал Джон. “Последнее, что я понял, было buongiorno” .

“Мы введем вас в курс дела по пути”, - сказал Гидеон. “Мы возвращаемся на виллу”.

“Все мы?” Спросил Джон, имея в виду Рокко тоже?

“Все мы”, - сказал Рокко. “Я веду тебя. Вы будете часто видеть меня в течение следующих нескольких дней ”.

Они были на полпути вниз по ступенькам, когда услышали, что кто-то спешит за ними. Они оглянулись и увидели капитана Конфорти, размахивающего чем-то в руке. “Вот”, - сказал он, теперь уже по-английски, немного запыхавшись. “Для тебя. Я забыл. Это подарок для тех, кто помнит нас ”. И он радостно вручил Джону и Гидеону по сине-красной (цвета карабинеров) пластиковой шариковой ручке с www.carabinieri.it на обойме и 112, итальянской версии номера экстренной помощи 911, на стволе. “Пожалуйста”.

Гидеон оценил этот жест. “Большое вам спасибо, капитан”.

“Muchas grazie, mon capitán”, - величественно сказал Джон.

СЕМНАДЦАТЬ

ЕСЛИ Рокко был прав насчет избытка бюрократической волокиты в карабинерах , это, конечно, не отразилось на том, как они справились с возобновлением дела Куббидду. По дороге в Фиглайн, не более чем через пятнадцать минут после того, как они покинули офис Конфорти, Рокко позвонила Козима, секретарь капитана, и сообщила ему, что новое расследование было предварительно одобрено. Хотел ли лейтенант, чтобы она позвонила на виллу "Антика" и сообщила им, что он хотел бы, чтобы они были готовы к встрече в ближайшее время; скажем, в два часа? Хотел бы он, чтобы она связалась с Марешьялло Мартиньетти и попросила его тоже быть там?

Ответы были "да" и "да", так что, когда они прибыли за несколько минут до двух, остановившись на панини в унылом придорожном кафе é, Каббидду уже ждали их в расписанной фресками гостиной (украшенной искусственными изображениями виллы восемнадцатого века и ее зеленых виноградников, которые не были посажены до двадцатого) апартаментов Франко. Они сидели, поодиночке и парами, на тонких, элегантных креслах и диванчиках в стиле Людовика XVI с тонкими ножками-флейтами. Все они знали, что встреча касалась Пьетро и Нолы, но никто из них не имел ни малейшего представления о том, чего ожидать, включая Мартиньетти, который сидел в углу, немного в стороне от остальных, с блокнотом и ручкой наготове на коленях. Франко и Нико делили диван, как и Лука и Линда. Адвокат Куббидду, Северо Квадрелли, вертел большими пальцами, предусмотрительно усевшись в единственное кресло, действительно подходящее для его веса: так называемое кресло-ванна, широкий, солидный предмет, построенный по форме бочонка, установленного на коротких толстых ножках. Своего рода сидячая версия самого человека.

Антонио Мартиньетти сидел у стены, частично скрытый декоративной керамической плитой восемнадцатого века. Во время поездки Рокко сказал им, что Мартиньетти был надежным сотрудником, среди многих достоинств которого были свободное владение английским языком и умение стенографировать. Рокко направился прямо к нему и присел на корточки, чтобы коротко посовещаться. Затем он вышел на середину покрытого гобеленовым ковром пола и поприветствовал остальных. Он был достаточно дружелюбен — он знал их всех — но быстро перешел к делу.

“Доктор Оливер возьмет на себя основную часть этого, поэтому, чтобы ему было легче, мы сделаем это на английском. Это для кого-нибудь проблема?”

Куадрелли поднял руку. “Ну...”

“Если в любой момент возникнут трудности, синьор Куадрелли, просто скажите об этом, и мы переведем. Это удовлетворительно?”

Это было, и Рокко продолжил. “Позвольте мне перейти прямо к делу. Твой назойливый приятель вон там, — он указал на Гидеона, — убедил нас, что мы все неправильно поняли. Все произошло не так, как мы думали ”. Он подождал несколько секунд для драматического эффекта. “Твой отец никого не убивал, и уж точно не твою мачеху. Поэтому мы возобновляем расследование их смертей ”.

“Отлично!” Лука сказал.

Нико потряс кулаком. “Отлично”.

Франко ничего не сказал, но выглядел довольным.

“Это потрясающие новости, Рокко”, - сказал Нико. “Но что заставило тебя передумать? Это то, о чем Гидеон рассказал нам вчера — что Баббо пришлось бы карабкаться обратно на утес, и ты не подумал —”

“Нет, сейчас это нечто большее. Гид, не мог бы ты продолжить это, пожалуйста? Расскажи им, что ты нашел ”.

Он отошел, чтобы прислониться к стене, чтобы освободить место для Гидеона в центре (и понаблюдать за присутствующими), но Гидеон заговорил со своего стула, дав им довольно подробное описание того, что его осмотр останков Пьетро тем утром добавил к картине, которую он нарисовал для них накануне: главным образом, что Пьетро, опередивший смерть Нолы на несколько недель, вряд ли мог быть виновен в ее убийстве. Конечно, были вопросы, и он ответил на них настолько правдиво, насколько мог, но воздержался от углубления во что-либо большее, чем необходимо, о чем его ранее попросил Рокко . Как и следовало ожидать, это никого не удовлетворило.

Последний вопрос был от Луки. “Ладно, одну вещь я не совсем понимаю —”

“Только один?” Сказал Нико. “Ты намного опередил меня”.

Я тоже, подумал Гидеон.

“Хорошо, так что же убило его?” Лука продолжил. “Вы сказали — я думаю, что вы сказали — в него стреляли и сбросили со скалы через несколько недель после того, как он был мертв, но что убило его в первую очередь? Вы нашли какие-нибудь, как вы их называете, причины смерти на костях?”

“Пока нет”, - ответил Гидеон и объяснил немного больше о переломах от зеленой палочки и о том, что они могут быть предсмертными, а могут и не быть. “Но мы с Джоном вернемся в похоронное бюро, чтобы посмотреть, не сможем ли мы найти что-нибудь более определенное”.

“О, ты имеешь в виду, что я приглашен вместе?” Спросил Джон. “Это здорово, прошло уже несколько часов с тех пор, как кто-то говорил мне заткнуться или убраться к черту с глаз долой”.

Куадрелли, который становился все беспокойнее, поднялся на ноги. “Если вы извините меня, лейтенант, я должен сделать телефонный звонок”.

“Прямо сейчас, сию минуту?” Брови Рокко поползли вверх. “Кому?”

Северо не ожидал, что ему будут препятствовать. Он был взволнован. “Для ... синьоры Бателли”.

“Адвокат?” Рокко, конечно, уже слышал от Гидеона о синьоре Бателли и костюме Чезаре.

“Да, я хочу позвонить ей, адвокату, чтобы сообщить ей о том, что я только что услышал”. Он перешел на итальянский. “Я надеюсь положить конец бессмысленному и неприятному процессу. Я уверен, что она увидит, что их иск больше не выдерживает критики ”.

“Очень хорошо, синьор Куадрелли”, - сказал Рокко. “Но, пожалуйста, будьте доступны для нас на выходных. Мы захотим поговорить с вами снова ”.

“Со мной? Почему?”

“Со всеми. Мы хотим взять у всех вас интервью. Если у кого-то из вас с этим проблемы, мне нужно знать сейчас. Есть что-нибудь, о чем нам следует знать?”

“Я буду здесь, я буду здесь”, - сказал Куадрелли и заторопился прочь.

“Сколько времени займут эти интервью?” Спросил Лука. “У меня есть занятие, которым я занимаюсь весь субботний день”.

“Недолго”, - сказал Рокко, переводя разговор обратно на английский. “Думаю, получаса должно хватить. Максимум час. Мы постараемся максимально соответствовать вашему расписанию и ценим ваше терпение. Что ж, всем спасибо. Я думаю, на сегодня мы можем закончить. У кого-нибудь есть вопросы?”

“Конечно, хочу”, - сказал Лука. “Как ты думаешь, кто их убил? У вас есть какие-нибудь зацепки? У тебя есть мотив? Зачем кому-то убивать их?”

“Дай нам шанс начать, Лука”, - сказал Рокко, улыбаясь. “Мы даже не—”

“Фаида”, - мрачно пробормотал Франко. “Брак”.

“Это всегда возможно”, - сказал Рокко. “Мы будем рассматривать этот аспект”.

“О, но ты действительно, искренне думаешь, что это было все, Франко?” Скептически спросила Линда. Это был ее первый вклад за день. “Это было так давно”.

“У фаиды нет срока давности, Линда, нет даты продажи. Это никогда не заканчивается. Теперь подумайте об этом. Кто-то, возможно, хотел убить баббо по той или иной причине. Это, безусловно, возможно. И, возможно, кто-то хотел убить Нолу, хотя я не могу придумать ни одной причины для этого. Но можете ли вы назвать какую-либо возможную причину, кроме старой вендетты, по которой кто-то мог захотеть убить их обоих?” Он покачал головой. “Нет, ты не можешь. У них в Барбадже очень долгая память ”.

Нико фыркнул. “Дай нам передышку, Франко. “Сейчас 2011 год, а не 1911”.

“Ну, тогда почему? Кто?”

Рокко подождал несколько секунд, чтобы посмотреть, откликнется ли кто-нибудь. Когда никто этого не сделал, он сказал: “Раз уж ты поднял этот вопрос, Франко, давай немного подумаем. Как ты думаешь, кто мог убить твоего отца?”

“Я только что сказал тебе. Семьи, оставшиеся в Барбадже —”

“Нет, я не спрашиваю тебя, кто мог убить их обоих, только твоего отца”.

“Только мой отец?” Франко, казалось, был смущен вопросом. “Понятия не имею. Зачем спрашивать меня?”

“Потому что ты сказал, что у тебя есть идея”.

“Нет, я прямо сказал, что не имею ни малейшего представления. Кроме фаиды ” .

“Нет, ты сказал, что понятия не имеешь, кто мог убить Нолу” .

“Нет—”

Со своего стула у стены вмешался Мартиньетти, зачитывая свои стенографические заметки. “Кто-то, возможно, хотел убить баббо по той или иной причине. Это, безусловно, возможно. И, возможно, кто-то хотел убить Нолу, хотя я не могу придумать ни одной причины для этого ’.

“Безусловно, возможно”, - сказал Рокко. “Мне кажется, это наводит на мысль—”

“Ради бога, это была просто фигура речи. О, я полагаю, я мог бы подумать о различных распрях, которые у Баббо были на протяжении многих лет. С другими виноделами, дистрибьюторами, некоторыми из наших людей ... С ним было бы трудно ладить ”.

“Понятно”, - сказал Рокко, не впечатленный.

“Я могу назвать вам несколько имен, если хотите, хотя, на самом деле, я сомневаюсь —”

“Давай хоть раз в жизни будем честны”, - сказал Нико. “Если вы ищете людей с мотивами, лейтенант, вы сидите в комнате, полной ими”.

“О чем, черт возьми, ты говоришь?” Франко сердито воскликнул: “Мы? У нас были мотивы убить баббо ? Это чертовски странные слова. Я не могу поверить—”

“Эй, успокойся, приятель”, - сказал Нико, успокаивающе кладя руку на плечи Франко, как будто хотел удержать его от взрыва с дивана, который они делили. “Я не говорю, что кто-то здесь убил его, Боже упаси. Я просто говорю, что мотив был там. Это был Франко. Он все равно это узнает, и я просто подумал, что мы могли бы рассказать ему об этом сейчас ”.

“Какой мотив? Ты с ума сошел? Я не—”

“Гумбольдт-Шлягер”, - тихо сказал Нико, чем прервал Франко на полуслове.

“Гумбольдт-Шлягер”, - задумчиво произнес Лука. “Да, парень прав, Франко”.

“Я думаю, ” любезно сказал Рокко, - было бы действительно здорово, если бы кто-нибудь объяснил мне, о чем ты говоришь”.

Гидеон и Джон обменялись слегка удивленными взглядами. Рокко сказал это со всей невинностью, как будто Гидеон не рассказал ему все о романе Гумбольдт-Шлягер даже тремя часами ранее.

“Давай, парень”, - сказал Лука Нико. “Ты начал это”.

“Хорошо. В двух словах, Humboldt-Schlager — ну, вы знаете, пивоваренная компания — хотела купить винодельню, а babbo собирался ее продать ”.

Франко скрестил руки на груди. “Мы этого точно не знаем”.

“Да, это так”, - сказал Нико. “Будь настоящим, Франко. Конечно, он был; это было написано на нем всем. Я прав, Лука?”

“Ты прав, Нико”.

Франко пожал плечами.

“И никто из вас не хотел, чтобы он это сделал?” Спросил Рокко.

Три брата секунду смотрели друг на друга, прежде чем Франко ответил. “Мы этого не делали. Мы чувствовали, что условия были враждебны интересам семьи ”.

Лука покатился со смеху. “Перевод: они собирались вышвырнуть нас пинком под зад. В ту минуту, когда был подписан контракт ”.

“И Линда, что ты чувствовала по этому поводу?”

“Я чувствовал то же, что и Лука”.

“Понятно”, - сказал Рокко. “Ладно, ребята, рассказать мне об этом было правильным поступком. Мы будем следить за этим вместе с вами ”.

“Могу я указать, что Нола тоже была убита?” Франко сказал. “И Нола не имела к этому никакого отношения, так какое это имеет отношение?”

Но Рокко был утомительным. С него было достаточно. “Я думаю, мы можем на этом пока закончить. Спасибо вам всем за ваше сотрудничество. Франко, я хочу переговорить с марешьялло здесь на минутку. Ничего, если мы просто останемся здесь?”

“На самом деле, я думаю, что малый конференц-зал мог бы подойти больше, лейтенант. Ты помнишь, где это?”

“Конечно, прекрасно, как угодно”, - раздраженно сказал Рокко. “Есть шанс, чтобы нам прислали туда немного кофе?" Я слабею ”.

“Это может быть проблематично. Я боюсь, что Мария связана на кухне трапезной с Лукасом —”

“Я позабочусь об этом, Франко, не переживай”, - сказала Линда, вставая, а затем вполголоса: “Блин”.

Когда люди задумчиво выходили, Лука поймал Гидеона и Джона. “Сегодня вечером группа ужинает сама по себе. Как насчет того, чтобы ты и девочки присоединились ко мне и Линде для чего-то особенного? Я хочу пригласить тебя в лучший ресторан в Тоскане ”.

“Ты опоздал”, - сказал Джон. “Мы уже нашли это. Я ела пиццу carnivora . Fantastico , tremendoso !”

Лука ответил сердечным, благодарным смехом. “Я думаю, возможно, мы говорим о разных местах. Восемь тридцать, хорошо? Мы поедем в Ареццо”.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

В конференц-зале Рокко откинулся на спинку одного из жемчужно-серых конференц-кресел Aeron, положив ноги на другое. Он сидел, сцепив руки за шеей, с сигаретой "Мальборо" во рту. Через стол Мартиньетти делал пометки в своем блокноте.

“Вы думаете, в этом ракурсе Чезаре что-то есть?” - спросил лейтенант, выпуская дым в сторону матово-белых панелей потолка с люминесцентным освещением. “Ты думаешь, он мог убить их обоих? Из-за завещания?”

“Я бы сказал, что он - наш лучший выбор прямо сейчас. Лучше, чем мнение пивной компании ”.

“Ты думаешь, он убил бы собственную мать за несколько тысяч евро?”

“Он наркоман, Тененте”, - сказал Мартиньетти, как будто этого было более чем достаточно, чтобы все объяснить.

Что так и было, по мнению Рокко. “Да, ты прав”, - сонно сказал он. “Послушайте, вы едете прямо через район Санта-Кроче, чтобы попасть на работу. Почему бы тебе не забрать его по дороге завтра утром и не привезти сюда? Мне интересно познакомиться с этим парнем ”.

В этот момент вошла Линда с подносом, на котором стояли две чашки эспрессо, стеклянный кофейник с еще тремя или четырьмя чашками кофе и тарелка миндально-апельсиновых бискотти.

“Линда, да благословит тебя Бог!” Рокко сказал. “Я как раз собирался заснуть. Ты спас мне жизнь ”.

Она поставила поднос. “Если бы Франко увидел вас вот так, с ногами на одном из его стульев, ваша жизнь не стоила бы многого, лейтенант”.

Рокко, положив ноги на стул, налил кофе себе и Мартиньетти. “Но ты ведь не скажешь ему, правда, милая?” Он выпил всю чашу и вздохнул от удовольствия. “Сердце снова начинает биться”, - сказал он. “Кровь течет”.

“Ничто по сравнению с тем, что было бы, узнай он, что ты куришь в его конференц-зале. Но нет, я не скажу ”.

“Ты замечательная женщина, Линда”, - сказал он, но затушил окурок о плотную бумажную салфетку на подносе. “Подожди, прежде чем уйдешь”, - сказал он, когда она повернулась, чтобы уйти. “Как вы думаете, есть ли что-нибудь в этой истории с Гумбольдтом-Шлягером? Это то, на чем мы должны сосредоточиться, по вашему мнению?”

“Нет. Никто из этих парней не убивал Пьетро, лейтенант. Они поклонялись этому человеку ”.

“Иногда разочарованные поклонники могут превратиться—” - начал Мартиньетти.

“Они тоже любили его, Марешьялло . Я знаю, что вы двое должны расследовать каждую зацепку, которая появляется, но поверьте мне, в этом мире нет ничего, ни разочарования, ни обиды, ни споров — а их было предостаточно, — что могло бы побудить любого из них поднять на него руку. Это было бы все равно, что возложить руку на Бога ”.

“Как насчет на Ноле?” Спросил Рокко.

“Ну, теперь это другой вопрос”, - сказала Линда, улыбаясь. “Но, как сказал Франко, Нола не имела никакого отношения к делу Гумбольдта, так что —”

“Она вообще не имела права голоса в этом? Это не было совместным решением?”

Теперь она рассмеялась открыто, хриплым, приятным смешком. “Это, лейтенант, не было термином в обиходе здесь во времена Пьетро”. Она сделала паузу, затем добавила вполголоса: “Сейчас тоже не так часто”.

“Франко тоже руководит операцией в одиночку?” Спросил Рокко. “Как его старик?”

“Очень похоже на его старика, хотя ему было бы неприятно слышать, как кто-то говорит это. Вам еще что-нибудь нужно, лейтенант? Я должен вернуться к курсу. Сегодня днем я демонстрирую, и мой рисообразный торт будет готов из духовки через пять минут ”.

“Иди с миром”, - сказал Рокко и поднял свой кубок за нее в знак искренней признательности. “И спасибо!”

По пути к выходу она чуть не столкнулась с Северо Куадрелли, который бодро шагал по коридору. “Линда, Линда”, - приветствовал он ее. “Милая девушка”.

Линда с любопытством посмотрела на него. “Привет, Северо”.

Мартиньетти, стоя лицом к открытой двери конференц-зала, окликнул его. “Hallo? Синьор Куадрелли? Не могли бы мы увидеться с вами еще раз на минутку, пожалуйста?” Он говорил по-итальянски.

Куадрелли остановился и подошел к дверному проему. “Да, что это?”

“Мы поняли, что есть еще несколько вещей, о которых нам нужно спросить вас. Входите, пожалуйста. Садись.”

“Это займет очень много времени? У меня есть довольно много вещей —”

“Пожалуйста”, - сказал Рокко. “Сядь”.

“Очень хорошо, очень хорошо”. Стулья были для него немного узковаты, но он со вздохом опустил свое тело на один из них, снисходительно улыбаясь. “Итак, тогда, что я могу для вас сделать?”

“Ваш звонок адвокату Чезаре прошел хорошо?” Спросил Рокко. “Ты, кажется, доволен”.

“Да, очень доволен. Она очень вежливо поблагодарила меня за информацию. Она была совершенно подавлена, как и я был бы на ее месте. Осмелюсь сказать, что это последнее, что мы слышали о синьоре Бателли. Как могло быть иначе? Этот их иск основан на жалобах, понесенных в результате “неправомерной смерти” синьоры Куббидду от рук синьора Куббидду. Теперь мы узнаем, что его не было среди живых во время ее несчастной смерти, так как же он мог быть ответственен? Causa finita est .”

“Я счастлив, что мы были полезны. Иск был направлен против имущества синьора Куббидду?”

“Против Франко”.

Рокко нахмурился. “Я понял, что все три сына были бенефициарами его воли”.

“Да, это так. Но Лука и Нико — и Чезаре, позвольте мне отметить — получали стипендии, чрезвычайно щедрые стипендии. Франко, естественно, завещал большую часть физического имущества, включая винодельню и эту собственность.

“Естественно’, потому что он был старшим сыном? ” спросил Мартиньетти.

Куадрелли правильно почувствовал подразумеваемую критику и немного подтянулся. В проймы его жилета просунулись большие пальцы. “Именно благодаря институту первородства, Марешьялло, многие исторические и культурно ценные объекты были сохранены от разрушения. Могла ли вилла Антика остаться такой, какой она была, если бы ее разделили между четырьмя молодыми людьми? Особенно с учетом того, что у Чезаре четверть процента?”

“Верно, но это также благодаря праву первородства —” - начал Мартиньетти, но Рокко быстро перебил: Тонино был вторым по старшинству из семи детей в семье богатого издателя, который также подписался на право первородства, и он, как и его братья и сестры, оказался на улице, когда старший брат унаследовал. Тонино был добродушным человеком, но право первородства было его привилегией, и Рокко понял, что лучше не позволять ему начинать.

“Вы были душеприказчиком имущества синьора Куббидду, это верно, синьор Куадрелли?” Спросил Рокко.

“Да, совершенно верно, совершенно верно”, - согласился Куадрелли, лишь слегка взъерошив перья.

“А как насчет времени, в течение которого они двое отсутствовали? Время до того, как их нашли? Ты действовал как ... я не помню, как это называется ”.

“Это называется ‘хранитель’. Да, меня назначили хранителем. По решению суда ”.

“Правильно, хранитель. Это означает, что вы контролировали учетные записи и управляли финансами в целом, как семейными счетами Куббидду, так и счетами Виллы Антика. Вы видели, что долги были выплачены и так далее, имеем ли мы на это право?”

“Да, совершенно верно, совершенно верно. И я запросил и получил судебное решение, позволяющее мне производить выплаты в соответствии с его волей ”.

“Хорошо”, - приятно сказал Рокко, хотя адвокат действовал ему на нервы своей веселой, покровительственной снисходительностью. Вы практически могли услышать доброжелательное “мой мальчик”, добавленное в конце его ответов. “Мы хотели бы иметь копии этих аккаунтов, если вы не возражаете. Тонино, может быть, ты мог бы пойти с синьором Куадрелли в его офис —”

“Счета? Но они у вас уже есть. Я отдал их тебе — Марешьялло Мартиньетти, на самом деле — во время исчезновения, разве ты не помнишь, Марешьялло? Но если вам нужны дубликаты, я буду более чем счастлив предоставить их. Я могу сделать все, что угодно, чтобы помочь ”. Мой мальчик.

“Нет, - сказал Мартиньетти, - это были учетные записи до того момента, как они двое исчезли. Что мы хотели бы увидеть сейчас, так это отчеты за период сразу после этого; скажем, с октября по ноябрь прошлого года ”.

“Я не понимаю. Пьетро к тому времени уже был мертв, нет? Какое возможное отношение могут иметь его — так сказать, его посмертные финансы — какое возможное отношение они могут иметь к вашему расследованию?”

“Ну, просто мы должны охватить все возможные источники информации”, - сказал Рокко.

Куадрелли осторожно кашлянул и прочистил горло. “Они, конечно, рады вам, но я должен признать некоторую нерешительность. Видите ли, речь идет о частной жизни всей семьи, и я считаю себя хранителем ... не то чтобы кому-то из них было что скрывать ... Но, видите ли, природное, э-э, благоразумие ограничивает, э-э ...

Едва заметный обмен взглядами между двумя карабинерами . На протяжении многих лет Рокко Гарделла и Антонио Мартиньетти разработали высокоэффективную процедуру собеседования, когда того требовала ситуация. Не столько плохой полицейский против хорошего полицейского, сколько тупой полицейский против умного полицейского; или, может быть, дружелюбный, покладистый, коп типа "что видишь, то и получаешь" (вспомните Коломбо) против уличного полицейского типа "не связывайся со мной" (Коджак в уменьшенной, быстрой и лучше выглядящей версии). Мартиньетти был хорошим парнем, Рокко был опасным.

Роли пришли к ним естественным образом: одетый в кожаную куртку-бомбер, Рокко легче сошел бы за бандита, чем за полицейского. Но когда он был полицейским, все в нем практически говорило вслух, что он знал, что ты лжешь, а если ты не лжешь, то что-то скрываешь, а если ты что-то не скрываешь, то, по меньшей мере, подтасовываешь факты. И тебе было бы лучше привести себя в форму, если бы ты знал, что для тебя хорошо. Мартиньетти, который был на пять лет старше и на десять лет дольше проработал в полиции, придерживался более терпимого взгляда на человеческую природу, а его добрая, видавшая виды физиономия и умные серо-голубые глаза говорили о том, что он был более рад, чем обычный полицейский, поверить вам на слово и менее стремился столкнуть вас с ума, если вы по неосторожности сказали что-то, чего совсем не имели в виду. По крайней мере, до тех пор, пока не появились противоположные доказательства.

Обмен взглядом между ними сопровождался едва заметным кивком Рокко, сигналом о том, что он входит в роль. “Если нечего скрывать”, - решительно сказал он, пока Куадрелли все еще хмыкал, “тогда нет проблем. Давайте возьмем их сейчас ”.

“Да, но, видите ли, это не так просто. Как я пытался объяснить, это, э-э, моя работа — защищать благополучие и частную жизнь семьи Куббидду ...

“Вы только что сказали нам, что скрывать было нечего. Я прав, Марешьялло?”

Мартиньетти просмотрел свои записи. “Не то чтобы кому-то из них было что скрывать”, - прочитал он.

Куадрелли вывернул шею, как будто его воротник был слишком тесным, и флуоресцентные панели уловили блеск пота на изгибе его лба. “И здесь нечего скрывать. Тем не менее, я чувствую, что обязан попросить вас предоставить ордер ...

“Разве ты только что не сказал, что мы были желанными гостями для них? Марешьялло , разве—”

“Да, да, да, именно это я и сказал, но если подумать —”

“Вы не просили ордер раньше, когда отдавали нам более ранние записи. Почему это отличается?”

Куадрелли обратился к Мартиньетти. “Марешьялло, я действительно...” Его тон и манеры были чем-то средним между мольбой и негодованием, но ближе к первому: Почему меня преследуют таким образом? Но Мартиньетти просто приятно улыбнулся, в то время как Рокко продолжал сверлить его холодным взглядом.

Куадрелли встал, задрав двойной подбородок и одернув низ жилета. На его запястье был массивный "Ролекс" с золотой окантовкой. “Мне больше нечего сказать. Эти аккаунты были доверены моей опеке. Я не чувствую, что могу передать их вам без гарантии судебного ордера, требующего их. Джентльмены.”

“Если ты этого так хочешь, прекрасно”, - сказал Рокко, подбирая слова. “Мы вернемся сюда с одним первым делом завтра утром”. Поговорим о принятии желаемого за действительное.

“Знаете, синьор, ” медленно произнес Мартиньетти, когда Куадрелли повернулся, чтобы уйти, “ это действительно зависит от вас. Мы сделаем это так, как вы хотите, но если бы мы могли получить счета сегодня при вашем сотрудничестве, которое мы были бы очень признательны, это сэкономило бы нам массу бумажной волокиты ”.

Куадрелли остался стоять, молчаливый и сердитый, но мышца под его правым глазом дернулась. Он стряхнул его рукой, как будто это было вызвано летающим насекомым.

“И, между нами, ” продолжил Мартиньетти со своей дружелюбной улыбкой, “ я бы, конечно, сделал это таким образом, если бы это был я. Зачем вообще вам привлекать к себе внимание и раздражать перегруженного работой магистрата, когда результат не отличался бы — в любом случае, вы отказываетесь от счетов. Для меня это имеет смысл. Разве для тебя это не имеет смысла?”

“Ты угрожаешь мне, Марешьялло?”

“Абсолютно нет”, - искренне сказал Мартиньетти. “Послушайте, синьор, все, что я пытаюсь сделать, это сделать так, чтобы все прошло как можно более гладко для всех, кого это касается. Но это твой выбор ”.

“Мы и так потеряли здесь достаточно времени”, - внезапно объявил Рокко. “Поехали. Мы подадим на ордер, как только мы—”

Куадрелли вздохнул. Его обтянутые жиром плечи поникли. “Если ты пойдешь со мной, Марешьялло, я передам их тебе. Мне понадобится квитанция ”.

“Абсолютно”, - сказал Рокко.

Десять минут спустя Мартиньетти вернулся с двумя толстыми папками. “Молодец, Тонино”, - сказал Рокко. “Итак, что ты думаешь обо всей этой его рутине?”

Мартиньетти погладил подбородок и задумался. “После должного рассмотрения, ” сказал он, - я думаю, ему просто есть что скрывать”.

Рокко улыбнулся. “Ну, на сегодня достаточно. Ты можешь начать копаться в этих бумагах завтра утром ”. Он встал и сделал долгую, роскошную растяжку. “Что бы ты сказал по поводу Чинзано, прежде чем мы отправимся обратно?”

“Я бы сказал, приведи меня к этому”.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ДЖУЛИ с сомнением посмотрела на изъеденную временем мраморную табличку, прикрепленную к углу старого здания. “Via del Bicchieraia”, - прочитала она вслух. “Это оно”.

“Не-а, не может быть”, - сказал Джон.

Двое других в их группе, Марти Лау и Гидеон, были вынуждены согласиться с ним. Больше переулок, чем улица, шириной едва в два автомобильных прохода, без тротуаров, окруженная заплесневелыми трехэтажными жилыми домами восемнадцатого века, облицованными облупившейся штукатуркой, которая выдавала их каменную кладку, Виа дель Биккиерайя не была похожа на улицу, на которой располагался лучший ресторан в Тоскане.

Он был всего в два квартала длиной, с одного конца его осеняла суровая “башня из ста отверстий”, мрачная романская колокольня церкви Санта-Мария-делла-Пьеве XIII века, названная так из-за восьми зловещих этажей со средниковидными окнами, которые окружали ее. С другой стороны, он был закрыт старым многоквартирным домом на поперечной улице. Из-за нависающей башни и покосившихся зданий было сомнительно, что солнце когда-нибудь доберется до самой улицы.

“Ну, он сказал, что это было здесь”, - сказал Гидеон. “Номер двадцать три. Давайте посмотрим ”.

Им приходилось смотреть под ноги, потому что здесь не было тротуара; неровный тротуар из каменных блоков был неровным; и им приходилось обходить машины, припаркованные вдоль обочин, прижатые к стенам зданий. Когда по улице проехал небольшой грузовик с панелями, им пришлось поторопиться, чтобы обойти припаркованную машину и прижаться к стене.

“Если две машины подъезжают с противоположных направлений, то каждый сам за себя”, - пробормотал Джон.

Но им повезло, они без происшествий добрались до дома номер двадцать три, адреса, который дал им Лука. Это была витрина магазина, два ее окна частично закрывали покоробленные серые ставни, которые наверняка не перекрашивали в этом столетии, и, возможно, не в прошлом. Снаружи нет меню — даже классной доски — никаких наклеек с указанием приемлемых кредитных карт, ничего, кроме пары едва разборчивых слов, написанных выцветшей зеленой краской прямо на каменной перекладине над дверью: La Cucina di Nonna Natalia.Кухня бабушки Натальи.

“Вот и все, все в порядке”, - сказал Марти.

“Ну, он действительно сказал, что это было не очень впечатляюще”, - сказал Гидеон.

“Он понял это правильно”, - сказал Джон.

“Или очень гостеприимный”, - добавила Джули. “Как ты думаешь, может быть, было бы лучше подождать их?” Она посмотрела вверх по улице в поисках Луки и Линды, которые парковали фургон винодельни на подземной стоянке в нескольких кварталах отсюда. “Они должны быть всего через минуту”.

Однако в этот момент два автомобиля действительно свернули на улицу с противоположных концов, и это решило их судьбу. Что-то должно было дать. Гидеон распахнул дверь — как и следовало ожидать, петли завизжали — и они вошли.

Ароматы были замечательными; по-домашнему теплыми, но в них было что-то неуловимое, что было трудно уловить. Сам ресторан был менее замечательным, узкое помещение, шириной всего в два столика, с проходом посередине. По стенам тянулся единственный ряд стеллажей, на которых время от времени выставлялись бутылки красного вина, пол был выложен сильно потертой плиткой из дешевой фанеры с деревянным шпоном, а скатерти (которые были из белого льна или хлопка почти во всех ресторанах Италии) были пластиковыми в красно-белую клетку, такие вы найдете в дешевых итальянских сетях в Америке. Посетителей, в основном пожилых людей, казалось, не беспокоила убогая обстановка. Они ели радостно и с аппетитом. Даже для итальянского ресторана уровень шума был высоким. Было много смеха и частого звона бокалов.

“Знаешь, мне нравится это место”, - объявил Гидеон. “Это, я не знаю...”

“Настоящий?” - спросила Джули, смеясь.

“Вот и все”.

Полная женщина тяжело вышла вперед, чтобы поприветствовать их. Если не считать хмурого вида вместо улыбки, она была итальянской версией тети Джемаймы: белое кухонное полотенце было обернуто вокруг ее головы, как бандана, а белый, покрытый пятнами фартук прикрывал бесформенное домашнее платье в красно-белую клетку, которое гармонировало со скатертями.

“Вы пришли сюда поесть?” - несколько подозрительно спросила она по-итальянски.

“Нет, чтобы купить машину”, - сказала Марти, но только самой себе.

“Да, пожалуйста, синьора”, - сказал Гидеон, назначенный говорящим по-итальянски.

“Americani ?”

“Да”.

“Не многим американцам нравится эта еда”.

“Мы бы очень хотели попробовать это”.

“Ужин стоит пятьдесят евро. Включая вино и минеральную воду”. Это было больше похоже на предупреждение, чем на информационный бюллетень.

“Это прекрасно”, - сказал Гидеон.

“Bueno”, - сказал Джон. “Bene, bene. ”

Она, казалось, сомневалась, стоит ли позволять им заходить дальше, но в конце концов со вздохом кивнула. “Хорошо, следуйте за мной”.

“Всего нас будет шестеро”, - сказал ей Гидеон. “Наши друзья уже в пути”.

Это было встречено пожатием плеч. Она провела их через арочный проход в меньшую, чрезвычайно простую комнату, в которой было всего два стола, оба незанятые, и начала сдвигать их вместе. Гидеон и Джон бросились помогать, не получив благодарности за свои усилия. “Она не совсем в восторге видеть нас, не так ли?” Джули прошептала Гидеону. “Мне становится немного не по себе”.

“Как скоро придут твои друзья?” - спросила женщина.

“Они будут здесь с минуты на минуту”.

Она хмыкнула и отошла.

“Может быть, мы могли бы выпить немного вина, пока ждем?” Звонил Гидеон.

Еще один кивок.

“Мне белого вина”, - сказал Марти, который достаточно владел итальянским, чтобы справиться с таким количеством.

“Никакого белого вина. Только красный. Если вы хотите белого вина, вам нужно пойти куда-нибудь еще. В Ареццо множество других ресторанов.”

Марти не понимал всего этого, но Гидеон понимал. Он был готов пойти поискать один из других ресторанов, но не хотел разочаровывать Луку. Но его тон был резким: “Пожалуйста, принесите нам меню, чтобы посмотреть, пока мы ждем. Специальные меню.”

“Никаких меню”.

“Нет меню? Как мы узнаем, что заказать?”

Оказалось, что Гидеон был не единственным, кто был раздражен. Очевидно, женщине это надоело, и ее голос повысился на несколько децибел. “Привет. Ты ходишь на симфонию, в оперу?”

“Что? Да.” Но он уставился на нее, задаваясь вопросом, не понял ли он неправильно.

Она свирепо посмотрела на него в ответ. “А когда вы идете на симфонию, вы говорите дирижеру, что играть?”

“Я...”

“Нет, ты веришь, что он знает, что делает. Ты отдаешь себя в его руки”.

“Signora—”

Но что бы он ни собирался сказать, это было прервано взрывом раскатистого смеха во всю глотку - только Лука так смеялся — из—под арки. Женщина подняла глаза, и, словно какой-то волшебный трюк с быстрой сменой выражения лица, ее хмурый взгляд сменился очаровательной, хотя и кривозубой улыбкой, которая полностью изменила ее личность и сама по себе осветила бы комнату. “Лука!” - радостно воскликнула она. Она указала на Гидеона, а затем погрозила пальцем Луке. “Ты подговорил их на это, негодяй!” Она смеялась почти так же сильно, как и он, и ее обнаженные предплечья тряслись, как желе.

“Действительно, я сделал это, Амалия”, - сказал Лука.

Действительно, так и было, подумал Гидеон. “И не забудьте попросить специальное меню”, - искренне сказал он им часом ранее. “Это покажет им, что вы знаете, что делаете, что вы не просто кучка тупых туристов, которые забрели сюда по ошибке”.

Потребовалось несколько секунд, чтобы объяснить остальным, что происходит, к тому времени все уже смеялись и дружили со всеми остальными. Амалия на самом деле нежно сжала плечо Гидеона, предлагая дружбу. “Сейчас я приношу вино”, - сказала она по-английски.

“Ты должен прекратить это делать, Лука”, - сказала Линда, когда они сели. “В один прекрасный день она выльет горшок с пастой и фаджоли тебе на голову”.

“Да, большое спасибо, Лука”, - проворчал Джон.

Лука все еще посмеивался. “Я ничего не могу с этим поделать. Я люблю слушать, как она произносит свою симфоническую речь ”. Он перешел на фальцет с итальянским акцентом. “Вы говорите дирижеру, что играть?” - Еще немного смеха, а затем он посерьезнел. “Эта леди, Амалия Веццони, - лучший повар, которого я знаю, лучший в Тоскане. Она моя, как вы это называете, мой образец для подражания. На самом деле. . . ну. . . ”

“О, давай, расскажи им”, - сказала Линда. “Почему бы и нет?”

“Конечно, почему бы и нет? Ну, дело в том, что Амалия сейчас стареет, а ее муж, который раньше работал с ней, умер в прошлом году. Итак, мы говорили о том, чтобы купить это место, поработать с ней — и поучиться у нее — некоторое время, а затем, когда она будет готова прекратить это дело, выкупить у нее все. В любом случае, мне пора убираться с виллы Антика. Это не то же самое, когда Франко за рулем, и в любом случае, сейчас я в восторге от еды, а не от виноделия. Что ты думаешь?”

Гидеон не мог удержаться, чтобы не оглядеться вокруг. “Um—”

Выражение его лица выдавало его. “Да, мы знаем”, - сказала Линда. “Это немного безвкусно. Амалия вроде как опустила это место. Мы планируем вложить немного денег в некоторые улучшения ”.

“Но не слишком много”, - сказал Лука. “Нам не нужно шикарное место, дело не в этом”. Он наставил указательный палец на Линду. “И вообще ничего не меняется на кухне”.

“Ну, может быть, какие-нибудь из тех старых чугунных горшков, с дырками в них?” Предложила Линда.

“Их можно починить. Нет, кухня прекрасна, она как у моей бабушки, только в пять раз больше. Однако вывеску перед входом придется поменять. Это будет Кукина Нонны Джины ” . С этой счастливой мыслью он откинулся назад, улыбаясь.

Амалия вернулась в сопровождении официанта с двумя бутылками вина, шестью бокалами и парой корзиночек с хрустящим хлебом. Она с гордостью подняла одну из бутылок, чтобы Лука рассмотрел.

“Ого, Брунелло ди Монтальчино”, - прочитал он. “От Мастроянни. Замечательно. Это то, что получат сегодня все, или только мы?”

“Тсс, лучше не спрашивать”, - прошептала Амалия.

Официант не потрудился предложить ему понюхать пробку или пригубить вина, а просто наполнил все шесть бокалов, уверенный, что они будут приемлемыми.

И они были. Лука поднял свой бокал в знак приветствия после дегустации.

“Они хотели белого вина”, - сказала ему Амалия, очевидно, в шутку, но снисходительно, как история, которую один родитель рассказывает другому о выходках своего ребенка в тот день. Лука улыбнулся в ответ.

“Так что плохого в белом вине?” надутый Марти задавался вопросом. “Мы были в нескольких первоклассных ресторанах Флоренции и без проблем заказали чертовски хорошее местное пино гриджио, или Соаве, или —”

“Ну, да, - ответил Лука, - это правда, что здесь можно получить ”чертовски хорошие“ белые вина, но красные вина Тосканы бесподобны. Его белые ... могут быть подобраны. И Амалия, как и я, перфекционистка. Как вы скоро увидите ”. Он обмакнул корку хлеба в свой стакан, отправил пропитанный кусок в рот и удовлетворенно закатил глаза. “Ах. Так. Что ж. Гидеон. Ты сказал, что вернешься в похоронное бюро, чтобы еще раз взглянуть на кости. . . .”

“Что мы и сделали”. Они с Джоном провели два разочаровывающих и в конечном счете непродуктивных часа с останками. Они посвятили в это своих жен, но не Луку и Линду.

“И ты что-нибудь придумал?” Спросила Линда. “Ты знаешь, что его убило? Есть какие-нибудь идеи?”

Гидеон был удивлен, что они хотели поговорить об этом за ужином, но если они были игрой, то и он был игрой. Линда и Лука технически были подозреваемыми, но, возможно, неразумно, он исключил их из своего собственного списка возможных. “Не совсем, Линда. Есть те переломы от зеленой палочки, о которых я вам рассказывал, но я предполагаю, что они, вероятно, появились от падения. Или, скажем так: у меня нет причин думать, что это не так; они полностью соответствуют падению с высоты ”.

Чего он им не сказал — зачем все запутывать еще больше, чем это уже было?— был ли тот факт, что они соответствовали травмам типа падения, не означал, что они были несовместимы с травмами баллистического типа. Когда пули попадали в длинные, или плоские кости, или ребра, они не обязательно оставляли в черепе красивые круглые отверстия с внутренним скосом, которые сразу можно было распознать как входные отверстия. Вместо этого они часто просто ломали или раздробляли кости, поэтому внешне ничем не отличались от костей, получивших какой-либо другой вид удара тупым предметом ... например, при падении. И у останков Пьетро их было предостаточно.

“Больше ничего, да?” Спросил Лука. “Совсем никаких зацепок?”

“Боюсь, что нет, но послушай, ты должен помнить, что есть множество способов убить кого-то, не оставив никаких следов на скелете”.

“Это правда”, - согласилась Линда. “Яд, удушье—”

“Ну, да, но даже ножи и пистолеты. Не такая уж редкость, когда нож или даже пуля проникает в сердце, не задев ребра, грудину, лопатку или что-нибудь костистое. Так что, если ничего не найдено, это не доказывает, что ничего не было ”.

“Но, Гидеон, я подумала”, медленно сказала Джули, “если ты ничего не нашел, не означает ли это, что, возможно, там ничего не было? Что его никто не убивал? Что он только что умер, я не знаю, от инсульта, сердечного приступа. Что угодно. Люди умирают ”.

“Ну, да, конечно, это возможно, но если он умер от естественных причин, зачем стрелять в него месяц спустя?”

“Зачем стрелять в него месяц спустя, если он умер от неестественных причин?”

“И зачем убивать Нолу?” Джон спросил ее.

“И зачем сбрасывать их со скалы?” Спросила Марти.

“Черт возьми, я не знаю. Не прыгай на меня всем телом. Я просто думаю вслух. Я не вижу, чтобы у экспертов, ” приподнятый взгляд на Джона и Гидеона, — дела шли лучше. На самом деле, все, что мы знаем, возможно, убийство Нолы и было целью всего этого, и выставление все так, как будто это сделал Пьетро, было способом скрыть это, так что ...

“Если это то, о чем шла речь”, - сказал Гидеон, “тогда я должен был бы сказать, что убийце было очень удобно, что у него просто случайно оказалось мертвое тело Пьетро, лежащее где-то рядом и поджидающее его. Поговорим о счастливых сердечных приступах ”. Он начал смеяться, но затем мельком увидел лицо Луки. “Лука, мне жаль. Я продолжаю забывать. Мы говорим о твоем отце. Я не должен был —”

Лука махнул ему, чтобы он замолчал. “Забудь об этом. В любом случае, пора сменить тему. А вот и наш ужин. Приготовьтесь к лучшему, что может предложить Италия ”.

Но Гидеона разочаровал ужин из пяти блюд. Было не так уж много итальянских блюд, которые он решительно не любил, но в этом блюде были они все, начиная с риболлиты , запеченной в хлебе фасоли с капустой, что-то среднее между супом и тушеным мясом, которое одинаково хорошо можно есть вилкой или ложкой. Затем последовало блюдо из тальерини и трюфелей, к которому у него не было претензий, но основное блюдо оссобуко — телячьи ножки, тушеные в вине с помидорами, морковью и луком, — было его наименее любимым итальянским блюдом из всех.

Всем остальным, казалось, понравилось все, что перед ними поставили (Марти, конечно, отказался от оссобуко, вместо этого съев две порции риболлиты , от которых захватывало дух), и через некоторое время Гидеон понял, в чем была его проблема, и почему ему никогда не нравились именно эти блюда. Стряпня Нонны Натальи слишком сильно напомнила ему блюда его собственной польско-австрийской двоюродной бабушки. Риболлита была кровным братом ее клейкого супа из капусты и ячменя, а оссобуко был близким родственником ее ужасногошморбратен — жаркое из крупы, тушенное на плите сверху - и тушилось, а затем тушилось еще немного, пока серое мясо буквально не соскользнуло с кости и не развалилось на куски. Именно из тушеного мяса тетушки Фриды он на собственном опыте узнал, что мышцы состоят из длинных, отделяемых друг от друга волокнистых волокон.

Даже десерт был прямо с кухни Танте: хлебный пудинг. Но тут ему пришлось признать, что будино ди пане Нонны Натальи превзошел офеншлупфератантеФриды на милю. Фрида компенсировала пережаривание всего, что готовила на плите, тем, что недожаривала все, что готовила в духовке. Ее “знаменитый” хлебный пудинг представлял собой размокший, чересчур сладкий комок теста без корочки, съедобный, потому что в нем были корица и изюм, но ничего такого, чего стоило бы ожидать. Nonna Natalia’s будино было совсем другим блюдом: коричневое и хрустящее сверху, нежное, как изысканное суфле é внутри, лишь слегка подслащенное, с начинкой из идеально приготовленных яблок, инжира и груш; оно согревало душу так же, как и тело, когда скользило по горлу. Этого было достаточно, чтобы заставить его простить Нонну Наталью за ее оссобуко , и он с удовольствием съел вторую порцию из миски семейного приготовления, в которой оно подавалось, как и большинство других.

Только когда они покончили с десертами, немного отодвинулись от стола и принялись за эспрессо, бискотти и бокалы с вином Санто, разговор вернулся от еды и вина к событиям дня.

Лука ослабил ремень на пару ступенек, отодвинул стул от стола и похлопал себя по животу. “Что ж. Я полагаю, за исключением Линды, никто из вас, ребята, не слышал о последних разработках ветви семьи Чезаре.”

“Мы знаем об иске о неправомерной смерти, если вы это имеете в виду”, - сказал Марти.

“Нет, это было несколько часов назад, древняя история. Это новый странный поворот ”.

“Звучит плохо”, - сказал Гидеон.

“Это нехорошо. Ты помнишь, когда Северо вышел, чтобы позвонить своему адвокату? Он не мог дождаться, чтобы сказать ей, что она может также забыть о подаче на нас в суд, потому что, что вы знаете, Баббо не мог убить Нолу, будучи сам мертв в то время? ”

Гидеон кивнул. “Конечно”.

“Что ж, это сработало. Она выслушала то, что он хотел сказать, ей потребовался час, чтобы обдумать это, и она сделала это. Она отказалась от иска ”.

“И это нехорошо, почему?” Спросил Джон.

“Потому что, вместо того, чтобы подать в суд на Франко на четыре миллиона или что бы это ни было, теперь она оспаривает все завещание. Она хочет, чтобы это было признано недействительным ”.

“На каком основании?” Спросила Марти.

Лука подождал, пока Амалия вернется с бутылкой, чтобы наполнить бокалы тех, кто хотел еще вина Санто. Отказался только Гидеон: слишком сладкий на его вкус. Он хотел спросить, есть ли здесь бренди, но решил, что безопаснее пропустить это мимо ушей.

“Итак, что ты думаешь?” - спросила улыбающаяся Амалия по-английски, когда закончила наливать и поставила бутылку на стол для дальнейшего использования. “Довольно хороший ужин, не так ли?”

Все, включая Гидеона, согласились, что это было превосходно, даже лучше, чем они ожидали. Только когда она ушла, широко улыбаясь, Лука вернулся к вопросу Марти.

“На каком основании? На том основании, что, поскольку Пьетро умер раньше Нолы — за недели до нее, по словам блестящего, всемирно известного детектива-скелета ... ”

Гидеон вздохнул. “Ну и дела, почему у меня такое чувство, что меня вот-вот в чем-то обвинят?”

“... что, поскольку Нола пережила Пьетро, технически все должно было перейти к ней после его смерти”.

“Подожди секунду”, - сказал Гидеон. “Я думал, что по его завещанию почти все досталось Франко — винодельня и все остальное - а ты, Нико и Чезаре получали ежемесячные стипендии в течение нескольких лет. Разве это не правильно? Или он тоже что-то оставил Ноле?”

Лука налил еще вина для Линды и для себя и передал бутылку Джону. “Нет, это не так, не совсем. У них двоих была — я забыл, как это называется по—английски, - у них была одинаковая воля ...

“Совместное завещание?” Предложил Марти.

“Вот и все, да. Состоящий из одного абзаца. Три предложения. Ровно сто пятнадцать слов; я сосчитал их однажды ”.

“Довольно коротко для завещания, распоряжающегося таким имуществом”, - сказал Джон.

“Без шуток. И у них даже этого не было, пока Северо практически не заставил их к этому, пиная и крича ”.

Казалось, что Куббидду, как и многие их собратья в Барбадже в то время, не верили в письменные завещания. Когда человек умирал, его имущество переходило к его старшему сыну, и на этом все заканчивалось. Адвокаты? Утверждение завещания? Суды? Они не нужны, не в этих горных деревнях. Все знали, как это работает, и никому не пришло бы в голову оспаривать это, когда это произошло. Во-первых, ни у кого не было ничего, за что стоило бы бороться, но еще важнее был страх перед тем, что они называли малоккио, сглаз, который всегда высматривал, не допустишь ли ты какой-нибудь промашки, не оставишь ли лазейку, которая впустила бы духов несчастья в твою жизнь. И один из способов сделать это, несомненно, вызвав смех у этих злобных сущностей, состоял в том, чтобы “строить планы” на свою собственную смерть или смерть того, кого вы любили, или говорить об этом, или даже думать об этом. Итак ... никаких завещаний. И власти не побеспокоились бы что-либо предпринять по этому поводу, даже если бы для этого потребовалось отправиться в те примитивные, кишащие бандитами горные деревни.

Лука сделал паузу, вспоминая. “Я знаю, это звучит как что—то из средневековья, но, знаете, я там родился, и я жил там, в Нурагугме - население сорок два человека, включая нас — пока мне не исполнилось пятнадцать, и баббо женился и перевез нас всех сюда. Поверьте мне, так оно и было, и такими они были вдвоем. И то, как они остались. Можно подумать, что парень, у которого столько всего на уме, все это деловое чутье, не может быть настолько суеверным —”

“Нет, я бы вообще так не подумал”, - сказал Гидеон. “Умные люди могут быть довольно глупыми, когда выходят за пределы своих собственных бейсбольных площадок”.

Лука улыбнулся. “Да, ты прав насчет этого. В любом случае, в течение многих лет они вообще отказывались рассматривать возможность завещания. Это свело Северо с ума, и затем, наконец — это было, кажется, не более пяти лет назад — ”

“Четыре года”, - сказала Линда. “Они сделали это сразу после того, как я попал сюда”.

“Четыре года назад, - сказал Лука, - он, наконец, убедил их, что здесь все по-другому, и если у них не было завещания, то после их смерти им пришлось бы адски расплачиваться. Я думаю, они согласились подписать это просто для того, чтобы заставить его прекратить говорить о смерти ”.

“Ну, что там было написано, Лука?” Спросила Джули.

“Это не оставило все Франко; они оставили все друг другу”.

“Друг с другом?” Джон сказал. “Так как же Франко оказался с винодельней?”

“Вот как это сработало: в первом предложении говорится, что они оставляют все друг другу. Во втором говорится что-то вроде ‘Если мой супруг умрет раньше меня, тогда я оставляю все моему любимому сыну Франко’, а также эти стипендии остальным ”.

“За Франко? Ничего о Чезаре? Я удивлен, что Нола согласилась с этим ”, - сказал Гидеон. “Я встречал ее всего несколько раз, но она произвела на меня впечатление довольно решительной. Я бы подумал, что она боролась бы за большее, чем это, ради него ”.

“Вероятно, так и было”, - сказал Лука. “Я бы не удивился. Ты прав насчет того, что у нее сильный характер, и она, черт возьми, без колебаний высказывала свое мнение ”.

“Я скажу”, - сказала Линда со смешком. “Если ты думаешь, что быть ее пасынком было тяжело, тебе следовало попробовать стать ее невесткой”.

“Да, но когда дело дошло до окончательных решений, она была такой же олдскульной, как и он. Это муж, папаша à , который решает, и он делает это самостоятельно. Он не принимает участия в голосовании ”.

“Это правда”, - сказала Линда, - “и есть кое-что еще. Не знаю, как ты, Лука, но я не совсем уверен, что Нола понимала, что было в том завещании. Во-первых, она так и не научилась читать настолько хорошо. Во-вторых — и Северо сказал мне об этом — она, казалось, думала, что если она не посмотрит на это, когда подписывала, это может обойти тот сглаз, о котором она беспокоилась. Поэтому она держала глаза закрытыми. Северо должен был направить ее руку в нужное место ”.

“Не слышал об этом”, - сказал Лука. “Хотя звучит заманчиво”.

“О чем говорилось в третьем предложении?” Гидеон сказал.

Луке пришлось на мгновение задуматься. “О, да, это была короткая песня. В нем в качестве исполнителя указан Северо. Вот и все ”.

“Я этого не понимаю”, - сказал Марти. “Если я вас правильно понял, здесь говорится, что Франко получает все, кто бы кому ни предшествовал, верно? Так в чем жалоба Чезаре? Что адвокат рассчитывает получить за него?”

“Этого я не могу тебе сказать. Я уже достаточно запутался. Возможно, она собирается сказать, что Нола могла бы бороться за изменение завещания, если бы была жива. Северо думает, что это просто потому, что она хочет, чтобы это передали в суд. Как только это произойдет, все ставки отменяются ”.

“Совсем как в Штатах”, - сказал Марти.

“Не только это, - сказала Линда, - но и то, как здесь все устроено, как только юристы действительно вцепятся в это зубами, это будет связано примерно на следующие десять лет, и все вокруг здесь окажется в подвешенном состоянии”.

“Прямо как в Штатах”, - снова сказала Марти и подняла свой бокал в тосте. “Вот лучшая цитата Шекспира —”

“Генрих VI!” - сказал кто-то

И затем, среди общего смеха, достаточно спонтанного, чтобы повернуть головы: “Первое, что мы сделаем, давайте убьем всех адвокатов”.

ДВАДЦАТЬ

На следующее утро Гидеон был предоставлен самому себе. Джули и Марти учились готовить забальоне, и Джон отклонил его приглашение присоединиться к нему в Музее Галилео, бывшем Музее истории науки во Флоренции. Предоставленное самому себе утро его вполне устраивало. Музей, который он также имел в значительной степени в своем распоряжении, размещался в еще одном великолепном палаццо шестнадцатого века (зевок) на реке Арно. Здание непосредственно примыкало к Уффици, но в то время как очередь на вход в этот знаменитый музей уже сворачивала за угол в девять тридцать утра, попасть в "Галилео" было просто вопросом прохождения через прорезанный в большой деревянный портал в человеческий рост вход и оплаты восьми евро на стойке регистрации.

Расплатившись, он задержался в приемной, чтобы позвонить Рокко и предложить пообедать, если tenente есть свободные места. Рокко был полностью за и порекомендовал маленькое семейное заведение, которое ему понравилось, на Виа делла Кондотта, примерно в квартале от площади Синьории. “Хорошая еда, и мы сможем входить и выходить через полчаса”.

Обычно Гидеон не был любителем быстро поесть, но после вчерашнего трехчасового марафона “in and out in half an hour” звучало замечательно, и они договорились встретиться в час.

“Есть пара коротких вещей, которые я, вероятно, должен рассказать тебе сейчас”, - сказал Гидеон. “Я действительно не знаю, насколько они важны. Ты знаешь о завещании Пьетро и Нолы? Что было в этом, я имею в виду?”

“Это может быть где-то в файле, или, может быть, Мартиньетти знает об этом, но, нет, я не думаю, что знаком с этим. Так скажи мне. Но сделай это покороче ”.

Гидеон рассказал о том, что он услышал в Nonna Natalia прошлой ночью. Он мог слышать, как Рокко периодически царапает ручкой или карандашом.

“О, и ситуация с иском Чезаре тоже изменилась с тех пор, как вы об этом услышали. Теперь он оспаривает все завещание. Говорит, что это недействительно, потому что Пьетро был убит первым ”.

“Для меня это не имеет смысла. Та же воля, в чем разница?”

“Я знаю. Северо думает, что его адвокат просто считает, что если вы откроете банку с червями, из нее обязательно выйдет что-то хорошее ”.

“Из банки с червями?”

“Плохая метафора”.

“Подожди”, - сказал Рокко. “Мне поступил звонок от Мартиньетти”.

Звонок, должно быть, был с другого телефона, потому что Гидеон услышал, что было сказано, или, скорее, начало того, что было сказано.

“Si, Tonino, che si dice ?”

Ответ Мартиньетти был слышен, пусть и еле-еле. “Houston, abbiamo un problema .”

Несколько секунд спустя Рокко снова соединился с Гидеоном: “Думаю, мне лучше повесить трубку, Гид. Увидимся в час —нет, лучше в час тридцать. Оставь свой мобильный включенным на случай, если я вообще не смогу прийти ”. Он отключился, оставив Гидеона гадать, в чем дело. Если проблема заключалась в том, что музей оказался больше, чем он ожидал, с большим количеством комнат, и, насколько он знал, в нем было не более полудюжины посетителей. Жаль, подумал он, что наука привлекает столь ничтожную аудиторию, но это определенно сделало посещение музея намного приятнее, чем у тех людей, что жили в соседнем здании. Он мог бродить на досуге и останавливаться сколь угодно долго у объектов, которые привлекали его интерес. Которых было много: вызывающие воспоминания старинные карты цвета сепии, огромные глобусы шестнадцатого века, сделанные для украшения королевских апартаментов, сказочные золотые армиллярные сферы, которые отслеживали небеса пятьсот лет назад. Там были шестифутовые деревянные астрономические телескопы, хитроумный калькулятор шестнадцатого века, устрашающие старые хирургические инструменты и даже “механический парадокс” восемнадцатого века, в котором цилиндр, расположенный в нижней части набора направляющих, при отпускании, несомненно, катился вверх.

И, конечно, там была комната, посвященная Галилео Галилею, которую Гидеон оставил напоследок, как десерт, и по которой он бродил, блаженно поглощенный, почти час. Там были призмы, которые великий человек использовал в своих экспериментах со светом, его магнитные магниты, его драгоценный occhialino из дерева и кожи (маленький глаз), который будущие поколения назовут микроскопом.

В нем был даже скелет антрополога: в прозрачной яйцевидной раке, филигранно отделанной золотом, покоился изящно вытянутый средний палец правой руки Галилея, указывающий прямо вверх.

• • •

В ТРЕХ кварталах от того места, где стоял Гидеон, размышляя о последствиях этого поднятого среднего пальца (последнее послание с того света инквизиции, которая так преследовала его в последние годы?). положите остальные останки ученого. Размещенные в великолепной мраморной гробнице в базилике Санта-Кроче, они покоились почти триста лет рядом с могилами Микеланджело, Макиавелли и Леонардо Бруни.

Перед базиликой была обычная широкая площадь, в дальнем конце которой, примерно в трехстах футах от большого фасада, Рокко Гарделла стоял перед окном квартиры на верхнем этаже, спиной к знаменитой сцене. Здание, в котором он стоял, было еще одним отреставрированным старым палаццо, явно высококлассным, с соответствующими ценами на аренду, но эта конкретная квартира была совсем не такой. Место было убогим, зловонным. На кухонном столе, на плите, в раковине стояли подносы для микроволновой печи и миски с застывшей пищей, оставшейся от более чем одного приема пищи — более пяти или шести раз. Некоторые из них пролежали там так долго, что на них выросла плесень. Там были почерневшие кожуры бананов, сморщенные коричневые огрызки яблок, чашки с кофе латте, в которых молоко наполовину свернулось, превратившись в йогурт. Пустые, не вскрытые банки из-под супа, фасоли и тушеных фруктов заполнили раковину. Повсюду обертки от конфет. Выброшенная одежда, в основном носки и нижнее белье, лежала спутанными комками и кучами на полу во всех трех комнатах, а также в ванной. Все место провоняло гниющей едой, грязным бельем и заплесневелыми полотенцами. Рокко, думая о крысах, с осторожностью заглянул в темные углы или шкафы, когда впервые приехал, но если крысы и были поблизости, то к настоящему времени они юркнули в стены.

Его внимание было приковано к кровати, на которой лежал еще один набор бренных останков. Этот был свернут на боку среди скрученных, шероховатых простыней, одетый в рубашку и брюки, и все еще в ботинках. Над телом склонился судебно-медицинский работник, делая то, что они делают при подобных сценах: надавливая на глазные яблоки, поднимая конечности и опуская их, обнюхивая мертвеца с широко открытым ртом. С ними в квартире были фотограф и два офицера с места преступления, деловито орудующие своими щипцами, пластиковыми конвертами и таинственными лампочками, спреями и порошками. Марешьялло Антонио Мартиньетти тоже был там, бродил вокруг и рылся в ящиках и шкафах.

Обычно смерть известного наркомана при обстоятельствах, которые практически кричали о передозировке, не привлекала бы такого пристального внимания, как это, но когда сам наркоман оказался подозреваемым или, по крайней мере, потенциальным важным свидетелем в двойном убийстве, расследуемом в настоящее время, требовался другой уровень усилий. И этот конкретный труп, бывший Чезаре Баккарреда Куббидду, полностью соответствовал этому описанию T .

К счастью (с точки зрения Рокко), капитан Конфорти пока не счел необходимым привлекать государственного обвинителя, так что не было никакого назойливого клона Мильорини, с которым нужно было иметь дело. Ему также повезло, подумал он, что судебный врач, которого назначили, был тем, с кем ему было легче всего работать, круглым, улыбающимся и похожим на Будду доктором Мелио Боско, семидесятишестилетним врачом, который был на месте происшествия в Казентинезе, когда были найдены скелеты Куббидду.

Боско занимался этим двадцать минут, и когда он выпрямился, то сделал это со стоном. “Мой поясничный отдел позвоночника становится слишком старым для этого, Рокко”, - сказал он, разминая спину пальцами обеих рук. “Мне нужно найти новое направление работы, что-нибудь легкое. Возможно, подумайте о том, чтобы обратиться к карабинерам. Что ты думаешь?”

“Я не знаю, Мелио, это ужасно легкая работа. Это было бы недостаточно сложно для тебя. Итак, как давно он мертв?”

Боско снял перчатки, бросил их в сумку и сложил пальцы домиком перед грудью. “Я бы сказал, что где-то между шестью и двенадцатью часами назад — на всякий случай тринадцать - этот джентльмен отправился в путешествие через Стикс с перевозчиком призраков, могильным Хароном за веслом”.

“Данте?”

“Еврипид”.

“Видишь, вот что я имею в виду. Ты слишком умен для карабинеров . От шести до тринадцати часов. Значит, это было самое раннее в восемь часов прошлой ночи или около того, самое позднее в четыре часа сегодня утром?”

“Послушай, ты и сам довольно умен”.

“Что-нибудь можете сказать по поводу ... подождите минутку ... да, по поводу причины смерти?”

“Я бы предположил, что сердечная недостаточность”.

“Вызванный передозировкой кокаина?”

“Давайте подождем отчета токсикологов по этому поводу, но обстоятельства, похоже, указывают нам в этом направлении, вы не согласны?” Он кивнул в сторону тумбочки с мраморной столешницей рядом с кроватью, на которой было разбросано множество предметов: кусачки для ногтей, связка ключей, бутылочка микстуры от кашля, пара шариковых ручек, несколько использованных скомканных салфеток. И, что более важно, то, что было известно в торговле как набор для нюхания табака: зеркало размером с косметичку, лезвие бритвы с одним лезвием, крошечная ложечка, трехдюймовая медная трубка диаметром с соломинку для питья и маленькая бутылочка с в нем немного белого осадка. Рядом с ними лежал открытый футляр из дорогой кожи, который аккуратно удерживал их на своих местах с помощью эластичных петель и карманов на молнии. Это называлось набором для нюхательного табака, потому что, когда рекламировалось для продажи, его единообразно описывали как набор аксессуаров для тех, кто нюхает табак. Рекламодатели с чувством юмора иногда подчеркивали, что он никогда, ни при каких обстоятельствах не должен использоваться для вдыхания запрещенных веществ. Рокко в свое время натыкался на множество таких, но ему еще не попадался ни один, принадлежащий настоящему любителю нюхательного табака. На самом деле, ему еще предстояло столкнуться с настоящим нюхателем табака.

“Да, я бы так сказал”, - сказал Рокко. “Я не думаю, что у вас есть что сказать о том, было ли это случайно, или кто-то помог ему перебраться через ту реку?”

“Ты имеешь в виду отдел убийств? Почему ты это подозреваешь?”

“Мелио, этот парень был пасынком Пьетро Куббидду, сыном Нолы. Мы задавались вопросом, был ли он каким-то образом причастен к их смертям. И потом, так случилось, что он также подал в суд на Куббидду до чертиков ”.

“Был он? Да, я могу понять, почему вам это показалось бы немного подозрительным.”

“Единственная причина, по которой мы сейчас здесь, это то, что пришел Тонино, чтобы вызвать его на допрос по делу об убийствах. И это то, что он нашел ”.

“О боже. Что ж, все, что я могу вам сказать, это то, что я пока не нашел никаких признаков насилия на теле и ничего, что указывало бы на насильственное проглатывание. Но это не значит, что мы ничего не найдем, когда положим его на стол и более тщательно осмотрим. И когда будут проанализированы лабораторные анализы.”

“Когда ты сможешь провести вскрытие, Мелио?”

“Я сделаю это сегодня. Я позвоню тебе позже с результатами и получу письменный отчет завтра; все это часть веселого сервиса Bosco, мой мальчик. О, я также могу сказать вам, чего бы это ни стоило, что, похоже, он умер прямо там, в своей постели. Трупная болезнь согласуется с тем, что его не перемещали ”.

“Другими словами, вы пока вообще не нашли ничего, что указывало бы на то, что мы имеем дело с убийством. Убийство ”.

“Что, конечно, не означает, что он не произошел”.

“Конечно. Что, Тонино?”

Рядом с ним появился Мартиньетти с двумя глянцевыми буклетами. “Это было в ящике на кухне”.

Рокко взглянул на обложку верхнего: Руководство по эксплуатации для всех пользователей ПК Acro 1420. Он пожал плечами. “И что? Руководство по работе с компьютером”.

“Правильно”.

Он взглянул на другой; руководство пользователя для принтера. “И это по какой-то причине имеет значение?”

“Вы осмотрели это место, Tenente . Вы помните, что где-нибудь видели компьютер? Или принтер?”

“Нет, но, возможно, они в его машине, или где—то в другом ящике, или ...”

Мартиньетти открыл компьютерное руководство на фотографии на первой странице. “Это настольный компьютер, а не записная книжка; его не будет ни в одном ящике. Принтер тоже полноразмерный. Его там тоже нет. Также нет ни клавиатуры, ни мыши, ни кабелей, ничего ”.

“Ну, разве это не могло быть так—?”

“Но на столе в другой комнате есть пустое место, которое как раз для них подойдет. Практически единственная пустая поверхность во всей комнате ”.

Рокко медленно кивнул. “Итак, вы думаете, что кто-то вошел и забрал его компьютер вместе со всем, что к нему прилагается, после его смерти, вы к этому клоните?”

“Или раньше”, - сказал Мартиньетти.

“Или во время”, - сказал Боско, и трое мужчин посмотрели друг на друга.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

“ОТКУДА вы знаете, что они не пропали неделями или месяцами?” Спросил Гидеон.

Рокко покачал головой. “Не-а. Смотрите, все место было покрыто пылью толщиной в дюйм. Все, кроме стола, который был безупречно чистым там, где раньше были вещи. Вы могли видеть контуры — даже мышь — точно так же, как кто-то нарисовал их прямо на дереве ”.

“Итак, какова ваша гипотеза? Зачем их брать?”

“Очевидно, чтобы что-то на компьютере не вышло наружу”.

“Хорошо, но зачем брать принтер, мышь?”

“Потому что, если бы они оставили принтер и мышь, мы бы сразу поняли, что они забрали компьютер, не так ли?”

“Мы знаем, что они забрали компьютер”.

“Да, но только потому, что они забыли о руководствах — или у них не было времени искать”. Он сделал паузу, подняв ложку, которой зачерпывал тушеную говядину. “Эй, что я тебе говорил: здесь хорошая еда или что?”

Они обедали в Il Cernacchino, уединенном заведении на уединенной улице в квартале от площади Синьории, которое полностью соответствовало описанию Рокко “мама с папой”. (“Дыра в стене” было бы столь же уместно.) В Il Cernacchino, не более пятнадцати футов в ширину и двадцати футов в глубину, было два уровня, с барной стойкой у окна и стульями на первом этаже вместе с тремя маленькими столиками, и еще пятью столиками, втиснутыми друг в друга на крошечном чердаке наверху. За стойкой типа кафетерия в задней части первого этажа стояли мама и папа собственной персоной, с улыбкой разливая супы и рагу, ловко взбивая панини, и выглядели так, как будто не было ничего в мире, за чем они могли бы быть счастливее.

Панино, которое Гидеон был в процессе уничтожения, действительно было восхитительно, хотя Рокко пришлось преодолеть свои первоначальные сомнения. Горячее панино с куриной печенью? Но Рокко был прав; панино кон и фегатини было замечательным, блюдо из пяти салфеток, политых оливковым маслом, но стоило того, чтобы рискнуть своей рубашкой. Каждый из них также выпил по бокалу крепкого, безымянного красного вина — vino a bicchiere, 3,00 евро — которое, вероятно, привело бы в восторг старого Пьетро, но никогда бы не попало на обеденный стол сегодняшней виллы Antica, только не с Франко во главе. Но для того, что они ели, ничто не могло бы подойти лучше.

Но Гидеон жевал почти рассеянно. Новости о смерти Чезаре все еще доходили до нас. “Рокко, семья уже знает? Я возвращаюсь на виллу сразу после обеда. Хотите, чтобы я им сказал?”

“Нет, это сделает Тонино. Он сейчас на пути туда ”.

Еще несколько медленно пережеванных кусочков, и затем Гидеон спросил: “У врача было какое-либо предварительное мнение? Случайная передозировка? Самоубийство? Убийство?”

“Все, что он мог сказать, это то, что не было ничего, что указывало бы на насилие или на то, что кто-то насильно вводил ему наркотики”.

“Что не значит, что их не было”.

“Вот что он сказал. Что ты думаешь, Гид?”

“Лично? Я думаю, что его убили, так или иначе. Что бы там ни было в его компьютере, что заставляло кого-то нервничать, сам Чезаре тоже должен был знать об этом. Так что им обоим пришлось уйти. Я не вижу, чтобы по этому поводу было много сомнений ”.

Ложка остановилась на пути ко рту Рокко. “Я удивлен. Я имею в виду, это не значит, что я не думаю, что ты прав — мы имеем дело с убийством, я чувствую это нутром, — но это не совсем в твоем стиле ”.

“Что это должно означать?”

“Ну, черт возьми, вы даже не видели тело. Где все критерии, склонные к s, в большинстве случаев, к s, the —”

“Я говорю здесь не как ученый, Рокко. Я не даю экспертного заключения; Я просто высказываю мнение. Я обращаюсь к вам, а не к суду ”.

“Достаточно справедливо, и я согласен с вами, но на основе чего, на самом деле?”

Гидеон поставил панино на стол и схватил еще горсть салфеток из автомата, чтобы вытереть пальцы. “У вас недавно возобновлено расследование убийства, связанное со смертью двух человек. Через день после начала расследования — через два дня после того, как пасынок предъявил многомиллионный иск, основанный на убийствах, — упомянутый пасынок, который также является вашим подозреваемым номер один в этом деле, умирает от передозировки. Его компьютер и его содержимое больше не видны. Все это должно быть связано, Рокко, и предполагать, что его смерть была простой случайностью, кажется, значит растягивать совпадение до предела. В прошлом, должно быть, были десятки раз, когда он мог умереть от передозировки, но он этого не сделал. Немного провокационно, вы бы не сказали, что это происходит прямо сейчас?”

“Ну, может быть, но, знаешь, этот костюм бросает новый взгляд на вещи. Может быть, это не все связано. Даже если это убийство, оно может не иметь отношения к старым убийствам. Возможно, это строго связано с костюмом. Многие люди, вся эта семья, могут потерять кучу денег. Особенно Франко. Я не уверен, что мы не путаем вещи, сваливая все в один пакет ”.

“Я не согласен. Не было бы никакого судебного процесса, если бы не было никаких убийств, не так ли? Нет, все это взаимосвязано ”.

“Вы думаете, Чезаре имел какое-то отношение к убийствам?”

“Что-то " ? Я верю, да ”.

“Я не могу понять, почему”.

“Из-за того, о чем мы говорили. Потому что он мертв, а его компьютер был украден ”.

“Чувак, я пытаюсь следовать за тобой здесь. Ты хочешь сказать, что думаешь, что это Чезаре убил их?”

“Нет, я просто говорю, что есть связь. Возможно, он знал, кто их убил. Возможно, он знал что-то, что могло бы изобличить убийцу. Возможно, он действительно убил их. Возможно, это было что-то другое. Но так или иначе, все это связано воедино. Они слишком близко друг к другу, особенно во времени ”.

“Я не знаю. Совпадения действительно случаются, ты знаешь. Если бы они этого не сделали, у нас не нашлось бы для них словечка.” Он засмеялся, постфактум пораженный тем, что он сказал. “Эй, ты знаешь, что Вуди Аллен сказал о времени? ‘Время - это естественный способ не допустить, чтобы все произошло одновременно”.

Гидеон рассеянно улыбнулся, затем пробормотал: “В пределах любого набора или групп наборов вероятность того, что компоненты серии невероятных событий не связаны, обратно пропорциональна частоте возникновения таких событий”.

Рокко просто смотрел на него долгими, проницательными пятью секундами, прежде чем заговорил. “Ни хрена”, - сказал он.

Гидеон разразился смехом. “Однажды я видел, как это было написано таким образом в журнале. Это академический перевод того, что придумал мой старый профессор, и я цитирую: ‘Когда происходит слишком много обезьяньих дел, слишком много несвязанных вещей, происходящих повсюду в одно и то же время, с одними и теми же людьми, в одном и том же контексте; приятель, ты можешь поспорить на свою жизнь, что происходит что-то забавное, и, в конце концов, они не так уж и не связаны ”.

Для его ушей это прозвучало не так приятно, как когда это было сказано с идишским акцентом Эйба Голдштейна, но он искренне верил в это и часто находил этому хорошее применение в своей судебной практике. Он улыбнулся, вспомнив своего друга и наставника. “Закон взаимосвязанного обезьяньего бизнеса, как он это называл”.

“Да, ну, хорошо, возможно, в этом что-то есть, но давайте на минутку сосредоточимся всего на одном событии. Cesare. Если кто-то действительно убил его, введя в него передозировку, я не вижу, как мы сможем это доказать, даже самим себе, не так ли?”

“Не совсем”.

Рокко доел тушеное мясо, вытер рот и задумчиво откинулся на спинку стула со своим бокалом. “Знаешь, если подумать, что у нас действительно есть во всем этом чертовом деле, что является надежным? Не так уж и много. У нас есть ровно одно определенное убийство, в котором мы убеждены, и это убийство Нолы. Но это основано на вашей теории о том, что люди склонны падать со скал, а не на чем-то таком, что кто-то назвал бы неопровержимым доказательством ”. Он ждал возражений от Гидеона, но таковых не получил.

“Я согласен с тобой, Рокко. Неопровержимое доказательство, что это не так ”.

“А потом есть Чезаре. Мы только что сами сказали, что он в некотором роде серая зона — возможно, кто-то убил его, возможно, нет. И то же самое касается Пьетро ”.

“Рокко, Пьетро был застрелен и сброшен со скалы”.

“Да, после того, как он был мертв. Недели спустя, судя по тому, что ты сказал. Это странно, но это не значит, что он был убит в первую очередь ”.

“Ну, зачем бы кому-то стрелять в него и сбрасывать со скалы позже, если бы он этого не делал?”

“Зачем кому-то стрелять в него и сбрасывать со скалы позже, если он был таким?”

Гидеон рассмеялся; Джули сказала то же самое прошлой ночью. “В этом ты прав, Рокко. Уверен, что у меня нет ответа. Все это довольно двусмысленно, не так ли?” Он аккуратно проглотил оставшийся кусок панино и приложил еще несколько салфеток к пальцам и подбородку. Насколько он мог судить, его рубашка осталась незапятнанной.

Рокко, печально глядя в арочное окно, вздохнул. “Неужели только в прошлый вторник — ах, с какой нежностью я вспоминаю, — у меня было это милое, ясное убийство-самоубийство, все это было упаковано в аккуратный маленький пакет, без единой болтающейся ниточки на виду. Молодец, Гарделла; дело закрыто, переходим к следующему. А потом на сцену выходишь ты, и внезапно все идет наперекосяк. Все расплывчато, нет ничего четкого, все чертовски двусмысленно ”.

“Я часто это слышу”, - приятно сказал Гидеон. “Я не знаю, почему это так”.

Ответное ворчание Рокко было неразборчивым, но затем он зевнул и рассмеялся. “О, привет, у меня есть с собой несколько фотографий с места смерти, сделанных сегодня. Хочешь взглянуть на них, прежде чем я уйду?” Он разматывал бечевку от маленьких кнопок конверта большого размера, из тех, что используются для внутренней офисной связи.

“Почему бы и нет?” Сказал Гидеон, протягивая руку. “Идеальное завершение идеального ужина”.

Это была дюжина или около того полноцветных снимков, примерно пять на восемь. Потягивая вино, Гидеон быстро просмотрел их, перемещая каждую просмотренную фотографию в конец пачки, когда заканчивал с ней. Тело, окружающая обстановка выглядели одновременно жалкими и убогими, как они почему-то всегда выглядели на фотографиях с места преступления, даже когда не было никакого открытого насилия. Возможно, это было что-то из-за камер, которые они использовали.

Последним снимком был слегка не в фокусе крупный план тумбочки, и на нем он сделал паузу. “Я вижу табакерку”, - сказал он, - “но что это за остальное барахло? Это салфетки?”

“Ткани, да. И несколько ручек, машинка для стрижки ногтей на ногах, кольцо для ключей ...

“Какая-то бутылка... ” Он вгляделся в фотографию. “О, это лекарство от кашля. Джорникилья”.

“У тебя хорошие глаза. Ты действительно можешь это прочесть?”

“Нет, но я видел, как он проглатывал это, на днях проглотил”. Он пожал плечами и вернул пачку фотографий обратно.

Рокко казался разочарованным. “И это все? Ты больше ничего не видел?”

Он рассмеялся. “Я ничего не видел, Рокко. Ты должен быть рад. Я ни в чем не напортачил. Ну, ничего такого, что не было бы уже испорчено раньше ”.

Рокко ухмылялся, перематывая шнурок, чтобы закрыть папку. “Благодарю Бога за маленькие милости”.

• • •

КОГДА Гидеон вернулся на Виллу Антика, он пошел искать Нико и Франко (Лука был на его занятиях), чтобы выразить свои соболезнования. Он нашел их с Квадрелли в задней части сада в тени кипарисов у основания древней стены, где они собрали несколько разбросанных повсюду складных садовых стульев, и они без особого энтузиазма пригласили его присоединиться к ним.

“Только на минуту”, - сказал он, продолжая стоять.

Казалось, они не особо нуждались в утешении, но когда они узнали, что он только что закончил разговор с Рокко, они заставили его сесть и забросали вопросами. Гидеон ответил им так хорошо, как только мог, придерживаясь предложения Рокко быть честным с ними . , , но не до такой степени, чтобы повысить вероятность того, что он был убит. Он этого не сделал, и они тоже.

“Так ужасно о бедном мальчике”, - сказал Куадрелли после того, как у Гидеона закончилась информация.

“Ужасно”, - согласился Франко. “Потраченная впустую жизнь. Все могло бы быть совсем по-другому ”.

Несмотря на их замечания, они оба казались совершенно невозмутимыми этим событием, даже самодовольными. Это не удивило Гидеона. Там не только не было утрачено любви, но с смертью Чезаре костюм, который висел у них над головами, тоже был мертв и исчез. Кто еще был там, чтобы оспорить завещание? Насколько они были обеспокоены, в смерти Чезаре не было никаких недостатков; все было с положительной стороны.

Это были неблагородные мысли об этих людях, его друзьях, благодаря безвозмездному гостеприимству которых он в настоящее время жил. Но от этого никуда не деться.

Только Нико, сидящий там и качающий головой, проявил что-то близкое к эмоциям. “Я сделал все возможное, чтобы изменить его. Я никогда не переставал пытаться. Этого было недостаточно ”.

“Мы знаем, что ты это сделал”, - сказал Франко. “Никто не мог бы стараться сильнее. Но когда дело дошло до Чезаре ... ” Он закончил одним из тех пожатий плечами, которыми все сказано по-итальянски: Даже с самыми лучшими намерениями не каждую проблему можно решить; жизнь такова, какова она есть; что можно сделать?; можно только попытаться; так было от начала до конца.

Куадрелли серьезно кивнул “Ad incunabulum”, - заметил он.

Гидеон подозревал, что он пытался за аб инкунабулис. С колыбели. Его латынь была такой же шаткой, как и английский.

“Дело в том, что, знаете, - сказал Нико, “ он был здесь, прямо в конференц-зале, разговаривал с нами пару дней назад. Трудно поверить, что он может быть мертв ”.

Сколько раз Гидеон слышал высказанные похожие мысли? Но он был жив только вчера; как он может быть мертв сегодня? Как будто смерть была постепенным явлением. Этого не было. Полумертвый был фигурой речи, не более. Сама смерть — не болезнь или немощь, которые могли ей предшествовать, — была мгновенным явлением. Свет был включен; свет погас. Мозг получал кровь от сердца; мозг не получал кровь от сердца. Конец.

“Разговаривающий с нами”, - сказал Франко, фыркнув. “Это был отличный разговор”.

“По крайней мере, он был честен”, - сказал Нико, но без особой убежденности.

• • •

Немного позже, во время вечернего чаепития с вином и ап éритиф на террасе, Гидеон присоединился к Джули, Джону и Марти. Там, за бокалом каберне Villa Antica 2004 года, он просидел полчаса, задавая новые вопросы, выдвигая множество гипотез и не получая ответов.

ДВАДЦАТЬ ДВА

На следующее утро группа Vino e Cucina рано отправилась в однодневный тур по тосканским винодельням и продовольственным кооперативам, которые соответствовали строгим стандартам Луки, с питанием в двух его любимых ресторанах и ночевкой в Пизе. Джона и Гидеона пригласили с собой, и Джон, которому все больше и больше наскучивала жизнь в Фиглине и не ожидалось никаких изменений в деле в ближайшие день или два, решил поехать. Ну, не совсем решил . Он подбросил монетку: мне идет орел, решке - нет , и выпал орел.

Гидеон вежливо отказался. У него не было никакого желания встречаться с другим оссобуко или чем-то подобным. Имея планы на день, которые не были ни неотложными, ни особенно привлекательными — ему нужно было прочитать диссертацию кандидата наук по физической антропологии, в консультативном комитете которого он работал, — он принял редкое для него решение и решил выспаться. Итак, после того, как Джули ушла в половине восьмого, он вернулся в их кровать с балдахином, оставив окна широко открытыми для свежего утреннего воздуха и убаюкивающих запахов и звуков — потемневших листьев, щебечущих птиц — сельской местности Тосканы осенью. Они были более убаюкивающими, чем ожидалось, поэтому, когда его мобильный разбудил его чуть позже девяти, он просто застонал, что-то пробормотал, натянул подушку на голову и снова заснул.

Было десять, когда он, наконец, встал, последний раз за много лет, когда он спал, и он чувствовал себя великолепно; он начал думать, что Джон, возможно, прав насчет преимуществ того, чтобы проспать половину утра напролет. Только после того, как он принял душ и побрился, он вспомнил о телефонном звонке. Но обо всем по порядку. Он, зевая, направился к двери, чтобы забрать поднос с кофейником и банкой горячего молока (уже остывшего), которые ждали их каждое утро снаружи, отнес его в гостиную — не такую большую, как у Франко, но достаточно большую, с ее расписанными фресками потолками и обтянутыми гобеленами стенами, — втиснулся на интересный, но не слишком удобный диван, который был сделан из носовой части гондолы, и проверил свой телефон. Сообщение было от Рокко, в нем говорилось, что он уже получил отчет о вскрытии и что, если Гидеону интересно, он должен перезвонить.

Это вызвало несколько (но не слишком много) чувств вины. Здесь он проспал полдня, пока бесстрашный лейтенант был по горячим следам в расследовании. Ну, почему бы и нет?спросил он себя. Рокко работает, ты в отпуске , но это не помогло. Со вздохом он налил себе чашку эспрессо, в котором еще было немного теплого, отказался от холодного молока и набрал номер.

“У вас уже есть отчет о вскрытии? Вы, ребята, быстрые ”.

“Ты еще ничего не слышал. Отчет из лаборатории тоже только что пришел.”

“Вау, это потрясающе”, - сказал Гидеон, по-настоящему пораженный. “Вы нашли парня только вчера утром. Что ты сделал, приставил пистолет к их головам?”

“Да, ну, я думаю, Conforti немного на них опирался. В любом случае, вот итог. Это была передозировка кокаина, все верно, которая, как они говорят, была — Что ж, позвольте мне прочитать вам, что говорится в отчете лаборатории. ‘Основной причиной смерти была острая кокаиновая интоксикация с сопутствующими факторами, способствующими ... ’ Бла-бла-бла ... дай-ка подумать . . . . Умм ... Остальное - бла-бла, куча дряни в ноль десятых миллиграмма ”.

“А как насчет способа смерти? Они приняли решение? Отдел убийств? Самоубийство? Случайно . . . ?”

“Не определено”.

“Итак, ты можешь продолжать работать над этим?”

“О да. Как ты сказал, так или иначе, это должно быть связано со всем остальным, поэтому я просто отношусь к этому как к части расследования убийства Куббиддуса. И Конфорти это устраивает ”.

“Да, это все связано с кокаином. Подождите минутку. . . . Да, вот оно: ‘Хотя уровни кокаина в крови, обнаруженные у покойного, безусловно, находятся в пределах потенциально смертельного диапазона, сами по себе они в большинстве случаев не были бы смертельными для человека, чья переносимость была повышена в результате обычного употребления. В данном случае, однако, вполне вероятно, что ранняя стадия гипертонического сердечно-сосудистого заболевания и эмфиземы легких’ — я думаю, так там сказано; я перевожу по ходу дела — ‘обнаруженные у умершего, были способствующими факторами. Эти состояния являются хорошо известными сопутствующими приему кокаина.’ Это говорит тебе о чем-нибудь, чего ты не знал раньше?”

“Нет”.

“Я тоже. Ладно, оставайся на связи, приятель. Если с вашей стороны появится что-нибудь, что может оказаться важным, вы дадите мне знать?”

“Абсолютно”.

• • •

КОГДА Гидеон несколько минут спустя отправился в старую трапезную с высокими потолками, вымощенную каменными плитами, в поисках завтрака, он обнаружил, что там пусто, но на столе все еще стояло множество закусок от прощального ужина "Вино и Кучина", более обильного и разнообразного, чем обычно. Он положил себе на тарелки сыр и ветчину, нарезанные так тонко, что их можно было разглядеть насквозь, и отрезал пару ломтиков от буханки итальянского хлеба, посыпанного мукой, чтобы подать к ним.

В буфете также стояла анахронично современная кофемашина самообслуживания в стиле научной фантастики с примерно двадцатью различными кнопками, на которые можно нажать, чтобы приготовить эспрессо, капучино, макиато и практически все разновидности кофе, когда-либо изобретенные. Выпив достаточно кофе, чтобы его хватило на некоторое время, он нажал на кнопку с надписью cioccolata calda и наблюдал, как мутная, но чудесно пахнущая жидкость, поднимая пар, потекла в его чашку подобно коричневой лаве. Рядом с этим аппаратом был похожий, но меньшего размера (всего двенадцать кнопок), с ТУТТАФРУТОЙ на передней панели и изображениями различных фруктовых соков. Гидеон попробовал нажать кнопки для ананасового и грейпфрутового соков, пока шоколад переливался в его чашку, но безуспешно, и он остановился на апельсиновом соке.

Он отнес все на столик у распахнутого створчатого окна, выходящего в сад, и несколько минут с удовольствием ел, пил и мечтал. Но через некоторое время, после того, как он вернулся к буфету с еще одним горячим шоколадом и кусочком миндального бисквита, он начал прокручивать в голове свои недавние разговоры с Рокко, особенно тот, в Il Cernacchino, где Рокко рассказал ему о Чезаре и показал фотографии с места преступления.

И немного позже он поднял глаза и тихо сказал: “Мне интересно...”

• • •

ПОЛЧАСА спустя, следуя указаниям Нико, с которым он столкнулся в коридоре, он нашел фармацию на главной улице города, которая, как и в половине городов Италии, называлась Корсо Витторио Венето. Там он сделал две покупки, которые невскрытыми привез обратно на виллу Антика. Он взял два бокала из дегустационного зала, вышел с ними на заднюю террасу и сел за один из столиков. Он достал из бумажного пакета две полулитровые бутылки с фиолетовой жидкостью. На одном из них была Giorniquilla на ярко-красном фоне; это было то самое лекарство от кашля, которое, как он видел, поглощал Чезаре. Другой, идентичный, за исключением того, что на этикетке было написано "зеленый мох", Dormiquilla. Он открутил обе завинчивающиеся крышки и налил немного из каждого в отдельные стаканы. Он отпил из одного, затем из другого. Подумал минуту. С закрытыми глазами он менял сами бутылки достаточное количество раз, чтобы превратить это в дегустацию вслепую. Отпил прямо из первой попавшейся под руку бутылки, затем из другой. Открыл глаза. Подумал еще раз.

Он взялся за свой мобильный телефон, чтобы позвонить Рокко, но вместо этого позвонил секретарше: лейтенанта не было в офисе. Может ли она принять сообщение?

“Будет ли доступен Марешьялло Мартиньетти? Меня зовут Гидеон Оливер ”.

Мартиньетти был доступен. “Здравствуйте, доктор Оливер, что я могу для вас сделать?”

“Сделай это, Гидеон, хорошо? Я звонил Рокко, чтобы предложить ему отправить лабораторию провести еще пару тестов. Могу я оставить это тебе?”

“Дай мне блокнот. Ладно, стреляй ”.

“Во-первых, пусть они сделают анализ лекарства от кашля, которое было на тумбочке Чезаре”.

“Оки-доке”.

“Во-вторых, и это более важно, я предполагаю, что токсикологическое обследование Чезаре не включало тестирование на кокаэтилен, это верно?”

“Я не знаю. Насколько я знаю, они провели обычный рутинный скрининг, обычную токсикологическую экспертизу ”.

“Тогда они, вероятно, не включили это”, - сказал Гидеон. “Обычно в Штатах этого не делают. Итак, не могли бы вы посмотреть, сможете ли вы заставить их протестировать специально для этого? ”

“Опять за что?”

“Кокаэтилен”.

“Ко... Ты случайно не знаешь, как это сказать по-итальянски, не так ли?”

Гидеон рассмеялся. “Черт, я едва могу сказать это по-английски, Тонино. Но они поймут, о чем я говорю. Это будет записываться что-то вроде c-o-c-a-e-t—h -”

“Гидеон, подожди минутку, ладно? Коммутатор пытается дозвониться до меня ”. Он вернулся через несколько секунд. “Извините, поступает еще один звонок, на который мне нужно ответить. Есть что-нибудь еще?”

“Нет, это все. Ты дашь знать Рокко? Чем скорее, тем лучше ”.

“Я позабочусь об этом для тебя сам”.

“Ты можешь это сделать?”

“Не совсем, но я подпишу заявку именем Рокко; без проблем. Ценю помощь, Гидеон ”.

• • •

“Хорошо, Пино”, - сказал Мартиньетти по-итальянски, как только Гидеон отключился, “Я отвечу на этот звонок”.

На линии, как сказал ему карабинер на коммутаторе, был человек, назвавшийся Филарио Тогнетти, представляющий Scacco Matto Investigazioni — Расследования шаха и мата.

Фирма частного детектива и мужчина оба были знакомы Мартиньетти. Филарио не “представлял” Скокко Матто; он был Скокко Матто: операцией одного человека в нескольких кварталах к югу от Арно, в районе Олтрарно. Филари был бывшим карабинером, старым другом, никогда не был близким, но все же другом. Они познакомились друг с другом, когда были новичками, посещавшими школу подготовки кадетов в Риме в 1992 году. Но Филари не был создан для такой работы. Он прошел академию, едва держась на ногах, затем продержался в корпусе всего год, прежде чем уйти в отставку по предложению начальства, что он, возможно, лучше подходит для другой работы. В его послужном списке не было ничего бесчестного или особенно плохого; он просто не подходил для этой работы. Мысленно. Не будем придавать этому слишком большого значения, в его швейной машинке, как гласила старая поговорка, немного не хватало нитки.

Он основал Scacco Matto после того, как попробовал несколько других продуктов, которые у него не сработали, и, насколько Мартиньетти знал, у него получилось; он нашел свою нишу.

“Привет, Филари, спасибо, что перезвонил”.

“Итак, что я могу сделать для могущественных карабинеров? Вы нуждаетесь в услугах хорошего частного детектива? Я могу предложить вам специальную цену ”.

Мартиньетти издал требуемый смешок. “На самом деле, мне просто нужна от тебя небольшая информация. Я работал над делом Куббидду, Филари” — он почувствовал внезапную настороженность на другом конце линии — “и всплыло твое имя”.

“Каким образом?”

“Я получил их финансовые отчеты от их исполнителя, и на них лежит счет от вас на тысячу двести евро, который был получен в октябре прошлого года, вскоре после их смерти. Все, что здесь сказано, это ‘за оказанные услуги’. Не хочешь сказать мне, для чего это было, пожалуйста?”

“Ах ... Я бы хотел помочь, но не думаю, что смогу это сделать, Тонино. Это вопрос профессиональной этики. Что бы ни произошло между мной и синьором Куббидду, это конфиденциальная информация. Ты это знаешь ”.

“Конечно. Но Куббидду был вашим клиентом?”

“Ах... да”.

“И ты можешь сказать мне, для чего он тебя нанял?”

“Как я только что сказал —”

“Я бы не просил вас рассказывать мне, что было сказано конфиденциально, но не могли бы вы, по крайней мере, дать мне представление о работе, которую вы делали для него? Это расследование убийства, Филари, расследование двойного убийства. Мы были бы очень признательны за любую помощь, которую вы можете нам оказать ”.

Он ожидал большей осторожности, но Филарио справился. “Он подозревал свою жену в измене ему. Я был помолвлен, чтобы выяснить, было ли это правдой ”.

“И было ли это?”

“Это было. Мне потребовалось всего два дня, чтобы создать его ”.

“Ты успел сказать это Куббидду перед его смертью?”

“Я сделал. Позвонил ему второго сентября — может быть, третьего. И это все, Тонино, на самом деле. Это все, что я могу вам сказать. Мне не следовало так много говорить ”.

“У меня есть только еще один вопрос, Филарио”.

“Филари, я еще раз напоминаю тебе, что твой клиент мертв, и мы расследуем его убийство. И его жены тоже. Конечно, вы можете видеть, что любовник синьоры Куббидду был бы человеком, представляющим интерес. Я обращаюсь к вам как гражданин и как друг ”.

Рокко Гарделла только что зашел в свою кабинку и, увидев, что Мартиньетти разговаривает по телефону, начал разворачиваться, но Мартиньетти жестом указал ему на стул. “Одну минуту”, - одними губами произнес он, подняв один палец.

“Да, конечно, я вижу это, ” говорил Филари, “ но я не могу ... Прости, мы должны закончить этот разговор сейчас”.

Мартиньетти быстро заговорил, прежде чем повесить трубку. “Я не прошу вас рассказывать мне ничего из того, что синьор Куббидду сообщил вам по секрету. Я только спрашиваю, что ты сказал ему ”. Была ли разница, когда дело касалось конфиденциальной информации? Мартиньетти сомневался в этом. Но он знал, что расщепление волос не было одной из сильных сторон Филарио. Он услышал вздох на другом конце и затаил дыхание.

“О, хорошо. Если бы я передал тебе эту информацию, Тонино, можно было бы не упоминать мое имя в ней?”

Мартиньетти не смог удержаться от удара кулаком в воздух, небольшого жеста триумфа. Старый добрый Филарио, все тот же парень, все еще не самый яркий карандаш в коробке.

“Абсолютно”. Он тоже это имел в виду.

“Очень хорошо. Его зовут Северо Куадрелли. Хочешь, я произнесу это по буквам для тебя?”

• • •

“ЧТО-то интересное?” Спросил Рокко, когда звонок закончился.

“Я скажу”. Он рассказал Рокко о том, что только что услышал.

Рокко был удивлен не меньше Мартиньетти. “Что ты знаешь: Квадрелли. Что ж, по крайней мере, теперь мы знаем, почему он не хотел передавать счета нам ”.

“Да, и это делает его намного интереснее, не так ли? Теперь у нас чертовски хороший мотив. Как вы думаете, каковы шансы, что это был он?”

“Каковы шансы, что он убьет их? Не слишком хорошо. Да, он пытался отвлечь нас от счетов, но в конце концов он позволил нам их получить, не так ли? Сколько это заняло, пять минут? Если бы он думал, что там было что-то, что могло бы помочь нам изобличить его как убийцу, он бы использовал все известные ему адвокатские уловки, чтобы мы никогда их не получили. Нет, я думаю, он просто не хотел, чтобы стало известно, что он обманывал жену своего старого друга и работодателя ”. Он вздрогнул. “Ух ты. Теперь есть образ, который я хотел бы выбросить из головы ”.

“Подожди”, - сказал Мартиньетти, когда ему позвонили с коммутатора. “Дай мне посмотреть, есть ли в этом что-нибудь”. Он послушал минуту, затем сказал: “Я отвечаю”, и положил трубку. “Это парень, который раньше был врачом Пьетро - еще одна возможная зацепка из выписки по счету. В августе прошлого года, за месяц до того, как он отправился в горы, от него пришел счет за повторный визит к старику. Я подумал, что там может что-то быть ”.

“Ладно, давай, забирай это”. Рокко встал, чтобы уйти.

Мартиньетти снова положил руку на телефон, но подождал, прежде чем поднять его. “Рокко, по поводу этой истории с Северо ... Если ты не против, я пойду дальше и немного покопаюсь в этом, посмотрю, есть ли там что-нибудь, но ты, вероятно, прав; скорее всего, это совершенно отдельная вещь, никакой связи”.

“Нет, я никогда не говорил, что не было никакой связи”.

“Ты этого не сделал?”

“Нет, я этого не делал”. Он улыбнулся. “Тонино, ты когда-нибудь слышал о Законе взаимосвязанного обезьяньего бизнеса?”

ДВАДЦАТЬ ТРИ

ГИДЕОН провел остаток дня, работая над диссертацией на четырехстах страницах, но не смог довести ее до конца. К следующему утру он закончил только на три четверти, и весь этот путь был изнурительным. Он мог бы быть полноправным профессором физической антропологии, но в наши дни у физической антропологии было великое множество дисциплин, в некоторых из которых он был в таком же затруднении, как самый неопытный аспирант. И одна из этих субдисциплин была предметом диссертации Анджелы Старк: Оценка степени генетического смешения между современными популяциями татар, казахов и каракалпаков на севере Узбекистана посредством анализа мтДНК, STR Y-хромосомы и аутосомных STR-маркеров.

“Анджела, - сказал он ей, когда она попросила его быть в ее консультативном комитете годом ранее, “ я бы с удовольствием, но я действительно не думаю, что это для меня. Если я не могу понять, что означает название, как я собираюсь понять остальное? ”

“Профессор Оливер, ” сказала она, “ у меня в комитете уже есть доктор Шерман и доктор Спатц, и они знают техническую сторону вдоль и поперек. Чего я действительно прошу от вас, так это быть честным в отношении общего обоснования, общей картины. Научный метод. Вытекают ли мои выводы из полученных данных? Что-то в этом роде. Я имею в виду, они двое великолепны, просто великолепны, не поймите меня неправильно; но ... ну, они вроде как, знаете, не совсем ‘с этим", если вы понимаете, что я имею в виду. Не то чтобы я критиковал ... ”

Он знал, что его долгом было защищать своих коллег, но она была права. “О, у парня есть полная упаковка пива, все в порядке”, — он подслушал, как студент сказал об одном из них - он не помнил, о каком, но оно подходило им обоим, — "ему просто не хватает той пластиковой штуковины, которая связывает их вместе”. Поэтому он ограничился мягким “Ну, я бы так не сказал”. А затем, несколько минут спустя, он сдался и взял ее. Было приятно иметь студента, столь заинтересованного в надлежащем научном методе. Но сейчас, сидя на террасе с этой штукой на своем ноутбуке, он сожалел о прошедшем дне, как и предполагал, что так и будет.

Не то чтобы он не думал, что применение исследований ДНК в антропологии не было огромным прорывом — он знал, что это так, — или даже просто он немного не разбирался в технологии, или что ему приходилось часто делать перерывы в чтении диссертации, потому что его глаза стекленели при просмотре каждых нескольких абзацев. Более того, эта дрянь заставляла его самого чувствовать себя ископаемым. Хотя он был слишком молод для полного профессора, он был ученым старой школы с низкими технологиями. Его область, как он ее видел, включала человеческую изменчивость, перемещения населения и взаимоотношения, рост и старение, эволюцию, передвижение . . . другими словами, это было то, что буквально означало слово антропология: наука о людях . Но за последнее десятилетие или два, как и во многих других областях науки, произошла редукционистская революция. Новые яркие светила в этой области казались ему не столько изучающими людей, сколько химиками, физиками, генетиками, статистиками, математиками и разработчиками компьютерных моделей, все они были более приземлены и интересовались этими сухими (для него) предметами, чем людьми как таковыми.

Или, может быть, сама идея ДНК угнетала его, потому что он знал, что это предвещало конец полезности судебной антропологии, которая стала такой центральной частью его жизни. То, что он делал с Рокко, было необычным. Что, по большому счету, делали судебные антропологи, так это помогали полиции в идентификации останков скелетов. Но кому нужен был кто-то, кто сказал бы им, что определенный набор костей принадлежал белой женщине двадцати пяти-тридцати пяти лет, правше, ростом от пяти футов трех до пяти футов шести , которая в детстве перенесла перелом локтевой кости и которая в подростковом возрасте пережила по крайней мере один период недоедания, когда все, что им нужно было сделать, чтобы выяснить, кто она такая, это взять образец ДНК и ввести его в обширные банки данных ДНК, которые когда—нибудь - очень скоро — станут такими же вездесущими, как записи отпечатков пальцев?

Было облегчением, когда этот мрачный ход мыслей был прерван незадолго до полудня шумным возвращением группы Луки из их кулинарных путешествий. Это было последнее мероприятие класса, так что повсюду были объятия, прощания и обмен адресами электронной почты. Гидеон с благодарностью выключил ноутбук, вышел и нашел Джули и лос-анджелесцев, которые с тоской говорили о том, чтобы отдохнуть от серьезной еды и вина и найти какое—нибудь место - может быть, бар, — где они могли бы пообедать не по-итальянски. Не то чтобы в амбициозной итальянской кухне было что-то не так, конечно, но этого было достаточно . Им нужно было немного отдохнуть.

“Удачи в поисках какого-нибудь неитальянского места поблизости”, - сказал Джон, затем просветлел. “Но там есть такая отличная пиццерия —”

“Ах, но есть место”, - сказал Гидеон, вмешиваясь. “Я прогуливался этим утром” — в один из его частых перерывов в оценке степени генетической примеси — “и я прошел прямо мимо того, что претендует на звание паба в английском стиле, и мне показалось, что это так. Говорит, что здесь подают ланч, английское пиво...

“Обед пахаря!” Марти плакала, хватая его за руку и тряся ее. “Отведи меня туда! Немедленно, ты слышишь? Немедленно, я говорю!”

“Я бы точно выдержала пастуший пирог”, - мечтательно сказала Джули. “И английский эль”.

“В пабах подают гамбургеры, не так ли?” Спросил Джон.

• • •

И итак, они направились в паб "Гейт Хаус" на Пьяцца Серристори, маленькой площади, перед театром Гарибальди, городским оперным театром девятнадцатого века. Снаружи заведение действительно отдаленно напоминало английский паб, и, войдя в дверь, оно тоже пахло так: уютная, успокаивающая смесь старого трубочного и сигаретного дыма, полироли для пола и десятилетиями пролитого эля, пропитавшего занозистые деревянные полы и, вероятно, стулья и столы. Был еще один аромат, который они не могли определить и не ассоциировали с пабами, но он был достаточно аппетитным, и они зашли.

За стойкой находились женщина с широкой спиной в черном платье на тонких бретельках и дородный мужчина в черной футболке и с густой, но аккуратно подстриженной черной бородой, оба они были заняты разливкой пива. Дородный парень оторвал взгляд от одной из дюжин ручек насоса, быстро отметил их как американцев и с усмешкой помахал им рукой. “Привет, янки, что я могу для вас сделать?”

Джон с удовольствием рассматривал ряды причудливых, красочных, несомненно английских ручек для насосов. “Вы можете прислать четыре пинты той старой крапчатой курицы, с вашего позволения” .

“Мне полпинты”, - внес поправку Марти.

“И несколько меню, пожалуйста”, - сказал Гидеон.

Заведение было заполнено лишь наполовину — все остальные были итальянцами, насколько они могли судить, — так что у них не было проблем с поиском столика. Они выбрали один в нише, под стеной, увешанной старыми рекламными плакатами мыла Pears и мотоциклов Triumph, а также разбросанными черно-белыми фотографиями почтенных викторианских дам, включая саму Викторию. Едва они сели, как принесли пиво в традиционных стеклянных кружках с ямочками.

Все они молча подняли тост и пригубили, за исключением Джона, который сделал большой довольный глоток, затем изучил свой бокал. “Интересно. Тональный крем с ирисками и лесной плесенью, поддерживающий кожистые послевкусия с нотками ежевики—”

“Он слишком долго пробыл на вилле Антика”, - сказал Марти. “Мы должны вернуть его домой”.

“Однажды я увидел это в Англии в рекламе пива и запомнил”, - признался Джон. “Целую вечность ждал шанса попробовать это”.

“Так что ты на самом деле об этом думаешь?” Спросила Джули.

“О'кей”.

Меню дня разносил второй парень в черной футболке, не такой дородный, с чуть меньшей черной бородой. Братья, подумал Гидеон. Один взгляд на меню объяснил запах, который они не могли определить: это была смесь халапе & # 241;ос, сальсы, гуакамоле и жареных тортилий. Ни шотландских яиц, ни пастушьего пирога, ни обеда пахаря - ни в воздухе, ни в меню. Они пришли в понедельник, а понедельники были днями il Pranzo Messicano . За английской кухней приходите завтра.

Их разочарование длилось около двух секунд, прежде чем они начали внимательно изучать меню, которое было на английском и итальянском языках.

“Кто-нибудь хочет разделить салат ”Фантазия"?" Спросила Марти. “Сыр фета, оливки, радиккио, помидоры, огурцы ... Звучит заманчиво, не так ли?”

Все, что она получила в ответ от других, были короткие, презрительные взгляды, прежде чем они вернулись к своим занятиям.

Гидеон выбирал между парой блюд, когда его телефон пискнул. Это был Рокко, начинавший на высоких оборотах. “Эй, послушай, я только что получил чертову—”

“Подожди секунду, Рокко, я тебя с трудом слышу. Позволь мне взять телефон снаружи ”. Он встал. “Это Рокко. Вернусь через минуту. Закажи мне буррито с говядиной, хорошо?”

На площади шел шумный, импровизированный футбольный матч с участием четырех человек, но он нашел относительно безопасное место на краю площади и встал в скудной тени одинокого дерева, рядом со скамейкой из мраморных плит.

“Ладно, Рокко, я вернулся. Ты только что получил, черт возьми, что?”

“Лабораторный отчет о Чезаре, а также—”

“Ого, ого, ты получил это два дня назад. Ты уже рассказывал мне об этом ”.

“Нет, не тот отчет; отчет о cocaethamethawhatever. И они—”

“Отчет о кокаэтилене? Как у тебя могло это уже быть? Запрос поступил только вчера.”

“Да, ты продолжаешь это говорить. Слушай, что ты должен помнить, так это то, что у нас нет всех тех убийств, которые у вас в Штатах, понимаешь? Не все в нашей лаборатории заполнено на долгие недели. Они много сидят без дела. Они ценят, когда мы им что-то даем ”.

“Тем не менее, это невероятно. За один день? Я даже не думал, что это возможно. Я думал, это происходит только по телевизору ”.

Рокко шумно вздохнул. “Ты собираешься заткнуться и позволить мне сказать то, что я хочу сказать? Я не собираюсь торчать здесь весь день ”.

“Говори. Я весь внимание”. Футбольный мяч покатился в его сторону, и он мягко пнул его обратно игрокам.

“Спасибо тебе. Хорошо. Вот что там говорится. . . . Ммм . . . Я не знаю, миллиграммы, килограммы ... Но в итоге получается, что теперь они говорят, что основной причиной смерти больше не является отравление кокаином, это кока ... кока ... то, что ты сказал ”.

“Токсичность кокаэтилена. Сукин сын ”.

“Да. Но способ смерти все еще не определен, никаких изменений. Итак, я связываюсь с ними по телефону — это было примерно десять минут назад — я связываюсь с ними по телефону и спрашиваю, что мне с этим делать? Что это значит? Почему вы послали это мне, а не прокурору? И они говорят, эй, все, что мы делаем, это анализируем образец крови. Вы те, кто понимает, что это значит. Ты заказал это, разве ты не знаешь? За исключением того, что я этого не заказывал —”

“Э-э, да, Рокко, это был я. Я пытался дозвониться тебе вчера — ”

“Я знаю, Тонино объяснил это мне”.

“Это была не его вина, Рокко, я —”

“Я знаю, я знаю, у него нет никаких проблем; он делает это постоянно, не волнуйся. Но он также не знает, зачем ты этого хотел. Так как насчет того, чтобы рассказать мне сейчас? Почему вы попросили именно этот тест? Что это значит?”

Гидеон сел на скамейку, его мысли путались.

“Гид?”

“Я думаю, это означает, ” медленно произнес он, “ что у вас на руках действительно еще одно убийство, все верно. И теперь у нас есть веские доказательства, подтверждающие это ”.

Кокаэтилен, объяснил он, был токсичным метаболитом, который образовывался в печени при совместном приеме кокаина и алкоголя и который подвергал печень и сердце огромному стрессу; во много раз большему стрессу, чем при употреблении только алкоголя или кокаина. Некоторые исследования показали, что риск смерти в результате образования кокаэтилена в двадцать пять раз выше, чем риск смерти от одного только кокаина.

“Значит, Чезаре пил, при этом нюхал кокаин, ты это хочешь сказать?”

“Насколько я знаю, это единственный способ получения кокаэтилена”.

“Так откуда взялся алкоголь, Гид? На тумбочке не было никакой выпивки. Во всей квартире не было ни одного. Ни вина, ни ликеров, ни бутылок в мусоре, ничего ”.

“Это потому, что он не пил, Рокко. Никогда. Он знал лучше. Линда сказала мне, что у него когда-то был друг, который умер от смешивания этих двух. Вот почему мы можем предположить, что если в нем было немного алкоголя — а кокаэтилен доказывает, что он был, — он не пил его сознательно ”.

“Ты снова меня теряешь, приятель. Если он употреблял кокаин и алкоголь одновременно, как он мог этого не знать? И откуда взялся алкоголь? Ты хочешь сказать, что тот, кто это сделал, забрал это с собой?”

“Нет, я говорю, что это было прямо там, на тумбочке”.

“Прикроватный столик?” Гидеон практически мог слышать, как Рокко наморщил лоб. “Что, лекарство от кашля? Нет, это была Джорникилья. Я знаю эту чушь. Никакого алкоголя ”.

“Рокко, я также попросил Мартиньетти запросить анализ содержимого той бутылки. Это еще не вернулось?”

“Я так не думаю. Минутку.” Грохот означал, что телефон был положен, и Гидеон услышал только обрывки того, что последовало. “Эй, Тонино . . . мы ... ? Ну, какого черта ты не ... ? Дай мне подумать. . . . ” И затем он вернулся, снова говоря прямо в микрофон. “Гид, в нем был алкоголь — двадцать пять процентов. Не хочешь рассказать мне, что, черт возьми, здесь происходит, пожалуйста? И как ты узнал об этом?”

“Я не знал, Рокко; я догадался”. Но это было мастерское предположение — на самом деле, серия мастерских предположений - и он был очень доволен собой.

Идея пришла к нему предыдущим утром за завтраком, когда до него с опозданием дошло буквальное значение слова Giorniquilla. Giorni, конечно, означало “дни”, а quilla , вероятно, было из tranquilla, так что Giorniquilla была лекарством, которое успокаивало ваш кашель и дарило вам “спокойные дни".” Что ж — и вот тут начались догадки — если существует лекарство от кашля для спокойных дней, не может ли быть вариант этого лекарства для спокойных ночей? И если бы был, мог ли этот вариант содержать алкоголь, как некоторые американские лекарства от простуды на ночь? И, если удача была на его стороне, могло ли это лекарство быть на вкус таким же, как дневная версия, или, по крайней мере, достаточным, чтобы кто-то, подсевший на кокаин, мог не заметить разницы? Может ли это даже выглядеть как дневная версия?

И все получилось; впервые в его жизни каждая догадка оказалась верной. Dormiquilla — “спокойный сон” — была произведена той же компанией; имела почти такой же обволакивающий, едкий вкус (с чуть большей “отдачей”); была того же цвета (этикетки резко отличались); и состояла из тех же ингредиентов в тех же пропорциях, за исключением добавления этаноло- этанола; чистого спирта, который составлял двадцать пять процентов по объему.

Итак, насколько сложно было бы кому-то, замышляющему убийство, купить по бутылке каждого из них, опорожнить бутылку Giorniquilla и налить в нее вместо этого насыщенную алкоголем версию Dormiquilla? Ответ: не очень. И, оказавшись в квартире Чезаре, заменить его на нынешний флакон Чезаре можно было в одно мгновение. Как только это было сделано, смерть не заставила бы себя долго ждать. Гидеон сам видел, как Чезаре дважды за десять минут делал большие глотки этого напитка. Конечно, только за это время он выпил добрых шесть унций.

Предположим, что он занимался этим с примерно такой же скоростью дома. Двадцать пять процентов из шести составляли 1,5. А 1,5 унции чистого, стопроцентного алкоголя были эквивалентны двум порциям виски по одной унции восьмидесятипроцентной выдержки; несомненно, этого достаточно, если употреблять за короткое время в сочетании с безрассудным приемом кокаина, чтобы вызвать смертельный взрыв кокаэтилена. Гидеон был здесь далеко не в своей области, поэтому, чтобы быть уверенным, он позвонил своему другу Дейву Блэку, профессору-клиницисту в Вандербильте, который был его советником по токсикологическим вопросам, и ему сказали, что при таком количестве алкоголя образуется более чем достаточно кокаэтилена, чтобы добиться успеха, особенно у человека, чья конституция уже была подорвана его пристрастием к наркотикам. Для Гидеона этого было достаточно.

“Я этого не понимаю”, - сказал Рокко. “Зачем так хитрить и придуриваться? Почему бы просто не выкинуть парня из окна? Он жил на третьем этаже — том, что вы называете четвертым этажом. Он бы шлепнулся, когда врезался в пьяцца ”.

“Я предполагаю, что это было потому, что, кто бы это ни был, он решил, что это может вызвать подозрения, учитывая костюм и все остальное”.

“И он не думал, что бутылочка с микстурой от кашля вызовет подозрения?”

“Ну, этого не произошло, не так ли?

“Ну, нет, не в то время, но —”

“И причина, по которой этого не произошло, заключается в том, что все - обстоятельства, его история — указывало на простую передозировку кокаина. Я имею в виду, что это было практически ожидаемо, рано или поздно. И поскольку токсичность кокаина и кокаэтилена убивает вас точно так же — сердцу приходится так сильно напрягаться, чтобы перекачивать кровь, что наступает декомпенсация; оно просто сдается и перестает работать; другими словами, сердечная недостаточность — ну, из-за всего этого не было абсолютно никаких оснований подозревать что-либо, кроме простой передозировки кокаина. Нет причин тестировать лекарство от кашля не больше, чем пакет молока, который мог быть у него в холодильнике ”.

Услышав что-то вроде бормотания от Рокко, он добавил: “Никто не сделал здесь ничего плохого, Рокко. Не док, не лаборатория, не ты. Любой пришел бы к такому же выводу: смерть от отравления кокаином ”.

Рокко не пострадал. “Кто угодно, кроме тебя, конечно”, - проворчал он. “Ничто не проходит мимо великого детектива-скелета, не так ли?”

“Что я могу сказать? Что верно, то верно ”.

Рокко рассмеялся, и его голос смягчился. “Ты действительно нечто, понимаешь?”

“Если это комплимент, я принимаю его. Как насчет твоего конца вещей? Происходит что-нибудь интересное?”

“Не-а. Ну, да, несколько вещей. Во-первых, мы обнаружили двухстраничный список паролей, который он хранил в задней части своего морозильника ”.

“Пароли? Для веб-сайтов?”

“Ты получил это”.

“Значит, у него действительно был компьютер”.

“Именно. И тот, кто его взял, не знал об этом - скорее всего, не думал об этом. У него есть какой-то код для того, для чего они предназначены, но пароли достаточно понятны, и Тонино сейчас занят расшифровкой и вводом каждого из них. Мы получили его адрес электронной почты от Франко, так что это достаточно просто ”.

“И? Что-нибудь?”

“Пока что нет. Банковские счета, авиакомпании, путешествия со скидкой, что-то в этом роде. Но он только начал, так что посмотрим. У меня есть надежды. О, и он просматривал те выписки по счетам, которые мы тоже получили от Северо —”

“Ты заставляешь парня быть немного занятым, не так ли?”

“Конечно. Праздные руки, понимаешь? Кроме того, мне пришлось бы это сделать, если бы он этого не сделал. В любом случае, один из счетов был от частного детектива, которого нанял Пьетро. Угадай, с кем крутила Нола ”.

“Это кто-то, кого я знаю?”

“О, да”.

Рокко не мог его видеть, но Гидеон все равно покачал головой. “Я не могу ни о ком думать”. Он рассмеялся. “Severo Quadrelli?”

“Итак, как, черт возьми, ты—?”

“Это был Квадрелли? Я просто пошутил ”.

“Нет, это был он, дон Хуан Куадрелли. Пьетро нанял частного детектива, чтобы тот присматривал за ней, пока он будет отшельничать в горах. Парню потребовалось меньше сорока восьми часов, чтобы доставить им товар. Позвонил Пьетро на его мобильный второго сентября, через день после того, как он поднялся туда.”

“Ха. Ты собираешься сообщить семье?”

“Нет, если только на то нет причины. Я был бы признателен, если бы вы сделали то же самое. Мы сказали детективу, что не будем упоминать его имя в этом деле ”.

“Конечно. Какой цели это послужило бы в любом случае?”

“Вот как я это вижу. О, и мы также получили известие от врача Пьетро; в счетах был счет от него. Так вот, это интересно. У Пьетро было больное сердце.”

Мяч снова покатился в сторону Гидеона, и он отбил его, но он переваривал то, что только что услышал, и на этот раз удар был не очень точным. Игрокам пришлось гнаться за этим дальше, чем они могли бы, если бы он не вмешался, и он получил за это несколько словесных оскорблений. “Вот это интересно”, - сказал он. “Больное сердце?”

“Ага. "Патология сердца коронарная", - говорится в нем.”

“Ишемическая болезнь сердца. Затвердение артерий”.

“Верно. Сам Пьетро держал это в секрете, ничего особенного, но это было серьезно, и это было серьезно какое-то время. Вот почему несколько лет назад он начал брать творческий отпуск в начале сентября, а не в конце месяца. Док хотел убрать его, пока продолжалось все это безумие. Но, знаешь, Гид, это поднимает вопрос. . . .”

“Это точно так. Его убил сердечный приступ? Вызвал ли это звонок от частного детектива? Второе сентября; это было бы как раз подходящим временем для смерти ”.

“Да, я думаю, что все произошло вот так: вот этот старый, больной парень с больным сердцем. Ему звонит его частный детектив и сообщает, что его жена определенно изменяет ему. Он хватается за грудь и падает без сил, и все. Больше никогда не сдвинется с места ”.

“Может быть”.

“Итак, простите, что я повторяюсь в тысячный раз, но ... зачем стрелять его трупу в голову и сбрасывать тело со скалы месяц спустя?”

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

“ПОЧЕМУ... и кто?” Спросила Марти, когда Гидеон закончил рассказывать им о звонке, и они закончили выражать свое удивление по поводу идентификации Квадрелли как лотарио, о котором идет речь.

Он вернулся к столу после того, как повесил трубку, и обнаружил, что они покончили с едой и пьют кофе. Его собственная еда еще не закончилась. Джули правильно предположила, что его “Вернусь через минуту” было скорее обнадеживающим, чем реалистичным, и попросила их подержать его буррито, пока он не вернется.

Она вмешалась сейчас. “Можем ли мы на минуту забыть о ком и остановиться на почему? Я думаю... - Она сделала паузу, чтобы привести в порядок свои мысли. “Я просто задаюсь вопросом, не может ли все это вернуться к завещанию, совместной воле”.

“Исполнителем которого был Северо”, - многозначительно сказал Марти, все еще переваривая новости о Квадрелли.

“Нет, забудь и о Северо тоже. Я не думаю о Северо; я думаю о Пьетро и Ноле. Послушайте, в завещании сказано, что тот, кто умрет первым, все перейдет к другому, не так ли? Пьетро говорит: Если я умру первым, все перейдет к моей жене. Нола говорит: ”Если я умру первой, все перейдет к моему мужу".

За столом раздались одобрительные кивки.

“Но, - продолжила Джули, - Пьетро также говорит: ”Если она умрет раньше меня, тогда я оставляю все Франко”.

“Верно”, - сказал Джон. “И она говорит: "Если он умрет раньше меня, тогда я также оставляю все Франко”.

“То есть, так или иначе, в конце концов Франко с этим покончит?” Сказал Гидеон, превращая это в вопрос. Он пытался понять, к чему она клонит.

Да, в конце!” Взволнованно сказала Джули. “Но сначала это обязательно должно было достаться одному из двух — Пьетро или Ноле”.

Все трое непонимающе смотрели на нее.

“Разве ты не видишь? Пьетро умирает первым — Нола понимает это. Нола умирает первой — Пьетро получает это ”.

“Но они оба умерли, так что Франко понимает это”, - сказал Марти. “Какая разница, кто умер первым?”

Заказ Гидеона прибыл. Буррито оказалось не из говядины, а из тунца и фасоли, но он едва ли заметил. Он начинал понимать, к чему клонит Джули, и ему это нравилось. Она, однако, все больше расстраивалась из-за своих попыток объяснить.

“Джули, - сказал он, чтобы помочь ей, “ почему бы тебе просто не попытаться рассказать нам точно, что, по-твоему, произошло?”

“Хорошо. Хорошо. Давайте предположим, что Пьетро действительно умер от сердечного приступа. Но, конечно, никто об этом не знает. Ну, один из братьев — пусть это будет Франко — появляется в хижине, чтобы поговорить с ним о чем—то ...

“Я думал, Пьетро не хотел, чтобы кто-нибудь подходил, пока он был там”, - сказал Марти.

“Да, но это не значит, что никто никогда этого не делал. Может быть, это был вопрос о винодельне, или что-то, что Пьетро нужно было знать, или, может быть, это было просто, чтобы проверить его — это больное сердце, понимаете? Или посмотреть, не нужно ли ему чего-нибудь? Все, что для этого потребовалось бы, - это пара часов езды. В любом случае, он находит Пьетро мертвым, и ...

“Когда это могло бы быть?” Спросил Джон. “Рано, сразу после того, как он умер, или ближе к концу месяца?”

“Я не знаю, что это имело бы какое-то значение, Джон. Это работает в любом случае. В любом случае, он быстро соображает, и вот что он думает: с меня хватит. Пьетро мертв; Нола все еще жива. Она получает все ”.

Марти в замешательстве покачала головой. “Но разве в конечном итоге ей не придется оставить это ему, Франко?”

“Со временем, но не сейчас . Теперь она полностью контролирует все это. Кто знает, сколько останется к тому времени, когда она умрет, или сколько времени пройдет, прежде чем она доживет до смерти? Кто знает, попытается ли она изменить это завещание, чтобы оставить все Чезаре, или нет?”

Теперь она получила одобрение. Это начинало обретать смысл.

“Итак, он решает, что Нола тоже должна умереть. И все должно выглядеть так, как будто она умерла первой — предшествовала ему — это ключевая часть. Он знает, когда она собирается приехать, чтобы забрать Пьетро, поэтому он возвращается туда рано в тот день, и он ... ну, он убивает ее ”.

Марти выглядел озадаченным. “Хорошо, но я все еще не совсем понимаю странную вещь с Пьетро. Зачем сбрасывать и его со скалы тоже? Зачем стрелять в него? Зачем заставлять это казаться —”

“Потому что вся идея, если я прав, заключалась в том, чтобы все выглядело так, будто Пьетро убил ее, а затем покончил с собой сам. Видишь?” Она сделала выжидательную паузу, ободряюще, ожидая какого-нибудь знака, что она достучалась до них.

“Да”, - сказала Марти, - “но я все еще не совсем —”

“Был один абсолютно верный способ представить все так, будто он определенно пережил ее, Марти, и это состояло в том, чтобы заставить всех думать, что он убил ее. Итак, он . . . Я не знаю . . . он где-то прячет тело Пьетро, а затем, когда появляется Нола, он каким-то образом выводит ее на тропинку и сталкивает с обрыва, а затем идет и забирает тело Пьетро, относит его к обрыву, всаживает пулю ему в голову, так что все выглядит так, как будто он застрелился, и сбрасывает его со скалы тоже. И затем — я как бы придумываю эту часть по ходу дела — затем он спускается вниз и расставляет тела, чтобы было ясно, что Пьетро спустился после того, как она сделала ...

“И, вероятно, засовывает пистолет в пиджак”, - сказал Гидеон.

“Возможно”.

“Но почему он тогда застрелил Нолу?” Спросила Марти через мгновение. “Она была уже мертва, не так ли? Если бы он собирался застрелить ее, не было бы больше смысла застрелить ее наверху?”

“Я еще не зашел так далеко. Я думаю, он просто хотел быть уверенным, что она мертва ”.

“Я тоже так думал”, - сказал Гидеон, - “но теперь я думаю - и это кажется более вероятным, учитывая то, что вы говорили, — что ему нужно было, чтобы ее застрелили из пистолета Пьетро, чтобы не было сомнений в том, что предположительно произошло, но у него не хватило смелости сделать это наверху, поэтому он столкнул ее и сделал это внизу”.

Это озадачило Марти еще больше. “Что, для того, чтобы столкнуть кого-то со скалы, требуется меньше нервов, чем для того, чтобы застрелить его?”

“Конечно”, - сказал Джон. “Подумай об этом. Если вы собираетесь застрелить кого-то, особенно из чужого пистолета - пистолета семидесятилетней давности, — вам нужно беспокоиться о том, что произойдет, если его заклинит, или если заряд слишком слабый, или если ваша рука дрогнет, и вы только раните их, или если они обернутся как раз перед тем, как вы нажмете на курок, и вы запаникуете. Но столкнуть их со скалы? Быстрый толчок, когда они не смотрят — в спину, в плечо - неважно, куда — и они уходят. Дело сделано. Ты сможешь пристрелить их позже ”.

“Понятно”, - сказал Марти. “Да, в этом есть смысл. Но разве он не боялся, что, когда тела будут найдены, станет очевидно, что Пьетро умер задолго до нее? Я имею в виду, изменения в трупе - ну, ты знаешь об этом больше, чем я, Гидеон.”

“Да, это было бы очевидно в первые несколько месяцев, ” согласился он, - но не в том случае, если бы тела находились где-нибудь, где их не нашли бы в течение года — вероятно, именно поэтому он столкнул их со скалы в труднодоступную местность в первую очередь, вместо того, чтобы просто застрелить их и оставить там, где они были, на тропинке. К тому времени, в том климате, мягкие ткани исчезли бы. Они оба были бы ничем иным, как избитыми, обглоданными скелетами - такими, какими они были. И я очень сомневаюсь, что он подумал бы, что эти кости что-нибудь скажут о том, кто умер первым. Или когда.”

“Кости и куртка”, - указал Джон. “Тот факт, что тело Пьетро было обглодано под курткой. Это тоже было то, о чем он никогда бы не подумал ”.

“Я бы тоже не стала”, - сказала Джули. “Но что насчет куртки? Какой вообще был смысл возлагать это на него? Этого я не могу понять ”.

“Я предполагаю, ” сказал Гидеон, - что это то, о чем он не подумал, когда впервые нашел Пьетро. Было бы лето, Пьетро не носил бы кожаную куртку. Но когда дело дошло до финального свершения, погода стала бы холоднее, и он понял, что у Пьетро возникли бы вопросы, если бы он вышел на лесную тропу в рубашке без пиджака — помните, Нола была одета в кожаную куртку, — поэтому он накинул ее на него тогда. После того, как животные набросились на него.”

Они посмотрели друг на друга, пытаясь понять, все ли они предусмотрели. Именно Джон сказал: “Мне это нравится, мне это нравится, за исключением того, что ... откуда он знал, что тела когда-нибудь найдут? Потому что, если бы они не были ... О, подождите, конечно! Он был тем парнем, который позвонил по этому поводу, который предположительно не хотел вмешиваться, у которого просто случайно оказались точные координаты в его GPS ”.

“Не был бы удивлен”, - сказал Гидеон.

Джули вернулась к своему кофе. “Итак, ты думаешь, что я, возможно, прав? Это то, что произошло?”

“Я думаю, ты прав”, - сказал Гидеон. Он уже доел буррито и тоже махнул рукой, прося чашечку кофе. “Я должен сказать, что ничего подобного мне никогда не приходило в голову, но теперь, когда вы изложили это, это, несомненно, отвечает на множество вопросов”.

“Уверен, что не пересекался с моим”, - сказал Джон. “Отличная работа, парень!”

“Эй, она покраснела!” Восхищенно сказала Марти.

“Это острый соус”, - заявила Джули.

“Джули, ” сказал Гидеон, “ ты использовала Франко в качестве примера. Ты думаешь, это был он?”

Она думала об этом. “Он кажется наиболее вероятным, потому что ему было что терять, но я не знаю. Им всем было что терять. Не только эти стипендии, но и их рабочие места на винодельне, и их бесплатные условия проживания. Так что... я не знаю. Что ты думаешь?”

“То же, что и ты. Это может быть любой из них ”.

“Франко”, - сказал Джон.

“Франко”, - сказал Марти.

“Как ты думаешь, тебе следует передать эту идею Рокко?” Джули спросила Гидеона. “Ему есть о чем подумать?”

“Нет, я думаю, тебе следует поделиться идеей с Рокко. Ты это придумал, тебе следует отдать должное по полной ”. Он достал свой телефон. “Он, должно быть, все еще в своем офисе. Позвони ему. Номер там.”

“Ну, я думаю, я могла бы это сделать”, - сказала Джули, беря телефон и открывая его. Она была очень заметно довольна.

“Ты захочешь быть снаружи, чтобы сделать это”, - сказал ей Гидеон. Он проглотил половину кофе и поставил чашку на стол. “Все закончили, верно? Давайте все выйдем на улицу”.

“Спасибо, друзья”, - крикнул им, когда они уходили, тот, что покрупнее, из двух крепких парней.

“И gracias a tu, синьоры”, - с улыбкой отозвался Джон.

• • •

РОККО был недоступен, поэтому Джули оставила сообщение.

“Что ж,” сказала Марти, “мы могли бы с таким же успехом вернуться на виллу, собрать вещи, попрощаться—”

“Нет”, - твердо сказал Гидеон. “Мы находимся в Тоскане уже больше недели, это наш последний день в стране, и я ни разу не посещал археологические раскопки. Это неприемлемо. Я собираюсь провести по крайней мере один день на месте археологических раскопок. Вы можете присоединиться ко мне. Или нет.”

“Вы издеваетесь над нами?” Сказал Марти, смеясь. “Мы только что приехали из Флоренции. Все это место - один большой археологический памятник. Кафедральный собор, Уффици—”

“Дуомо был построен в четырнадцатом веке, Уффици - в шестнадцатом. Я говорю о каком-то старом месте ”.

“Сколько лет старому?” Спросил Джон.

“Для Гидеона?” Джули сказала. “Десять тысяч лет было бы примерно в самый раз”.

“Нет, я думал о месте под названием Сована. Это не так далеко к югу отсюда. Там есть этрусский некрополь. Высеченные в скале гробницы, которым более двух тысяч лет. Мы могли бы посмотреть это и вернуться сюда к шести или семи, и во Флоренцию к тому времени, которое в Италии считается обеденным ”.

Джон разразился смехом. “Могилы! Скелеты! Вау, это будет что-то другое, не так ли? Реальная смена темпа ”.

Но и Марти, и Джули проявили интерес, и Марти ткнула Джона локтем. “Давай, спортсмен. Это будет весело ”.

“Да, может быть, но. . . ”

Гидеон положил руку на плечо Джона. “Ужин будет за мой счет, как тебе?”

“Ну, теперь мы кое-чего достигли”, - сказал Джон.

• • •

К пяти часам того же дня все посетители Vino e Cucina покинули виллу, за исключением Джули и Марти, которые куда-то уехали со своими мужьями. Итак, впервые за несколько дней Куббидду почувствовали, что могут посидеть на собственной террасе и обсудить личные дела так, чтобы их никто не подслушал. Они сидели за самым большим из столов: Франко, Нико, Лука, Линда и Квадрелли. Перед всеми ними, кроме Нико, стоял бокал вина Villa Antica Sangiovese Riserva 2008 года выпуска. Нико пил Чинзано из стакана для хайбола.

Предметом обсуждения была смерть Чезаре и ее последствия для судебного процесса. Это закончилось сейчас? Или у синьоры Бателли было что-то еще в рукаве? Однако у них на уме было нечто большее. Ни от кого из них не ускользнуло, что, если возникнут подозрения в убийстве, все они окажутся первыми в списке подозреваемых, а Франко, у которого больше всего было поставлено на карту, - на самом верху. Сам Франко понимал это лучше всех. Но никто не говорил об этом. Это был костюм, на котором они сосредоточились.

“Я сам снова разговаривал с синьорой Бателли несколько часов назад”, - торжественно говорил Куадрелли, “ и я рад сообщить, что я не ожидаю продолжения угрозы с этой стороны. Полагаю, я могу с уверенностью сказать, что я настроил леди прямо на — Ах, джентльмены ”.

Трое карабинеров в форме вышли на террасу из главного здания: Тененте Гарделла, Марешьялло Мартиньетти и бригадир более низкого ранга, которого они раньше не видели.

“Джентльмены, ” сказал Франко с видом сурового смирения, “ чем мы можем вам помочь?”

Вновь прибывшие не ответили. В них было что—то такое - сдержанность, формальность, — от чего по всему столу пробежала волна беспокойства.

После минутного каменного молчания арендатор указал. “Он”.

Бригадир ловко шагнул вперед, потянувшись за наручниками.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

“Это не машины карабинеров?” - Спросил Марти, когда они вышли из своей арендованной машины на главной парковке виллы Antica. Она смотрела на темно-синий хэтчбек Fiat и компактную Alfa Romeo, припаркованные в дальнем углу, каждый из которых был украшен красной полосой спереди назад.

“Ты думаешь?” Джон сказал. “Могло быть. Эй, может быть, это и означает то большое "Карабинеры" по бокам ”.

Марти оскалила на него зубы. “Как забавно. Я не мог видеть этого с того места, где я сидел ”.

“Ты знал, что они придут сюда?” Джули спросила Гидеона. “Ты знаешь, что происходит?”

“Понятия не имею”, - сказал Гидеон.

Ответ на вопрос был получен еще до того, как они достигли входа. Дверь распахнулась, и из нее быстро вышли пятеро мужчин. Трое из них были карабинерами с каменными лицами: Рокко, Мартиньетти и бригадир. Прямо перед ними, под более или менее лягушачьим маршем бригадира, шел ковыляющий мужчина с опущенной головой, упрямо волочивший ноги, со скованными за спиной запястьями. Четвертый мужчина, плетущийся позади и что-то бормочущий Рокко, который не обращал внимания, был Северо Квадрелли.

Группа прошла мимо них без единого слова или взгляда. И, даже если бы они взглянули, они бы не заметили. Они смотрели на мужчину в наручниках, и как только он прошел мимо, они посмотрели друг на друга.

“Что ж, это сюрприз”, - сказал Марти.

“Да, это так”, - согласился Джон. “Я подумал, что если это был кто-то из них, то это должен был быть Франко. Или, может быть, Квадрелли ”.

“Я просто рада, что это был не Лука”, - сказала Джули.

Гидеон был так же удивлен, как и любой из них, хотя кусочки уже начали вставать на свои места. “Что ты знаешь об этом?” - тихо сказал он.

Нико .

• • •

НИКО уложили на заднее сиденье хэтчбека в клетку, рядом с ним был Мартиньетти. Бригадир занял место водителя, а Куадрелли с некоторым усилием втиснулся на переднее пассажирское сиденье. Рокко, который, по-видимому, собирался сам отвезти компакт обратно во Флоренцию, перекинулся парой слов с Мартиньетти через окно, проводил их и вернулся туда, где стояли Лау и Оливеры, наблюдая за происходящим.

“Удивлен?” он сказал.

“Немного”, - сказал Джон. “За что именно его арестовывают?”

“Убийство Чезаре”.

“Но не Пьетро и Нолы?” - спросил Гидеон.

“Эй, я, знаете ли, не Супермен. Я не могу делать все сразу ”.

“Рокко, успокойся”, - сказал Гидеон, смеясь. “Это была не критика. Боже, ты чувствительный. У вас, ребята, все отлично получается. Арест за один день. Поздравляю. У тебя есть время рассказать нам, как ты—?”

“Нет, я лучше вернусь с ними в город. Может быть, завтра как-нибудь мы могли бы пойти куда-нибудь выпить по чашечке кофе ”.

“Не могу. Мы вылетаем утром”.

“Ох. Эй, мне жаль это слышать. Тогда, может быть, позвоните мне?”

“Рокко, ты не выглядишь таким довольным собой, каким должен быть”, - сказал Гидеон. “Вы ожидаете проблем с арестом?”

“О нет, мне и там хорошо. Это просто... ” Он, казалось, решил, что у него все-таки есть немного времени, закурил "Мальборо" и сделал затяжку. “Просто мы все еще ничего не понимаем в том, что произошло в горах. Нола и Пьетро. Я имею в виду, я знаю, что Нико тоже это сделал, но я уверен, что не могу это доказать. Черт возьми, я даже не могу этого понять ”.

“Что ж, теперь он у вас”, - сказал Джон. “У тебя будет к нему много вопросов”.

“Да, конечно, Джон, но ты знаешь, как это бывает. Когда ты задаешь им вопросы, все проходит намного лучше, если ты уже знаешь ответы, а у меня нет никаких ответов на то, как все там происходило. Сбросить их со скалы, застрелить Пьетро ... Я прокручивал это в голове сотню раз, и это просто не имеет никакого смысла. Я имею в виду, в чем смысл?” Он покачал головой, сделал еще одну затяжку и изучил сигарету так, как это делают курильщики, как будто в ней содержался ответ на эту и многие другие глубокие и невыразимые тайны.

“Ну что ж, в этом мы можем тебе помочь”, - сказал Гидеон. “Джули может, в любом случае. Она придумала довольно хорошее объяснение тому, что там произошло. Это отвечает на все вопросы, которые у нас были ”.

“О, это не так уж и здорово”, - пробормотала Джули. “Я просто... ”

“Смотри, она снова покраснела”, - сказала Марти.

Рокко улыбнулся. “Это хорошо, Джули, и я хочу это услышать, но прямо сейчас мне действительно нужно возвращаться. Есть много бумажной работы, которую нужно сделать, не говоря уже о —”

“Не торопись, Рокко”, - сказал Гидеон. “Тебе нужно это послушать”.

Рокко немного отступил назад, удивленный напористостью Гидеона. “Ну, хорошо, конечно. Стреляй, Джули ”.

“Это займет несколько минут”, - сказал Гидеон. “Пойдем, присядем где-нибудь”.

Они отправились в опустевший дегустационный зал, и спустя двадцать минут и еще одну "Мальборо" Рокко откинулся на спинку стула, медленно кивая. “Джули, я должен сказать, что это п—абсолютно блестяще”.

“О, смотри, - сказала Марти, “ она—”

Но Джули заставила ее замолчать рычанием и взглядом, который остановил бы атакующего носорога.

• • •

ОНИ предполагали провести прощальное время наедине с Лукой и Линдой в тот вечер, возможно, пойти с ними поужинать, но арест Нико, естественно, подавил семью — то, что от них осталось, - и сблизил их, и Лос-Анджелес и Оливеры решили, что лучше предоставить их самим себе. Они пошли поужинать вдвоем, в пиццерию, где были Джон и Гидеон, затем вернулись, чтобы попрощаться, разошлись по своим квартирам, чтобы собрать вещи, и рано утром следующего дня уехали в аэропорт Флоренции. Там попытка Гидеона связаться с Рокко не увенчалась успехом, но несколько часов спустя, во время пересадки в амстердамском аэропорту Схипхол, он дозвонился до него.

Пока Нико ни в чем не признался, сказал ему Рокко, но благодаря неуклюжему, напыщенному Куадрелли, который постоянно вмешивался, Нико постоянно спотыкался, раз за разом противореча самому себе, и Рокко был убежден, что реконструкция событий Джули была правильной - что гипотеза Гидеона о кокаэтилене также была верна, и что Нико убил и Нолу, и Чезаре.

“Но как ты вообще остановился на Нико, Рокко? Я рад, что мы были полезны, но ни Джули, ни я ничего не придумали, чтобы рассказать о том, кто это сделал ”.

“Это долгая история, приятель. Полиция работает на пределе своих возможностей. Дедуктивные рассуждения —”

“Мы должны подняться на борт через десять минут. Ты можешь сделать это покороче?”

Он мог и сделал. По общему признанию, не было прямых доказательств того, что Нико кого-либо убил, но косвенные доказательства были неопровержимыми. Прежде всего, Нико, будучи любимцем Пьетро, был тем, кто, скорее всего, нарушил правило своего отца и заскочил к нему в горы—

“Косвенные’ - это мягко сказано, ” заметил Гидеон. На самом деле, по его определению, это даже не было косвенным, не в юридическом смысле. Косвенные улики - это косвенные доказательства, факт некоторого рода, из которого можно логически вывести другой факт. Джейн свидетельствует под присягой, что слышала, как Джек и Мэри ссорились в соседней квартире. Она услышала крик Мэри: “Я собираюсь убить тебя!”, за которым последовал выстрел. Когда прибыла полиция, Джона нашли на полу застреленным, а Мэри исчезла. Напрашивающийся вывод: Мэри застрелила Джона и убежала.

Но где был “факт” Рокко в первую очередь? Это было не более чем мнение и догадка.

“Выслушай меня”, - сказал Рокко. “Становится лучше. Ладно, во-вторых, Нико был единственным из них, у кого все еще были отношения с Чезаре, и был бы единственным, кому были бы рады в квартире Чезаре, где он мог бы поменять лекарства от кашля.”

Гидеон тоже не придавал этому особого значения и начал задаваться вопросом, насколько убедительным было дело Рокко, и было ли у него вообще дело. Но Рокко приберегал лучшее напоследок. “Оказывается, что Нико избавился от компьютера и принтера, а остальное было недостаточно хорошим. Помнишь, я говорил тебе, что Тонино проверял список паролей Чезаре? Что ж, он нашел золото. Один из них предназначался для организации под названием Ricordare, которая создает резервные копии всего, что есть на вашем компьютере, в облаке. Включая электронную почту”.

И в истории электронных писем Чезаре была последовательность переписок с Нико, среди которых был один, в котором Чезаре сказал ему, что совершил большую ошибку, соглашаясь на новую работу, и он отчаянно хотел вернуться на Виллу Антика. Он попросил совета у Нико насчет того, чтобы пойти к Пьетро в хижину со шляпой в руке, выразить свое сожаление о том, что он сделал, и умолять старика принять его обратно. Без Луки и Франко, которые отравляли разум Пьетро, он подумал, что у них может быть больше шансов.

Нико не советовал этого делать: Пьетро все еще был зол на своего пасынка, и его визит только ухудшил бы ситуацию. Но Чезаре не принял бы это за ответ. Он был полон решимости сделать это и умолял Нико сначала пойти и поговорить с Пьетро, чтобы попытаться смягчить его перед визитом. Нико всегда был любимым сыном, тем, кто лучше всех мог уговорить Пьетро изменить свое мнение о чем угодно. Кроме того, если кому-то и могло сойти с рук посещение Пьетро во время его ретрита, так это ему.

Сначала Нико отказался, но Чезаре был настойчив, и после еще нескольких электронных писем он сдался. Он сказал Чезаре, что перейдет в "Казентинезе" ближе к концу "месе сабатико" Пьетро, когда его отец будет максимально расслаблен, и он сделает все возможное, чтобы подготовить для него сцену. Он сказал, что сделает это 26 сентября.

Поздно в тот же день Нико отправил Чезаре электронное письмо, в котором сообщал, что совершил поездку и поговорил с Пьетро, и что он убедил его согласиться оставить стипендию Чезаре в завещании и, возможно, со временем даже приветствовать его возвращение на виллу, так что Чезаре не было необходимости подниматься самостоятельно, в конце концов.

“Чего никак не могло произойти”, - сказал Гидеон. “К тому времени Пьетро был мертв уже почти месяц”.

“Именно. Этого не могло быть. Но Нико утверждал, что так и было. Почему? Это еще не все, послушай ”.

Чезаре был в восторге. Он отправил Нико электронное письмо, в котором сообщал, что поднимется в хижину уже на следующее утро, чтобы выразить свою искреннюю благодарность и передать свое обещание оправдать ожидания Пьетро в будущем и так далее. Ответ Нико пришел менее чем через две минуты и был на грани истерики: не ходи, ни при каких обстоятельствах не ходи (в электронном письме это было выделено курсивом) к нему. Да, Пьетро изменил свое мнение о завещании, но это была деликатная ситуация. Его чувства к Чезаре все еще были крайне горькими. Появление Чезаре в хижине, несомненно, привело бы к взрыву. Нет, лучше — намного лучше - позволить времени идти своим чередом, подождать, пока сам Пьетро решит, когда настало время появиться его заблудшему пасынку. Все остальное было бы катастрофой. А затем Нико отправил два последующих электронных письма, в которых говорилось практически одно и то же.

“И так, твой вывод”, - сказал Гидеон, подводя итог за него, когда Рокко, казалось, закончил, “заключается в том, что, отправившись в хижину по просьбе Чезаре и найдя тело Пьетро, он уже принял решение убить Нолу и представить все так, как будто она была той, кто умер первой. Поэтому ему пришлось лгать как сумасшедшему — Пьетро, конечно, был там, но не подходи к нему, ты все испортишь! — чтобы держать Чезаре подальше.”

“Верно. И потом, что касается убийства Чезаре, знаете, сначала я удивился, почему ему потребовалось так много времени, чтобы собраться с духом. Но потом я понял, что у него не было причин делать это, пока, ну...

“Да, я знаю. Нет, пока мы не разболтали всем, что Пьетро умер задолго до Нолы — что внезапно сделало Чезаре угрозой для него, из-за этих разговоров. До тех пор в них не было ничего, что противоречило бы сказке о Пьетро-убитой-Ноле ”.

“Ага. Мы сообщили им новость — включая нашего мальчика Нико — в пятницу днем. В субботу утром Чезаре был мертв. Итак ... вот такая история. Что ты думаешь?”

“Рокко, я думаю, ты попал в точку”.

“Я тоже, приятель”, - радостно сказал Рокко. “И государственный обвинитель говорит, что дело сделано. Миллион благодарностей за вашу помощь. И спасибо Джули!”

• • •

“ЭТО была не Бетти”, - сказала Джули, возвращаясь на улицу после того, как ответила на телефонный звонок.

Прошло две недели с тех пор, как они вернулись домой в Порт-Анджелес. Был уже конец сентября, так что мрачный сезон дождей не мог далеко уйти в прошлое, и они воспользовались тем, что могло стать последним из солнечных, золотых вечеров осени, и сидели на террасе перед ужином, наблюдая, как большой автомобильный паром Black Ball из Виктории выполняет свою обычную плавную, впечатляющую работу по подъему — назад и вбок — к паромному причалу, когда услышали, как в доме зазвонил телефон.

“Я достану это”, - сказала Джули, вставая. “Я почти уверен, что это моя сестра”.

Гидеон был более чем доволен тем, что продолжал оставаться снаружи на легком ветерке, потягивая свой мартини со льдом и время от времени закусывая креветками или небольшим ломтиком горгонзолы с тарелки с закусками, которые они принесли с собой. Звонок занял на удивление много времени — двадцать минут — и, как он только что узнал, он был не от сестры Джули Бетти.

Джули опустилась в шезлонг, в котором сидела до этого, и обмакнула креветку в коктейльный соус. “Это, ” сказала она, пережевывая, “ была Линда”.

“И что она хотела сказать? По выражению твоего лица я могу сказать, что это было что-то интересное. Что-то насчет судебного процесса?”

“Нет, ничего об этом. Гидеон, той ночью на приеме в "Вино и Кучина" — ты помнишь женщину, с которой мы разговаривали? Высокий, довольно внушительный . . . ”

Он повысил голос до властного меццо-сопрано “‘Так чем же именно занимается Доктор-скелет, в любом случае?’ Была ли она кем-то важным? Похоже, она так и думала ”.

“Она важна. Она телевизионный продюсер, и она работает с the Food Network. Она была там, чтобы присмотреться к Луке как к ведущему возможного кулинарного шоу ”.

“Была ли она? Он был бы великолепен в этом ”.

“Это то, что она подумала. Лука устроил себе шоу. Угадай, как это называется?”

“Понятия не имею”.

“Конечно, хочешь. Попробуй угадать.”

Он на мгновение задумался. “La Cucina di Nonna Gina ?”

“Вот и все. La Cucina di Nonna Gina with Chef Luca Cubbiddu .”

“Что ж, молодец для него. Ему это понравится. И они будут любить его. Выпьем за Луку и бабушку Джину ”. Он поднял свой бокал, и они чокнулись.

“Они снимают прямо там, на вилле Антика, со вчерашнего дня. Первое шоу выходит здесь 19 октября. Он начинает с блюда, которое сложно приготовить правильно; я напортачил, когда он пытался научить нас в классе. Но на этот раз я запишу программу. Он говорит, что это единственное блюдо, которое можно заморозить — если делать это на правильной стадии, — так что я могу приготовить его на несколько блюд. Это будет замечательный ужин из одного блюда холодными зимними вечерами”.

“Звучит неплохо. Что это?”

Оссобуко. Я сделаю из этого тонну ”.

Гидеон допил остаток своего мартини, слегка поперхнувшись, и поднялся со своим бокалом. “Знаешь, я верю, что у меня будет еще один”.

Нажмите здесь, чтобы посмотреть другие книги этого автора.

Другие названия Аарона Элкинса

Романы Гидеона Оливера

УМИРАЮЩИЙ НА КОРНЮ*

ДАГГЕРИ из ЧЕРЕПА*

НЕПРОСТЫЕ ОТНОШЕНИЯ*

МАЛЕНЬКИЕ КРОШЕЧНЫЕ ЗУБКИ*

НЕЕСТЕСТВЕННЫЙ ОТБОР*

ГДЕ ЕСТЬ ВОЛЯ*

ХОРОШАЯ КРОВЬ*

ТАНЕЦ СКЕЛЕТОВ

ДВАДЦАТЬ СИНИХ ДЬЯВОЛОВ

СЕРДЦА МЕРТВЫХ ЛЮДЕЙ

НЕ ОСТАВЛЯЙ КОСТЕЙ

ЛЕДЯНЫЕ ТИСКИ

ПРОКЛЯТИЯ!

СТАРЫЕ КОСТИ*

УБИЙСТВО В РУКАХ КОРОЛЕВЫ*

ТЕМНОЕ МЕСТО*

БРАТСТВО СТРАХА*

Романы Криса Норгрена

СТАРЫЕ СЧЕТЫ

МЕРЦАЮЩИЙ СВЕТ

ОБМАНЧИВАЯ ЯСНОСТЬ

Романы Ли Офстеда (совместно с Шарлоттой Элкинс)

НА ГРАНИ

КУДА ПОДЕВАЛИСЬ ВСЕ ПТИЧКИ?

НЕПРИЯТНЫЕ РАЗРЫВЫ

ГНИЛАЯ ЛОЖЬ

УЖАСНЫЙ СРЕЗ

Триллеры

ПЕРЕБЕЖЧИК

ДОБЫЧА

ХУДШАЯ ВЕЩЬ

* Доступно в Berkley Prime Crime

ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ГРУППА БЕРКЛИ

Опубликовано the Penguin Group

Penguin Group (США) Inc.

Гудзон-стрит, 375, Нью-Йорк, Нью-Йорк 10014, США

Penguin Group (Канада), 90 Eglinton Avenue East, Suite 700, Торонто, Онтарио M4P 2Y3, Канада (подразделение Pearson Penguin Canada Inc.) • Penguin Books Ltd., 80 Strand, Лондон WC2R 0RL, Англия • Penguin Group Ирландия, 25 St. Stephen's Green, Дублин 2, Ирландия (подразделение Penguin Books Ltd.) • Penguin Group (Австралия), 250 Camberwell Road, Камберуэлл, Виктория 3124, Австралия (подразделение Pearson Australia Group Pty. ООО) • Penguin Books India Pvt. Ltd., Общественный центр 11, парк Панчшил, Нью—Дели-110 017, Индия • Penguin Group (Новая Зеландия), 67 Apollo Drive, Роуздейл, Окленд 0632, Новая Зеландия (подразделение Pearson New Zealand Ltd.) • Penguin Books (Южная Африка) (Pty.) Ltd., 24 Sturdee Avenue, Rosebank, Йоханнесбург 2196, Южная Африка

Penguin Books Ltd., Юридический адрес: 80 Strand, Лондон, WC2R 0RL, Англия

Эта книга является оригинальной публикацией издательской группы Berkley.

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо используются вымышленно, и любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, деловыми учреждениями, событиями или локациями является полностью случайным. Издатель не имеет никакого контроля и не несет никакой ответственности за авторские или сторонние веб-сайты или их содержание.

УМИРАЮЩИЙ НА КОРНЮ

Авторское право No 2012 Аарон Элкинс.

Имя Edgar® является зарегистрированным знаком обслуживания the Mystery Writers of America, Inc.

Все права защищены.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена, отсканирована или распространена в любой печатной или электронной форме без разрешения. Пожалуйста, не участвуйте и не поощряйте пиратство материалов, защищенных авторским правом, в нарушение прав автора. Приобретайте только авторизованные издания.

BERKLEY® PRIME CRIME и логотип BERKLEY® PRIME CRIME являются зарегистрированными товарными знаками Penguin Group (США) Inc.

ПЕРВОЕ ИЗДАНИЕ: декабрь 2012

Berkley Prime Crime твердый переплет ISBN: 978-1-101-61349-8

В Библиотеку Конгресса подана заявка на регистрацию этой книги для каталогизации.

Мерцающий свет

Аарон Элкинс

Глава 1

“Это совершенно безопасно", - сказал Тони своим самым обаятельным "стал бы-я-лгать?" усмешка. "Здесь не о чем беспокоиться, поверь мне".

Ну, конечно, именно тогда зазвенели тревожные колокольчики. Не то чтобы я не доверял Тони; просто он был склонен обращать внимание на конечные результаты (или "системные цели организации", как он их называл) — настолько, что иногда не замечал незначительных проблем, которые могли возникнуть на этом пути. И даже когда он их замечал, он, как известно, удобно замалчивал их. К окончательному сожалению тех, кто, как и я, работал на него.

Но день не располагал к опасениям. Мы были на пирсе 56, в рубашках с короткими рукавами, сидели под настольным зонтиком под редким для Сиэтла небом великолепной синевы, наблюдая, как паромы степенно выплывают из залива Эллиотт в сверкающий залив Пьюджет-Саунд. Приятные запахи соленой воды и креозота были в наших ноздрях, сухой, стонущий скрип привязанных кораблей звучал в наших ушах. На круглом металлическом столе, покрытом эмалью, перед нами стояли большие картонные ведерки с приготовленными на пару моллюсками и бокалы с белым вином, которые мы принесли с прилавка Steamer, где подают блюда на вынос , в нескольких ярдах от нас. Было не время для мрачных предчувствий.

Не то чтобы мне не приходило в голову, что Тони не мог не организовать это: дождаться именно такого яркого и безупречного дня и предложить именно такое веселое место для ланча, чтобы поделиться со мной своими опрометчивыми и рискованными идеями.

"А как насчет мафии?" Я спросил. "Они обязательно будут вовлечены в это".

"Мафия, - сказал он презрительно, - осталась в прошлом. Ты что, газет не читаешь? Кроме того, ты думаешь, я бы задумался об этом на мгновение, если бы для тебя была какая-то опасность?" Когда я многозначительно промолчала, он укоризненно улыбнулся. "Крис, а я бы стал?"

"Только если это было для большего блага Художественного музея Сиэтла", - сказал я.

Думаю, на этом этапе я должен объяснить, что Тони Уайтхед - один из моих любимых людей. Почти всему полезному, что я знаю о музейном мире, я научился у Тони. Почти пять лет я работал на него в Музее искусств округа Сан-Франциско, и когда пять месяцев назад он принял пост директора Художественного музея Сиэтла, он пригласил меня стать его куратором искусства эпохи Возрождения и барокко. Я ухватился за этот шанс. Одной из причин было то, что только что завершился мой долгий и запутанный развод, потребовавший от меня продать мой викторианский дом на Дивизадеро-стрит, хотел я того или нет, и я хотел оставить всю ту часть своей жизни — годы в Сан-Франциско — позади.

Другой причиной был Тони. Он был первоклассным администратором, он дал мне передышку, он доверял моему суждению, и не проходило и дня, чтобы я чему-то у него не научился. Но он был прирожденным мошенником (немаловажное качество для директора художественного музея), с несколько вольным стилем, мягко говоря, и в равной степени верно, что не проходило слишком много дней, когда он не заставлял меня скрипеть зубами из-за чего-нибудь.

Сейчас я не скрипел зубами, но я волновался. "Дело не в опасности", - сказал я более или менее честно. "Мне просто не нравится ощущение от всего этого. Это звучит ... неряшливо. Ты просишь меня быть информатором, шпионить за людьми, с которыми я имею дело ".

"Абсолютно нет. Далеко не так. Люди, с которыми вы имеете дело, не мошенники. По крайней мере, будем надеяться, что нет ". Он отложил упрямо закрытого моллюска, которого никак не мог открыть, и бумажной салфеткой стер масло с гладких круглых пальцев. "Послушай, ты ведь все равно собираешься быть в Болонье, верно? Ты увидишь каждого, кто является кем угодно. Ты обязательно что-нибудь услышишь. Все, что они хотят, чтобы вы сделали, это встретились с их людьми несколько раз и передали все, что вы услышите, что может иметь отношение к делу. Вот и все. Неужели это так ужасно? Это естественно для тебя, Крис. Кроме того, насколько я тебя знаю, ты бы все равно сказал им, даже если бы тебя не спрашивали."

"Может быть".

"Конечно, ты бы так и сделал", - спокойно сказал Тони. "Ты самый законопослушный человек, которого я знаю. Ты этичен. Ты останавливаешься на знаках "Стоп", когда вокруг никого. Я видел тебя".

Я знал, что это задумывалось как комплимент, и это было правдой, но все равно меня это раздражало; в устах Тони это звучало как недостаток характера. Кроме того, кто хочет быть самым законопослушным человеком, которого кто-либо знает?

"Может быть, а может и нет", - сказала я более вызывающе и сделала глоток холодного вина.

"Они", о которых упоминал Тони, были итальянскими карабинерами, которые обратились за помощью в ФБР. ФБР, в свою очередь, добралось до Тони, который всегда был готов сделать все, что могло принести музею хоть какую-то благоприятную огласку. Или почти любая реклама. И то, о чем мы говорили, было тремя сенсационными кражами произведений искусства в Италии двадцать два месяца назад. В одном случае воры проникли в престижный музей Пинакотека в Болонье, унося вагон ценных картин: двух Тинторетто, знаменитую мадонну Перуджино и пятнадцать других очень ценных картин.

Второй случай взлома произошел в неоготическом особняке Клары Гоцци в соседней Ферраре. У синьоры Гоцци, известного коллекционера, украли два портрета работы Бронзино и красивую обнаженную натуру Корреджо, а также две другие картины. Ее самая известная картина, портрет кисти Рубенса, в то время проходила чистку в мастерской реставратора в Болонье, и разборчивые воры продемонстрировали, что они точно знали, чего добивались, совершив третье ограбление со взломом, похитив ее Рубенса из мастерской реставратора. Выполняя это, они, по-видимому, были застигнуты врасплох пожилым ночным сторожем, который заплатил за вмешательство в его жизнь.

Все три кражи со взломом произошли в одну и ту же ночь, по-видимому, с интервалом в четыре часа друг от друга. В этом не было ничего необычного на высокоразвитой арене воровства произведений искусства. Крупная кража в определенном районе всегда сопровождается усилением мер безопасности со стороны потрясенных музеев и коллекционеров, так что кража чего-либо еще становится очень рискованным занятием, пока по прошествии многих лет ситуация снова не станет расслабленной. Скажем, два.

Но профессиональные воры - не терпеливые люди. Им не нравится ждать два года, поэтому они обходят проблему, грабя две коллекции — иногда три — практически в один и тот же момент. К тому времени, когда обнаруживается первое, последнее уже является фактом. Когда все прошло успешно, это всегда признак очень искушенной банды. (Розыгрыши напротив, профессиональные похитители произведений искусства никогда не бывают одинокими. Они всегда являются бандами.)

В любом случае, о картинах ничего не было слышно в течение полутора лет. Затем, месяц назад, начали просачиваться относительно достоверные сообщения; Перуджино из Пинакотеки оказался в Дрездене; саудовец купил одну из бронзино синьоры Гоцци на черном рынке за 180 000 долларов. И теперь мир искусства кипел от слухов о том, что остальные из них вот-вот появятся на свет; то есть станут доступны покупателям с готовыми деньгами и без лишних вопросов.

Преобладающим предположением было, что они все еще спрятаны где-то в Болонье, и именно так я к этому пришел. Так получилось, что в следующее воскресенье я все равно должен был уехать в Болонью, чтобы сделать окончательные приготовления к выставке, которая отправится из Италии в музеи Сиэтла, Сан-Франциско, Далласа, Нью-Йорка и Вашингтона, округ Колумбия. Северяне в Италии, так она должна была называться; коллекция из тридцати двух картин шестнадцатого и семнадцатого веков, написанных голландскими, фламандскими, французскими и немецкими мастерами во время учебы в Италии.

Поскольку изначально это была моя идея, на меня легла большая часть приготовлений, и в следующее воскресенье вечером я должен был сесть на самолет United 157 до Чикаго, там пересесть на TWA 746 до Рима, а затем рейсом Alitalia добраться до аэропорта Болоньи Борго Панигла. Вся поездка должна была занять девятнадцать часов, и я не с нетерпением ждал этого.

Среди людей, с которыми я бы поговорил, когда доберусь туда, будет сама синьора Клара Гоцци, которая предоставила для выставки Фрагонара, Ван Дейка и две другие картины из своей все еще значительной коллекции; и Амедео Ди Веккио, директор музея Пинакотека, который предоставил большинство других картин. И, как сказал Тони, не было никаких сомнений в том, что я столкнусь со всеми остальными, кто был кем-то на наполненной сплетнями арт-сцене Болоньи. (Все художественные сцены полны сплетен и слухов.) Я предположил, что именно поэтому это было естественным для меня. Но это не заставило меня чувствовать себя комфортно.

"А как насчет Кэлвина?" Я с надеждой спросил Тони. Кэлвин Бойер, директор по маркетингу музея, присоединялся ко мне в Болонье после того, как я приезжал туда, чтобы собирать материалы для пресс-релизов или выполнять любые другие тайные функции, которые ему доверял Тони. "Это больше по его части, не так ли?"

Не то чтобы я когда-либо был полностью уверен в том, в чем заключалась линия Кэлвина. Но у Кэлвина не было друзей в Италии, которые бы никогда больше не доверяли ему, узнав, что он передавал пикантные кусочки их разговора ФБР, или карабинерам, или где бы они в конечном итоге ни оказались.

"Не сработало бы", - сказал Тони. Он ел экономно, так, как делал все — протыкал моллюска, ловким движением вытаскивал его из раковины и аккуратно отправлял в рот. "Кэлвин пробудет там всего несколько дней, и его итальянский недостаточно хорош. Кроме того, ты уже вовлечен."

Глава 2

Я был вовлечен, все верно. На самом деле, как сообщил мне впоследствии мой друг Луи, который, оказывается, психотерапевт, я навлек все это на себя в классическом стиле ницшеанской трагедии. За исключением того, что, по его словам, это был скорее триллер, чем трагедия.

Я не знаю об этом. Мне кажется, я, возможно, проложил путь для новой формы искусства: ницшеанского фарса.

Это началось в прошлую среду, чуть позже пяти. Музей только что закрылся, но я был в своем кабинете на пятом этаже, работая над каталогом для выставки мейсенского фарфора, которую мы собирались организовать позже в этом году. Декоративно-прикладное искусство не совсем по моей части, но Тони узнал о летней стажировке, которую я когда-то проходил в Музее Виктории и Альберта в Лондоне, и теперь я пожинал плоды. Это была утомительная работа. Как куратор, я чрезвычайно восхищаюсь мейсенским фарфором; кто бы не восхищался? Но, глядя на комнату, полную всего этого, у меня через десять минут стекленеют глаза, а когда я пишу об этом, я впадаю в ступор.

"Тук-тук". Голос Кэлвина из дверного проема. Я поднял глаза. Прерывание не было нежелательным.

Кэлвин Бойер - невысокий, подвижный мужчина лет под тридцать с интересным лицом; немного полноват, глаза немного навыкате, а вокруг рта и подбородка чуть-чуть хищные. Он всегда напоминает мне хитрого кролика, вплоть до верхней губы, которая дрожит, когда он возбужден.

Он яркий, трудолюбивый и оптимистичный, но в нем есть что-то маслянистое, по крайней мере, на мой взгляд; своего рода самодовольная хитрость. Как и Тони, он питчмен, но ему не хватает внушительных знаний Тони как ученого. Кэлвин - единственный член руководящего состава, который не является экспертом в каком-либо аспекте искусства. У него ученая степень в области журналистики и маркетинга, и когда я работаю с ним, мне иногда кажется, что я нахожусь на другом конце болтовни продавца.

Тем не менее, он мне тоже нравится, довольно сильно. Мой друг Луи подразумевает, что эта неразборчивая симпатия к людям может указывать на проблемную область. Он задается вопросом, представляет ли это вытесненный голод по привязанности, возникающий в результате отказа моей матери кормить меня грудью. Это то, чего мы никогда не узнаем, потому что я слишком смущен, чтобы спросить свою мать, кормила ли она меня грудью или нет. Когда я говорю ему это, Луи мрачно смотрит на меня, качает головой и бормочет что-то о детском подавлении и анаклитическом переопределении объектов любви.

У каждого должен быть друг-психотерапевт-фрейдист. Чья-то жизнь чрезвычайно упрощается.

Кстати, Луи мне тоже нравится.

"Крис, - сказал Кэлвин, - мне только что позвонил парень по имени Майк Блашер. Он импортирует старые картины из Италии, и он говорит, что почти уверен, что у него есть пара подлинных работ старых мастеров, которые каким-то образом попали в его последнюю партию. Он понятия не имеет, как они туда попали. Он говорит, что никогда их не заказывал. Он хочет, чтобы кто-нибудь проверил их, и они на твоей площадке для игры в мяч ".

Это было не так захватывающе, как вы могли подумать. Музеи постоянно получают взволнованные звонки о старых мастерах, найденных на чердаках, в подвалах или на мебельных складах. За шесть лет моей работы куратором только одна вещь оказалась настоящей, и это было, когда сборщик мусора позвонил в музей в Сан-Франциско, чтобы сказать, что он нашел пару скульптурных деревянных рук, сложенных, словно в молитве, в мусорном баке, и они выглядели довольно старыми.

Они были: Они были из мастерской Донателло, и они были частью деревянного алтаря во Фьезоле с 1425 по 1944 год, когда они были "освобождены" чрезмерно восторженным солдатом, который прикончил их прикладом винтовки. После этого они пролежали в картонной коробке в его гараже еще сорок лет, пока он их не выбросил. Теперь они вернулись во Фьезоле; один из моих самых приятных переворотов.

Единственный, кому это нравится за шесть лет. "Отлично", - сказал я. "Если он захочет принести их завтра после трех, я посмотрю".

"Ну, я сказал ему, что ты пойдешь на его склад, чтобы взглянуть на них".

Я рассмеялся. "Мы сейчас делаем вызовы на дом?"

"Послушай, ты не можешь винить его за то, что он не хотел возить их на своей машине. И этот парень - постоянный покровитель музея, зарабатывающий двадцать тысяч в год. Я действительно думаю, что тебе следует уйти. Я не думаю, что ты мог бы сделать это сейчас?"

"Машины нет", - сказал я. Я жил в квартире в Уинслоу, на другой стороне пролива. Каждое утро я садился на паром до города и шел на работу пешком.

"Я отвезу тебя. Я даже наброшусь на ужин, когда мы закончим. Мы могли бы быть на складе Майка примерно к 6: 10, и я мог бы забрать тебя обратно для — — Он посмотрел на часы и нажал несколько крошечных кнопок на них. - для... мм ...

Когда Кэлвин смотрит на свои часы, это всегда что-то вроде постановки. Кэлвин - единственный человек, которого я знаю, кто действительно отправляет товары, которые рекламируются в журналах авиакомпаний, и именно оттуда появились его часы; прямоугольная, зловещая, тускло-черная штука с двумя циферблатами. Как он однажды объяснил мне, часы Navigator оснащены хронографом, двойным ЖК-дисплеем, светящимся аналоговым циферблатом и безелем с защелкой. Плюс кнопок больше, чем у меня на стереосистеме.

"— на паром в 9:50!" - торжествующе сказал он. "Как это?"

Я кивнул. Это звучало лучше, чем мейсенское. И, конечно, в тот вечер меня больше ничего не ждало ни в моей квартире, ни где-либо еще. Дело в том, что я не самым лучшим в мире образом приспособился к холостяцкой жизни после десяти лет брака. Думаю, я тоже не слишком приспособился к браку, иначе я бы не развелся.

Я запер офис, и мы пошли в крытый гараж отеля Four Seasons, где Кэлвин настоял на парковке своей машины. Остальные сотрудники припарковались на стоянках позади музея. Кэлвин был человеком, от которого можно было ожидать, что он будет водить Porsche, и он это сделал, хотя с невозмутимым видом утверждал, что это было сделано из соображений экономии. По его словам, у него было четыре машины, и он продал каждую из трех предыдущих дороже, чем заплатил за нее. Мы выехали на Пятую авеню, медленно пробрались сквозь вялое движение к Мэдисон и повернули направо, чтобы, дергаясь и размалывая, спуститься по крутому склону к Аляскинской дороге.

"Боже, - сказал Кэлвин, - движение становится хуже с каждым днем. Это все вы, чертовы новички. Это действительно тяжело для моего Porsche ". Для Кэлвина это никогда не была его машина или его автомобиль. Только его Porsche.

"Я из Сан-Франциско", - сказал я. "Для меня это похоже на воскресную поездку за город. Кэлвин, что ты имел в виду, когда сказал, что этот парень импортирует старые картины из Италии? Это незаконно. Вы не можете вывезти старую картину из Италии без специального разрешения правительства ".

"Ну, они не совсем старые. Они просто подправлены, чтобы выглядеть старыми. Он управляет фирмой под названием Венеция и импортирует их бушелями. Итальянскому правительству на них наплевать".

Я посмотрела на него в изумлении. "Он импортирует подделки?"

"Нет, высококачественные подделки, которые запекаются в духовке или что там еще делают, чтобы они выглядели старыми. Они всего лишь подделки, если вы пытаетесь выдать их за настоящие, верно? Пока вы называете что-то копией, это совершенно законно ".

Верно, но никто в мире законного искусства не становится счастливее, зная, что бушели первоклассных копий старых мастеров плавают повсюду. Картины часто и неожиданно переходят из рук в руки, и то, что сегодня продается как точная копия, забавным образом может появиться на аукционе в следующем году как оригинал.

"Что он делает с бушелями подделок?" Я спросил.

"Он называет их "аутентичными имитированными шедеврами" и продает их мотелям и ресторанам, которые хотят что-нибудь стильное на стене за триста долларов или меньше. Он также поставляет поддельные антикварные пепельницы, лампы, зеркала и тому подобное. Насколько я понимаю, он главный поставщик на Западном побережье ".

"И вы можете заработать на этом достаточно, чтобы жертвовать музею 20 000 долларов в год?"

"Ты шутишь?" Сказал Кэлвин со смехом. "Боже, Крис, ты ни черта не понимаешь в бизнесе, не так ли?"

Я полагаю, что нет. Я часто поражаюсь прибыльности предприятий, о существовании которых я даже не подозревал. Кто бы мог подумать, что существует прибыльный рынок поддельных антикварных пепельниц?

Движение предсказуемо замедлилось, когда мы въехали в промышленную зону к югу от Кингдома, и мы поползли дальше, обходя барьеры и груды разбитого тротуара, отмечающие постоянные городские проекты по обновлению набережной. В какой-то момент Кэлвин громко усмехнулся, и я испуганно подняла глаза, но быстро поняла, что это было просто инстинктивное замечание, когда мы проходили мимо терминала Hyundai.

Немного за виадуком на Спокан-стрит Кэлвин повернул налево, следуя стрелке на довольно бесперспективном дорожном знаке "транспортные средства, перевозящие взрывчатые вещества и легковоспламеняющиеся жидкости". Теперь мы находились за верфями Union Pacific, в районе пыльных складов и поставщиков сантехники.

"Вы сказали, у него были две фотографии, которые он считает оригиналами?" Я сказал.

"Ага, Рубенс—"

Я рассмеялся.

Он взглянул на меня. "Что смешного в Рубенсе?"

"Боже, Кэлвин, ты ничего не понимаешь в искусстве, не так ли?" Я сказал. "За долгую историю подделки произведений искусства, вероятно, было больше поддельных Рубенсов, чем чего-либо другого. Половина настоящих - подделки ".

"Что это должно означать?"

"Рубенс создал миллион картин", - объяснил я. "Он изобрел массовое производство за два столетия до промышленной революции. Двести помощников в его мастерской, со всевозможными специальностями; кто-то делал небо, кто-то стены. Продвинутые делали текстиль или животных ".

"Что он сделал?" Спросил Кэлвин с явным одобрением маркетолога. "Я имею в виду, помимо платы за готовый продукт".

"Это зависело. У него была скользящая шкала цен. Вот и все, что он нарисовал сам, вот и все, над чем поработали его помощники, вот и все, что он просто одобрил. Конечно, когда у вас в мастерской работают такие люди, как Ван Дейк и Йорданс, ваше качество не будет слишком ужасным ".

"Мне это нравится. Итак, вы говорите мне, что Рубенс не был одним из тех бедных ублюдков, которые умерли без гроша ".

"Вряд ли. В любом случае, в наши дни практически невозможно без сомнений доказать, что есть что, поскольку на большинстве из них стоит его подпись. Я бы сказал, что две трети "подлинных" Рубенсов — даже те, что находятся в музеях — можно оспорить ".

"Но это все равно не делает их подделками, не так ли? Технически нет".

"Нет, но из-за этого другим людям ужасно легко их подделывать. Видите ли, самая убедительная подделка Рубенса — или любой другой подделки старого мастера — это не то, что было выпечено в духовке на прошлой неделе. Это ... Я не рассказываю тебе того, что ты уже знаешь, не так ли?"

"Нет, это для меня новость. Итак, какая самая убедительная подделка Рубенса?"

"Картина довольно компетентного, но неизвестного художника из времени и места Рубенса. Их много, они валяются в подвалах или висят в маленьких церквях где-нибудь в Европе в течение трехсот лет. Подходящий возраст, тип пигментов, вид холста, лак, рамка, даже стиль — все это идеально подходит для фламандского барокко. Все, что нужно, - это поддельная подпись Рубенса, и картина стоимостью в пять тысяч долларов внезапно стоит пятьсот тысяч, если повезет ".

Мы подъехали к остановке недалеко от Первой Южной авеню. Позади нас был огромный ангар из гофрированной стали с надписью "Pacific Sheet Metaling", написанной смелой краской на нем. На здании через дорогу была загадочная вывеска с надписью "ГИГИЕНИЧЕСКИЕ СТЕКЛООЧИСТИТЕЛИ BUFFALO". Но тот, перед которым мы остановились, вообще ничего не говорил; просто грязный, невзрачный склад из коричневого кирпича. Нет, при втором взгляде на маленькую стальную дверь рядом с откидным грузовым входом была выцветшая надпись: VENEZIA.

"Что это за другая картина?" Спросила я Кэлвина, когда мы выбрались из машины.

"Портрет кисти Яна ван Эйка".

Мои брови поднялись. Ван Эйк, которого часто, но неточно называют изобретателем масляной живописи, жил за 200 лет до Рембрандта и Вермеера, и его техника была настолько устрашающе совершенна, что мало у кого из подделывателей хватило наглости выдавать свои собственные картины или чьи-либо еще, за картины ван Эйка. Зачем беспокоиться, когда подделать Рубенса, или Халса, или Эль Греко, или Коро намного проще и приносит столько же прибыли?

Верхняя половина стальной двери распахнулась, когда мы подошли к ней. Чернокожий мужчина с холодными глазами в оливковой униформе с эмблемой СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ AETNA на рукаве бесстрастно наблюдал за нашим приближением. Я мог видеть рукоятку пистолета в кобуре у него на бедре. Майкл Блашер серьезно относился к своим Рубенсу и ван Эйку.

"Могу я вам чем-нибудь помочь, джентльмены?"

"Я Кэлвин Бойер, а это доктор Норгрен. Мы из художественного музея. мистер Блашер ожидает нас ".

Он кивнул и отцепил нижнюю часть двери, затем снова тщательно запер обе секции, как только мы оказались внутри унылого маленького вестибюля: никакой мебели; бетонный пол с потертым узким ковровым покрытием, первоначальный цвет которого невозможно было определить; на стенах ничего, кроме пары засиженных мухами сертификатов из строительного департамента или департамента здравоохранения, или чего-то подобного. Стоял сырой, удручающий запах сырого бетона и плесени.

"Если вы, джентльмены, последуете за мной". Он провел нас через дверь на дорожку, где она продолжалась вдоль стены похожей на пещеру зоны разгрузки. Большая комната была заставлена открытыми ящиками, их содержимое было разбросано по всему помещению: не обычные маленькие статуэтки Давидов на пьедесталах, а позолоченные чернильницы и канделябры восемнадцатого века, факелы эпохи Регентства, урны Шеффилда. И картины, их, наверное, триста: Тицианы, Микеланджело, Рафаэли, Рембрандты, Ватто, Фрагонары, большинство из них потрескались, потемнели и отполировались от поддельного возраста. В некоторых изделиях был определенный налет небрежности, но они были далеки от первоклассных подделок, которых я ожидал. Я почувствовал облегчение; никто с каким-либо зрением никогда не спутал бы их с настоящими.

Мы последовали за охранником вверх по узкой лестнице в конце коридора.

"Полицейский в нерабочее время?" Кэлвин небрежно спросил его.

"Ты понял".

"Копы называют всех "джентльменами"", - со знанием дела объяснил мне Кэлвин. "Однажды я был в этом баре, когда там арестовали наркомана. Это было здорово: "Кому из вас, джентльмены, принадлежит этот маленький пластиковый пакетик с белым порошком?" `Чарли, ты возьмешь пистолет этого джентльмена?" `Кто-нибудь здесь, случайно, знает имя этого джентльмена на полу, которого мне только что пришлось усмирить?"

Охранник смеялся, когда постучал в дверь наверху лестницы. Когда-то на нем были напечатаны буквы OFFICE, но они давным-давно упали или были сорваны, оставив бледные очертания на тусклом дереве.

"Люди из музея, мистер Блашер", - позвал охранник.

"Отправляй их прямо сюда, Нед". Ответивший голос был громким, сильным; хорошо подобранный мужчиной, которому он принадлежал.

Майкл Блашер был широкоплечим мужчиной с широкой костью, которому было чуть за сорок. Каким бы крепким он ни был, у него был одутловатый вид человека, который когда-то весил намного больше. Он вскочил с деревянного вращающегося кресла и вышел из-за своего заваленного бумагами стола, протягивая руку. Теперь я узнал его. Я видел его раз или два на предварительных приемах, но мы никогда не разговаривали.

"Спасибо, что пришли, ребята", - сказал он, пожимая мою руку, а затем схватил Кэлвина за руку. "Здорово, что ты пришел, Бойер. Поверьте мне, я выражу свою признательность, когда в следующий раз буду выписывать чек музею. И в следующий раз, когда я буду обедать с Тони, я обязательно скажу ему, что вы двое пришли в свободное время в качестве особого одолжения мне. Вы, ребята, величайшие ".

"Это замечательно, Майк", - сказал Кэлвин, который, казалось, не счел ничего из этого оскорбительным. "Крис, я уверен, ты помнишь Майка Блашера. Он один из наших самых выдающихся покровителей искусств ".

Румянец снова пожал мне руку и просиял. Затем он повернулся к Кэлвину с выражением притворного разочарования.

"Эй, я надеялся, что ты приведешь ту малышку, которая сидит у тебя в офисе в юбке с разрезом до пят", - сказал выдающийся покровитель искусств. "Тот, у которого молоточки".

Кэлвин откинул голову назад и одобрительно рассмеялся. Это было частью его работы, и он хорошо справлялся с этим; намного лучше, чем справился бы я. "Дебби играет восемь к пяти, Майк. Ей платят в полтора раза больше за сверхурочную работу ".

"Да, сколько ей платят за неполное рабочее время, если вы понимаете, что я имею в виду?"

У румян был интересный стиль. Когда он говорил что-то грубое, что, казалось, происходило большую часть времени, он подчеркивал это хриплым, хо-хо-хо произношением, как старый персонаж Арта Карни "Нортон" в "Молодоженах"."Это просто притворство", - казалось, говорил он. "Ты же не думаешь, что я действительно был бы таким вульгарным, не так ли?"

Как вы, вероятно, можете сказать, Майк Блашер не сразу и без разбора мне понравился. Луи, мой друг-кончающий терапевт, был бы доволен.

"Что ж, - сказал он, - позвольте мне показать вам, ребята, что у меня есть. Это сведет тебя с ума ". Он подвел нас к серому стальному шкафу в углу комнаты. Впечатление сильно похудевшего человека с избыточным весом усилилось; Румянец ходил плоской походкой гораздо более толстого человека.

В шкафу были большие выдвижные ящики, похожие на полки; такие штуковины используют библиотеки для хранения больших атласов, а некоторые дилеры - для горизонтального размещения фотографий. Румяна не теряли времени даром. Он выдвинул верхний ящик, и там была картина Ван Эйка; маленькая деревянная панель размером не более двенадцати дюймов на десять, с портретом головы худого, сурового мужчины в огромной черной шляпе. Подпись, аккуратно выведенная по всей ширине нижней части, гласила Joannes de Eyck fecit Anno MCCCCCXXI. 30 Octobris. 30 октября 1421 года.

Я был впечатлен. Это была необыкновенная работа, мир вдали от чудовищ в комнате ужасов Блашера внизу. Шляпа мужчины была из мягкого глубокого бархата, который можно было почти пощупать. Фон был затемненным и нечетким, но насыщенным ощущением глубины, и в целом было выполнено что-то очень близкое к тому замечательному сочетанию темноты и яркости, характерному для ранних фламандских работ маслом.

Очень близко, но не совсем в точку. Потому что это была подделка, как я и предполагал. Блестяще, кропотливо выполненный, но поддельный. На огромном, тайном рынке богатых, доверчивых покупателей, даже покупателей, которые знали своего ван Эйка, это стоило бы целого состояния. Ибо без помощи громоздких, дорогих и редко используемых научных технологий — масс-спектрометров, компьютеризированных термографических датчиков, многослойной рентгеновской фотографии — почти любой принял бы это за подлинное. А у богатых частных покупателей, жаждущих подлинных старых мастеров, редко хватало смелости привезти масс-спектрометры. По той же причине, по которой люди с зубной болью не идут к стоматологу: если есть проблема, они предпочли бы не знать.

Я полагаю, что все это просто может вызвать у вас вопрос. У меня не было масс-спектрометра под рукой, а если бы и был, я бы не знал, что с ним делать. Итак, как я узнал после пятнадцатисекундного осмотра, что это подделка? Все, что я могу сказать, это то, что я знал. У меня есть друг в Италии, профессор искусств, на которого однажды надавили, спрашивая, как он может быть уверен, что определенный Тициан подлинный. Его незабываемый ответ: "Я знаю, потому что, когда я вижу Тициана, я падаю в обморок". Я бы не стал заходить так далеко в описании Ван Эйка, но я знал. После того, как вы достаточно долго с любовью погружаетесь в работу, суждения, которые сначала должны были быть тщательно обоснованы, становятся интуитивными. Это ничем не отличается от способности опытного заводчика мгновенно оценить лошадь или от способа мастера-краснодеревщика с первого взгляда определить, насколько хорош тот или иной предмет мебели.

Это также причина, по которой авторитеты в области искусства часто так громко и публично расходятся во мнениях по поводу того, является ли та или иная картина подлинным произведением Дега, Мане или Дуччо. Но у меня не было никаких сомнений на этот счет.

"Это подделка", - сказал я. "Чрезвычайно хороший".

Тяжелое лицо Румяна осунулось. "Но — я имею в виду, посмотри на это. Я имею в виду. . Выражение его лица сменилось с шока на негодование: "Откуда, черт возьми, ты знаешь?" Откуда он знает, Бойер?"

Кэлвин развел руками. "Он эксперт, Майк".

Румянец снова повернулся ко мне. Кожа вокруг его губ была тускло-фиолетовой. "Я пригласил Джейка Панофски посмотреть на это" — Панофски был владельцем уважаемой галереи недалеко от площади Пионеров — "и он сказал, что они выглядят как настоящие, что я должен назвать их музеем. И теперь ты — я имею в виду, черт, откуда ты знаешь? "

Когда имеешь дело с выдающимися покровителями искусств, особенно крупными и враждебно настроенными, нельзя быть слишком осторожным. Я был почти уверен, что мне не удастся отделаться "я просто знал".

К счастью, под этой первой интуитивной реакцией всегда есть основа прочного восприятия, или она должна быть. И к этому моменту я вглядывался в картину достаточно долго, чтобы понять, что меня в ней беспокоит.

"Есть несколько вещей", - сказал я. "Во-первых, кракелюр". Я обнаружил, что иностранные художественные термины обычно помогают завоевать доверие и запугать скептиков.

Не краснеет. Он скорчил гримасу отвращения: "Который?"

"Это потрескивание краски", - объяснил Кэлвин, который вопреки своему желанию начал кое-что понимать в искусстве. "Вот почему это выглядит таким старым".

"Одна из вещей", - сказал я. "Трудно заставить кракелюр выглядеть подлинным, и большинство подделывателей тут же падают духом. Это прекрасно сделано, хотя,"

Румянец сердито посмотрел на меня. "Тогда как ты отрываешься —"

"Это неправильный вид потрескивания", - сказал я. "Тот, кто это сделал, проходил свое ученичество на холстах, а не на деревянных панелях. Взгляните на трещины на этом. Посмотрите на светлую область — его щеку. Ты видишь какую-нибудь закономерность?"

"Нет", - проворчал Румянец после паузы. "Ну, немного. Это что-то вроде кругов, как паутина ".

"Именно. И именно так старая краска и лак растрескиваются на холсте. Но это дерево, и оно не подходит для дерева. Поверхность окрашенной деревянной панели растрескивается в основном вдоль волокон древесины, по относительно прямым линиям, а не вот так. Эти трещины сделаны искусственно, мистер Румянец; прошу прощения."

Он сделал долгий шумный вдох через нос. "Ах, что за черт. Это не твоя вина, Норгрен." Смягчился ли он? Я надеялся на это.

И это было еще не все: картина была написана не в стиле ван Эйка, она была написана так, чтобы выглядеть в его стиле, и между ними очень большая разница. Техника Ван Эйка все еще была средневековой; каждая область картины обрабатывалась как отдельная маленькая картинка, без перекрытия. И не было никакого смешивания пигментов; каждый цвет наносился тонким, аккуратным слоем, один поверх другого, увеличивая прозрачность и насыщенность. Но эта панель была выполнена с использованием более простых и быстрых техник, которые не были изобретены в пятнадцатом веке. Признаком его совершенства было то, что я не мог быть уверен, была ли она написана год назад или столетие назад. Но определенно не в 1421 году.

К этому времени я понял, с каких картин это было заимствовано, поскольку убедительная подделка редко рождается в сознании фальсификатора в полном объеме; она заимствована из подлинных работ художника. Лицо принадлежало мужчине в красном тюрбане, но повернуто вправо, а не влево; шляпа принадлежала великому Джованни Арнольфини и Его невесте .

Хотя я пытался объяснить все это, я не думаю, что достучался до кого-либо из них. Но Румянец понял достаточно, чтобы отойти на несколько шагов и безутешно опуститься на потертый диван, затем опустить голову и помассировать лоб обеими руками, как будто он только что услышал, что конец света наступит завтра утром.

Там происходило что-то, чего я не понимал ". Мистер Румяна—"

"Майк, Майк", - рассеянно поправил он, продолжая тереть виски.

"Майк, почему это так важно для тебя? В любом случае, это не твое, не так ли? Судя по тому, что сказал мне Кэлвин, это не входит в ваш заказ. Он был включен случайно ".

"Конечно, он был включен случайно. Ты видел дерьмо внизу. Это то, что я заказываю. Я уже трижды звонил своим грузоотправителям по этому поводу в Болонью. Они не знают, как это попало в комплект, они не знают, откуда это взялось, они не хотят иметь с этим ничего общего ".

"Как называется судоходная компания?" Я спросил.

"Сальваторе, Сальватори, что-то вроде этого".

"Salvatorelli? "

Румянец выглядел удивленным. "Да, ты их знаешь?"

Я кивнула, не слишком довольная тем, что угадала правильно. "Мы организуем шоу "Северяне в Италии". Сальваторелли занимается отправкой."

"Хороший ход, Крис", - сказал Кэлвин уголком рта.

"Это старая фирма", - сказал я с несчастным видом. "У них хорошая репутация. Ими пользуется Пинакотека".

"Да, ну, тебе все равно лучше пересчитать своих Брейгелей".

"В любом случае, - продолжил Блашер, - они сказали продолжать и оставить картины себе, насколько это их касается. Они не хотели, чтобы их беспокоили. Я получил это в письменном виде ". Его голова поднялась с внезапным проницательным взглядом. "Конечно, я не сказал им точно, что у нас здесь есть". Его голова снова опустилась на руки. "Ах, какая разница, если это подделки?"

"Но даже если бы они были настоящими, ты не смог бы их сохранить. Вам пришлось бы вернуть их владельцу. И даже если бы никто не знал, кто владелец, итальянское правительство никогда бы не сидело спокойно и не разрешило вам забрать их ".

"Да, конечно", - нетерпеливо сказал он. "Я думал об огласке".

"Публичность?"

Его голова снова поднялась, чтобы посмотреть на меня с тупым удивлением, как будто он не мог понять, как кто-то может быть таким тупым. "Смотри. Я занимаюсь арт-бизнесом, верно? Я продаю картины, верно? Если бы я действительно нашел настоящего ван Эйка, это было бы новостью по всей стране, верно?" На этот раз, по-видимому, он ожидал ответа. Он ждал.

"Верно", - сказал я.

"Конечно, правильно. И это то, что мы называем публичностью. Если бы вы покупали у кого-нибудь произведения искусства, разве вы не захотели бы купить их у парня, который обнаружил потерянного Ван Эйка?"

"Полагаю, да", - сказал я с сомнением.

Он вздохнул. "Ты объясни это ему, Бойер".

"Это все вопрос маркетинга", - трезво сказал мне Кэлвин. "Очень важно".

Румянец удовлетворенно кивнул.

"Ты не возражаешь, если я потрогаю это?" Я спросил.

Румянец пожал плечами.

Я поднял панель, перевернул ее и аккуратно положил обратно на мягкую полку лицевой стороной вниз, чтобы была видна обратная сторона.

"Именно то, что я подумал", - сказал я через секунду. "Это реально".

Румянец вскочил. "Это снова—"

"Не картина", - сказал я поспешно. "Панель".

"Панель? Ты имеешь в виду дерево?" Он издал хриплый смешок. "Кому какое дело до дерева?"

"Это не принесет тебе большой известности, - сказал я с улыбкой, - но все равно это интересно".

Я указал на заднюю часть панели; она была сделана из двух широких дубовых досок, соединенных вместе, а затем вставленных в паз прочной, простой рамы. "Эта черная метка — в виде буквы V с венком вокруг нее - это логотип Гильдии Святого Луки в Утрехте, гильдии художников. Эти надрезы на дереве — они от того, как в те дни в Голландии пилили дуб. Он был разрезан рамной пилой с водяным приводом. Распилен на четверть, вы заметите. Начало семнадцатого века, я почти уверен. "

Кэлвин посмотрел на меня, приятно впечатленный. "Ты действительно знаешь свое дело".

"И что?" - сказал Румянец. "Какое это имеет значение?"

"Что ж, это доказывает, что у нас здесь первоклассный фальсификатор; тот, кто серьезно относится к своей работе. Каким-то образом он раздобыл одну из подлинных старых панелей, которые гильдия раздавала своим членам." Я улыбнулся. "Все же не тот век. Ван Эйк писал в 1400-х годах. И он сделал большую часть своей работы в Гааге и Брюгге, а не в Утрехте ".

"Эй", - сказал Румянцев с медленно пробуждающимся интересом, - "может быть, под этим чертовым ван Эйком настоящая картина? Ты знаешь, что это было замазано, закрашено?"

"Может быть", - сказал я. "Вероятно, кто-то что-то нарисовал на нем в семнадцатом веке, и велика вероятность, что это все еще там. Если вы собираетесь подделать старую картину, вы получите лучшие результаты, рисуя поверх старой, чем соскабливая ее и начиная заново ".

"Да?" Он подошел ближе, чтобы рассмотреть панель. "Это правда?"

"Если ты думаешь, что под этим может быть Рембрандт, забудь об этом. Такого не бывает. Никто не закрашивает Рембрандта. Или Рубенс, или ван Гог, или...

"Так подай на меня в суд", - сказал Румянцев. "Прости меня за то, что я живу. Я просто задал вопрос, вот и все ".

"Вы всегда можете взять это, чтобы сделать рентген", - вызвался я. "Мы не делаем этого в музее, но если вы поговорите с Элеонор Фримен из отделения рентгенографии в Калифорнийском университете, она сможет сделать это для вас".

"Да", - сказал Румянец. "Конечно. Может быть, я так и сделаю." Он добродушно улыбнулся, теперь уже совсем мягко, пожал нам руки и повел нас обратно через комнату. "Что ж, спасибо, что пришли, большие парни. Прости, что я зря притащил тебя сюда ".

Он положил свою тяжелую руку на худые плечи Кэлвина. "То, что я сказал об этом чеке, все еще в силе, приятель. Это не твой

ошибка".

"Большое спасибо, Майк. Мы действительно ценим это. Эй, могу я спросить тебя кое о чем?"

"Стреляй".

"Если ваши товары поступают из Болоньи, почему ваша фирма называется Венеция?"

"Это все вопрос маркетинга", - с усмешкой сказал Румянцев. "Если бы вы продавали качественную художественную продукцию, вы бы назвали свой наряд "Болонья"?"

Мы все рассмеялись.

"Эй, - сказал Кэлвин, - мы забыли о другой картине, Рубенсе".

Румянец хлопнул себя ладонью по лбу. "Ты прав. Что скажешь, Норгрен, хочешь взглянуть, раз уж ты здесь?"

"Конечно". Если бы "Рубенс" был так же хорошо сделан, как "ван Эйк", я хотел бы это увидеть. И после этой подлинной старой панели мне стало любопытно, на чем была нарисована эта.

Мы вернулись к шкафу. Румяна выдвинули ящик с "van Eyck" и вытащили тот, что под ним. В нем была картина чуть большего размера, не на дереве, а на холсте, в богато украшенной позолоченной раме эпохи Возрождения.

Я наклонился, чтобы поближе рассмотреть саму картину. Я присмотрелся, просто чтобы убедиться, но мне потребовалось меньше времени, чтобы прийти к выводу по этому вопросу, чем по другому. Не более пяти секунд.

Я оторвал взгляд от него, сначала на Кэлвина, затем на Блашера.

"Это реально", - сказал я. "Это Рубенс".

И не только это, но я точно знал, какой это был Рубенс; любящий, жизнерадостный портрет его второй жены, Х éл èне Фурмент, написанный в 1630 году. Розовой и хорошенькой H él ène было шестнадцать, когда она вышла замуж за страдающего подагрой, но энергичного пятидесятичетырехлетнего художника, и некоторые из его самых радостных и личных работ — здесь не может быть и речи о студенческом участии — были ее портретами. Это был один из самых очаровательных — все эти кокетливые глаза, розовая плоть и рельефная грудь.

Что более важно, это, без сомнения, был Рубенс, который был украден из неоготического особняка Клары Гоцци в Ферраре двадцать два месяца назад.

Глава 3

Так вот как я оказался вовлечен в кражи в Болонье, по крайней мере, с точки зрения Тони Уайтхеда, и я полагаю, что он был прав. Я думал об этом, пока он возвращался к стойке Steamer, чтобы принести нам еще вина, и когда он вернулся, у меня был для него ответ.

"Я заключу с тобой сделку".

Он просиял. Это был тот разговор, который он понимал.

"Я брошу вызов мафии и стану проводником карабинеров, или что я там должен делать, - сказал я, - если вы вернете эти шестьдесят тысяч долларов в бюджет эпохи Возрождения и барокко на покупку этого Бурса".

"Ни за что, Крис. Ничего не поделаешь. Слишком поздно перераспределять бюджет. Абсолютно невозможно. Я не смог сбросить ни цента ".

Я был знаком со стилем Тони. Я ждал.

"Может быть, двадцать тысяч", - допустил он через несколько секунд.

Я ждал. Я потягивал вино и наблюдал за морскими чайками. То, о чем мы договаривались, было достаточным количеством денег, чтобы купить небольшую домашнюю картину Эсайаса Бурсса, почти неизвестного голландского художника семнадцатого века. Большая часть его работ заслуживает своей неизвестности, но иногда он создавал картины потрясающей красоты. Десятилетиями считалось, что некоторые из них принадлежат Вермееру, что дает вам некоторое представление.

Та, которую я имел в виду, принадлежала Уго Скоччимарро, который был в моем списке людей, которых я хотел увидеть в Италии, поскольку он одолжил нам четыре картины для выставки. Я видел "Бурссе" несколько лет назад — изысканно выполненную домашнюю сцену — и спросил Скоччимарро, не рассмотрит ли он возможность ее продажи. К моему удивлению, он сказал "да", при условии, что это предназначалось для музея. Номинальная цена составляла 60 000 долларов.

В этом году я, наконец, уговорил Тони включить это в наш бюджет на приобретение, только для того, чтобы через несколько недель деньги ушли на что-то другое. Это было достаточно распространенным явлением; я просто вздохнул и выбросил это из своих мыслей. Но мне напомнили об этом, когда я пошел на склад Майкла Блашера. Панель, на которой был нарисован поддельный ван Эйк, была очень похожа на панель на Бурсе Скоччимарро, которую я ранее тщательно изучил. (Так случилось, что я узнал все о следах, оставленных рамными пилами с водяным приводом семнадцатого века и т.д. не то чтобы я бы сказал Румянам. Или Кельвин, если уж на то пошло.)

Итак, я снова подумал о Бурсе, и мне запоздало пришло в голову, что, возможно, все-таки есть способ его получить.

"Ладно, - сказал Тони, - все в порядке. Может быть, я мог бы дать тебе тридцать."

"Тридцать - это не помощь. Должно быть, шестьдесят. "

Тони рассматривал меня поверх края своего бокала с вином, его глаза сузились от солнца. "Раньше ты был таким милым ребенком", - задумчиво произнес он. "Когда ты успел стать таким крутым дилером?"

Я усмехнулся. "Брал уроки у лучших из них, босс".

Он улыбнулся в ответ. "Хорошо", - сказал он. "Это сделка".

"Un cappuccino doppio, per piacere", - крикнул я бармену в белой куртке, который стоял, прислонившись к стене, и выглядел, если это возможно, более сонным, чем я был.

"Va bene, signore, subito."

Словно механическая игрушка, в которую только что вставили монетку, он ожил за своей эспрессо-машиной, внушительным устройством в стиле рококо с хромированными трубками, рычагами и носиками, которое великолепно сияло на мраморной столешнице. Он поставил чашку размером с ведро под носик и медленно, с яростной сосредоточенностью, сжав челюсти, потянул вниз один из длинных рычагов. Со слабым, протяжным шипением пара бархатистый аромат хорошего кофе наполнил кафе, а большая чашка была наполовину наполнена черным, как чернила, эспрессо. Щедрую порцию молока плеснули, а не налили, в металлический кувшин и поднесли к другому носику, тонкому и извилистому, и нажали еще на один рычажок. Раздалось еще одно шипение, когда кувшин вращали и встряхивали, и через несколько секунд молоко превратилось в дымящуюся пену. Бармен наполнил им чашку, затем поднял шейкер с жидким шоколадом и пристально посмотрел на меня, ожидая дальнейших указаний. По моему кивку шоколад был посыпан поверх молока с изяществом шоумена, и готовая продукция была подана к столу.

"Grazie", - сказал я.

"Прего, синьор".

Он вернулся, чтобы занять место за стойкой и, вздохнув, снова прислонился к стене, измученный своими усилиями. Внутренний механизм отключился в ожидании следующего клиента. Все было тихо.

Ах, Италия. Было приятно вернуться. Не то чтобы в Сиэтле в эти дни была нехватка эспрессо-баров, но для настоящей драмы, настоящего зрелища приготовления капучино нужно было приехать в метрополию.

Был понедельник, чуть больше 4:00 вечера по итальянскому времени; семь утра по моим биологическим часам, и я не спал предыдущую ночь, из-за долгих, суровых остановок в Чикаго и Риме. (Это мое воображение, или было время в далеком прошлом, время без "хабов", когда вы действительно могли летать напрямую из одного места в другое?) Через три часа в мою честь должен был состояться "небольшой неформальный" прием и ужин, и я пытался взбодрить свою вялую нервную систему дозой кофеина. Я также был сосредоточен на статье в "Интернэшнл Геральд трибюн", которую я взял в аэропорту и просмотрел во время поездки на такси в Болонью.

Статья начиналась с внутренней колонки на четвертой странице, и я пропустил ее в такси, но сейчас она полностью завладела моим вниманием.

УКРАДЕННЫЙ РУБЕНС НА ОБРАТНОМ ПУТИ В ИТАЛИЮ

Сиэтл — Портрет Питера Пола Рубенса работы H & #233; l & #232;ne Fourment, консервативно оцененный в 1 500 000 долларов, скоро вернется в руки своей итальянской владелицы Клары Коззи, спустя почти два года после его исчезновения из мастерской реставратора в Болонье.

Кража Рубенса, одна из трех краж произведений искусства в Болонье и ее окрестностях ранним утром 22 июня 1987 года, привела к убийству 71-летнего Руджеро Джампьетро, ночного охранника мастерской. Вместе с пятью другими картинами, украденными из роскошного дома миссис Гоцци в Ферраре, и примерно восемнадцатью из Национальной пинакотеки Болоньи, эта картина была объектом безуспешных международных поисков.

Шедевр семнадцатого века был обнаружен целым и невредимым 46-летним Майклом Блюшером, импортером предметов искусства из Сиэтла.

Я сделал паузу. Насколько надежной была эта статья? Можно ли доверять репортеру, который назвал импортируемые Blusher материалы "предметами искусства"? Я сделал свой первый долгий, благодарный глоток кофе и продолжил чтение.

Мистер Блашер, президент Venezia Trading Company, обнаружил картину на прошлой неделе в большой партии из Болоньи. Попытки определить, как это попало в посылку, потерпели неудачу.

"Я сразу понял, что у меня есть что-то особенное", - сказал мистер Блашер. "Первое, что я сделал, это нанял охранника, за которого заплатил из собственного кармана. Затем я закричал о помощи ".

Помощь прибыла в виде Кристофера Норгрена, 34 лет, куратора искусства эпохи Возрождения и барокко в Художественном музее Сиэтла. Мистер Норгрен немедленно идентифицировал картину размером два на три фута как украденного Рубенса, что впоследствии было подтверждено другими авторитетными специалистами в области искусства. Американские и итальянские таможенные службы работали сообща, чтобы свести к минимуму бюрократические проволочки, и агенты миссис Гоцци уже прибыли в Сиэтл с целью вернуть картину. Мистер Румянец получит солидное вознаграждение, по словам представителя Миланской Assicurazioni Generali, которая страхует миссис Коллекция Гоцци.

Вторым предметом, необъяснимым образом включенным в посылку, была панель с предполагаемой подписью голландского художника пятнадцатого века Яна ван Эйка. Мистер Норгрен назвал это подделкой, хотя он определил дерево, на котором это было нарисовано, как подлинное голландское художественное панно, которому несколько сотен лет.

Ни одна из двадцати четырех других картин из трех краж не была надежно найдена, хотя слухов предостаточно. Общая стоимость пропавших объектов составляет около 100 000 000 долларов.

Я задумчиво откладываю газету. Я по природе не недоверчив к другим. Возможно, я уже не так доверчив, как раньше (хороший развод без всяких ограничений может это вылечить), но я далек от подозрительности. Тем не менее, я начал задумываться, каким-то рассеянным образом, о румянах. За то время, что мы с Кэлвином были на его складе, у меня было неприятное чувство, что нас использовали, что он был не совсем честен с нами. Была ли это награда, которой он добивался, а не реклама? Мы ни в коем случае не имели дело с пустяками: стандартное страховое вознаграждение в случаях кражи произведений искусства составляло десять процентов от стоимости объекта. Итак, если бы Рубенса действительно оценили в 1 500 000 долларов, что действительно казалось консервативным, Румяна стали бы от этого богаче на 150 000 долларов.

Я допила остатки капучино и посидела еще немного, размышляя. Затем я пошел в свой номер в отеле Europa, чтобы принять душ и попытаться вздремнуть час перед приемом.

Но сон не приходил. Я не мог перестать думать о награде Blusher в размере 150 000 долларов. Я раздраженно ворочался на кровати. Ну, и что насчет этого? Он заслужил это, не так ли? Кто знал, где сейчас был бы Рубенс, если бы не он? Он нашел это, у него хватило восприятия распознать в этом что-то важное, и он немедленно связался с музеем. Если страховая компания Гоцци хотела выплатить ему часть денег, которые он им сэкономил, что в этом плохого? Совсем ничего. Это случалось постоянно.

В чем, по-моему, я вообще его подозревал?

Болонья ла Грасса — Болонья Жирная — так ее называли в четырнадцатом веке, а Болонью ла Грасса называют до сих пор. Эти слова относятся к богатству блюд, но с таким же успехом они могут относиться и к богатству жизни в целом, или к людям, которые настолько крепче и сердечнее своих темноволосых, худощавых собратьев на юге, что кажутся родом из другой страны. (Поговорите с болоньезе, и у вас сложится впечатление, что они такие. Африка начинается прямо под Римом, любят говорить северяне.)

В окружающей сельской местности живут некоторые аристократы итальянского капитализма: Ferrari, Maserati, Lamborghini. И Риунит тоже. А в самой Болонье бутики, спрятанные среди средневековых улиц с аркадами, демонстрируют моду, которая соперничает с римской, а кухня в великолепных старинных ресторанах - лучшая (и одна из самых дорогих) в Италии, что о чем-то говорит. Что делает все это таким необычным, так это то, что Болонья является центром левой политики Италии на протяжении сорока пяти лет. Здесь редкий турист, который осознает, что он совершает покупки и занимается гурманством в крупнейшем коммунистическом городе западного мира.

Конечно, вы никогда не смогли бы сказать, глядя на декор, цены в меню или роскошную толпу в Ristorante Notai, в настоящее время ведущем ресторане в Болонье и, следовательно, возможно, в Италии. Именно здесь, в отдельной комнате, был проведен "небольшой, неформальный" прием и ужин в мою честь, любезно предоставленные Национальной пинакотекой, самым престижным художественным музеем Болоньи и одним из спонсоров "Северян в Италии".

Мой опыт проведения приемов в мою честь довольно ограничен, но я должен признать, что, похоже, у меня нет к ним никакого морального или конституционного отвращения; на самом деле, я еще ни на одном не был бездельником. Этот не был исключением, хотя я поймал себя на том, что жалею, что у меня не было возможности сначала выспаться, а может быть, и выучить итальянский; мне было трудно следить за бурным разговором (пара Кампари для начала ничуть не помогла). В любом случае, я почувствовал облегчение, когда пришло время обеда и меня усадили за маленький столик с тремя старыми знакомыми, которые сжалились надо мной и говорили по-английски.

Темой обсуждения была та, о которой все говорили весь вечер: находка Рубенса Клары Гоцци. Конечно, я позвонил ей на прошлой неделе, как только ушел из "Блашер", но, к моему удивлению, эта новость не дошла ни до кого здесь до ее появления в сегодняшних газетах, возможно, потому, что Клара была чем-то вроде затворницы. Она жила в Ферраре, примерно в тридцати милях отсюда, и не часто вращалась в болонском мейнстриме.

"Что ты думаешь, Кристофер? Вы уже встречались с этим румянцем." Амедео Ди Веккио, знаток Чинквеченто и выдающийся директор Национальной пинакотеки, оторвал взгляд от своего тортеллини ди эрбетта и проницательно прищурился на меня сквозь прямоугольные очки в золотой оправе, которые криво сидели на длинном, заостренном носу. "Он каким-то образом замешан? Он мошенник?"

"Я не знаю, Амедео", - сказала я, как будто этот вопрос не терзал и мой разум. "Я встречался с ним всего один раз. Я бы не сказал, что доверил ему свою жизнь, но что касается его причастности к кражам ... "

Раскатистый смешок Макса Кэбота заглушил меня. "Майк Блашер? Невозможно. Не думай об этом больше. Я тоже встречала этого человека. На самом деле, продал ему несколько вещей ".

Это удивило меня. Он и Румянец вряд ли были деловыми партнерами. Макс был американцем-экспатриантом, который прожил в Болонье более десяти лет и занял нишу уважаемого арт-дилера и реставратора. Он тоже был хорош, бывший хранитель Бостонского музея изящных искусств. Его работа была востребованной и соответственно дорогой. Такими же были картины, которые он продавал.

"Я бы подумал, что твои вещи не совсем в его стиле", - сказал я.

"Это было два или три года назад, Крис. Румяна только начинали свой путь в мире искусства. Впрочем, недостатка в деньгах нет. Он купил несколько лотов венецианских картин восемнадцатого века на одном из моих аукционов. В основном, ведутисты второго сорта, но дорогие. У меня сложилось отчетливое впечатление, что он понятия не имел, что делал ". Он рассмеялся. "Я понимаю, что сейчас он на несколько ином уровне качества".

Я подумал о двух дюжинах или около того одинаковых "Рембрандтов" на складе в Сиэтле, каждая из которых покрыта слоем клейкого лака толщиной в четверть дюйма цвета эмали, который гарантированно потрескается в течение двух дней. "Можно и так сказать", - сказал я.

"Два или три года назад?" Ди Веккио резко сказал. "Он был здесь, когда украли Рубенса?" Его жилистая шея нетерпеливо наклонилась вперед. Это было не просто любопытство с его стороны. Той ночью Пинакотека потеряла восемнадцать своих самых ценных картин.

Макс нахмурился. "Что ж, давайте посмотрим. . . . Венецианские картины были сняты, о, где-то в апреле 1987 года. Или, может быть, может? Кражи произошли только двадцать второго июня, и, насколько я знаю, он давно скрылся."

Уверенность Макса относительно последнего свидания была понятна. Именно из его мастерской, где проходила реставрация, был украден Рубенс Клары Гоцци.

"Но он мог быть здесь", - настаивал Ди Веккио.

"Нет, ты можешь забыть об этом, поверь мне. Кто бы ни взял эти картины, он знал, что делал. Они были избирательны. Только лучшее. Они не взяли никакого хлама, ни у меня, ни у Гоцци, ни у Пинакотеки. Ничего, кроме самого лучшего".

"В Национальной пинакотеке, - строго сказал Ди Веккио, - нет "барахла". "

Макс одобрительно рассмеялся. "Ну, я верю, или вернее, верил в то время. У меня в подвале было четыре полотна восемнадцатого века весьма сомнительного происхождения для чистки. Ну, знаете, "Школа для кого-то", что-то в этом роде. Они сидели примерно в пяти футах от Рубенса, и для неосведомленного глаза выглядели бы ничуть не хуже. Но была взята только одна картина. Боюсь, такого рода дискриминация была бы за гранью стыда ".

Ди Веккио сделал жесткое, раздраженное движение губами. "Я не предполагаю, что он осуществил это лично, мой дорогой Массимилиано. Но он мог иметь к этому какое-то отношение."

Макс дружелюбно пожал плечами. "Могло быть, Амедео". За своими усами, похожими на сито для супа, он с довольным видом жевал полный рот тортейлини.

Амедео Ди Веккио и Макс Кэбот провели интересное исследование контрастов. Если бы кто-нибудь попросил вас угадать, глядя на них, кто был сыном Эмилии-Романьи, а кто - Дарема, штат Нью-Гэмпшир, вы бы ответили без колебаний, но вы были бы неправы. Ди Веккио был костлявым мужчиной ростом шесть футов два дюйма, бледным, похожим на янки мужчиной с короткой бородкой морковного цвета Авраама Линкольна, в которой по не слишком тщательно ухоженным краям начинала пробиваться седина. Макс был на три или четыре дюйма ниже и на тридцать фунтов тяжелее, поседевший и быстро растолстевший в эти дни, с гладким, податливым цветом лица, который придавал ему такой вид, будто он вырос на тальятелле и оливковом масле.

Они также были противоположностями по темпераменту. Макс был покладистым, с ним было легко общаться, он излучал удовлетворение своей жизнью. Ди Веккио был суровым, раздражительным, критичным, с лихорадочным блеском в глазах, как у пророка из Ветхого Завета, по крайней мере, если вы можете верить Беллини или Эль Греко.

"Ну, - сказал другой наш сосед по столу своим богатым баритоном, - по крайней мере, мы можем быть благодарны за то, что картина в безопасности, что вы скажете?"

Докладчиком был Бенедетто Лука, региональный суперинтендант Национального министерства изящных искусств. Несмотря на его внушительный титул, я никогда не понимал его точных функций достаточно ясно. Но он был чрезвычайно полезен в прокладывании туннеля в бюрократическом лабиринте — иногда ужасающем, иногда фарсовом, — о котором приходилось договариваться, чтобы вывезти тридцать две картины из "Северян в Италии" из страны на год. Следовательно, он был человеком власти и стойкости, и он был создан для этой роли: белая львиная грива; нос патриция; лицо с резкими морщинами; голос мягкий и тонко окрашенный, как у фагота.

Впечатление, которое он производил, было настолько властным, настолько завораживающим, что я знал его целый год, прежде чем понял, что никогда не слышал от него ничего умного, не говоря уже о глубокомыслии. Это была одна банальность за другой — но, ах, какой стиль.

"С Божьей помощью, - продолжал его звучный голос с убежденностью, - мы вернем и остальных".

"Я надеюсь на это, dottore", - рассеянно сказал Ди Веккио. Как хозяин, он наполнил наши бокалы нежным, фруктовым красным вином; Zuffa Sangiovese, местного производства, самое приятное и расслабляющее вино, какое производят в Италии.

К этому времени блюдо из пасты было убрано, и принесли основное блюдо: cuscinetti di vitello, телячьи гребешки, фаршированные прошутто и сыром. Почтительность, с которой официант и его помощник поставили блюдо, ясно дала понять, что мы должны уделить ему все наше внимание, по крайней мере, некоторое время, и мы охотно подчинились. Мы сосредоточились на наших тарелках и сдержанно издавали одобрительные звуки.

То есть, большинство из нас так и сделали. Ди Веккио был не из тех, кто что-то любезно бормочет за едой. Для него еда была необходимостью, и, судя по всему, мрачной. Он жевал молча, медленно и методично, слегка вспотев, его мысли были где-то в другом месте, связки челюсти смещались и трещали. Периодически вилка просовывалась между неподатливых губ, поднося один кусочек пищи за раз, с неизменной скоростью; проглатывай один кусочек, запихивай другой, все время ритмично пережевывая, по принципу вращающейся дробилки мусора.

У Макса, как и следовало ожидать, был другой подход. Он был человеком, который наслаждался удовольствиями за столом, и он не скрывал этого. Раздавались причмокивания губами, закатывание глаз, вздохи удовольствия, восклицания. Еда отправлялась в рот быстрыми, веселыми движениями вилки, которую он держал перевернутой в левой руке, по-европейски (так терялось меньше времени). И все это время он вел поток веселой болтовни.

У доктора Луки тоже был свой modus operandi, он медленно пережевывал и взвешивал каждый кусочек с серьезной обдуманностью, склонив голову набок. Бульон, в котором тушилась телятина, немного пересолен? Нет, если подумать, довольно неплохо. Вино, разбавленное каплями — не слишком ли, э-э, аскетично? Нет, нет, если подумать, вполне нормально. На самом деле, идеально. Казалось, он больше размышлял, чем ел, но каким-то образом еда исчезала так же быстро, как и у Макса.

Наткнулся ли я на новый психологический принцип? Являются ли стили питания людей продолжением их индивидуальности? Я должен спросить Луи, что он думает. Я знаю, что ему нравятся мои теории психологии ничуть не меньше, чем мне нравятся его домашние консультации.

Через несколько минут разговор вернулся к краже Рубенса. "Знаешь, о чем я продолжаю думать?" Спросил Макс. "Я продолжаю думать обо всех внутренних знаниях, которые им были нужны. Кто-то должен был знать, что картина была в моем магазине в то время; кто-то должен был точно знать, как обойти мои дверные и оконные датчики, как отключить обе системы безопасности —"

"Кто мог знать такие вещи?" Спросил Ди Веккио, он выглядел смущенным. Кто-то тоже знал такие вещи о его музее.

"Я поступил не очень умно с этим", - сказал Макс с некоторой горечью. "Многие люди знали. Ну, несколько. Пять, если быть точным. Я прокручивал это в уме тысячу раз. Пять человек. Единственное, чего они не знали, так это того, что там будет бедняга Руджеро: " Руджеро Джампьетро был его давним ночным сторожем, старым другом, которого нанимали всякий раз, когда в магазине появлялось что-то особенно ценное. "Значит, они убили его". Он размеренно жевал. "Или, может быть, они действительно знали".

"Ужасная вещь, ужасная". Это от доктора Луки, конечно.

"Я был знаком с вашими мерами безопасности", - указал колючий Ди Веккио. "Я помог тебе спланировать их. Я один из вашей пятерки?"

"Конечно", - невозмутимо ответил Макс, "но я сомневаюсь, что это сделал ты". Он сопроводил это счастливым смешком.

Ди Веккио был удивлен, но едва заметно. "Я чрезвычайно рад это слышать".

Я сделал свой первый вклад за некоторое время. "Макс, этот список подозреваемых ... Наверняка полиция проследила за ним?"

Взгляд, которым обменялись они трое, было трудно описать, но невозможно неправильно истолковать. Быстрый взгляд, которому удалось совместить веселье, насмешку, осведомленность о тайных знаниях и осознание продажности человечества — особенно официального человечества. Все очень по-итальянски; сделано легким движением брови, едва заметным пожатием плеч, едва заметным изгибом губ. Даже Макс делал это так, как будто был рожден для этого.

"Полицию подкупили?" Я сказал, чтобы показать им, что это не прошло мимо меня.

"Кто может сказать наверняка?" Лука задал риторический вопрос. "Давайте просто скажем, что капитан Кала яростно расхаживал по сцене, производя звук и ярость, но, в конце концов, ничего не знача".

Несмотря на искаженный перефразирование, это была самая приятная вещь, которую он сказал за весь вечер. И прекрасно поставленный.

"Капитан Кала", - пробормотал Ди Веккио с презрительным фырканьем. "Что ж, теперь его убрали, и самое время. Я надеюсь, что этому полковнику Антуоно, который приезжает, лучше, но у меня нет больших надежд ".

"Да", - сказал Макс. - "У меня назначена встреча с ним на послезавтра".

Я тоже, чуть не выпалила я. Полковник Чезаре Антуоно был тем человеком, с которым я должен был связаться в среду, согласно инструкциям Тони. Я вовремя спохватился и оставил это при себе. Не потому, что я им не доверял, а потому, что Антуоно, без сомнения, ожидал отчета о разговоре, который мы вели в тот самый момент. И я, без сомнения, подарила бы ему один. Доносить на людей, с сожалением подумал я, было бы проще, если бы они не знали об этом.

"Я думаю, мы найдем его другим, Амедео", - продолжил Макс. "Знаешь, он большая шишка; заместитель директора отдела карабинеров по краже произведений искусства. Он тот, кто вернул те Пизанелло из Вероны ".

"Конечно, у него прекрасная репутация", - мудро согласился Лука. "Они называют его Орлом Ломбардии".

Ди Веккио глотнул вина и снова фыркнул. "И как ты думаешь, какая часть выкупа от Пизанелло попала в собственные карманы Орла?"

"Что ж, - тепло сказал Макс, - я уверен, что дам ему шанс". Он допил остатки вина, тыльной стороной пальца вытер свои пышные усы и снова наполнил свой бокал. Макс умел пить лучшее, когда дело касалось хорошего вина, и он уже отложил довольно много санджовезе. Хотя он не был совсем разбит, его жесты стали более экспансивными, а голос громче. На его лбу блестела тонкая струйка пота.

"Я действительно собираюсь устроить ему взбучку", - заявил он, немного ослабляя ремень. "Я многое могу ему сказать".

Взгляд, которым обменялись Ди Веккио и Лука, на этот раз был мрачным. Ди Веккио настороженно оглядел другие столики. Лука медленно облизал губы, нахмурившись.

Ди Веккио положил тонкую, предостерегающую руку на предплечье Макса. "Массимилиано, ты должен быть осторожен. Ты не можешь ходить вокруг и выкрикивать подобные вещи ".

"Кто-нибудь может подслушать", - сказал Лука.

"Я не кричу", - сказал Макс и быстро понизил голос. "Ну, может быть, немного. В любом случае, какое мне дело, если люди подслушивают? Я не делал из этого секрета." Он сделал нетерпеливый жест. "Я единственный, кто хочет, чтобы остальные фотографии были найдены?"

Ди Веккио издавал успокаивающие звуки. "Конечно, нет. Мы не говорим, что вы не должны сотрудничать с полицией. Ты не думаешь, что я собираюсь сотрудничать? Но ты видишь, чтобы я повсюду это рекламировал?"

"Подумай", - мрачно сказал Лука. "Подумай о том, что случилось с Паоло Сальваторелли, упокой, Господи, его душу".

"Paolo Salvatorelli?" Я повторил. "Он связан с Траспорти Сальваторелли?"

"Конечно", - сказал Лука. "Его основали два брата; Паоло и Бруно".

В этот момент я почувствовал то, что обычно и точно называют ощущением погружения. "Траспорти Сальваторелли" была фирмой, на которую я рассчитывал, чтобы отправить тридцать две картины стоимостью более 40 000 000 долларов из Италии в Соединенные Штаты. У меня была назначена встреча с ними в пятницу, чтобы подтвердить договоренности и подписать бумаги. Они были безоговорочно рекомендованы Максом, который осуществлял большую часть своих перевозок через них, а также Пинакотекой и Министерством изящных искусств, то есть Ди Веккьо и Лукой, которым обоим было гораздо больше, что терять, чем мне, поскольку большинство картин принадлежало государству. Лука, по сути, великодушно поручил одному из своих заместителей тяжелую работу по оформлению предварительных документов с Сальваторелли, которая в противном случае легла бы на меня. За это я, вероятно, был обязан ему своим здравомыслием.

До сих пор у меня не было причин для жалоб, но в последнее время имя Сальваторелли, казалось, всплывало таким образом, что это никак не влияло на мою уверенность. Например, случайно отправил Рубенса Клары Гоцци в Blusher, даже не зная, что он у них есть. И теперь, если я правильно понимаю Луку, одного из двух братьев, которые управляли фирмой, прикончила мафия. Вы поймете, когда я скажу, что я начал испытывать хоть малейшие опасения.

"Что же случилось с Паоло?" Спросила я деревянным голосом.

Они объяснили. Было распространено предположение, что братьям Сальваторелли было что-то известно о кражах произведений искусства, совершенных двумя годами ранее—

Я наполовину поднялся со своего стула. "Что? Мы доверяем этим картинам—"

Звонкий, успокаивающий смех Луки окутал меня. "Знание", - сказал он. "Это не должно подразумевать никакой связи с. Они просто в состоянии слышать вещи, вы понимаете ".

"Они абсолютно надежны", - сказал Ди Веккио. "Мы использовали их много раз. Мы доверили им нашего Гвидо Рениса и нашего Рафаэля. Нет причин для беспокойства, поверьте мне ".

Я откинулся назад, не совсем успокоенный, в то время как Лука, с некоторой помощью Ди Веккио, дополнял фрагменты: несмотря на эти предположения о "знании", печально известный капитан Кала, при всей его рассудительности и ярости, был не более склонен серьезно обсуждать эту тему с Сальваторелли, чем с кем-либо еще. Но полковник Антуоно был другим делом, и возросли ожидания, что братья будут подвергнуты кропотливому допросу, когда он вступит во владение. Ходили даже слухи, что Паоло самостоятельно установил секретный контакт с полковником Антуоно. В тот момент преступный мир взял дело в свои руки.

Макс довел свою длинную историю до сути. "В него стреляли", - сказал он мне, пожимая плечами.

"Убит", - серьезно поправил Лука.

"Не просто убит", - сказал Ди Веккио, его маленький рот искривила гримаса отвращения. "Его нашли в садах Маргариты с пробкой, зажатой у него во рту. В его теле было сто шестнадцать пуль."

"Боже мой", - сказал я.

"У меня есть друг", - сказал Лука, его морщинистое лицо было мрачным, " врач, отвечающий за морг. Он сказал мне, что пули выпали из его тела и застучали по столу, как бусины из четок ". Он позволил тревожному образу утонуть на мгновение. "И теперь, конечно, его брат Бруно ничего не скажет. Кто может винить его?"

Но даже этого было недостаточно, чтобы полностью подчинить Макса. "Послушай, - сказал он, - никто бы не причинил мне вреда. Паоло Сальваторелли был одним из них. Все это знают. Он мог выдавать секреты, доносить на них, взламывать код —"

Ди Веккио напрягся, как делают многие итальянцы, когда в разговоре заходит мафия, даже косвенно. "Код?" - спросил я. он холодно повторил. Задолго до этого он сказал мне, что длинная рука мафии больше не дотягивается до Болоньи. "Дух и коллективная солидарность кооперативного движения устранили это здесь", - сообщил он мне. Амедео Ди Веккио часто говорил как убежденный коммунист, каким он и был.

"Черт, забудь об этом", - пробормотал Макс, теперь немного воинственно. "Не беспокойся обо мне, я прекрасно могу о себе позаботиться". Он встал, чтобы направиться в туалет упрямо прямой, точной походкой человека, который слишком много выпил и поэтому стремится показать, насколько твердо он стоит на ногах.

"Ах, но может ли он сам о себе позаботиться?" С сомнением спросил Лука, глядя ему вслед. "У Массимилиано много добродетелей, но является ли благоразумие одной из них?"

"О, я думаю, Макс довольно благоразумен", - сказала я. "Сегодня вечером он выпил немного вина, но—"

"Когда произошла кража в Пинакотеке, - перебил Ди Веккио, - первое, что я сделал, это позвонил другим директорам местных музеев и некоторым наиболее известным владельцам галерей, чтобы сказать им быть настороже. Знаешь, такие вещи часто происходят группами."

"Я знаю".

"Я разбудил Массимилиано ото сна. Когда я предупредил его, что он может быть следующим, его ответом был смех ". Ди Веккио позволил себе собственную тонкую, карательную улыбку. "Единственной ценной картиной в его магазине, как он сообщил мне, была картина Клары Рубенс, и было маловероятно, что воры знали об этом или даже беспокоились о ней, учитывая богатства, которые они уже приобрели в музее. Нет, они, вероятно, уже были на пути в Рим. Что он сделал? Ничего. Он снова уснул, просто оставив бесполезного Джампьетро заниматься своим делом." Он раздраженно покрутил бокал за ножку. "Ты называешь это благоразумием?"

"Действительно, нет", - ответил за меня Лука.

"А как насчет Клары Гоцци?" Я спросил. "Ты предупредил ее?"

"Нет", - сказал Ди Веккио, защищаясь. "Почему мне пришло в голову, что они отправятся в Феррару?"

Макс вернулся, выглядя посвежевшим. Он умылся, смочил и расчесал волосы, и я уловила запах одеколона, которым Notai снабжал свой туалет.

Он тоже был более примирительным. "Послушай, - дружелюбно сказал он, - все, что я имел в виду, это то, что я могу сделать такого, чего кто-то так боялся бы? У меня нет никаких внутренних секретов. Я могу просто рассказать, что со мной случилось, вот и все - то же самое, что и ты. Это мой долг. Они не собираются убивать обычных граждан ".

Лука повелительно взмахнул рукой. "Это не имеет значения. Эти полицейские все одинаковые, вот увидишь. Так или иначе, этот полковник Антуоно набьет свои карманы."

Он глубоко вздохнул. "Отличная темпера! - сказал он, - Никаких нравов!" Понятно, что у него лучше получилось с Цицероном, чем с Шекспиром.

Глава 4

Из-за усталости Луки от чичероновского мира энергия вечера, казалось, иссякла. Разговоры за другими столиками тоже стихли, и люди начали подходить, чтобы пожелать мне спокойной ночи, поблагодарить Ди Веккио за ужин и засвидетельствовать свое почтение Луке, который принял их по-королевски.

Среди них был Уго Скоччимарро, один из трех жертвователей — наряду с Пинакотекой и Кларой Гоцци - для северян в Италии. Он также был владельцем Бурса, который я надеялся приобрести для Сиэтла. Я был удивлен, что вообще увидел его там. Коренастый, лысеющий Скоччимарро, уроженец Сицилии, усложнил мне жизнь, переехав из соседнего Милана, где он прожил три года, обратно на Сицилию несколько месяцев назад; я планировал слетать туда, чтобы уладить с ним дела, прежде чем уеду из Италии. Но, как оказалось, он был в Милане по делам, и когда до него дошла весть о приеме, он отправился в двухчасовую поездку на поезде в Болонью.

Скоччимарро был экстраординарным существом в мире коллекционеров произведений искусства; крестьянин в буквальном смысле этого слова. Как и его отец и дед, он обеспечивал скудное пропитание своей семье, производя оливковое масло, выращивая миндаль и держа несколько овец для производства сыра романо, который он делал сам дважды в год. Тогда провидение улыбнулось. Ага Хан решил построить кондоминиум на берегу Мессинского пролива, и одиннадцать акров каменистой земли Уго Скоччимарро на побережье близ Скалетта-Занклиа просто оказались идеальным местом для этого. Однажды в 1967 году в ветхом каменном фермерском доме Скоччимарро появились приятноговорящие представители в костюмах и галстуках, чтобы спросить его, чего он хочет за землю. Ошеломленный двадцатитрехлетний Уго собрался с духом и, заикаясь, выдвинул требование в пятьдесят раз больше, чем, по его мнению, оно стоило, а затем чуть не упал в обморок, когда оно было принято на месте; никаких споров, никакого торга

Он хлопнул себя по лбу и ухмыльнулся, когда рассказывал мне эту историю. "Я мог бы попросить в десять раз больше. " Но этого было достаточно, чтобы начать его замечательную карьеру.

Уго оказался проницательным бизнесменом, вложившим свои деньги сначала в сельскую местность, затем в коммерческое развитие в Катании и, наконец, в производство аперитива под названием Jazz!. Это была одна из тех ужасных лекарственных смесей, которые, похоже, действительно нравятся итальянцам. Приготовленный из оливок и миндаля по семейному рецепту, он имел немедленный успех. Неохотно Уго переехал в Милан, чтобы построить свою новую фабрику; это было единственное место, где он мог найти необходимые технические навыки.

Несколько лет назад он пошел на аукцион и купил себе готовую коллекцию произведений искусства из двадцати пяти картин, в основном Утрехтской школы, группы голландских художников семнадцатого века, которые приехали в Рим в качестве студентов и находились под сильным влиянием Караваджо. По его словам, Уго купил их в качестве инвестиции, но, хотя за девять лет их стоимость выросла вчетверо, он никогда не пытался продать ни одного, насколько я знал, хотя купил еще несколько. Я думал, что правда в том, что Уго Скоччимарро, бывший земледелец , был в восторге от того, что стал джентльменом-ценителем искусства, и не видел особой необходимости вносить какие-либо изменения. В тот день, когда я спросил его, не одолжит ли он несколько своих картин для выставки, он раздулся у меня на глазах и практически уплыл, как воздушный шарик, наполненный гелием.

Причина, по которой я не видел его во время приема, как он объяснил сейчас, заключалась в том, что он только что прибыл. Его поезд задержался на два часа, прежде чем он вообще вышел из Милана. Зная, что опоздает, он поел в пути в вагоне-ресторане. Ему повезло, что он вообще это сделал.

Остальные кудахтали над его несчастьем; он пропустил прекрасный ужин. Но я думал, что знаю лучше. Уго Скоччимарро, как и многие люди, сделавшие себя сами до него, по-разному оценивал свое социальное положение. С одной стороны, он задиристо гордился своим крестьянским происхождением. С другой стороны, он часто был отчаянно неуверен в себе. Я знал, что он, например, испытывал неловкость из-за своих манер за столом. Он был счастливее всего с салфеткой, повязанной вокруг шеи, бокалом вина у локтя и тарелкой макарон перед ним (которые он предпочитал есть с помощью ложки), и он шел на многое, чтобы избежать ужина среди джентри. Я не сомневался, что его пропуск ужина был преднамеренным.

Он тепло улыбнулся мне, его коричневые зубы были такими же квадратными и крепкими, как нарисованные на немецком щелкунчике. "Ах, Кристофоро, я рад тебя видеть". Он говорил по-итальянски с сильным сицилийским акцентом, над которым, как я видел, мужчины помельче насмехались, прикрыв рот рукой. "Мой поезд отправляется только после полуночи. Давай пойдем и выпьем где-нибудь бренди".

Я был готов ко сну, а не к бренди, но что я мог поделать? Уго проделал четырехчасовую поездку туда и обратно только для того, чтобы увидеть меня. Кроме того, после вечера едких мнений Ди Веккио и бестелесных высказываний доктора Луки его энергичная, приземленная беседа принесла бы облегчение.

"Отлично", - сказал я. Я указал в сторону бара наверху, куда уже направлялись некоторые другие. "Почему бы не—"

"Нет, нет". Он сжал мою руку и отвел меня в сторону. "Куда-нибудь подальше от всех гран синьори".

Макс подслушал. "Надеюсь, это не исключает меня", - сказал он по-итальянски.

Уго похлопал его по спине. "Нет, нет, конечно, нет. Стал бы я обвинять тебя в том, что ты джентльмен?" Он покатился со смеху, и я понял, что он тоже опрокинул несколько стаканов. "Пойдем, - сказал он, - я знаю местечко на Виа д'Азельо. Только мы трое. Старые друзья".

Мы провели почти час в баре Nepentha, где женщина за пианино исполнила нам серенаду "Smoke Gets in Your Eyes", попурри Скотта Джоплина и другие любимые итальянские песни. Большую часть того, о чем мы говорили, я не помню (к тому времени у меня самого было немало), но я помню, каким счастливым был Уго, рассказывая нам о современном доме, который он купил на Сицилии на склонах Ачи Кастелло, с видом на Ионическое море, в нескольких милях от Катании. Он испытал огромное облегчение, покинув благородную, космополитичную атмосферу Милана, где он беспокойно жил семь лет, как рыба, вытащенная из воды.

"Ах, там так красиво", - восхищенно сказал он нам. Bellissimo , meraviglioso . "Воздух чист, люди реальны, слово означает то, что оно означает. Мужчина знает, на чем он стоит ". Он похлопал меня по тыльной стороне ладони. "Ты должен спуститься и посмотреть. Мои фотографии в чудесной комнате, все освещено естественным северным светом. Ты тоже, Массимилиано. Эй, почему бы тебе не открыть магазин в Катании? Там, внизу, широкие улицы, а не эти маленькие переулки. И никаких коммунистов вокруг, которые будут смотреть на тебя забавно, потому что ты зарабатываешь несколько лир ".

Макс рассмеялся. "Я знаю; просто мафия. Нет, я рад за тебя, Уго, но мне нравится прямо здесь ".

Ему это более чем понравилось. Он влюбился в северную Италию во время своего первого визита и в течение пятнадцати лет мечтал и планировал, пока не смог туда переехать. Теперь, насколько я знал, он никогда не планировал уезжать, итальянофил до мозга костей. Он женился на миниатюрной черноволосой женщине из Фаэнцы, но она умерла от рака около двух лет назад. Макс был ошеломлен горем. Я внезапно осознал, что впервые с тех пор он показался мне чем-то похожим на прежнего веселого Макса. "Тогда приходи в гости", - настаивал Уго. "В следующие выходные! Вы двое. Ты останешься со мной".

"Ну, я могу", - сказал я. "Я все равно собирался прийти и увидеть тебя. Мы должны выработать окончательные договоренности по фотографиям, которые вы предоставляете. И я хочу еще раз хорошенько взглянуть на эту Бурсу. Ты все еще готов расстаться с этим за шестьдесят тысяч долларов?"

Макс чуть не подавился своей граппой. "Уго, ты же не хочешь сказать, что продаешь свою Бурсу за шестьдесят тысяч? Я дам тебе—"

Уго фыркнул. "Всегда бизнесмен. Нет, Массимилиано, это особая услуга Кристофоро. Для тебя . . Он закатил глаза, делая вид, что подсчитывает. "Может быть, триста тысяч?" Он откинулся на спинку стула, сотрясаясь от смеха.

"Большое спасибо", - сказал Макс по-английски, но он тоже улыбался. У Макса была большая щель между передними верхними зубами. Когда он улыбался, что случалось часто, он был похож на усатого Альфреда Э. Ноймана средних лет, что, я беспокоюсь? парень с обложки журнала Mad.

"Ты действительно придешь?" Уго сказал мне. Он выглядел довольным.

"Конечно. Я уже проверил расписание до Катании. Есть рейс на Алисарду, который вылетает в субботу в полдень и прибывает около двух. Как бы это было? Не могли бы вы попросить кого-нибудь встретить меня в аэропорту?"

Уго просиял. "Конечно, конечно. Подожди, пока не увидишь моего — моего— - Он покачивался от возбуждения. "У меня есть для тебя сюрприз. Не так ли, Массимилиано?"

"Сюрприз?" Сказал Макс, нахмурившись. "О, Иисус, ты же не хочешь сказать—"

"Ш-ш-ш!" Толстый указательный палец Уго покачался перед его губами. "Не говори ему".

"Уго", - сказал Макс с какой-то болезненной добротой, - "Я говорю тебе. Эта картинка недостаточно хороша —"

"Не говори ему!" Уго подпрыгивал вверх-вниз. "Это сюрприз!"

"Но я уже говорил тебе", - терпеливо сказал Макс. "Амедео уже сказал тебе —"

"Я верю тебе, хорошо? Но если Кристофоро приезжает на Сицилию, тогда я спрашиваю, что причиняет боль, если он смотрит на это? Позволь ему самому принять решение ".

Макс пожал плечами и поднял глаза к потолку.

Уго подозрительно посмотрел на меня. "Эй, ты понимаешь, о чем мы говорим?"

"Понятия не имею", - честно сказал я.

"Хорошо!" Он стукнул своим толстым кулаком по столу. "Массимилиано, ты тоже иди! Приходите с Кристофоро в субботу. Я покажу тебе Сицилию. Мы будем есть, мы будем пить! Мы прекрасно проведем время, совсем как в старые добрые времена ".

Я не был уверен, о каких именно старых временах он говорил, но в тот момент это показалось мне отличной идеей. Уго был как глоток свежего, честного воздуха после изысканной беседы ценителей искусства, и Макс тоже был хорошей компанией.

"Давай. Макс, - сказал я. - Я не знаю. "Почему бы и нет?"

Он ухмыльнулся. "Почему бы и нет?" к моему удивлению, он повторил. "Хорошо, я приду, мне не помешает небольшой перерыв".

"Замечательно, замечательно!" - прогремел Уго и еще раз стукнул кулаком по столу.

Официант подумал, что он заказывает еще по порции, и поспешил принести еще три граппы, которые мы приняли. Затем мы продолжили счастливо погружаться в сентиментальное пойло хорошего общения.

Боюсь, к тому времени, как мы отправились на железнодорожную станцию, мы были немного на взводе. Мне стыдно это признавать, но, по-моему, мы орали "Санта Лючия", когда пересекали пустынную Пьяцца Маджоре, и, кажется, я помню припев "0 Sole Mio" там тоже, но я бы не стал в этом клясться.

"Угадай что. Я меняю свое имя", - объявил Макс где-то на Via dell'Indipendenza. "Скоро я стану синьором Массимилиано Кабото".

Уго хмуро посмотрел на него, подвыпив. "Вы всегда были синьором Массимилиано Кабото".

"Я имею в виду юридически. Макса Кэбота больше не существует. Но ты, - сказал он, обратив на меня свою щербатую улыбку, - все еще можешь называть меня Макс. Особое разрешение".

"Папское разрешение", - сказал Уго, задыхаясь от смеха и заставляя содрогаться всех нас, что дает вам довольно хорошее представление о состоянии, в котором мы находились.

"Это мой способ исправить старую ошибку", - сказал Макс. "Разве я никогда не говорил вам, что я прямой потомок Джона Кэбота, английского исследователя, который открыл Северную Америку?"

"Нет, ты никогда этого не делал", - сказал я.

"Кто такой Джон Кэбот?" Спросил Уго.

"А вы знали, - продолжал Макс, - что Джон Кэбот, английский исследователь, открывший Североамериканский континент, родился не в Англии?"

"Нет", - сказал я.

"Кто такой Джон Кэбот?" Спросил Уго.

"Что ж, это правда", - сказал Макс. "Джон Кэбот был итальянцем, а не англичанином. Родился в Генуе примерно в 1450 году, и его настоящее имя было Джованни Кабото. Ты можешь посмотреть это ".

"Неужели?" Я сказал.

"О", - сказал Уго. "Giovanni Caboto. Почему ты сразу не сказал?"

Я не помню слишком многого, пока мы не увидели все еще хихикающего Уго, отъезжающего в 1: 04, и не направились обратно к центру города. Из великих старых городов Европы Болонья, вероятно, наиболее удобна для прогулок. Тротуар на старинных улицах в центре города выложен не булыжником, не грубо отесанными гранитными блоками и даже не бетоном, а стеклянной плиткой терраццо, удобной для ног и гладкой и ровной, как ледовый каток. Более того, большинство тротуаров украшены аркадами, защищенными от непогоды портиками с колоннадами, которые были стандартной чертой болонской архитектуры на протяжении пятисот лет.

Мелкий дождь накрапывал в течение часа, и город был почти безлюден. Большая пьяцца Медалья д'Оро напротив железнодорожного вокзала, обычно забитая машинами, была настолько пуста, что мы пересекли ее, не потрудившись дождаться зеленого знака AVANTI. Вернувшись на Виа дель Индипенденца, единственными звуками, которые мы слышали, были стук наших каблуков по плитке и случайный сдержанный гул маленькой машины, которая не особенно спешила.

Мы медленно шли, укрытые от дождя портиками, время от времени останавливаясь, чтобы рассеянно взглянуть на затемненную витрину магазина. Усталость сменилась весельем, и теперь я пребывал в состоянии мягкого спокойствия, довольный тем, что все еще энергичный Макс вел беседу. Он читал одну из своих лекций о славе Италии.

"Крис, просто задумайся на мгновение, как такой город, как Болонья, вписывается в великую схему вещей! Гвидо Рени, Гальвани, Маркони, григорианский календарь ... Посмотри на это, посмотри на это!" Он неопределенным жестом обвел вокруг себя. "Некоторые из этих зданий датируются 1300-ми годами".

"Верно".

Еще более неопределенные движения рук. "Эта колоннада, по которой мы идем, это здание, к которому я могу протянуть руку и прикоснуться", — продемонстрировал он. "Он стоял здесь, когда Колумб открыл Америку. Подумай об этом!"

Ну, не совсем. "Заточенные" колонны фасада этого конкретного здания, изящная, гофрированная текстура его стен указывают на то, что это поздний маньеризм, где-то около 1590 года. Но зачем спорить? Очевидно, Максу было приятно думать иначе. Кроме того, что значили сто лет в великой схеме вещей?

"Крис, я бы никогда не вернулся в Страну круглых дверных ручек, никогда. Не для того, чтобы жить. Я никогда не жалел, что переехал сюда, ни на минуту ".

"Мм". Когда он становился таким, я никогда не был уверен, кого из нас он пытался убедить.

"Ты понимаешь, что уже практически полночь, и мы гуляем по улицам в полной безопасности? Вы можете сделать это в Америке?"

"Ты можешь в Уинслоу", - не удержался я от того, чтобы не сказать. Я не был так уверен насчет Сиэтла или Нью-Йорка. Или Болонья, если уж на то пошло, учитывая истории за ужином. Я нервно огляделась вокруг. На другой стороне улицы мужчина и женщина, обнявшись, тихо прогуливались, направляясь в другую сторону. В полуквартале позади нас, в темноте, тихо кашлянула машина и завелась. Это не могло быть более мирным.

"Ах, Крис, - продолжал бредить Макс, - просто подумай об этом. Как вы сравниваете две с половиной тысячи лет истории с Майклом Джексоном и—и McDonald's?"

В каком-то глубоко погребенном хранилище зашевелился патриотизм. "Подожди минутку, Макс, ты сравниваешь непохожие вещи. Кроме того, я думаю, итальянцы были бы счастливы поделиться частью этой истории, если бы могли ".

"О, вы имеете в виду Муссолини? Борджиа?" Он отпустил их взмахом руки. "В каждой культуре есть — ради чего мы останавливаемся?"

Я указал на уличный знак на углу здания. "Виа Монтеграппа. Мой отель находится здесь, внизу."

"О". Он был удручен. "Ты не хотел бы выпить еще один?"

"Нет, спасибо". Переедание, чрезмерное употребление алкоголя и смена часовых поясов наконец-то безвозвратно настигли меня. Все, что я хотел сделать, это упасть в постель. "Не хочешь зайти и вызвать такси?"

Он презрительно покачал головой. "Пройти шесть кварталов?"

Макс жил на другой стороне Виа Маркони, в районе, где большие, похожие на блоки, современные многоквартирные дома заменили здания, разрушенные во время Второй мировой войны. "У вас будет время снова собраться вместе за ужином в ближайшие пару дней?"

"Конечно, в любое время".

"Послезавтра? Приходи в галерею около шести, и мы пойдем оттуда ".

"Ты в ударе. Тогда увидимся".

Я свернул на неосвещенную Виа Монтеграппа, которая была скорее средневековой аллеей, чем бульваром Возрождения, в то время как Макс продолжил движение по Независимой. Пройдя четверть квартала, я резко остановился, напряженно прислушиваясь. Я не был уверен, что меня насторожило. Что-то. Я стоял как вкопанный. Что я слышал? Нет, ничего. Позади меня, на Независимой улице, медленно проехал автомобиль, вот и все. Я слышал урчание двигателя, шорох шин по асфальту.

Я снова начал ходить, озадаченный, воспроизводя звуки. Что-то было не так. Машина ехала слишком медленно, со скоростью пешехода. В том направлении, куда направлялся Макс. Та же машина, которую я слышал раньше, тот же тихий двигатель? Это то, что привлекло мое внимание? Волосы у меня на затылке встали дыбом. Я развернулся и быстро направился к Indipendenza, думая обо всех тех пулях, выпавших из Паоло Сальваторелли. Виа дель Индипенденца была пуста и безмолвна. Все еще шел дождь, но облака поредели, и лунный свет поблескивал на мокрой улице. Я снова на мгновение замер, напрягая слух. Послышался скребущий звук, звуки потасовки, приглушенное ворчание. С внезапно пересохшим ртом я побежал к углу, где Макс должен был повернуть, чтобы направиться домой.

Он был там, в нескольких ярдах вниз по Виа Уго Басси, неловко сражаясь с двумя мужчинами, высоким, худощавым в кожаной куртке и толстым, лысым монстром с шеей, которая была толще его головы, и руками и плечами, как у Конана-Варвара. Высокий грубо отталкивал Макса назад на шаг за раз, его ладони были прижаты к груди Макса, как это делает ребенок, когда он подначивает другого ребенка сделать что-нибудь по этому поводу. Макс пятился, пытаясь удержаться на ногах, издавая негромкие возмущенные звуки.

Как только я оказался в поле их зрения, толстый мускулистый мужчина занес кулак и ударил Макса по лицу. Если вы никогда не слышали звука, издаваемого, когда сильный взрослый мужчина бьет кого—то по лицу изо всех сил - а я, наверное, не слышал, — это становится сюрпризом. Это не хрустящий крак старых фильмов или взрывной крамп новых. Это совсем не похоже на чистый шлепок боксерской перчатки. Это мягкий, гулкий звук, костяшки голых пальцев скрежещут по кости, и от его звука у тебя слабеют колени.

По крайней мере, от этого у меня ослабли колени. Мужчина снова занес кулак.

"Привет", - сказал я.

Я знаю, вы будете поражены, узнав, что они не были парализованы страхом. Они даже не прыгнули. Они просто очень медленно повернулись и долго холодно смотрели на меня, что никак не повлияло на мои колени. Тем временем Макс сполз по стене здания, тихо постанывая. Двое мужчин взглянули друг на друга. Я думаю, они кивнули. Тот, с бычьей шеей, спокойно повернулся обратно к Максу. Высокий, худой направился ко мне, не торопясь. На самом деле, прогуливается, слегка разведя руки от бедер, в стиле ганфайтера.

Часть меня хотела убежать, конечно. Ладно, вся часть меня хотела убежать. Я в достаточной форме, и я не думаю, что я более труслив, чем средний человек, но я художественный куратор, ради Бога, а это были профессиональные головорезы, как даже я мог сказать. Это было не по моей части; я не ввязывался в драки в барах. Я даже не мог вспомнить, когда в последний раз был на кого-то откровенно зол. Ну, нет, если не считать бракоразводного процесса, который вряд ли кажется справедливым.

Мои ноги болели от желания развернуться и убежать. Поверьте мне, все готовые объяснения пришли мне на ум: какой смысл был в том, чтобы нас с Максом и убили или покалечили? Что, по-моему, я мог сделать против двух громил? Разве бегство и крики о полиции, о любой помощи не были лучшим, что я мог сделать для Макса?

Но я не убежал. Я не могу утверждать, что я была ужасно храброй, потому что я не могла перестать дрожать, но я просто не могла поджать хвост и оставить его там, и я также не могла заставить себя начать звать на помощь. Я стоял на своем, сжав кулаки. Мой желудок тоже, если уж на то пошло.

Он подошел ко мне и остановился, изучая меня, склонив голову набок. Я увидела, что на самом деле он не был худым; он был крепким, с плотью, похожей на выветренный тик. Он был крупнее, чем я думал, на два или три дюйма выше меня, и он сам получил несколько ударов по лицу. Его лоб был похож на губчатую ткань со шрамом, а нос превратился в плоскую бесформенную глыбу, которая сидела посередине лица, как филе трески. Верхней половины его левого уха не было. Он выглядел очень, очень жестким, очень закаленным.

"Отвали, ублюдок", - прорычал я. Признаю, это не мой обычный настрой, но я где-то слышал, что лучшее, что можно сделать в подобных ситуациях, - это с самого начала установить свой авторитет.

Он не отступил. Далеко не так. Его правая рука — я никогда не предвидел, как это произойдет, но, должно быть, это была его правая рука; напряженно растопыренные пальцы его правой руки — вонзились в левую сторону моего живота, прямо под грудной клеткой. Боль была невероятной. На одно ужасное мгновение я подумала, что меня ударили ножом, что он воткнул стилет мне под ребра и попал в легкое. Я подавился, на мгновение не в силах ни дышать, ни даже ахнуть. Он быстро отвел руку назад, по диагонали через плечо, пальцы снова были жестко растопырены. Я понял, что это будет удар по горлу ребром ладони. Схватившись за левый бок, неспособный сделать гораздо больше, чем отразить его, каким-то образом у меня хватило присутствия духа уткнуть подбородок в плечо и подставиться под удар, к нему, а не в сторону.

В результате, это была его одетая в кожу верхняя часть руки, а не кисть, которая попала мне в висок, а не в шею. Не самый приятный опыт, но намного лучше, чем это могло бы быть. Я снова могла дышать, и, к счастью, поняла, что меня не ударили ножом. В то время как его левая рука была зажата в изгибе моей шеи и плеча, я ударил его чуть ниже подмышки — немного осторожно, потому что я не привык бить людей, а затем еще раз, сильнее. Его торс дернулся, и порыв теплого воздуха обдул мою щеку. Я почувствовала что-то сладкое в его дыхании; эстрагон. Я помню момент ошеломленного удивления. Чеснок, я мог бы ожидать, но эстрагон?

Мы были заперты вместе в сплетении рук. Один из его локтей был у моего лица, и я думаю, что один из моих локтей был у него. Он внезапно повернулся, слишком быстро и сложно, чтобы я могла уследить, и вырвался. Он подпрыгнул и развернулся так, что оказался ко мне спиной, а затем, казалось бы, из ниоткуда, его нога врезалась мне в лицо, пяткой вперед, прямо под глазом. Меня отбросило назад, я с шумом врезался в деревянную стенку заколоченного цветочного киоска на краю тротуара.

Откуда-то сбоку, рядом с Максом, тот, с бычьей шеей, позвал его: "Вуаля, Этторе, вуаля. "

Давай, Этторе, поторопись . Это было сказано не срочно, а с ворчливым раздражением, как будто я был не более чем надоедливой букашкой, которую нужно раздавить.

До этого я был поочередно обеспокоен, поражен, напуган и настроен воинственно. Но такова природа мужского эго, что впервые я был искренне враждебен. Действительно, ошибка.

Удар ужалил меня в щеку и вывел из равновесия, но не причинил никакого реального вреда. Но ради Этторе я прислонилась к цветочному стенду, кивая головой. Я решил, что имею право на какую-нибудь уловку, чтобы уравнять шансы; Этторе был пугающе быстр, с набором приемов, который я видел только в фильмах о боевых искусствах. И я не видел многих из них. Он осторожно приблизился, вытянув руки вверх и перед собой, скрещенные в запястьях.

Сбоку от стойки стояло несколько картонных подносов высотой по пояс, и мне удалось ухватиться пальцами за край одного из них. Когда он сделал еще один шаг вперед, я резко замахнулся им, целясь ему в голову. Это поразило его, как и должно было случиться. Его скрещенные руки взлетели на несколько дюймов выше, и когда картон, не причинив вреда, отскочил от его запястий, я нанес ему удар в живот. За этим выстрелом скрывалось все, что было у меня, и он попал именно туда, куда я целился: в центр его плоского твердого живота. Он мгновенно согнулся пополам, и мне удалось нанести второй удар, на этот раз не намного больше, чем небрежный удар по его голове, когда он падал.

Но даже когда Этторе валялся на асфальте в бесформенной куче, он был грозен. Когда он ударился о плитку, он свернулся, как кошка, в плотный клубок, зажав мои лодыжки между руками и ногами. "Пьетро!" - крикнул он.

Пока я боролся, чтобы освободиться, что-то обвилось вокруг меня сзади; невероятно толстая, похожая на железо рука, которая одним нажатием выбила из меня дух, а затем продолжала сжимать. Пьетро прибыл. Я запаниковала, ударив обоими кулаками по гигантскому предплечью. Если бы он продолжал в том же духе еще секунду, мои ребра треснули бы.

Он этого не сделал. Он изменил хватку, легко вырвал меня из рук Этторе и отшвырнул — просто отшвырнул — на добрых восемь или десять футов на улицу. На лету. Я даже не слышала, как он крякнул от усилия. Мне удалось предотвратить падение руками и быстро, хотя и нетвердо, вскочить на ноги. Однако я был сбит с толку, повернувшись не в ту сторону. У меня кружилась голова, я почти терял равновесие, пока снова не нашел их двоих. Этторе уже встал. Он и монстр стояли вместе, рядом с подставкой для цветов, снова спокойно глядя на меня. У Этторе в руке было что-то, похожее на кусок металлической трубы. Макс тихо постанывал на земле позади них. Дождь лениво стекал по моему лицу.

Справа от меня, всего в дюжине футов или около того, раздался внезапный рев. Пораженный, я развернулся и обнаружил, что стою перед маленькой темной машиной с выключенными фарами. Я мог видеть фигуру за рулем.

Машина ... Я забыл о машине—

Даже сейчас мне все еще кажется, что эта штука буквально набросилась на меня, как тигр на оленя. И даже если бы я не застыл, как испуганный олень, у меня не было бы времени убраться с дороги. Я слабо протягиваю руки в абсурдной попытке уберечься от него.

И, что удивительно, мне это удалось, в некотором роде. Когда мои руки коснулись передней части и я оттолкнулся, меня подбросило вверх, а не вниз, и мгновение спустя я уже делал стойку на руках или, по крайней мере, перекатывался через плечо на капоте, пока он двигался подо мной. Я сильно врезался в лобовое стекло, или, скорее, оно врезалось в меня — слава Богу, оно не разбилось — а затем, каким-то образом, меня перевернуло и я приземлился на крышу.

Это была самая болезненная часть, потому что я резко приземлился на основание позвоночника, а также умудрился где-то по пути ударить себя по затылку. Я почувствовал, как машина подо мной ускорилась, и меня занесло по всей крыше на спине, я съехал по багажнику, не причинив особых дополнительных повреждений, и приземлился обратно на улицу, как ни странно, на ноги.

Я сильно ударилась обеими пятками, сотрясая каждую косточку и сустав в своем теле, а затем бешено затряслась по тротуару, стуча зубами, пока не споткнулась о бордюр и не упала на терраццо. Повинуясь инстинкту, я протиснулся между двумя колоннами, вне досягаемости машины, затем сел, дрожа, не понимая, что произошло. В конце концов, я был застигнут врасплох, и все это не могло занять и двух секунд. И поверьте мне, это было намного менее понятно в переживании, чем в рассказе. Кроме того, с того момента, как я увидел машину, я ожидал, что меня убьют. Сидя там, я не был уверен, что не был.

Волна тошноты накатила на меня, и я наклонился вбок и прижался лбом к гладкой плитке. У меня ужасно болели зубы. Что-то теплое густо текло у моего уха и вдоль шеи. Я увидел, как колонна рядом со мной медленно наклонилась и начала вращаться. Должно быть, тогда я потерял сознание, не уверен, надолго ли, но помню, как резко проснулся, вздрогнув от звука приближающейся сирены.

Головорезы ушли. Машина тоже. Но Макс все еще лежал там; живой, слава Богу. Он мучительно пытался приподняться на локтях. Его ноги, вялые и бескостные на вид, казалось, не принадлежали ему. Впервые я заметил, что он лежит под затемненными окнами новейшего ресторана Болоньи, открытого несколько недель назад на оживленном перекрестке улиц Индипенденца и Уго Басси в центре города, напротив почтенной Пьяцца Неттуно.

Макдональдс.

Глава 5

В следующий раз, когда я вообще что-то осознал, я дрейфовал в хлопковых белых облаках и обратно. Мне было вполне комфортно. Счастлив, на самом деле. Я был в Оспедале Маджоре; так что мне дали понять, и со мной все будет в порядке. Я, конечно, чувствовал себя прекрасно. Заботливые, жизнерадостные мужчины и женщины в белом суетились вокруг меня, издавая приятные звуки и время от времени с большой нежностью втыкая в меня иглы. Было очень приятно просто лежать на спине и быть окруженным заботой.

В какой-то неопределенный момент я вынырнул — или, скорее, спустился откуда—то с уровня потолка - и обнаружил, что слушаю кого-то, говорящего по-итальянски со спокойной уверенностью.

" — был назван Этторе. Я помню, потому что другой, Пьетро, называл его так." Голос был приятным и знакомым.

Я мирно лежал на спине с закрытыми глазами и с интересом ждал, что последует дальше. Кто бы это ни был, он говорил о двух головорезах. Значит, был свидетель?

Заговорил другой человек, тоже по-итальянски. "Спасибо тебе. Теперь я хотел бы задать другой вопрос. Скажите мне, почему вы, синьор Скоччимарро и синьор Кабото пошли куда-то пить?"

Я ждал. Вопрос был немного сложным. Я зевнула и поудобнее устроилась на кровати. Время шло. Я снова начал уплывать.

"Синьор Норгрен?"

Я начал. "Да?"

"Почему вы, синьор Скоччимарро и синьор Кабото пошли куда-то пить?"

Я открыл глаза. Я был на скрюченной больничной койке. Сквозь опущенные жалюзи на окнах я мог видеть дневной свет. Было ли уже утро вторника? Сбоку от меня на стульях сидели двое молодых полицейских в синей форме, один из них с блокнотом. На прикроватном столике, в паре футов от моего лица, тихо жужжал магнитофон. Я запоздало понял, почему первый голос звучал так приятно и знакомо. Это был мой.

"Как долго мы уже разговариваем?" Я спросил.

Двое полицейских посмотрели друг на друга. "Около двадцати минут", - сказал тот, что без блокнота. Он, казалось, был главным; длинноногий, атлетически сложенный мужчина лет под тридцать. "Мы не задержим вас надолго. Не могли бы вы ответить на вопрос, пожалуйста?"

Вопрос. Я искал это в своем разуме. "Э-э, вышел выпить?" Я сказал неубедительно. Где была та спокойная уверенность теперь, когда я проснулся?

"Вы трое выпили несколько бренди в "Непенте". Я хотел бы знать, почему."

"Почему? Почему у нас было несколько коньяков? Ну, мы были старыми друзьями, и это был первый раз, когда мы увидели друг друга за долгое время ".

"Кто это предложил?"

Я вспомнил прошлое. Мой разум начинал проясняться. "Уго. Чтобы отпраздновать старые времена ".

"И вы все действительно такие хорошие друзья, как этот?"

"В качестве чего?" Я думаю, что нотка раздражения, должно быть, прокралась в мой голос. Даже наполовину ошалев от того, что врачи вкололи мне в руку, я мог видеть, к чему он клонит: если Макса подставили, то не было ли вполне вероятно, что это сделал один из двух человек, с которыми он вышел из ресторана? И если это был не я, подумал он, то, должно быть, это был Уго.

Полагаю, я бы тоже был в раздоре, если бы мне не повезло настолько, что я сам чуть не погиб в рукопашной схватке. Я передернул плечами с гримасой. Ясная голова давалась дорогой ценой. У меня начинал болеть каждый сустав, и в нескольких других местах тоже. Я подумал попросить копов, чтобы медсестра дала мне что-нибудь, но решил, что мне лучше воздержаться от допинга до конца интервью. Мне уже приходило в голову, что мое состояние не могло быть очень серьезным. Во-первых, не было ни бинтов, ни трубок , входящих в меня или выходящих из меня, ни кислородной палатки. Во-вторых, больница разрешила полиции допросить меня.

То, о чем, как я думал, думал молодой полицейский, не сделало меня счастливым. Уго Скоччимарро был, вероятно, самым прямым, честным человеком, которого я знал. Иногда грубый, иногда невежественный — как он мог не быть, учитывая все четыре года учебы? — но неизменно честный и с открытым сердцем.

"Да, - сказал я, - мы хорошие друзья". На самом деле, мы встречались, возможно, с полдюжины раз.

"Вы когда-нибудь выпивали вместе раньше, или это было в первый раз?"

Мне тоже не нравился этот бизнес "пойти куда-нибудь выпить". Я начал было возражать, но спохватился, когда перед моими глазами вспыхнул припев "0 Sole Mio" на Пьяцца Маджоре. Возможно, парень был прав.

"Ну, насколько я помню, это первый раз, когда нас было только трое, но —"

"Скажите мне, вы действительно видели, как синьор Скоччимарро покидал Болонью?"

"Мы проводили его прямо до железнодорожной станции".

"Но вы действительно видели, как он уходил?"

Я попытался вспомнить. К тому времени все было довольно запутано. "Да", - сказала я, наконец вспомнив. "Он был в 1:04".

Сначала мы вышли не на ту платформу, и Уго чуть не сел в поезд, направляющийся в Рим. Затем мы нашли поезд до Милана, помогли ему подняться по ступенькам вагона первого класса и увидели, как он счастливо плюхнулся на сиденье. Его следующим вздохом был храп, и мы с Максом ушли.

"Значит, вы на самом деле не наблюдали за отправлением поезда?" - настаивал офицер.

Я обдумал это. "Нет, я думаю, что нет, но мужчина крепко спал, когда мы уходили". На что он намекал? Что Уго, каким бы пьяным он ни был, нанял двух головорезов и прокрался обратно в город, чтобы организовать нападение? Возможно, даже то, что он был за рулем автомобиля? Для чего? Конечно, Уго не был в списке из пяти, составленном Максом.

"Я не понимаю, почему ты концентрируешься на Уго. Пятьдесят других людей могли подслушать, как Макс говорил о том, чтобы обратиться в полицию. Макс практически кричал — "

Другой полицейский, постарше и помягче, поднял карандаш и покачал головой. Он выглядел уставшим. "Вы нам уже сказали".

Я осторожно поправила себя на подушке. Я тоже устал. И мне стало довольно сильно больно. Мои суставы были как деревянные, когда я ими двигал, а зубы ощущались так, словно все они прошли через исследование корневых каналов. Может быть, еще один снимок был бы не такой уж плохой идеей, в конце концов.

Как раз в тот момент, когда я думал об этом, занавески вокруг моей кровати раздвинулись, и вошла медсестра с широкой улыбкой и шприцем наготове. Весь персонал был здесь очень доволен. Я был достаточно готов для нее, но я колебался. "Может быть, мне лучше закончить отвечать на вопросы этих джентльменов", - сказал я.

Но по кивку молодого человека мягкотелый закрыл свой блокнот и потянулся к кнопке ОСТАНОВКИ на магнитофоне. "У нас есть все, что нам нужно, синьор. Вы были очень полезны. Мы принесем вам расшифровку этого, чтобы вы могли посмотреть, и если вы вспомните что-то еще, вы сможете рассказать нам об этом в свое время ".

К тому времени это уже не имело особого значения. Иглу ввели, и я был уже в четырех футах над кроватью, на пути к мягким белым облакам. Я почувствовал, как мой подбородок коснулся груди.

"На самом деле это не так уж удивительно", - любезно объяснил доктор Толомео. "Вообще говоря, взрослого пешехода, сбитого автомобилем, не переезжает машина ; если только его не сбил высокий автомобиль, такой как грузовик, или если он в это время лежит". Он добродушно усмехнулся. "Нет, вообще говоря, пешеход, сбитый автомобилем, находится под колесами" . Легко развеселившийся врач еще немного посмеялся. "Это простой вопрос центров тяжести".

"О", - сказал я не очень любезно. К этому времени — был час дня – я убедил себя, что мое спасение от неминуемой смерти, перепрыгнув через несущийся автомобиль, было подвигом железных нервов, экстраординарной координации и молниеносной реакции. В момент вдохновения я только что описал ему это как нечто похожее на замечательные картины, изображающие прыжки быка, которые дошли до нас от критян. И вот он говорит мне, что это вообще не имело ко мне никакого отношения; это был просто пример неизменных законов физики. То же самое случилось бы со мной, если бы я был мешком картошки, учитывая достаточно высокий центр тяжести.

Доктор Толомео был человеком, очень чувствительным к нуждам своих пациентов. "Конечно," быстро добавил он, "было чудом, что вы смогли приземлиться на ноги и спастись, отделавшись лишь легким сотрясением мозга и несколькими растяжениями. Обычно на дорогу выходит другой конец. Бывают ужасные травмы позвоночника, а кожа головы и лица часто раздирается от трения о дорогу. И часто, когда его бросают на капот, происходит разрыв жировой ткани с перфорациями ...

С гримасой я поднял руку. Такого рода утешение, без которого я мог бы обойтись. Я все еще был в своей больничной палате. Доктор Толомео зашел за несколько минут до этого, чтобы сказать мне, что прощупывание частей моего тела и анализ функций организма не выявили серьезных повреждений. Я был свободен встать с постели, одеться и уйти. Может быть небольшая затяжная боль, но он прописал что-то от этого И посоветовал бы соблюдать постельный режим по крайней мере в течение дня. Моему телу требовалось время, чтобы успокоиться.

"Я полагаю, вы не знаете, поймали ли они двух мужчин? Вернее, трое мужчин, - добавила я, думая о водителе машины.

"Нет", - сказал он, затем добавил с некоторым рвением, "но я знаю, что была потрясающая погоня через Болонью, с двумя полицейскими машинами в погоне, с оружием наперевес. Ты ничего из этого не слышал?"

Я покачал головой. "Просто сирена. Как дела у Макса ... Массимилиано Кабото?"

Круглое, солнечное лицо доктора потемнело. "Со временем с твоим другом все будет в порядке. Он приспособится".

"Приспособиться?" Я уставилась на него с внезапным болезненным скручиванием в животе. Я спрашивал о нем некоторых других сотрудников ранее, но они только пожимали плечами и продолжали свою работу. Я восприняла это как означающее, что с ним все в порядке, что его уже отправили домой. "Что с ним такое?"

"Его ноги", - тихо сказал доктор Толомео. "Они—"

"Ноги—!" Все, что я видел, это один удар по его лицу. Я не знал, что было что-то еще. Но теперь я вспомнила этот бескостный, вялый взгляд ниже его бедер. Я также вспомнил кусок трубки в руке Франко. "Они ... разбили их этой трубой?" Я спросил. В моей груди было тесно и пусто.

"По-видимому, так. Ободранные края ран, уплотненные нижележащие ткани, раздробленные кости - все указывает на такое оружие ".

"Боже мой, - сказал я доктору Толомео, - я должен увидеть его. Где он?"

Врач покачал головой. "Не сегодня. Он только что вернулся с операции, и это была сложная процедура. Возможно, завтра. А еще лучше, послезавтра".

"Когда вы говорите "разбит", - медленно обратился я к доктору Толомео, - "насколько плохо ... ?"

"Колено - чрезвычайно чувствительный сустав", - мягко сказал доктор Толомео. "Даже при обычных жизненных стрессах это часто дает сбой. В случае, подобном этому— - Он развел руками. "По каждой ноге было нанесено несколько жестоких ударов. Переломы множественные и сложные, и было много повреждений хрящей и мягких тканей. Сами коленные чашечки... Он пожал плечами.

"Сможет ли он ходить?"

Доктор Толомео выглядел смущенным. "Вы должны понимать, что потребуется длительный, несколько болезненный курс терапии. Могут потребоваться дополнительные операции". Он вздохнул. "Он никогда не будет ходить так, как ходил раньше".

Подавленный, совершенно опустошенный, я взял такси из больницы до отеля Europa и последовал совету доктора Толомео; остаток дня я проспал, просыпаясь каждые несколько часов, чтобы нащупать бутылочку с обезболивающими капсулами. Примерно в 10:00 вечера я потащился за тарелкой супа и спагетти с соусом из моллюсков в первую попавшуюся тратторию, затем вернулся в свою комнату, снова упал на кровать и проспал до восьми утра следующего дня.

Когда я проснулся, я мог сказать, что худшее позади. Мое тело взяло себя в руки. Затяжные боли, которые обещал доктор Толомео, были на месте, все в порядке, но я был скорее скован, чем страдал, до тех пор, пока я не делал ничего глупого, например, топал ногой по полу или сжимал зубы. Это было не настолько плохо, чтобы выдержать простор, который сопровождал прием обезболивающих, поэтому я выбросила пузырек, полагаясь вместо этого на аспирин. Я приняла душ впервые с понедельника, позавчера, обнаружив несколько синяков и ушибов, о которых я не подозревала, затем позвонила в больницу, чтобы узнать, могу ли я поговорить с Максом.

Я не мог. Он провел беспокойную ночь, как мне сказали, и он спал. Попробуйте еще раз днем.

Полчаса спустя, за кофе è латте, булочками и джемом в зале для завтраков отеля, я пыталась сосредоточиться на своих заметках о выставке, но вместо этого думала о Максе — беспокоилась о нем, а также испытывала совершенно непривычное чувство: желание отомстить от его имени. На моем тоже, если уж на то пошло. От меня не ускользнула очевидная связь между заявлением Макса о том, что он собирался рассказать полиции все, что знал, и нападением на него всего несколько часов спустя.

Это также не ускользнуло от двух полицейских, которые меня допрашивали, и мы потратили значительное время на реконструкцию места происшествия. Амедео Ди Веккио и Бенедетто Лука, которые были моими и Макса соседями по столу, должны были официально рассматриваться в качестве подозреваемых, как бы маловероятно это ни казалось на первый взгляд. Помимо этого, кто мог бы сказать? В комнате было около пятидесяти человек, и, учитывая расстроенное состояние Макса и его крепкий голос, никто из них не находился вне пределов слышимости. Я предложил полицейским получить список гостей у Ди Веккио, и они согласились.

Напряженно размышляя, я разломила второй хрустящий рулет на завтрак. Было ли что-то, что я забыл, что-то, что я забыл им сказать, что-нибудь, что могло бы помочь найти нападавших на Макс? Я описал головорезов, назвал им их имена, описал машину так хорошо, как мог, которая была жалкой— "маленькая, фиолетовая или красная, или темная, в любом случае, без украшений на капоте". (По словам доктора Толомео, именно отсутствие украшения на капюшоне спасло меня от этих неприятных перфораций.) Что я забыл —?

Я резко села, чуть не расплескав свой кофе. О чем я забыл, так это о моей встрече с полковником Антуоно. Вчерашняя мечтательная дымка представляла собой своего рода нерабочий день, и я забыл, что сегодня среда. Я должен был прийти меньше чем через час. Я допил остаток кофе, поднялся наверх, чтобы взять куртку, и побежал — или был настолько близок к этому, насколько мог, учитывая состояние моих суставов, — на встречу с Чезаре Антуоно.

Если Орел Ломбардии не мог помочь, то кто мог?

Даже при моем скрипучем, запинающемся темпе, это была всего лишь пятиминутная прогулка. Согласно инструкциям, которые передал мне Тони, офис Антуоно находился во Дворце Аккурсио, который служил мэрией и был одним из старых зданий, граничащих с Пьяцца Маджоре в центре города.

Служитель у большой главной двери, под благожелательной бронзовой статуей папы Григория XIII, никогда не слышал о полковнике Антуоно, поэтому я поднялся по главной лестнице, внушительным каменным ступеням, покрытым красным ковром, самостоятельно. Для человека в моем состоянии это было медленно, не только потому, что он поднялся на три пролета за один взмах, но и потому, что чрезвычайно мелкие ступеньки были наклонены назад. Это была особенность итальянской общественной архитектуры пятнадцатого века, которая позволяла знати подниматься на верхние этажи, не беспокоясь о том, чтобы слезть со своих лошадей. Но то, что соответствовало благородному статусу и лошадиной анатомии, было не так просто для человеческих связок, которые пару дней назад подверглись жестокому избиению.

На верхнем этаже находилось большинство городских бюро, но люди там покачали головами, когда я спросил об офисе Антуоно. Не там, наверху; это было все, что они могли сказать. Я спустился обратно, напряженный и ворчливый, чувствуя себя столетним стариком и благодарный за то, что здесь были перила, за которые можно было держаться. Может быть, я все-таки немного поторопился, выбросив те обезболивающие таблетки.

Мрачно красивый Палаццо д'Аккурсио не только огромен, но и сбивает с толку. Как и многие средневековые здания, это строилось медленно, в течение нескольких сотен лет, и когда это происходило, планы имели тенденцию теряться, идеи меняться, стили эволюционировать. Результатом, как и в этом случае, может стать непредсказуемая мешанина. Я бродил вокруг, пока, наконец, не нашел офис, который искал, в унылом маленьком дворике, забитом беспорядочно припаркованными машинами. В низкой пристройке, рядом с простой дверью, вделанной в бесцветную, сильно залатанную оштукатуренную стену, висела невзрачная вывеска:

CORPO VIGILI URBANI

SETTORE CENTRALE

COMMUNE DI BOLOGNA

Мне в голову пришел вопрос, и не в первый раз. Если я не ошибся, vigili urbani были немногим больше дорожной полиции, но Антуоно служил в престижных карабинерах, национальной полиции, что-то вроде нашего ФБР. И не просто обычные карабинеры, а элитное подразделение по борьбе с кражами произведений искусства, Comando Tutela Patrimonio Artistico . И, по словам Макса и других, он был важной фигурой в it. Почему его поселили в этом мрачном месте? Штаб-квартира карабинеров находилась в нескольких кварталах отсюда, на Виа дель Пьомбо, во внушительном здании, соответствующем ее статусу.

Когда я открыл пыльную стеклянную дверь, я оказался в маленькой комнате с потертой стойкой, покрытой линолеумом. За стойкой на деревянном стуле на колесиках сидел клерк в униформе, с проволочной корзинкой, полной конвертов, на коленях. Он медленно — очень медленно — вставлял их в деревянные ячейки, которые тянулись по всей длине одной стены, смачивая палец языком каждый раз, когда брал одну из них в руки.

Я ждал. Я прочистил горло. Он продолжал вставлять конверты.

"Прего", - сказал я наконец, - "голубь, ты находишь музей синьора Колонелло Антуано?"

Не оборачиваясь, чтобы посмотреть на меня, он ткнул большим пальцем через плечо. Я прошел по короткому коридору, заставленному серыми картотечными шкафами и штабелями картонных коробок вдоль обеих стен, но, должно быть, я неправильно прочитал название, потому что оттуда не открывалось ни одного офиса. Был, однако, маленький столик, втиснутый между парой шкафов, за которым другой клерк, на этот раз в гражданской одежде, суетился над безнадежной задачей упорядочивания потрепанного содержимого стола, заваленного помятыми и просевшими картонными коробками.

"Прего, синьор", - сказал я, надеясь, что на этот раз повезет больше. "Dove si trove l'uffizio del signor Colonnello Antuono?"

По крайней мере, этот посмотрел на меня. Он неохотно сделал паузу (оставив палец засунутым в папку для удобства последующего использования) и осмотрел меня бесстрастными серыми глазами. Он казался удивленным, что к нему обратились, и, возможно, немного раздраженным; интересно, когда в последний раз кто-нибудь с ним разговаривал. Сутулый, лысеющий, узкоплечий, со старомодными зелеными пластиковыми манжетами, защищающими рукава его белой рубашки, он, возможно, прожил всю свою жизнь в одиночестве в этом коридорном подземелье без окон, типичный клерк, подшивающий и подправляющий свои бумаги для завивки. И, вероятно, предпочитаю, чтобы все было именно так.

"Колонелло Антуоно?" - кисло повторил он. Да, он был раздражен, все верно. Он ткнул указательным пальцем — тем, который не был занят в файлах — в свою худую грудь.

"Io sono Colonnello Antuono."

Глава 6

Полагаю, мое сердце на самом деле не упало, но и не наполнилось уверенностью. Я бы не хотел, чтобы вы подумали, что я создаю стереотипы о людях, основываясь на их внешности. Но я признаю небольшую склонность к предвосхищению, обобщению, к ... ладно, ладно, к стереотипу. И какой бы смутный образ я ни представлял полковнику Чезаре Антуоно, это был не он.

Ну, подумай об этом. Орел Ломбардии — в зеленых пластиковых манжетах?

Но это была недостойная реакция с моей стороны, и я знал это. Я тепло улыбнулся и протянул руку. "Colonnello Antuono, io sono Christopher Norgren. Sono felicissimo di conoscerla. "

"Доктор Норгрен ?" сказал он, продолжая казаться удивленным. Он сдвинул пластиковую манжету на руке в сторону и посмотрел на свои наручные часы. "Уже одиннадцать часов", - скорбно сказал он по-английски. "Время летит незаметно". Он бросил последний тоскующий взгляд на свои папки и, наконец, убрал палец, предварительно вставив порванный бумажный маркер. Он, как я понял, на некоторое время оставил всякую надежду поработать над своими файлами. Он протянул руку без заметного энтузиазма. "Я тоже рад познакомиться с вами ".

Из-под пары заплесневелых картонных коробок он извлек старинное вращающееся кресло без подлокотников. "Сядь, пожалуйста".

Он использовал папку, чтобы смахнуть пыль с сиденья (неудивительно, что они были с загнутыми ушами), и жестом пригласил меня сесть на него.

Наступила несколько напряженная тишина. "Я пойду и принесу другой стул", - сказал он.

Я оглядел тесное пространство. Повсюду были папки и картонные коробки с файлами. Я не представлял, как он мог втиснуть еще один стул. "Может быть, нам следует поговорить в твоем кабинете", - сказал я.

"В моем кабинете?" Он моргнул, глядя на меня. "Но это мой кабинет". Мы смущенно посмотрели друг на друга. Я не знал, что сказать. Я сказал: "Ах".

"Было мало свободного места", - натянуто объяснил он. "На самом деле это, конечно, кладовка, но она будет вполне приемлемой, как только я все устрою".

Я все еще не знал, что сказать. Моя уверенность в статусе Антуоно не росла. Он мог бы потратить следующие три месяца на обустройство вещей, и это место все равно было бы лачугой. Можно ли было таким образом обращаться с большим колесом?

Он ушел, вернувшись через несколько минут с потрепанным тростниковым стулом. Каким-то образом он втиснул его на стол между картонными коробками, сваленными на полу. Он снял пластиковые манжеты, извлек откуда-то угольно-черный пиджак в едва заметную серую полоску, натянул его и застегнул на все пуговицы. Оно плотно облегало его худые плечи. Он был похож на голодного, слегка хищного владельца похоронного бюро.

Он сел, просунув костлявые колени между картонными коробками и глядя на меня через заваленный стол.

"Что ж", - сказал он.

"Что ж", - сказал я. Затем, когда он больше ничего не сказал: "Вы в курсе, что на Макса Кэбота и меня напали пару ночей назад?" Я не был действительно уверен. Полицейские, которые допрашивали меня, были в муниципальной сине-серой форме, а не в хаки карабинеров. Возможно, Антуоно не слышал. Возможно, он еще не выходил из своей кладовой.

"Да, конечно. Я прочитал стенограммы вашего интервью. Ты сейчас хорошо себя чувствуешь?"

"Намного лучше, спасибо".

"Очень хорошо. Мне было жаль слышать, что ты пострадал ".

Я вежливо улыбнулся и сделал соответствующий пренебрежительный жест. Просто еще один день из жизни арт-куратора.

"С твоей стороны было довольно смело вернуться и помочь своему другу".

"Спасибо тебе".

Он был достаточно вежлив, но это была всего лишь форма. Антуоно обладал свойственным мелкому чиновнику умением заставить вас почувствовать, что у него на уме тысяча неотложных дел, каждое из которых было бесконечно важнее, чем вы. Но Антуоно не должен был быть мелким чиновником.

Снова разговор затянулся. Если он действительно беспокоился о моих отчетах о сплетнях из мира искусства Болоньи, он очень хорошо это скрывал.

"Они когда-нибудь поймали тех головорезов?" Я спросил.

"О". Вопрос, казалось, удивил его. Те, кто напал на синьора Кэбота?" Он пожал плечами. "Боюсь, я этого не знаю, доктор Норгрен".

Мое беспокойство усилилось. Как он мог не знать? Не то чтобы я ему не верил, но как он мог не знать? Он ответил так, как будто ему даже не приходило в голову задуматься об этом. Разве не он должен был отвечать за все это? Кто был этот парень?

"Это то, чем должна заниматься местная полиция, polizia criminale", - сказал он. "Это не дело карабинеров".

Это было не так? Он предполагал, что нападение не было связано с кражами? Если бы он читал стенограммы, он знал, что это пришло всего через несколько часов после того, как Макс так громко лепетал о том, чтобы прийти к нему, Антуоно, с соответствующей информацией. На самом деле, это произошло почти в самую первую секунду, когда он остался один. Я указал на это Антуоно, довольно убедительно, как мне показалось, но Орел Ломбардии не был впечатлен. С усталым вздохом он повернулся, чтобы дотянуться до черного телефона, стоявшего на металлическом шкафу позади него, и положил его на стол.

"Если ты действительно хочешь знать, я полагаю, что могу выяснить это для тебя".

Если бы я хотел знать? Почему он не захотел знать? Я начал задаваться вопросом, были ли правы Ди Веккио и Лука насчет него. Мог ли он быть другим капитаном Кала, больше озабоченным набиванием собственных карманов, чем поимкой кого-либо? Но я быстро отбросил эту мысль. Может быть, какой-нибудь местный полицейский; не карабинер. И уж точно не заместитель командира их знаменитого отряда по похищению произведений искусства. Они были настолько близки к неприкасаемым, насколько это возможно в наши дни. Но что-то было не так.

"Полковник, по правде говоря, я не понимаю, что происходит. Вот Макс. Он объявляет, что есть пять человек, которые знали о его мерах безопасности, и что он собирается прийти и сказать вам, кто они. Два часа спустя он жестоко избит. И ты, кажется, даже не...

Он начал набирать какие-то цифры в телефоне, но остановился и издал раздраженный звук. Я повторялся, очевидно, что-то, чего не делали с полковником Антуоно. "Пять имен", - отрезал он. "Вы случайно не знаете их?"

"Только один: Амедео Ди Веккьо".

"Директор Национального музея. Да, крайне подозрительный тип. Мы, конечно, будем следить за ним. Ни один из других?"

"Нет", - сказал я, сам начиная раздражаться, "но я не думаю, что у тебя возникнут проблемы с получением их от Макса".

Он играл с карандашом. Теперь он с кислым видом бросил его на стол. "Но у меня действительно были проблемы, доктор Норгрен. Я уже видел его. Он ничего не скажет. У него нет списка из пяти имен, он понятия не имеет, почему на него напали, он не видел лиц, у него нет врагов — ничего."

"Но это—" Мое удивление длилось недолго. В конце концов, они сломали — "раздробили" — ему ноги металлической трубой. Что касается увещеваний, то их следовало считать весьма убедительными. И вовлеченные в это две гориллы были не из тех, кто сомневается в том, чтобы идти дальше, если возникнет необходимость. И если требовалось больше указаний, всегда был поучительный пример Паоло Сальваторелли с пробкой во рту и 116 пулями, вылетевшими из того, что осталось от его тела.

Так чего удивляться, даже на мгновение, что Макс пришел к выводу, что в его интересах отказаться что-либо рассказывать Антуоно? Рубенс, взятый из его магазина, уже был возвращен неповрежденным. Клара Гоцци была удовлетворена. Даже страховая компания вздохнула с облегчением. Должен ли был Макс рисковать своей жизнью, чтобы вернуть им их деньги? Поступил бы я по-другому, если бы лежал в больнице с раздробленными ногами?

Честно говоря, я не знал. И все же — несправедливо, ханжески — я был разочарован в своем друге.

"В любом случае, - сказал Антуоно, - я думаю, что эти имена также являются делом местной полиции, а не карабинеров".

Я рассмеялась, больше от разочарования, чем от чего-либо еще. "Полковник, есть ли что-нибудь, что касается карабинеров?"

"Искусство", - сказал он ровно. "И люди, стоящие за кражами; организаторы, получатели".

"Ну, разве один из этих пяти человек не мог быть —"

"Я так не думаю".

"Но как ты можешь утверждать это с такой уверенностью? Кажется, что—"

"Доктор Норгрен", - сказал он, обрывая меня, - "эти кражи не были спланированы на местном уровне. У нас есть очень веские основания подозревать причастность сицилийской мафии ".

"Мафия?" Что там Тони сказал о том, что мафия осталась в прошлом?

"Сицилийская мафия. Общество онората à . - Его голос сочился презрением. Уважаемое общество.

"Но ... тогда почему ты здесь? В Болонье?"

"У вас очень много вопросов, доктор". Он пристально смотрел на меня еще несколько секунд, затем снова поднял телефонную трубку и нажал четыре или пять кнопок, пробормотал несколько быстрых слов на быстром итальянском и положил трубку. "Они перезвонят. Вы понимаете, синьор, что меня беспокоит украденное искусство. Я очень сожалею об этом инциденте на улице, но вы должны понимать, что это не вопрос наивысшего приоритета ".

Это, как я сказал с похвальной сдержанностью, зависело от того, кто расставлял приоритеты. Для меня это было достаточно высоко.

Он уставился на меня без улыбки; без малейшего намека на то, что под этой пыльной внешностью вообще может где-то жить человеческое существо. "Доктор Норгрен, - сказал он, - я заместитель командира Команды карабинеров Патримонио Артистико . Твой итальянский достаточно хорош, чтобы понимать слова?"

"Конечно. Команда по защите художественного наследия Италии. Это наследие".

"Правильно. Восстановление нашего украденного наследия. Это наша первая цель. Мы не слишком заботимся о поимке преступников ".

"Я бы подумал, что эти два явления могут быть связаны". Я не часто использую сарказм, особенно по отношению к государственным служащим, которые выполняют свою работу, и особенно к полицейским. Но Антуоно причинял мне боль. И у меня были сомнения относительно того, насколько хорошо он делал свою работу.

Он посмотрел на свои часы; на самом деле изучал их, как будто хотел определить, сколько своего бесценного времени можно потратить на меня. Очевидно, он решил, что осталось еще немного в запасе. "Я хочу кое-что объяснить тебе о том, как мы работаем". Он расчистил место на столе и наклонился вперед, чтобы опереться на него локтями, сложив руки домиком под острым подбородком. Он педантично поджал свой маленький рот.

"Во многих отношениях мы похожи на агентов по борьбе с наркотиками. Большая часть нашей работы выполняется под прикрытием. Наши мужчины используют маскировку — накладные усы, выдуманные личности. Мы притворяемся покупателями и организуем фальшивые покупки. Мы используем нечестных дилеров, мелких преступников и информаторов — это почти одни и те же люди — чтобы помочь нам, и когда они это делают, мы защищаем их. Они могут помочь нам в другой раз".

"Они также могут украсть еще несколько картин в другой раз".

"Позволь мне спросить тебя кое о чем. Когда продавец наркотиков слышит, как полиция ломится в дверь его квартиры, что он делает с килограммом кокаина в шкафу?"

Я пожал плечами. "Спускает это в унитаз, я полагаю. Или выбрасывает это в окно".

"Очень хорошо. Он уничтожает улики. Преступник с украденным произведением искусства делает то же самое, когда полиция вот-вот подойдет вплотную. Он, конечно, не спускает это в унитаз; обстоятельства другие. Но он пытается уничтожить это. Итак: если это кокаин, миру лучше от его потери, не так ли?" Он откинулся назад и экономно положил одно колено на другое в загроможденном пространстве под столом. "Но что, если это Тициано, Рафаэло? Должен ли я рисковать уничтожением незаменимого произведения искусства ради удовольствия увидеть вора в тюрьме на год? В течение двух лет, если суды будут настроены особенно сурово?"

Он знал, как ударить куратора по больному месту; поговорить об уничтожении старых мастеров. "Я думаю, ты прав", - сказал я.

Зазвонил телефон. Антуоно поднял его. "Прего" . Он сидел там, нетерпеливо кивая в него. "Si, capisco... . Capisco. . . ."

Большую часть того, что он мне объяснил, я уже знал. Comando Carabinieri Tutela Patrimonio Artistico был самым знаменитым подразделением по борьбе с кражами произведений искусства в мире, и это правильно. Имея штат сотрудников менее ста человек, они восстановили ошеломляющие 120 000 произведений искусства за двадцать лет своей работы, и я действительно не мог спорить с их философией "сначала получить произведение искусства, а потом беспокоиться о плохих парнях". Но когда плохие парни избивают твое собственное тело, ты склонен видеть вещи в другом свете.

Антуоно произнес последнее "capisco" и повесил трубку. "Нет, - сухо сказал он мне, - их не поймали". Он поднялся. "Если больше ничего нет, доктор Норгрен, у меня есть очень много —"

Я подняла на него удивленный взгляд. "Разве ты не хочешь отчета о том, что я слышал?"

"Чтобы ответить с полной откровенностью, нет".

"Но я думал—"

"Могу я говорить прямо? Это дело о том, что ты прибежал ко мне с лакомыми кусочками сплетен ...

"Послушайте, полковник", - сказал я горячо. Я отчетливо чувствовал, что со мной плохо обращаются. "Во-первых, это была не моя идея. Если ты—"

"И не мой. Это было предложение, сделанное вашим ФБР, и я не сомневаюсь, что оно было сделано с благими намерениями. Я почувствовал, что лучше всего принять предложение ваших услуг. Но, между нами, синьор, действительно, в этом нет необходимости. Мы вполне способны собирать нашу собственную информацию "

"ФБР?" Я встала слишком быстро и поморщилась, едва удержавшись от стона, когда мои колени впервые за пятнадцать минут выпрямились. "Как они могли предложить мои услуги? Как они могли знать, что я приду?"

"Я полагаю, что оригинальная идея пришла к ним от мистера ... Дай-ка подумать... "

"Дай угадаю", - сказал я. "Уайтхед".

"Ах, да, я так думаю. Уайтхед. Точно."

Это сработало. Вера Тони Уайтхеда в достоинства публичности была столь же недвусмысленной, как и у Майка Блашера, даже если она была более изощренной и с более чистыми намерениями. Если бы его куратор по искусству эпохи Возрождения и барокко мог принять какое-то участие в возвращении похищенных произведений искусства из Болоньи, как рассуждает Тони, то это привело бы к публичности музея. И это, безусловно, было бы полезно для музея.

Я не был так уверен. Я также не был так уверен в своем обязательстве поддерживать связь с Антуоно. Согласие Тони финансировать покупку Boursse Уго зависело от моих дальнейших репортажей. Но сам Орел только что ясно дал понять, что у него есть дела поважнее, чем выслушивать мои "лакомые кусочки". Могу ли я поэтому считать свое обязательство выполненным? Могу ли я пойти дальше и купить Бурсе с чистой совестью? Моральная дилемма.

Я, конечно, знал, что собираюсь сделать, но как я собирался это рационализировать? Мы, этичные люди, очень щепетильны в отношении наших рационализаций. Это должно было потребовать некоторых размышлений.

Выйдя из офиса "Антуоно", я зашел в кафе-бар, чтобы перекусить панини с сыром и помидорами . Затем я поднялся к себе в комнату в надежде добраться туда раньше горничной, чтобы забрать свои опрометчиво выброшенные капсулы с кодеином. Не повезло. Она была там и проделала тщательную работу. Я принял пару таблеток аспирина и, издав пару приглушенных стонов, неуклюже улегся на свежезастеленную кровать.

Двадцать минут спустя меня разбудил телефонный звонок из уголовной полиции. Они понимали, что я все еще выздоравливаю, но не будет ли слишком навязчивым, если они приедут на машине и отвезут меня в полицейское управление, чтобы проверить стенограмму моего интервью и, возможно, взглянуть на несколько фотографий местных преступников? Каким бы несчастным я себя ни чувствовал, это было все еще далеко от навязывания. На самом деле, было приятно знать, что кому-то не все равно.

Когда я просмотрел стенограмму, я был поражен, обнаружив, что она ясна и полна, а замечания, которые я сделал, находясь без сознания, были, во всяком случае, чуть более связными, чем то, что я сказал после пробуждения. Я подписал это, затем пролистал несколько толстых альбомов с фотографиями, но не смог найти ни одного из головорезов. Двое полицейских приняли это как должное, затем пожали мне руку с выражением благодарности. Меня вежливо отвезли обратно в отель Europa, где я поднялся в свой номер, чтобы снова попытаться заснуть. Я проспал почти два часа и проснулся в 3:30, чувствуя себя лучше и беспокоясь о Максе. Я поймал такси на стоянке перед отелем и направился в больницу, на этот раз не позвонив предварительно.

Глава 7

Среди многих социальных навыков, которых мне, похоже, не хватает, есть умение дарить веселое утешение на больничной койке. Мое обаяние в общении атрофируется, мое чувство юмора увядает, моя улыбка каменеет. У моего друга Луи, который испытал это на собственном опыте после операции по удалению двойной грыжи, конечно, есть готовое объяснение: мое облегчение от того, что в постели кто-то другой, а не я, порождает мощное чувство вины, которое, в свою очередь, вызывает сверхкомпенсаторную реакцию, резко подавляющую любое поведение, хотя бы отдаленно напоминающее хорошее настроение.

Может быть, и так — кто я такой, чтобы спорить с Фрейдом?—но если я и почувствовал какое-то облегчение, увидев Макса, то оно было действительно глубоко подавлено. Я столкнулся с доктором Толомео в коридоре перед комнатой, и он отвел меня в сторону для зловещего предупреждения. "Твой друг — Это выглядит хуже, чем есть на самом деле. Не пугайся, когда увидишь его ".

Хорошо, что он сказал мне, потому что Макс представлял собой пугающее зрелище. Он был в полусидячем положении у механической кровати, вытянув голые ноги прямо перед собой. Вместо гипса, которого я ожидал, там было хитроумное приспособление из фильма ужасов, состоящее из скрепленных болтами стальных стержней, охватывающих каждую ногу чуть выше колена почти до лодыжки. Тяжелые стальные штыри — по шесть на каждой ножке — пронзили конечность насквозь и безжалостно застряли между прутьями. Мякоть была ужасного вида: фиолетовая, красная и черная, вздутая и расколотая, как хот-дог, который слишком долго готовили на гриле.

"Присядь, пожалуйста?" - сказал он. "Я бы не хотел, чтобы ты упала в обморок прямо на меня". Он пытался казаться бодрым, но его голос был слабым, слова расплывались, как будто у него что-то было во рту. Казалось, он похудел на тридцать фунтов. Некогда гладкая кожа обвисла, липкая и бледная под глазами. Его усы были сбриты, чтобы можно было наложить пять или шесть ужасных швов, и без этого впечатляющего ориентира его лицо казалось невыразительным и нечетким, как фотография не в фокусе.

Он и отдаленно не был похож на Альфреда Э. Ноймана.

"Я ужасно выгляжу, не так ли?" - сказал он.

"Не так уж плохо. Как ты себя чувствуешь?"

"Ты, должно быть, шутишь".

Я увидел вялое движение языка там, где его не должно было быть, и понял, что под раной на его губе было выбито несколько зубов. Почему это должно было шокировать меня больше, чем состояние его ног, я не знаю, но это так. Я вспомнил мягкий звук того тяжелого кулака, ударившего его по лицу, и почувствовал, как единственная холодная капля пота скатилась у меня между лопатками.

"Ты хочешь, чтобы я зашел в другой раз, Макс?"

"Нет, нет", - быстро сказал он. "Останься, я рад, что ты здесь. И я на самом деле чувствую себя не так уж плохо. Они держат меня под кайфом ".

Хорошая вещь, подумал я.

"Эти штуки на моих ногах … Они не так плохи, как кажутся. Предполагается, что при моих переломах они лучше, чем гипсовые повязки. Говорят, я смогу немного начать ходить, как только спадет отек и заживут порезы. Может быть, на следующей неделе".

"Действительно. Это здорово ". Я бы поверил в это, когда увидел это.

"Может быть, раньше", - сказал он. "Они говорят, что у меня все хорошо. На самом деле, они поражены ".

Ну, вот и я, выполнял свою обычную безупречную работу у постели больного. Бедный Макс работал как сумасшедший, чтобы подбодрить меня.

"Рад это слышать", - сердечно сказал я, наконец садясь. "Я могу что-нибудь для тебя сделать?"

"Сделать? Нет". Он неловко поерзал на кровати. От металлических прутьев на его ногах к простой трубчатой раме над кроватью были натянуты веревки, удерживающие его ступни в нескольких дюймах от матраса, и двигаться было трудно. В какой-то момент он повернулся слишком далеко и ахнул.

Я вздрогнул. "Вам нужна медсестра?"

"Не-а. Крис ... Он неловко пожал плечами. Его рот двигался, как у старого-престарого человека, когда он исследовал языком щель между зубами. "Они сказали мне, что ты вернулся, что ты действительно пытался отбиться от тех двух головорезов. Я слышал, ты сам попал в больницу."

"Просто для наблюдения. Я не пострадал ". Мои собственные боли уменьшились до незначительности в ту секунду, когда я увидела Макса.

"Ну, я просто хотел сказать ... Я просто хотел сказать тебе, как сильно я —"

"Все в порядке, приятель. Ты бы сделал то же самое для меня ". "Я надеюсь на это. Хотелось бы так думать. - Он опустил глаза. "Хотя я не уверен".

"Уверен, ты бы так и сделал. Послушай, в этом не было ничего такого уж экстраординарного. На самом деле не было времени думать об этом. Поверь мне, все, что я—"

"Крис", - резко сказал Макс, - "эти парни действительно напугали меня".

"Конечно, они это сделали. Ты был бы сумасшедшим, если бы не испугался. Как ты думаешь, что я чувствовал?"

"Я имею в виду, действительно напуган. Я все еще напуган ".

"Ну, естественно. Кто—нибудь..."

Он дернул головой с вялым нетерпением, наконец решив высказать то, к чему, я знал, он клонит. "Я не собираюсь разговаривать с полковником Антуоно. Я не могу, Крис. Это было просто предупреждение. В следующий раз они убьют меня. Я знаю этих людей. Они - животные ".

"Я знаю, Макс, но ты просто позволишь этим ублюдкам—" Я зажала рот. Кто, черт возьми, он такой, чтобы давать ему уроки морального долга? Никто не делал мне садистских предупреждений. Мое участие было косвенным и временным, по моей собственной вине. И у меня все было в порядке, я ходил с несколькими затяжными болями. Макс был тем, кого посадили на ортопедическую Железную Деву, надеясь, по мрачному выражению доктора Толомео, приспособиться.

"Крис, ты тоже должен быть напуган. Тебе следует убраться отсюда и вернуться в Сиэтл ".

"Я? Чего я должен бояться?"

"Ты видел их лица. Вы могли бы их опознать ".

"Если бы они собирались убить меня из-за этого, они бы сделали это тогда", - сказал я не слишком уверенно. Если наезд на вас машиной не квалифицируется как покушение на убийство, то что тогда квалифицируется? "Я никуда не собираюсь. Мне есть о чем поговорить с Кларой и Амедео. Потом я спущусь вниз и посмотрю, что там с Уго, пока он не передумал, затем я иду домой ".

Его глаза закрылись. "Я слишком устал, чтобы спорить с тобой. Я просто желаю, чтобы ты убрался отсюда, черт возьми ".

Вошла крепкая седовласая медсестра с подносом с оборудованием. "Я должна осмотреть места введения", - бодро объявила она по-итальянски.

Я встал. "Я пойду".

"Нет", - сказал Макс. "Она делает это каждые пару часов. Это займет всего несколько минут. Пока не уходи". Но сейчас он выглядел ужасно изможденным, и лицо его посерело от боли.

"Я не знаю ....." Я посмотрел на медсестру.

"Все в порядке", - сказала она. "С ним все в порядке. Это не так плохо, как кажется ". Так мне все продолжали говорить. "Выйди на улицу, а потом сможешь вернуться через десять минут".

"Пожалуйста", - сказал Макс.

"Конечно", - сказал я. "Конечно, я так и сделаю".

Пятнадцать минут спустя она появилась, обдав меня едким запахом антисептика, и кивком головы пригласила меня вернуться. "Я дала ему кое-что от боли", - прошептала она. Я вернулась и обнаружила, что кровать заправлена, а Макс тоже прибран, вплоть до того, что ему причесали волосы. Его лицо выглядело усталым, но больше не искаженным болью; задумчивым и расслабленным. "Привет, приятель", - сказал он. Его руки, которые сжимали простыни все время, пока я была там, были свободно сцеплены на животе.

"Дело в том, - задумчиво бормотал он, в основном обращаясь к самому себе, - дело в том, что ты на самом деле не собираешься оставаться, не навсегда".

Тема, по-видимому, сменилась.

"Ты всегда хочешь когда-нибудь вернуться домой", - мечтательно продолжал он. "И вот однажды ты понимаешь, что пробыл там слишком долго. Ты возвращаешься домой в Америку, но это больше не дом. Ты чувствуешь себя иностранцем. Итак, ты возвращаешься в Италию, только это тоже не дом. Она даже не существует, Италия, в которой, как ты думал, ты жил. Ты это выдумал. Вы никогда даже не видели настоящую Италию, не говоря уже о том, чтобы понять ее. Ты никогда не был для них никем иным, как иностранцем." Он медленно, печально покачал головой. "И они никогда не позволят тебе быть кем-то другим. Ты вообще можешь понять, о чем я говорю?"

"Конечно, я могу", - сказал я. "Я слышу плач эмигранта в исполнении великого итальянского тенора Массимилиано Кабото ".

Ты должен понять Макса. Когда он был пьян — или, по-видимому, под кайфом от обезболивающего, — он иногда переходил от своего естественного кипения к спокойной, но отчетливо театральной меланхолии. От комедии к трагедии, и часто не на эту самую тему. Я давно усвоил, что, принимая это за чистую монету, он, как правило, искренне падал духом, как будто начинал верить в то, что говорил. И, похоже, сейчас было не время расстраивать Макса. У него и так было более чем достаточно поводов для уныния.

"Ты меня задеваешь", - сказал он, пытаясь показать, что не воспринимает себя всерьез. Но мгновение спустя он сказал: "Я человек без корней, Крис. Я теперь один, с тех пор как умерла Джулия. Я собираюсь умереть здесь, в 5000 милях от моей родной земли. Они собираются похоронить меня в углу кладбища, которое они приберегают для англичан и других сумасшедших ".

"Макс, поверь мне, ты не умрешь", - сказал я. "Доктор Толомео—"

"Я не имею в виду сейчас", - сказал он, раздраженно приподняв бровь. Я портил ему сцену. "Я имею в виду, в конечном итоге".

Я улыбнулся так ободряюще, как только мог. "Ты просто сейчас расстроен. Это понятно. Ты снова станешь самим собой через несколько дней ".

"Ах, что за черт", - устало сказал он. "Что ты понимаешь, такой ребенок, как ты".

Я добивался своего обычного успеха в поднятии настроения пациента, и я ерзал на неудобном стуле для посетителей, задаваясь вопросом, должен ли я уйти, пока я не угнетал его еще больше. Меня спасло возвращение медсестры.

"Я думаю, может быть, сейчас ему стоит отдохнуть".

Я вскочил со стула. "Тогда я пойду. Я снова зайду в глину или две, максимум."

"Прекрасно, прекрасно". Его веки опускались. "Крис?" сказал он, когда я подошла к двери.

"Да?"

"Когда это мы должны были пойти навестить Уго?"

"В эти выходные. Суббота."

"О". Он вздохнул и откинулся на подушки, теперь его глаза были закрыты. Структура стержней и штырей на его ногах была похожа на механического монстра, медленно поглощающего его снизу доверху. "Ну, я думаю, у меня, вероятно, ничего не получится".

К тому времени, как я вернулся в центр города, я был совершенно подавлен. Встреча с Максом выбила из меня дух, и, в дополнение к утреннему разочаровывающему сеансу с полковником Антуоно, это был тяжелый день для тела, которое еще не полностью успокоилось, как мог бы сказать доктор Толомео. Мой разум тоже не чувствовал себя таким собранным. Слишком уставший, чтобы справиться с настоящим ужином, я зашел в маленький бар на Виа Уго Басси, чтобы съесть пару черствых панини с ветчиной и сыром, охотно заплатив дополнительную лиру за то, чтобы присесть. Затем я поднялся в свой номер в "Европе", чтобы еще раз пораньше заснуть.

Я тоже начинал чувствовать себя виноватым. И вот я здесь, завершаю свой третий день в Болонье с щедрым счетом на расходы, и что я сделал, чтобы заработать на свое содержание до сих пор? Ничего. Я согласен с вами, это была не моя вина, и вряд ли это было то, что я бы назвал прогулкой для удовольствия. Тем не менее, я ничего не успел сделать и начинал нервничать. Болели суставы или нет, но нужно было организовать крупное шоу. Я поднял телефонную трубку. Без сомнения, Луи серьезно щебетал бы (да, Луи может серьезно щебетать) об обсессивно-компульсивном поведении на работе, но Луи не был там, чтобы знать. Я позвонил Кларе Гоцци, которая должна была представить несколько картин для шоу "Северяне в Италии", и договорился встретиться с ней в Ферраре на следующее утро, чтобы обсудить договоренности.

Мое чувство ответственности успокоилось, к восьми часам я спал добродетельным сном без сновидений.

Глава 8

До Феррары было полчаса езды по железной дороге, по спокойной зеленой сельской местности, усеянной фермами. Поезд в 10:00 утра был чистым и плавным, с хорошим кофе-латте, который можно было заказать в тележке, и большими окнами, через которые проникал теплый утренний солнечный свет. Я с благодарностью впитал и то, и другое и прибыл расслабленным и снова чувствующим себя почти целым. До моей встречи оставалось еще сорок минут, поэтому я медленно, убаюкивающе прогулялся кружным путем к дому Клары. Убаюкивание - это как раз то, что мне было нужно, и Феррара была подходящим местом для этого, сдержанный ренессансный город с садами, широкими бульварами и изящно разрушающимися дворцами, все это купалось в сладком, меланхоличном блеске увядающего величия.

Клара Гоцци, которая была достаточно богата, чтобы жить где ей заблагорассудится, предпочла не селиться на элегантной, окруженной палаццо Корсо Эрколе д'Эсте с остальной знатью. "Кто хочет жить в проклятом мавзолее?" - проворчала она, когда я спросил ее об этом во время предыдущего визита. "Кроме того, половину этих чудовищ выпускают в технические институты и правительственные учреждения. Вы хотели бы жить по соседству с дорожной полицией?"

Вместо этого у нее был дом на южной окраине города; в обсаженном деревьями районе среднего класса, выбранном потому, что, по ее мнению, он был похож на Экс-ан-Прованс (так оно и было), где она проводила лето, будучи девочкой. Здесь были солидные кварталы современных четырехэтажных жилых домов, построенных в приятном нео-венецианском готическом стиле, со скромными лоджиями, балконами и центральными двориками. Клара купила целое здание на четыре семьи, оставив снаружи все как было, а внутри переделала в соответствии со своими требованиями. Помимо установки лифта, системы рельсового освещения для освещения ее коллекции и ряда систем безопасности, переделывать было особо нечего. Как и многие серьезные коллекционеры, она предъявляла к оформлению интерьера только одно требование: чтобы оно не конкурировало с тем, что висело на стенах. Полы, покрытые линолеумом и плиткой, были заменены на дубовые; в остальном, внутри дом все еще выглядел так же, как четыре отдельные, идентичные квартиры, которыми он был раньше, а мебель, если и не совсем потертая, то уж точно неописуемая. На самом деле она просто попросила своего агента купить большую часть этого у отъезжающих арендаторов; так меньше суеты.

Клара Гоцци появилась на свет богатой по происхождению, стала значительно беднее из-за короткого, неудачного брака в 1950-х годах с лихим, самозваным люксембургским графом (впоследствии свергнутым женой номер три) и вернула свое первоначальное состояние еще больше благодаря своему трезвому управлению интересами Гоцци в издательском деле, кухонной утвари и спортивном снаряжении. Она была богаче даже Уго Скоччимарро и, как и он, презирала претензии и тонкости утонченного социального поведения. Но в то время как Уго сделал это из побуждений гордости и упрямой неуверенности, Клара сделала это, не задумываясь . В остальном она была совершенно не похожа на Уго: властная, надменная, безапелляционная в своих отношениях с другими.

Но под этой колючей внешностью скрывалось — ну, я бы не зашел так далеко, чтобы назвать это золотым сердцем, но, безусловно, сильно развитая филантропия. Клара была одной из тех людей, которым было бесполезно и мало терпения по отношению к другим людям как к отдельным личностям, но которые щедро жертвовали на благотворительные цели. Постучите в ее дверь и попросите раздаточный материал, чтобы купить себе первую еду за три дня, и вам не повезло; напишите ей письмо и попросите 10 000 долларов на международную программу "накорми голодных", и вы, вероятно, ее получите.

Большинство людей думали о ней как о женщине-мизантропе по сути, обремененной ворчливым и своевольным чувством долга. Я увидел ее по-другому: как физически непривлекательную женщину, которой воспользовались в раннем браке (ей было семнадцать), и после этого она возвела непроницаемый фасад, чтобы защитить себя. Через некоторое время ей, вероятно, стало нравиться играть татарина, и она была достаточно богата и влиятельна, чтобы это сходило ей с рук.

Она мне понравилась. Естественно. Более или менее. И я был почти уверен, что нравлюсь ей. Одно обычно сочетается с другим. В моих отношениях с ней я обнаружил, что она умна, прямолинейна и не лукавит; она знала, чего хотела, то, что она говорила, было именно тем, что она имела в виду, и ее мнение вряд ли могло измениться. В непостоянном мире искусства подобные черты компенсируют множество недостатков личности.

Возможно, вы помните, что синьора Гоцци потеряла несколько картин из-за воров в ту же ночь, когда Пинакотеку разбудили двумя годами ранее. Шесть были украдены из ее дома, и один — Рубенс, который в конечном итоге оказался на складе Румян и теперь возвращался к ней — был украден из мастерской Макса. За последние десять дней я несколько раз связывался с ней по телефону по поводу Рубенса, но нам еще предстояло обсудить особенности, связанные с тем, что она передала на выставку четыре другие картины.

Часто эти особенности являются самой сложной частью организации шоу. Вполне понятно, что кредиторы могут быть придирчивы к безопасности и транспортировке своих сокровищ. Некоторые настаивают на том, чтобы картины перевозили вручную в самолетах, а не упаковывали в ящики и отправляли в качестве багажа. Обычно это означает отдельную поездку для каждого произведения, при этом за каждый раз оплачиваются два места: одно для вас и одно для картины. Разумеется, первым классом; тицианы и Гольбейны не путешествуют эконом-классом. Иногда кредиторы требуют дополнительного страхового покрытия. Иногда они выдвигают сложные наборы требований, которые, по крайней мере, куратору кажутся созданными для того, чтобы усложнить жизнь: эта конкретная картина может быть воспроизведена в каталоге, но не на открытках; эта конкретная картина может быть показана в Кливленде и Чикаго, но не в Балтиморе. Ты просто никогда не знаешь.

С другой стороны, некоторым кредиторам нечего вам сказать. Из того, что я знал о Кларе, я ожидал, что она будет одной из таких. Грубовато, да, но она не была приверженкой. По крайней мере, я на это надеялся.

Мое нажатие на звонок было неожиданным- LIU 111 Yid

ответила высокая, раздраженного вида женщина в строго сшитом костюме. Она смотрела на меня рассеянно и нетерпеливо, как будто я оторвал ее от какой-то ужасно неотложной задачи. Это был третий раз за год, когда я пришел навестить Клару, и каждый раз одна и та же женщина реагировала одинаково. К этому моменту я начал понимать, что это была ее обычная манера. Я предположил, что это было результатом слишком долгой работы Клары.

"Я Кристофер Норгрен", - сказал я по-итальянски. "У меня назначена встреча с синьорой Гоцци".

"Ты пришел слишком рано", - резко сказала она мне, оставаясь в роли. "Ваша встреча через пятнадцать минут. Тебе придется подождать".

Раздался ворчливый голос Клары. "Кто это? Кристофер? Ты рано, черт возьми. Входите, входите!"

Под строгим взглядом горничной, или секретаря, или кем она там была, я направился к двери, из-за которой раздался грубый голос, пройдя по длинному, без мебели коридору, увешанному, как музейная галерея, рядами современных картин на обеих стенах: Кифер, Дайн, Дибенкорн, другие, которых я не знал. Мне не понравился ни один из них. Вкусы Клары были довольно эклектичными, в большей степени, чем у меня, и ее коллекция располагалась в хронологическом порядке: самые последние на первом этаже, самые ранние (пятнадцатый и шестнадцатый века) - наверху. Чем выше я поднимался, тем счастливее я обычно был.

Я вошел в недостроенную комнату, которая, вероятно, когда-то была столовой, и меня угостили сдержанной версией средиземноморского приветствия: медвежьи объятия, похлопывания по спине, даже поцелуй в каждую щеку или, по крайней мере, в непосредственной близости от нее. Это было нехарактерно для Клары. Я понял, что меня благодарили за мою роль в возвращении Рубенса.

"Это Кристофер Норгрен", - объявила она по-итальянски мужчине с лоснящимся лицом, светлыми, приглаженными волосами и усиками карандашом в стиле денди. "Выдающийся ученый в своей области, но прискорбно узкий".

Если бы Клара произносила свои многочисленные подобные замечания с улыбкой или даже язвительным поднятием брови — что угодно, намекающее на иронию, - ее бы считали остроумной женщиной. Но она так и не сделала. Ее пухлое, домашнее лицо редко меняло свое безразличное выражение.

"Sono molto lieto —" - начал мужчина, но Клара перебила его.

"Его итальянский воняет. Если ты надеешься, что тебя поймут, Филиппо, используй английский ".

"Ладно, конечно, но, знаешь, мой английский отвратителен". Он сказал это по-английски с ухмылкой, невысокий мужчина лет пятидесяти в галстуке-бабочке в горошек и клетчатом спортивном пиджаке с осиной талией. Его акцент напомнил мне речь Уго, поэтому я предположил, что он тоже сицилиец. Он протянул ухоженную руку с массивными кольцами на двух пальцах. "Я Филиппо Кроче. А вы - Кристофер Норгрен?"

Я привык к мягкому удивлению, с которым это было задано. Проблема в том, что, видите ли, я не похож ни на какого музейного куратора, не говоря уже о кураторе искусства эпохи Возрождения и барокко. В тридцать четыре года я немного молод для этой работы, но более того, я не выгляжу ученым или даже особенно умным; я не выгляжу патрицием; Я не выгляжу ... что ж, это следствие. Я среднего телосложения, среднего роста, со средними каштановыми усами, и я выгляжу, как мне сказали, как обычный, добродушный, приятный парень, который работает в компьютерном магазине или, может быть, на правительство. Я имею в виду, что для себя я выгляжу как куратор, но достаточно людей говорили мне, что это не так, так что я к этому уже привык.

"Вы двое не знаете друг друга?" Сказала Клара, удивленная. Ее английский был превосходным, легкий акцент не столько итальянский, сколько типичный континентальный, результат проживания в четырех странах. "Но нет, конечно, ты бы не стал. Филиппо в Ферраре меньше года, не так ли, Филиппо?"

"Пять месяцев", - сказал он мне. "Я раньше был на юге. Я торговец произведениями искусства". Легким росчерком он достал тисненую карточку:

Ф. Кроче

Galleria d'Arte Moderna

Corso della Giovecca, 16

Ferrara

"Кристофер - это тот человек, который спас Макса Кэбота прошлой ночью", - сказала ему Клара.

"Боюсь, я не слишком хорошо справился с работой", - сказал я.

Кроче сочувственно крякнул.

"Это была собственная вина Макса, конечно", - сердито сказала Клара. "Если бы он не ходил вокруг и не кричал о том, чтобы обратиться в полицию, этого бы вообще не произошло. Глупый человек". Ее не было на том ужине прошлым вечером, но, конечно, история не заняла бы много времени, чтобы добраться до Феррары.

"Они раздробили ему обе ноги, ты знаешь", - сказал я. "Он никогда больше не будет нормально ходить".

Я полагаю, что то, что я имел в виду, было вызвать немного сочувствия к бедному Максу, но это было потрачено впустую на Клару. "Этот человек не понимает значения осмотрительности, простого благоразумия", - сказала она, идя вместе с Ди Веккио и Лукой. "Беспечный, бездумный. Он убегает в рот". Это сопровождалось показательным покручиванием пальцев у ее собственного рта. "А как насчет другого, Скоччимарро? Разве он тоже не был с тобой? Он был ранен?"

"Нет, мы возвращались с того места, где провожали его на вокзале, когда это случилось".

"Уго - хороший парень. Если вы спросите его о чем-то, он даст вам ответ. Ты можешь передать ему, что я так сказал ".

"Я сделаю. В субботу я улетаю на Сицилию".

"Ты также можешь сказать ему, что он слишком любит свою граппу".

Повисло неловкое молчание, нарушенное тем, что Кроче прочистил горло. "Что ж, синьора, пожалуй, мне пора. Я могу вернуться—"

"Филиппо пытается убедить меня, что я не могу жить без еще нескольких картин", - сказала Клара, указывая на три огромные картины, висящие вдоль стен, смонтированные, но без рам. "Что ты думаешь, Кристофер?"

Я посмотрел на них. Каждый был размером примерно семь футов на шесть и состоял из бледных, пустых фонов, по которым шпателем нанесли несколько аляповатых полос фиолетового, оранжевого и кроваво-красного цветов - толстых и ярких. Два из них были сделаны на доске для прищепок, на которой отчетливо видны отверстия и даже прикреплены несколько крючков и скобок. Они казались примерами комического абстракционизма, о котором Пенни Хоук, куратор отдела современной живописи в Сиэтле, однажды объяснила мне, что это, по ее словам, ироничное движение абстрактного экспрессионизма, призванное продемонстрировать абсурдность движения абстрактного экспрессионизма в современном мире, наполненном образами.

Я знаю, я тоже этого не понимаю. Я просто передаю вам, что она сказала.

"Ну?" - спросил я. Сказала Клара.

Если бы это был я, подумал я, я мог бы жить без них. "На самом деле это не те вещи, о которых я слишком хорошо осведомлен", - деликатно сказал я.

"Кристофер очень сдержанный, - сказала Клара. "Он имеет в виду, что не выносит их".

Мне говорили (главным образом, Тони Уайтхед), что я недостаточно католик по своим вкусам, что я должен стремиться больше ценить современное и постмодернистское искусство и обуздать свою анахроничную тенденцию мыслить в терминах лучшего и худшего.

"Взятый в их собственном контексте, - однажды потребовал Тони, - можете ли вы стоять здесь и говорить, что облупленные писсуары и ржавые подставки для бутылок нео-дадаизма менее значимы, менее "искусны", чем скульптуры Микеланджело, картины Рафаэля? Ты можешь?"

"Ты, черт возьми, р..." — начал было я.

"Конечно, ты не можешь. Ты чертовски хорошо знаешь, что историки искусства не выносят такого рода культурно предвзятых оценочных суждений ".

"Но я историк искусства и выношу такого рода оценочные суждения, так что, очевидно, они так и делают", - сказала я, что, по моему мнению, было довольно неплохо, но, похоже, не произвело на него особого впечатления в качестве ответа.

Это все для того, чтобы сказать, что Клара была права. Я терпеть не мог эту дрянь.

Кроче откинул голову назад и снисходительно рассмеялся. "Тебе так не нравятся эти фотографии?"

Они тебе не очень нравятся? Мне не очень хотелось находиться с ними в одной комнате. Но я не хотел его обидеть. "Я работаю в основном в искусстве эпохи Возрождения и барокко", - сказала я с улыбкой, которая должна была быть самоуничижительной. "В значительной степени репрезентативный материал. Двадцатый век немного нов для меня ".

"Ах!" - воскликнул Кроче, истолковав мой ответ как проявление невежества и пустившись в энергичную дискуссию о проективных пространствах и революционной структуре перспективы. Его английский был не на высоте, заставляя его то и дело переходить на итальянский, что оставляло меня еще дальше позади. Несмотря на его энтузиазм, я не мог избавиться от ощущения, что в нем было что-то не подлинное, что-то немного не то. Возможно, он продавал слишком дорого, чего не делают уважаемые дилеры. Возможно, дело было в клетчатом пиджаке, галстуке в горошек и блестящих кольцах (и остроносых, начищенных до зеркального блеска туфлях на каблуках); он был щеголеватым и развязным одновременно , как артист из старого мюзик-холла. Может быть, это было из-за того, как он продолжал приглаживать эти слипшиеся волосы. Он просто не выглядел для меня как дилер, заслуживающий доверия.

Но тогда я не похож на настоящего арт-куратора.

Я не беспокоился о том, что он может что-то навесить на Клару, которая стояла в углу, бесстрастно наблюдая, как он делает свои шаги. "Я не думаю, что ты собираешься обратить Кристофера", - сухо сказала она, когда он сделал паузу, чтобы перевести дух.

Он рассмеялся, не очень выразительно, и промокнул лоб носовым платком. "Я думаю, что я тоже не обращаю вас, синьора. Но это нормально. Я оставляю их здесь на два-три дня, а ты решай, хорошо?"

"Прекрасно. Позвони мне в понедельник".

"Molte grazie, signora. A lunedi prossimo. Arrivederci."

Поклон Кларе, неуверенное, быстро отстраняющееся движение, как будто для поцелуя ее руки, поклон и потное рукопожатие для меня, и он ушел.

"Ты действительно думаешь о покупке этого?" Я спросил ее.

"Так и есть, и не выгляди таким чертовски высокомерным. Ты знаешь, в чем твоя проблема, Кристофер? Я скажу тебе. Вы упорно смотрите на искусство исключительно с эстетической точки зрения; вы отказываетесь рассматривать его с точки зрения капиталовложения ".

Я улыбнулся. "Это, конечно, моя проблема".

"Скажите мне, распространяются ли ваши прискорбно ограниченные знания об искусстве этого столетия на итальянскую Трансавангвардию?"

"Миммо Паладино, эта компания?"

"Да, этот букет", - саркастически сказала она. "У меня есть два Паладино. Ты знаешь, сколько я заплатил за них в 1978 году? По тысяче долларов за каждого. Хотите знать, за что я продал один из них на этой неделе?"

"Я так не думаю", - сказал я.

"Я тоже так не думаю". Она внезапно рассмеялась, и ее глаза потеплели. Ее смех, не частое явление, был одной из немногих ее положительных физических черт. Когда я сказал, что Клара была дурнушкой, я выразился мягко. Она была громоздкой, бесформенной женщиной с рябой кожей и выпученными, покрасневшими глазами, один из которых был пугающе больше другого. Я еще не видел ее одетой ни во что, кроме просторного темного платья неопределенного фасона.

"Ну, - сказала она, - вы здесь, чтобы поговорить об организации вашего шоу, да? Итак, давайте поговорим о них. Приди."

Она, спотыкаясь, вышла из комнаты. Я последовал за ним. С Кларой, это то, что ты сделал. Мы прошли в комнату с парой кресел и диваном, которая была увешана полотнами некоторых из выдающихся художников итальянской Трансавангвардии, которые лучше не описывать. Как и ожидалось, у Клары не было нереалистичных требований по поводу безопасности и показа ее фотографий, и только несколько вопросов о транспортировке. С ними было кратко и удовлетворительно разобрано.

Она завершила дискуссию кивком. "Итак, я полагаю, ты хочешь пойти посмотреть на картины?" Она говорила грубо, но свет снова засиял в ее глазах.

Я уже видел их не один раз, но, конечно, я сказал "да". Сказать "нет" было бы жестоко; каждый коллекционер любит демонстрировать свои сокровища. Кроме того, я действительно хотел. Каким бы я был куратором по искусству, если бы мне не нравилось смотреть на картины? Самое главное, мне нужно было взглянуть на какое-нибудь настоящее искусство (прости меня, Тони) после того, как я был заперт на первом этаже у Клары в течение часа.

Четыре картины, которые она одолжила, находились двумя этажами выше: одна работы Фрагонара, одна Ван Дейка и две работы пары менее известных голландских художников семнадцатого века; все они учились в Италии. По правде говоря, ни один из них не был первоклассным образцом работы художников, но они были достаточно симпатичными (превосходно, после того, на что я только что смотрел) и исторически поучительными. Целью северян в Италии, в конце концов, было продемонстрировать итальянское влияние на художников Северной Европы, которые жили в Италии.

Эти влияния были наиболее очевидны в двух голландских картинах, Деревенской ярмарке Яна Баптиста Веникса и вызывающей воспоминания ловле креветок при лунном свете его двоюродного брата Николаса Берхема, обе написаны в 1640-х годах, обе на фоне классических итальянских пейзажей с романтическими руинами древних зданий. Ян Баптист, на самом деле, был настолько основательно итальянизирован, что вернулся в Голландию, называя себя Джованни Баттиста. Ранняя родственная душа Макса.

Ван Дейком был портрет Марии дé Медичи, выполненный в 1627 году, в конце шестилетнего пребывания в Генуе и Венеции. В нем Ван Дейк был не в своей лучшей элегантности; казалось, что насыщенный цвет, позаимствованный у венецианцев, взял верх над его собственным сдержанным вкусом.

Лучшей из представленных картин была картина молодого Фрагонара среднего размера. Не одно из приятных, пышных произведений, которые позже на короткое время прославят его в Париже, а классический пейзаж, явно написанный в угоду своему мастеру Тьеполо, воздушный и озаренный чистыми, ясными красками.

Мы стояли и смотрели на это некоторое время. "Я люблю солнечный свет на этой картине", - сказала Клара. "Не пышный, как Караваджисти, но — как бы ты это назвал, Кристофер?"

"Мерцающий свет", - сказал я через мгновение, - "как настоящий солнечный свет на настоящей воде и деревьях. Это не от объектов; это отражается от них. Вам кажется, что все зависит от вашей собственной точки зрения. Я не совсем уверен, как он это сделал ".

Она кивнула, улыбаясь. "Мерцающий свет. Ну, давай, уже почти час. Я должен тебе лучший обед в Ферраре ".

"Ты должен мне гораздо больше, чем это, но, ладно, я соглашусь на ланч".

Она сама отвезла меня на простеньком синем "фиате" в "Ла Проввиденца", ресторан настолько эксклюзивный, что снаружи не было вывески, ничего, что указывало бы на то, что за пустой белой стеной находится ресторан. Внутри все было элегантно-в деревенском стиле, со стенами из бывшего в употреблении кирпича и блестящими деревянными полами. Зал был заполнен бизнесменами в темных костюмах за столиками и оживленно переговаривающимися гибкими официантами с глазами цвета терна в персиковых смокингах, любой из которых мог бы послужить моделью для стройного молодого Дэвида Донателло. Бутылка Соаве была открыта и налита без нашей просьбы, когда мы сели.

"За Рубенса", - сказала Клара, поднимая свой бокал.

"За Рубенса".

Она отпила треть вина и поставила бокал. В довершение всего между нами тут же возникла рука с персиковым рукавом. Через несколько секунд он вернулся, чтобы сложить меню.

Клара подняла свой, не глядя на него. "Макс действительно никогда больше не будет ходить?"

"Не очень хорошо".

"Что ж, мне жаль его. Это трудная вещь ". Этот непреднамеренный момент человеческой доброты был быстро восполнен. "Но ему некого винить, кроме самого себя. Он беспечный человек, не сдержанный. Он не должен заниматься тем бизнесом, которым занимается ".

"Клара, Макс сказал, что было пять человек, которые знали его системы безопасности достаточно хорошо, чтобы отключить их. Амедео Ди Веккьо был одним из них. Вы знаете, кем были кто-нибудь из остальных?"

Вопрос удивил меня почти так же сильно, как и Клару. Что я делал, начиная свое собственное расследование?

"Я?" Воскликнула Клара. "Откуда мне это знать?" Сигарета покачивалась в уголке ее рта, пока она говорила, ее третья с тех пор, как мы вышли из ее дома двадцать минут назад. Она жадно зажглась в тот момент, когда за нами закрылась дверь. Будучи коллекционером, она не стала бы курить рядом со своими картинами, но она компенсировала это повсюду.

"В любом случае, - сказала она, - я ни на минуту не верю, что Макс рассказал только пяти людям. Я думаю, что все в Болонье знали. У Макса нет секретов. Ты когда-нибудь был рядом с ним, когда он пьет?"

"Я знаю, что ты имеешь в виду".

"Говори, говори, говори", - сказала она, что довольно хорошо подвело итог. "Я должен был подать на него в суд еще тогда, когда впервые был украден Рубенс".

"Почему ты этого не сделал?"

"Почему я этого не сделал?" Клара посмотрела на меня трезвым, затуманенным взглядом, который я начинал распознавать как ее версию остроумия. "Кристофер, насколько вы знакомы с итальянской правовой системой?"

"Не очень". И полковник Антуоно мало что сделал, чтобы наставить меня.

"Тебе повезло. Это, должен я сказать, немного запутанно, и результаты несколько неустойчивы. У нас здесь есть поговорка: никогда не судись, если ты прав. Это слишком рискованно ".

Я рассмеялся, и мы сделали заказ у молодого официанта, который стоял наготове. Обед начался с антипасто со столика самообслуживания у дальней стены. Я предложил заказать для нее "Кларе", но она покачала головой и движением подбородка отослала официанта за ней. И это хорошо, потому что у меня было все, что я мог сделать, чтобы справиться со своими собственными. Я с жадностью мечтаю не о лазанье, фетучини или тортеллини, когда думаю об итальянской кухне, а о столах с антипасто, и тот, что в La Provvidenza, был настолько хорош, насколько это возможно. Я положила на свою тарелку мидии и креветки, маринованный осьминог, прошутто, копченую макрель, запеченный в масле красный перец, два целых блестящих анчоуса и толстый ломтик фриттаты из артишоков. На полпути я вернулась, чтобы взять рулет, который пришлось ненадежно выложить поверх фриттаты.

Этот подход Сморги-Боба "все, что можно съесть" - не тот, которым пользуются в Италии, но в свою защиту я отмечу, что на завтрак у меня были только кофе и булочка, вчера вечером на ужин - пара маленьких черствых сэндвичей, и ничего другого после нападения тремя днями ранее.

Клара уже ела, когда я вернулся. Одна из тех крупных людей, которые, кажется, никогда много не едят, по крайней мере, на публике, у нее на тарелке был только ломтик прошутто и немного сыра. Она перестала жевать и внимательно изучила мою тарелку с горкой. "Я думаю, ты пропустил кальмара", - сказала она.

"Я возьму немного, когда вернусь на секундочку", - сказал я ей и принялся за дело.

"Кристофер, - сказала она, оставив меня наедине с этим на несколько минут, - это дело моего Рубенса. Скажите мне, каковы ваши впечатления от того, как все разрешилось само собой? Насколько вы верите рассказу этого Блюшера?" Она покончила с закусками и отодвинула тарелку. Сигарета снова заплясала в уголке ее рта.

Я обдумывал вопрос, пока доедал костлявый, хрустящий кусок анчоуса. К этому моменту я гораздо больше думал о Майке Блашере и точно знал, в чем именно я его подозревал. За последние несколько десятилетий сфера воровства произведений искусства вышла далеко за рамки грубых старых времен, когда картины обычно крали, а затем удерживали для получения выкупа. Теперь, с огромными вознаграждениями, предлагаемыми страховыми компаниями, отвратительные требования выкупа стали ненужными. Ты мог бы быть более благопристойным. Вы просто украли произведение искусства, подождали некоторое время, а затем вернули его для получения страхового возмещения. Все, что вам нужно было сделать, это придумать какой-нибудь безупречный способ "найти" объект, о котором идет речь, и сообщить об этом страховой компании.

Это было безопаснее, проще и цивилизованнее, чем пытаться получить выкуп, менее опасно, чем пытаться продать украденное искусство. Деньги тоже были лучше. На черном рынке текущая ставка составляла всего три или четыре процента от стоимости, в отличие от десяти процентов, которые заплатило бы большинство страховых компаний. И, как в случае с Блашером, можно даже получить некоторую благоприятную рекламу в качестве бонуса.

В конце концов, разве вы не хотели бы купить поддельную антикварную пепельницу у парня, который обнаружил знаменитого украденного Рубенса?

Но это потребовало терпения, изобретательности и осторожности, ни одно из которых, казалось, не было сильной стороной Румяна. Или я недооценил его? Был ли он более терпеливым, изобретательным и осторожным, чем я думал? Я начинал верить, что это возможно. И если когда-либо и была проведена операция по переработке украденных произведений искусства, то это была "Венеция Трейдинг Компани". Помните знаменитый вопрос Честертона о том, где лучше всего спрятать украденную Мадонну? Что ж, примените его к украденной картине, и ответ наверняка будет среди пятисот похожих картин.

Была и другая возможность. Возможно, Румяна были здесь не одни. Возможно, Траспорти Сальваторелли был в большей гуще событий, чем Лука и Ди Веккио думали, и все дело было состряпано ими и Блашером. После того, как Румянец получит свою награду и пыль осядет, деньги будут разделены. Или, может быть, не раскололся. Может быть, за этим стояли Сальваторелли, а Румянец был всего лишь наемником, который получит небольшую долю.

Я рассказал все это Кларе, почти начиная верить в это сам. Она сидела и слушала, прижав пальцы домиком к верхней губе. "Кристофер, позволь мне спросить тебя об этом". Она наклонилась вперед, вытряхивая еще одну сигарету из своей пачки. Прежде чем она поднесла сигарету ко рту, рука в персиковом рукаве метнулась вперед с зажигалкой. Она сделала глубокий вдох и зажала сигарету в уголке рта, как и раньше. "Предполагая, что происходит что-то нечестное, - продолжила она, - почему вы думаете, что Рубенс - единственная картина, которая всплывает таким образом? Почему ни одной из других моих картин? Почему ничего не украдено из Пинакотеки?"

"Я полагаю," - сказал я с сомнением, " что кража Рубенса, возможно, не имела никакого отношения к другим, что это была другая банда. Совпадение."

Она фыркнула. "В ту же ночь? В течение нескольких часов после того, как моего Корреджо и моих Бронзино забрали из моего дома?" Она на мгновение закрыла глаза, оплакивая своих Корреджо и Бронзино. "Не будь смешным".

Я кивнул, соглашаясь с ней. "Тогда почему?"

"Я спрашиваю тебя".

К этому времени принесли наши вторые блюда. Я съела пару кусочков ароматного ризотто с грибами, пока думала об этом. "Клара, ты случайно не знаешь, все ли картины, украденные той ночью, были застрахованы одной и той же компанией?"

"Они были, да: Assicurazioni Generali".

"Ну, тогда Рубенс мог бы быть прощупыванием, посмотреть, согласится ли страховая компания на сотрудничество — знаете, никаких сложных вопросов, никакого расследования, никаких обвинений".

Она склонила голову набок, оценивая идею. "Да, это возможно".

"Теперь могу я спросить тебя кое о чем?"

Она осторожно подняла голову.

"Как им удалось украсть картины из вашего дома? Как они попали внутрь?"

"В чем разница?" хрипло сказала она, ковыряя в своих спагетти по-болонски . "Это вода под мостом".

"Разве у вас не было систем безопасности на месте?"

"Конечно, у меня были системы безопасности на месте. Что ты думаешь?"

"Ну, кто знал о них?"

"Никто не знал. Ты думаешь, я твой друг Макс?"

"Вы думаете, это была внутренняя работа? Кто-то из ваших сотрудников?"

"Нет". Она что-то бормотала в свою еду. Я едва мог ее слышать.

"Ну, тогда, что—"

Рука, держащая вилку, раздраженно стукнула по столу. "Они не были включены, ясно? Я забыл включить эти чертовы штуки!"

"Ты—" Мне удалось сдержать внезапный взрыв смеха, но, должно быть, где-то что-то дрогнуло, потому что она угрожающе подняла вилку.

"Малейший намек на улыбку, и ты будешь пронзен, Кристофер. Я предупреждаю тебя".

Я сказал: "Я был поражен, мне не было смешно", половина из чего была правдой.

Однако это был мимолетный момент веселья. Клара вызвала мое сочувствие. Комические абстракционисты и трансавангардисты, возможно, представляли для нее слишком большие капиталовложения, но ее любовь к старым мастерам была такой же глубокой, как и моя. Потерять Корреджо из-за неосторожности. . .

"Я довольно часто снимаю свои картины", - тихо сказала она. "Иногда я забывал повторно активировать системы". Она приподняла плечи в мрачном пожатии. "Иногда я забывал на несколько дней".

Я кивнул в знак сочувствия. "Это случается".

Это тоже так, каким бы невероятным это ни казалось. Случай Клары был далеко не первым примером. Самый последний, насколько я знаю, произошел несколько лет назад в канун Рождества, когда из большого Национального музея антропологии в Мехико была похищена бесценная группа артефактов доколумбовой эпохи. Как воры проникли внутрь? Они вошли, потому что сигнализация была отключена. Как они узнали, что он будет выключен? Они знали, потому что он был выключен с тех пор, как сломался три года назад.

"Я теперь постоянно оставляю сигнализацию включенной", - мрачно сказала она.

Я не сомневался в этом. Национальный музей антропологии тоже.

Глава 9

Я едва успел поднять ноги после возвращения в свой гостиничный номер, когда зазвонил телефон.

"Привет". Знакомый голос на другом конце сказал. "Я здесь. "Где ты был?"

"Э-э... Кэлвин?" Мне потребовалась секунда, чтобы вспомнить, что Кэлвин Бойер, директор по маркетингу Художественного музея Сиэтла, человек, который подтолкнул меня к складу Майка Блашера, приезжал в Болонью, чтобы позаботиться о своей части организации выставки. Планы, которые мы наметили в Сиэтле всего на прошлой неделе, казались из другой жизни.

"Верно, конечно", - сказал он. "Давайте соберемся вместе. Мы должны кое-что обсудить ".

"Где ты, в центре города?"

"Да, я остановился в "Интернационале", в паре кварталов от тебя".

Мы договорились встретиться через полчаса, в 6:00, в Café è Re Enzo, кафе-баре в сводчатой каменной колоннаде дворца Подеста, длинного здания пятнадцатого века, которое образует северную сторону Пьяцца Маджоре. Это было место, где мы выпивали, когда были в Болонье с предварительным визитом шесть месяцев назад.

Для меня это было всего в пяти минутах ходьбы, но я направился прямо туда, выбрал хороший столик с видом на площадь и заказал эспрессо, который быстро принесли вместе с обычным высоким стаканом воды. Затем я устроилась, откинув голову назад, прислонившись к резной розетке на одной из древних, облупившихся колонн, чтобы дождаться Кэлвина и полюбоваться происходящим.

Площадь Пьяцца Маджоре в Болонье огромна, это одна из величайших общественных площадей в мире. На первый взгляд, единственное открытое гражданское пространство в Италии, которое я могу назвать более просторным, - это то, что перед собором Святого Петра, и это более оживленное, хотя и не такое красивое. Прямо напротив меня, примерно в 500 футах, возвышалась огромная базилика Сан-Петронио. Справа от меня, образующий западную границу площади, находится Коммунальный дворец (без сомнения, в этот самый момент полковник Антуоно находится в своем душном маленьком "кабинете", счастливо копаясь в своих потрепанных папках в таких же картонных коробках). Слева от меня другое длинное здание с портиком , Павальоне, завершало периметр площади. Пять больших туристических автобусов стояли рядом друг с другом в одном углу базилики, едва заметные на огромном пространстве.

А в центре, на шести акрах мощеной камнем мостовой, толпились люди. Обычно я не увлекаюсь наблюдением за людьми, но когда я бываю в Италии, я делаю исключение. Сцена передо мной была увеличенной версией той, что можно увидеть на главной площади любого итальянского города поздним вечером погожего дня. Примерно в пять часов вы можете рассчитывать на группы говорливых стариков, которые начинают материализовываться. Мне еще предстоит разобраться, откуда они все берутся. Площадь просто постепенно заполняется, как бассейн, в который подается вода через отверстие в его дне. Через некоторое время женщины и молодые люди также появляются и вступают в действие в меньшем количестве, чуть менее разговорчивых.

У меня всегда возникает ощущение, что только что поднялся занавес над массовкой в опере Доницетти, что все это ставится для моего бенефиса, и что в следующий момент все разразятся великолепной песней. Они, конечно, никогда этого не делают, но собираются шумными группами, разговаривают, смеются, спорят, тычут друг в друга указательными пальцами, красноречиво хлопают себя по лбу и воздевают руки к небу. Время от времени — по крайней мере, для глаз (и ушей) флегматичного американского наблюдателя — они создают все видимость того, что находятся на грани физического нападения друг на друга, только для того, чтобы кризис растворился в смехе и хорошем общении.

Добавьте к этому несколько сотен детей, гоняющихся за жужжащими стаями голубей, населяющих это место, и несколько сотен усталых, перевозбужденных туристов, пытающихся не отставать от гидов, которые размахивают красными или желтыми зонтиками и подгоняют их увещеваниями на немецком, японском и французском, и вы получите бодрящее зрелище, которое само по себе стоит поездки в Болонью. Не то, что я хотел бы делать каждый вечер, вы понимаете, но один раз в гости в любом случае.

Кэлвин появился, когда я допивал свой кофе. "Шестьсот лет работаем над этой церковью, а они все еще не могут сделать это правильно", - сказал он, опускаясь в кресло напротив меня. Он смотрел на базилику Сан-Петронио, строительство которой было начато в 1390 году и, как указал Кальвин, ее мраморный фасад еще не завершен.

Я рассмеялся. "Ты не можешь торопить эти события". Глубина, достойная самого Бенедетто Луки.

Кэлвин впервые хорошо рассмотрел мое лицо. "Боже, что с тобой случилось? Что ты сделал, попал под поезд?"

"Машина", - сказал я и объяснил.

Он слушал, его пухлое, кроличье лицо было мрачным и сосредоточенным, затем долго думал, прежде чем заговорить. "Если ты все сделаешь правильно, - сказал он, - наша страховка для рабочих должна тебя покрыть".

Вот почему он был директором по маркетингу, а я был просто куратором.

"Все в порядке, Кэлвин. Моя собственная политика восполнит большую часть этого ".

Он пожал плечами. "Поступай как знаешь. Что ж, я рад, что с тобой все в порядке ".

Появился официант. Кэлвин заказал Чинар, один из тех необычно горьких европейских аперитивов, которые подаются в духе джаза Уго! Они утверждают, что его готовят из артишоков, и я в этом не сомневаюсь. Где-то, каким-то образом, Кэлвину это действительно понравилось. Я попросил мартини, а в Италии к нему подают маленький бокал фирменного вермута Martini.

"Итак", - сказал Кэлвин после первого глотка. "Ты слышал о награде Майка Блашера?"

"Я слышал, он получает 150 000 долларов".

"Поправка, мы получаем 150 000 долларов".

"Придешь снова?"

"Блашер жертвует деньги музею".

Я был ошеломлен. "Для нас? Все это?"

"Каждый кусочек. В знак признательности".

"Для чего?"

Кэлвин ухмыльнулся. "Я не слишком ясно представляю себе эту часть. За то, что помог ему получить известность, которую он хотел, я полагаю. И это заводит его еще больше. Он действительно нашел время на этой неделе. Или, кто знает, может быть, он просто чувствовал себя виноватым, взяв все эти деньги за то, что ничего не делал. Тони сказал не задавать слишком много вопросов, просто возьми это и скажи спасибо ".

"В это я могу поверить. Что ж, - сказала я со вздохом, - думаю, Румяна в конце концов ничего не вытягивают".

"Ну, конечно", - сказал Кэлвин, моргая от удивления, "что ты подумал?"

При всех своих качествах подающего, Кэлвин в глубине души невинен. Это одна из вещей, которые мне в нем нравятся.

"Неважно", - сказал я. Зачем беспокоить Кэлвина сложными и гнусными планами, которые мы с Кларой вынашивали от имени Блашера? В любом случае, ни один из них больше не выдерживал критики. Парня, который отдал 150 000 долларов, на которые он имел законное право, вряд ли можно обвинить в том, что он быстро нажился.

Так почему я не доверяла ему, даже сейчас?

Поднялся порывистый ветер. Квадрат папиросной бумаги, из которой местные торговцы делают маленькие рожки для упаковки фруктов, взлетел на стол и зацепился за ножку бокала Кэлвина. Он смахнул его. "Кстати, Румяна последовали твоему совету в отношении другого".

"Какой совет?"

"Ты сказал ему взять этого ван Эйка —"

"Этот поддельный ван Эйк".

"— к доктору Фримену, чтобы сделать рентген".

"О, да. Но я не говорил ему этого, я просто сказал, что он мог бы, если бы захотел. Что она нашла?"

"Я не знаю. Я не слышал."

"Ну, она ничего не придумает, или, по крайней мере, не то, на что надеется Румянцев. Под этим ван Эйком нет ни Рембрандта, ни Тициана, Кельвин. Никто не закрашивает —"

"Я знаю, я знаю. Ты сказал мне. Эй, не хочешь пойти поужинать?"

Я кивнул. Ветер начинал портить обстановку, не только потому, что он засасывал на стол маленькие водовороты мусора и песка, но и потому, что он согнал многих стариков с площади под защиту длинного портика. Они незаметно отрегулировали громкость, так что то, что раньше было очаровательно неистовым шумом, теперь звучало как война, происходящая в нескольких футах от нас.

Я махнул официанту. "Il conto, per favore."

"Смотри на это, смотри на это", - прошептал мне Кэлвин. Он вытащил тонкий черный калькулятор размером с чековую книжку. В нем было то, что я узнал как одну из игрушек из его каталога подарков авиакомпании.

"Автоматический конвертер валют?" Я спросил.

Он покачал головой.

"Анализатор и регистратор расходов?"

Он снова покачал головой. Он стучал по клавишам и сильно концентрировался, высунув язык.

Когда я расплатился с официантом, Кэлвин жестом попросил его остаться, нажал другую клавишу и протянул ему калькулятор. Официант выглядел смущенным. Кэлвин продолжал вытаскивать калькулятор. Официант взглянул на меня в поисках помощи. "Прего... ?"

Я пожал плечами. Я тоже не знал, что делал Кэлвин.

Наконец, официант взял у него калькулятор и посмотрел на дисплей. Он вежливо улыбнулся и снова посмотрел на меня. На этот раз именно он пожал плечами.

Кэлвин забрал его обратно и с гордостью показал мне. На дисплее высветилась надпись "ГДЕ НАХОДИТСЯ / DOV' È, DOVE C' È"

Он вернулся к нажиманию кнопок, в то время как официант беспокойно оставался за столом. Там было много людей, ожидающих, когда их обслужат. "Кэлвин, - сказал я, - я могу спросить —"

"Ш-ш-ш". Он допустил ошибку, пробормотал, нажал еще несколько кнопок и ухмыльнулся. На этот раз он сначала показал мне дисплей: "Хороший РЕСТОРАН / UN BUON RISTORANTE,'

"А", - снова сказал официант и начал отвечать.

"Нет", - сказал Кэлвин и постучал по калькулятору. "Вот".

Он вернул его официанту. "Это работает в обоих направлениях", - сказал он мне с гордостью.

"Кэлвин, - сказал я, - он торопится. Здесь миллион человек, а он единственный официант. Почему бы тебе просто не позволить ему рассказать нам?" По стандартам Клары Гоцци, мой итальянский, возможно, и воняет, но с этим я мог справиться.

Кэлвин немного поворчал по поводу того, что калькулятор стоит 170 долларов, но довольно изящно положил его в карман, пока официант рассказывал нам о ресторане в нескольких кварталах отсюда на Виа Назарио Сауро, а затем быстро удалился.

Чтобы попасть туда, мы пересекли Пьяцца Неттуно, небольшую площадь, названную в честь знаменитого фонтана шестнадцатого века работы Джованни да Болоньи в ее центре, яркого тридцатифутового свадебного торта из бронзы и камня, увенчанного обнаженным, мускулистым, торжествующим мужчиной Нептуном. У его основания сирены верхом на дельфинах сжимали свои пышные груди, выпуская по пять струй воды из каждого соска. Четыре сирены, сорок потоков. Мишлен скромно описывает все это как обладающее "довольно грубой энергией".

Кэлвин сделал паузу, оценивающе изучая сирены. "О, Дебби просила передать привет", - рассеянно сказал он, затем покраснел. Дебби была молодой женщиной, которая отвечала на входящие звонки в офисах персонала, той самой, о которой Блашер расспрашивал в своей вежливой манере: "та, у которой дверной молоток". Не нужно было быть Луисом, чтобы уловить ассоциацию.

Он порылся в карманах и достал конверт. "Она передала мне твои сообщения, во всяком случае, личные".

Я вскрыл конверт и вытащил два листка с телефонными сообщениями. Первое было от "Mr. Поульсен." Сообщение было "Не могу до вас дозвониться до 5/1". Я слегка отвернулась от Кэлвина, внезапно почувствовав себя голой. Прошло пять дней, и только два личных звонка, один из которых был от сантехника, который должен был отремонтировать мой мусоропровод. Это мало что говорило о моей жизни вне работы.

Другой был более личным, но и это никак не подняло мне настроение. Звонившую описали как "Энн". Под СООБЩЕНИЕМ Дебби написала: "Сообщения нет. Просто хотел поздороваться."

Анна.

Я сунул конверт в карман. "Давай, - сказал я немного грубо, - пойдем найдем этот ресторан".

Ужин с Кэлвином был не из тех, которые можно назвать игристыми. Он рассказал мне о своих планах на ближайшие пару дней: встречи с сотрудниками Ди Веккьо в Пинакотеке и с Лукой. Я рассказал ему о своем: посещение Траспорти Сальваторелли утром, моя собственная встреча в Пинакотеке во второй половине дня, а затем, на следующий день, поездка на выходные к Уго.

Кэлвин был разговорчив, как всегда, но я стал мрачным и необщительным, и через некоторое время ему надоело вести беседу с самим собой. Мы рано расстались, и Кэлвин отправился заниматься тем, чем Кэлвин занимается по ночам в незнакомых городах. Я вернулся в свою комнату в "Европе" и поскандалил.

Вы, наверное, уже заметили, что в этой истории нет женщины. Ну, конечно, есть Клара Гоцци, но вы понимаете, что я имею в виду. Это отсутствие Значимой Второй женщины в моей жизни не было результатом личного убеждения. Просто в последнее время у меня в этом отношении все шло не очень хорошо.

Мой развод, которому было всего восемь месяцев, произошел после десяти лет брака, который, как я думала, шел просто отлично. Я любил Бев, я был счастливо верен ей, я наслаждался ее обществом. Мы много смеялись, наши занятия любовью были потрясающими, нам нравилась одна и та же музыка, одна и та же еда, одни и те же виды спорта, одни и те же люди.

И вот однажды в субботу, когда я вернулся после осмотра головы Святого Павла работы Мантеньи, которую музей только что получил из Женевы, ее там не было. Ни записки на дверце холодильника, ни убранной одежды из шкафа, вообще ничего. Она просто ушла. Это, заметьте, после того, как мы случайно договорились тем утром о китайском ресторане, в который собирались поужинать. Последовали два ужасных дня; неоднократные телефонные звонки в полицию, дорожный патруль, больницы. Был даже один ужасный визит в морг. В конце концов я узнал, что она переехала к биржевому маклеру, парню, о котором я никогда даже не слышал. Более того — что в некотором смысле еще хуже — у нее был роман с ним в течение полутора лет совершенно без моего ведома или даже подозрения.

Который показывает вам, что может случиться, когда вы достаточно глупы, чтобы оставить свою прекрасную жену дома одну, в то время как вы проводите свои выходные, блаженно похороненные в пятнадцатом веке. О, позже, когда я подумала об этом, я смогла увидеть, что мы немного отдалились друг от друга за предыдущий год или около того, но правда в том, что в то время я просто не имела понятия.

Долгие переговоры о разводе, какими бы жалкими они ни были, по крайней мере, имели то преимущество, что убили чувства, которые я все еще испытывал к Бев. Но они тянулись так долго, и я так устал от наших придирок друг к другу через наших адвокатов и придирок к каждому предмету мебели, каждой книге, каждой кассете, что в конце концов я отдал ей почти все и почувствовал облегчение, когда покончил с этим. Единственной важной для меня вещью, которую я в итоге оставил, была наша собака Мерфи, которую, по сути, я обменял на нашу новую машину стоимостью 8000 долларов.

Ты думаешь, это невозможно? Ты говоришь, я преувеличиваю? Система работает не таким образом? Что ж, подумай дважды, прежде чем разводиться, это все, что я могу сказать.

Хуже всего было то, что месяц спустя Мерф был сбит машиной, так что я вышел из этого ни с чем, что вообще чего-то стоило.

И я любил эту чертову собаку.

Теперь, пока все это происходило, я получил временное назначение в Европу, работая с Министерством обороны, чтобы помочь организовать передвижную выставку картин старых мастеров, которые были разграблены нацистами во время Второй мировой войны, а позже возвращены их владельцам американскими военными. Энн Грин была капитаном ВВС, офицером по связям с общественностью, прикомандированной к выставке, чтобы делать все, что делают офицеры по связям с общественностью. Мы встретились на объекте ВВС США в Берлине, где находилась административная штаб-квартира шоу.

Это было четырнадцать месяцев спустя после ухода Бев; четырнадцать месяцев, в течение которых я в шутку вновь попал на сцену синглов, которая изменилась настолько сильно, что я так и не смог в ней сориентироваться — или хотел сориентироваться, если уж на то пошло. В тридцать четыре я чувствовал себя динозавром с другой планеты, не говоря уже о другой эпохе. Я даже начал думать, что, возможно, мне больше не нравятся женщины; во всяком случае, современные женщины. Анна изменила это. Умная, самодостаточная, ориентированная на карьеру, она была настолько современной, насколько это возможно, и все же мне нравилось быть с ней, быть где угодно рядом с ней. Я начал думать, что, возможно, я исцеляюсь, снова становлюсь цельным. Я начал думать, что, возможно, я любил ее.

Мое европейское задание длилось шесть недель. Затем мне пришлось вернуться в Сан-Франциско, чтобы возобновить свою обычную работу в музее. Конечно, мы с Энн поддерживали связь, и когда подошел к концу бракоразводный процесс, она предложила взять недельный отпуск, чтобы побыть со мной в то время, которое, по ее мнению, будет нелегким. Я сказал ей, что это будет совсем не сложно — по моему мнению, все уже закончилось, — но было бы замечательно увидеть ее. И когда все это дело было закончено, я бы показал ей Сан-Франциско. Если бы она могла позволить себе потратить две недели, я бы показал ей все Западное побережье.

Это оказалось ошибкой. Я просто не смог совместить два моих мира. Выступления в суде были достаточно плохими, но я был готов к ним. К чему я не был готов, так это к внесудебным переговорам, на которых мы с Бев ожесточенно разбирали и присваивали обломки десятилетней общей истории, в то время как наши адвокаты глубокомысленно и бесстрастно кивали друг другу: "Мне это кажется справедливым, Берни, а ты как думаешь?" "О, я думаю, мы сможем жить с этим, Рита. Мы здесь не пытаемся быть мстительными ".

Как будто, черт возьми, мы не были. Одна вещь, которую вы узнаете при разводе, это то, что у вас есть резервы мстительности, о которых вы и не мечтали.

Все оказалось намного хуже, чем я ожидал. После полудня я плелся домой к ожидающей меня Энн, опустошенный и подавленный, угрюмый и воинственный. И неспособный заниматься любовью.

Который, вдобавок ко всему прочему, заставил меня защищаться и быстро обижаться. В какой-то момент, после особенно унизительной неудачи в постели, я помню, как разглагольствовал и ходил вокруг, пиная стулья и погрязая в шумных самообвинениях. Энн, после четырех или пяти дней невероятной терпимости, наконец взорвалась.

"Черт возьми!" - заорала она, внезапно резко садясь в постели. "Я проехала 6000 миль не для того, чтобы меня переспали, так что просто заткнись, ладно!"

Это было так не похоже на нее, что это ошеломило меня и заставило замолчать.

"Ты придурок!" - добавила она через мгновение и ударила меня подушкой. Это было то, что должно было закончиться слезливым смехом, но вместо этого превратилось в уродливую, душераздирающую драку. Рано на следующее утро, после того как мы пролежали всю ночь, напряженно повернувшись друг к другу спинами, мы все подлатали. Но не совсем, не удовлетворительно. Это никогда не было так, как раньше. Энн пробыла еще два осторожных дня, затем сказала мне, что ей действительно нужно вернуться к своей работе в Германии. Мое сердце было словно налито свинцом, но я не стал спорить. И так она ушла, выглядя напряженной и бледной. Бог знает, как я выглядел.

На ее месте я бы тоже ушел, только раньше. Она пришла предложить утешение, а у меня его не было. Я просто не был готов к этому.

Это было пять месяцев назад. С тех пор мы обменялись двумя или тремя осторожными письмами. Я не знал, встречалась ли она с кем-нибудь еще, и она не знала, встречался ли я. (Я не был таким; развод, а затем жалкие препирательства с Энн ранили меня до глубины души, измотали меня. Я попробовала, но просто не смогла выдержать современный ритуал перед спариванием, пока нет.) Я хотел позвонить ей сто раз, но так и не смог заставить себя сделать это. Дело в том, что я чувствовал себя таким придурком. Что бы я сказал? Извиниться? Я уже сделал это. Итак, боясь довести дело до конца, я позволил им плыть по течению нерешенными. Пять месяцев мы не разговаривали друг с другом.

И затем этот звонок. "Сообщения нет. Просто позвонил, чтобы поздороваться ". Конечно, пришло время посмотреть, сможем ли мы все уладить, и вот Энн — безупречная, с открытым сердцем Энн — сделала первый шаг. И вот я здесь, в Европе — как, вероятно, сказала ей Дебби — всего в нескольких сотнях миль от ее базы в Берхтесгадене. Все, что мне нужно было сделать, это позвонить ей, сказать, где я, договориться о встрече ...

Я долго смотрел на телефон, не двигаясь. Через некоторое время я разделся и лег в постель.

Глава 10

Trasporti Salvatorelli располагался на западной окраине города, за железнодорожными путями, ведущими во Флоренцию, в Уартьере Мадзини. Это было одно из нескольких невысоких зданий в стерильном современном промышленном парке недалеко от пересечения улиц Владимира Ильича Ленина и Виа Карло Маркса. И, если уж на то пошло, не так уж далеко от Виа Сталинградо и Виа Юрия Гагарина. Как я упоминал ранее, несмотря на множество роскошных отелей, отличных ресторанов и сверкающих бутиков, Болонья не была точно рассадником капиталистической идеологии. Однако, отдав должное , вы также не могли бы обвинить его в ограниченности, по крайней мере, когда дело касалось имен. Недалеко от того места, где я стоял, улица Ленина пересекалась под аэропортом Кеннеди. Там тоже была пьяцца Франклина Делано Рузвельта и Виа Абрамо Линкольна. Однако никакой улицы Адама Смита не было, и, насколько я знал, не рассматривалась площадь Рональда Рейгана.

Возможно, вам интересно, и с некоторым основанием, что я делал в Trasporti Salvatorelli. То есть, почему мы доверяли северян в Италии фирме, которая в лучшем случае зарекомендовала себя как некомпетентная (случайная поставка Рубенса Клары), а в худшем - как "согнутая" (убийство Паоло и предполагаемые связи с преступным миром)? Ответ в том, что у нас не было выбора. Их тревожное новейшую историю в сторону, они были просто лучшее, что было в Болонье, и самых опытных на сегодняшний день, не только когда дело дошло до обработки, упаковки и доставки ценных картин—что является требованием поле в себя, и требует значительного опыта, но в борьбе с Византийской сложности получая ничего официально признано искусство сокровище из Италии, даже временно и самых добродетельных целей.

Пинакотека удовлетворительно использовала их в течение многих лет. Ближайший поставщик с сопоставимой репутацией находился в Милане, но, чтобы воспользоваться им, нам пришлось бы сначала отправить картины в Милан, что вернуло бы нас к тому, с чего мы начали. Итак, мы застряли с Trasporti Salvatorelli. Не то чтобы я придавал им большое значение до последней беспокойной недели или около того. Несколько месяцев назад Бенедетто Лука вызвался воспользоваться услугами Офелии Нерви, одного из своих заместителей, чтобы договориться с Сальваторелли о необходимых договоренностях. Меня это вполне устраивало. Присутствие кого-то на месте было более эффективным, чем мои попытки вести бизнес из Сиэтла. Вместо этого я просто болтал с Офелией каждые две недели, чтобы предотвратить любые потенциальные проблемы, некоторые из которых возникли. Насколько я знал, все было в порядке.

Тем не менее, мне пришлось самому посетить Trasporti Salvatorelli. Во-первых, я был номинально ответственен за все это дело, поэтому мне пришлось подписать тонну или около того бумаг, которые, без сомнения, накопились к настоящему времени. Кроме того, к этому времени я стал более чем немного беспокоиться о фирме. Я хотел увидеть это место, получить некоторое представление о том, как им управляли, встретиться с самим Бруно Сальваторелли. Итак, в десять часов утра в пятницу я обнаружил, что выхожу из такси перед длинным серым зданием без окон, ничем не примечательным, если не считать ненавязчивой вывески над входом: "Trasporti Salvatorelli. Per tutte le destinazioni. "

Внутри передняя часть здания была отгорожена от рабочей зоны подвижными перегородками высотой шесть футов. Здесь была крошечная приемная, в которой работала энергичная женщина в короткой юбке лет двадцати пяти; конференц-зал с массивными блок-схемами и расписаниями, приколотыми к стенам; и небольшой личный кабинет. Все было современным и ухоженным, но в высшей степени утилитарным. Никаких картин на стенах, никаких цветов на столах. Единственным предметом, представляющим косметическую ценность, было одинокое, увядающее каучуковое растение в углу рядом с ксероксом. И, возможно, секретарша в приемной. Из-за дальней перегородки доносились стук, скрип и ругань, которых и следовало ожидать в занятой судоходной фирме. Я был воодушевлен.

В конференц-зале находились трое мужчин в рубашках с короткими рукавами, занятых жаркой беседой, все более или менее одновременно. Дородный джентльмен в галстуке, как сообщила мне секретарша, был синьором Сальваторелли, который ожидал меня. Однако неожиданно возник кризис с расписанием. Что-то в том, как она это сказала, подсказало мне, что в Trasporti Salvatorelli они не были чем-то необычным. Синьор будет всего на несколько минут, она была уверена, но если бы я захотел, она бы прервала его. Нет, я сказал ей, я был бы счастлив подождать. Я принял чашку чая и сел в одно из двух кресел для посетителей, откуда мог наблюдать за Бруно Сальваторелли в действии.

Он был полной неожиданностью, совершенно не похожей на то, что я ожидала. Я знаю — я не должен был так удивляться всего через несколько дней после того, как у меня был подобный опыт с полковником Антуоно, но на самом деле это происходит со мной постоянно. Дело в том, что у меня не только есть дар придумывать стереотипы в любой момент, но я, кажется, всегда делаю это в смущающе избитых выражениях. Итак, то, что я нарисовал для Бруно Сальваторелли, было смуглым, скрытным мошенником с бегающими глазами и блестящими черными волосами; кем-то, кто ходил вокруг, снимая наручники, или пожимая своими тощими плечами, говоря "Эх!"

К моему облегчению, я не мог быть дальше от истины. Не то чтобы Бруно Сальваторелли был обнадеживающим зрелищем. Толстый, помятый, возбужденный, он выглядел как человек, находящийся на пути к язве, если уже не был там. Лысый, за исключением челки на уровне ушей, он тщательно зачесал несколько длинных, покрытых лаком прядей седеющих волос с одной стороны на другую по макушке головы и каким-то образом приклеил их на место. По крайней мере, полдюжины ручек были засунуты в карман рубашки, уже запачканной без надежды на восстановление. Короткие, точно такие же перепачканные пальцы держали еще одну ручку, толстую зеленую, которой он время от времени тыкал в одну из блок-схем.

Двое его мастеров держали планшеты, набитые бумагами, и пока Сальваторелли разглагольствовал и тыкал в таблицу, они разглагольствовали в ответ и хлопали по своим планшетам. Невозможно!" - каждые несколько секунд говорил то один, то другой из них и раздраженно отворачивался, но Сальваторелли держался твердо и в конце концов добился своего, Он, очевидно, был боссом; я должен был сказать это за него.

Когда его сотрудники мрачно вышли, подчиненные, если не завоевав сердца и души, Сальваторелли подошел пожать мне руку. Другой рукой он промокнул голову грязным носовым платком, стараясь не выбить ни одной, любовно уложенной пряди.

"Это ужасный бизнес", - таково было его приветствие мне на итальянском. "Никогда не берись за судоходный бизнес. Это одна проблема за другой ".

Я пообещал ему, что не буду, и последовал за ним в его кабинет, где он жестом пригласил меня сесть в кресло и с глубоким вздохом тяжело плюхнулся за свой стол. Несколько секунд он сидел, гримасничая и тыча средним пальцем в точку у основания грудины. Если не язва, то он определенно страдал от изжоги. "Я должен перестать пить вино", - сказал он мне. "Моя печень, она больше не может с этим справляться. Ничего, если мы будем говорить по-итальянски?"

С моим лучшим акцентом я сказал ему, что говорю достаточно свободно.

Мой лучший акцент не так уж хорош. "Я буду говорить медленно", - сказал он.

Вошла секретарша с двумя толстыми папками бумаг. Сальваторелли посмотрел на них так, как лесной енот смотрит на взбесившихся гончих. Он практически съежился.

"Что это?" - спросил он ее, повысив голос.

Я увидел здесь измученного человека, человека, который чувствовал себя окруженным со всех сторон, который задавался вопросом, когда, а не если случится следующая катастрофа. Время от времени в моей жизни тоже случается подобное, но с Сальваторелли у меня сложилось впечатление, что все было как обычно.

"Это всего лишь бумаги, имеющие отношение к синьору Норгрену", - успокаивающе сказала она ему. "Ты сказал мне принести их".

"Да, конечно. Хорошо." Он слегка поморщился. "С ними все в порядке?"

"Нет, все в порядке".

"Хорошо, хорошо, опусти их".

Как ни странно, его нервозность меня не беспокоила; если уж на то пошло, я был воодушевлен. Это не было подозрительным возбуждением, если в этом есть какой-то смысл; не затаившийся страх перед вором или ужас перед мошенником, у которого проблемы с мафией. Это просто казалось искренней заботой респектабельного, хотя и неистового бизнесмена, который принимал свой бизнес близко к сердцу.

Это было подтверждено тем, с какой тщательностью он прошел со мной через все договоренности, убедившись, что я в курсе и одобряю все, о чем было договорено между ним и Офелией Нерви, и что я понимаю назначение каждой формы в файлах. Это заняло полтора часа, и хотя я не могу сказать, что это было весело, это успокаивало. Бруно Сальваторелли знал свое дело.

Что сделало путаницу с Рубенсом Клары Гоцци еще более загадочной. Как это могло быть случайно отправлено в Blusher как часть партии в остальном чистого мусора? Что это вообще делало в Trasporti Salvatorelli, причем Сальваторелли об этом не знал? Или это была какая-то афера, как я предположил с Кларой? Но это казалось невероятным. Бруно Сальваторелли просто не производил впечатления мошенника. Не то чтобы мое суждение в этих вопросах было совершенным.

"Я так понимаю, на Сицилии также есть джентльмен, который дарит картины", - сказал он. "Вы хотели, чтобы мы с ними разобрались? У меня есть агент в Палермо ".

"Нет, я думаю, Уго организует это сам, но я прилечу повидаться с ним в субботу, прежде чем вернусь домой, и спрошу его. Синьор Сальваторелли, могу я задать вам вопрос?"

"Спрашивай, спрашивай". Теперь он был дорог, переполненный удовлетворением от должным образом выполненных мелочей. Последний документ был подписан, мы еще раз пожали друг другу руки, и вошла секретарша, чтобы забрать бумаги и принести нам острый кофе è Алла Борджиа . (Печень Сальваторелли, по-видимому, выбирала выборочно: вино - нет; абрикосовый бренди - да.)

"Как вы, возможно, знаете, - сказал я, - я тот, кто идентифицировал картину на складе синьора Блашера как —"

Он напрягся. Тревожные усики снова выдвинулись у него на лбу и задрожали. "Это невыносимо!" - сказал он. "Невыносимо!"

Я пошел на попятный. "Просто я не мог перестать удивляться, синьор, как такой несчастный случай мог произойти в столь — столь хорошо управляемой компании, так что —"

Он не был одурачен этой болтовней. Чашка со стуком опустилась на блюдце. Эспрессо с коньяком выплеснулось на промокашку на столе. "Я свободно говорил с полицией!" он закричал. "Я свободно поговорил со страховой компанией! Я приветствовал их расследования! Я принял их расследования! Они не возлагают на меня никакой вины! Я ничего не знаю об украденных картинах! Я не позволю — не позволю—"

Суматоха у входа в здание сбила его с толку. Он приподнялся, чтобы заглянуть мне через плечо. "Что, что, что. . . ?"

Я тоже обернулся, глядя в пространство между перегородками. Администратор безуспешно пыталась удержать пятерых мужчин в форме, двоих в военной форме карабинеров цвета хаки, троих в элегантной форме муниципальной полиции: темно-синих беретах и куртках, серых брюках в тонкую красную полоску и белых поясах Сэма Брауна с наручниками и пистолетами в кобурах. У одного из карабинеров был полуавтоматический пулемет, прислоненный стволом к плечу.

С усилием Сальваторелли, наконец, удалось что-то выдавить. "Чего ты хочешь?"

"Синьор Сальваторелли?" сказал один из полицейских, небрежно отмахиваясь от жалующейся секретарши в приемной.

"Конечно, я синьор Сальваторелли. Кем еще я мог бы быть?"

"Я капитан Барбачча". Он поднял лист бумаги. "У меня есть разрешение от специальной прокуратуры на проведение обыска в этом доме".

Щеки Сальваторелли надулись. По бокам его шеи появились красные пятна. Он поднял толстую, сжатую, дрожащую руку. "Пух..." сказал он, "... пух..."

Капитан Барбачча воспользовался этой паузой в разговоре, чтобы зайти в кабинет. Он задумчиво посмотрел на меня сверху вниз, суровый красивый мужчина с видом спокойной властности и в униформе, которая, должно быть, была сшита специально для него. Так вот, здесь был тот, из кого мог бы получиться респектабельный Орел Ломбардии.

"А кто вы такой, пожалуйста, синьор?" он вежливо спросил меня.

Я сказал ему.

И что у тебя здесь за дело?"

Но к этому времени Сальваторелли обрел дар речи. "Это слишком!" - воскликнул он. "Меня преследуют, преследуют до смерти, как и моего святого брата! Что тебе здесь нужно? Что ты надеешься найти? Как я могу вести бизнес, если—"

"Мы считаем, что в вашей собственности может быть несколько пропавших произведений искусства, синьор", - спокойно сказал Барбачча.

У Сальваторелли отвисла челюсть. Его лицо из тускло-красного стало болезненно-серым. Он откинулся на спинку стула. "Ты... ты обвиняешь меня?"

"Никто не обвиняет вас, синьор Сальваторелли. У нас нет причин подозревать вас в чем-либо ". Через мгновение он добавил: "Я говорю тебе правду".

На щеки Сальваторелли вернулась часть румянца. Он перевел дыхание. "Какие картины?" он спросил.

"Может быть, вы покажете нам дорогу к вашему участку 70?" Предложил Барбачча.

"Какие картины?" - Потребовал Сальваторелли. Он мог быть возбудимым, но он не был слабаком. "Я настаиваю, чтобы ты сказал мне".

Капитан сделал паузу, затем подчинился, слегка склонив голову. "Пейзаж Карра à и небольшой натюрморт Моранди; украдены из муниципальной галереи в Козенце пять лет назад".

Карр à и Моранди, наряду с более известным Де Кирико, были художниками квазисурреалистического движения Pittura Metafis ica 1920-х годов; явно второстепенные фигуры в недолговечной школе. Вы можете подумать, что вряд ли их стоит красть, но, учитывая сегодняшний причудливый рынок, я понятия не имел, сколько они могут стоить — или, скорее, за что их можно продать. По двести или триста тысяч долларов за каждого, я предположил.

"Cosenza ? - Эхом повторил Сальваторелли, звуча искренне изумленным. "Какое отношение я имею к Козенце? Я требую, я настаиваю —"

Но терпению Барбаччи пришел конец. "Пожалуйста, встаньте, синьор. Мы хотим увидеть лот, о котором идет речь ". Он быстро вышел из кабинета и ждал, напряженный и властный, пока Сальваторелли последует за ним.

Бизнесмен вскочил и выбежал из комнаты. "Я ухожу, - пробормотал он, - но в знак протеста, в знак протеста".

Не глядя на меня, Барбачча ткнул пальцем в мою сторону. "Этот остается. Остальные тоже, - сказал он полицейскому с автоматом, который кивнул и занял позицию в коридоре, предположительно, чтобы охранять меня, секретаршу и пару большеглазых рабочих, которые зашли посмотреть, из-за чего переполох. Барбачча и остальные последовали за ворчащим Сальваторелли в заднюю часть здания.

В соответствии с тем, что, по-видимому, является преобладающим в средиземноморской полиции обычаем, зловещего вида черный полуавтомат был доверен в руки самого молодого, самого нервного карабинера, парня с опущенным лицом, которому на вид было всего семнадцать. Как всегда, это оказало заметно успокаивающий эффект на тех, кто был в его ведении. Никто ни с кем больше не разговаривал. Никто не сделал ничего, даже отдаленно похожего на внезапное движение.

Но через некоторое время, когда он немного расслабился, я улыбнулся юноше. "Как дела?" Сказал я, отказываясь от классического итальянского в пользу более уютной, жаргонной версии. "В любом случае, что случилось? Ты думаешь—"

Либо он узнал мой акцент, либо слышал, как я сказал Барбачча, что я американец. Как бы то ни было, он воспользовался возможностью попрактиковаться в английском.

"Вздрогни, ты", - сказал он, коротко, но выразительно дернув черным автоматом.

Я решил, что мои вопросы, в конце концов, могут подождать.

Через двадцать минут они вернулись, и впереди них шел шумно увещевающий Сальваторелли. О том, насколько он был выбит из колеи, свидетельствовало то, что он позволил одной из прядей волос распуститься и соскользнуть вниз, так что теперь они, изгибаясь, прилипали к виску, как лавровый венок Кесарева сечения. Итальянский летел густо и быстро, не уделяя особого внимания синтаксису, так что я не мог понять всего, но суть уловил: он, Сальваторелли, никак не мог знать, что там были две картины. Как он мог? Лот 70 был сдан на хранение в предыдущем месяце для последующей отправки в Неаполь человеком, который сказал, что его зовут синьор Пеллико. Нет, Сальваторелли никогда его не видел; дело велось исключительно по почте. Плата за трехмесячное хранение была уплачена, и ящик оставался в помещении до тех пор, пока синьор Пеллико не распорядился отправить его. Как Сальваторелли мог узнать, что было внутри? Чего капитан ожидал от него? Что он будет рыться в вещах своих клиентов?

Капитан заверил его, что он вообще этого не ожидал, что у синьора Сальваторелли или его фирмы нет никаких подозрений, что карабинеры на самом деле благодарны ему за отличное сотрудничество в возвращении этих ценных произведений искусства. Любому, у кого были глаза, было ясно, что Траспорти Сальваторелли был невинной пешкой в руках скользкого преступника, который, если повезет, вскоре предстанет перед правосудием.

Постепенно Сальваторелли стал более собранным. Носовой платок был приложен к его лбу и шее. Несоответствующие волосы были обнаружены и приглажены обратно на место. Он был, по его словам, счастлив, что имел возможность быть полезным. Капитан мог рассчитывать на его дальнейшее сотрудничество в этом вопросе.

Капитан был доволен. Возможно, синьор был бы достаточно любезен, чтобы показать ему переписку с синьором Пеллико?

В этот момент Сальваторелли с явным удивлением заметил, что я все еще был там.

"Ах, синьор Норгрен, - сказал он, - я надеюсь, вы простите это вторжение. Но наше дело завершено, не так ли? Ты поймешь, если... ? - Его жест охватил Барбаччу и остальных. Он стал серьезным. "Это мой гражданский долг. . ."

"Конечно", - сказал я. Но прежде чем встать, я посмотрел на Барбаччу, чтобы убедиться, что все в порядке, чтобы уйти. Я все еще не собирался делать никаких неожиданных движений рядом с подростком с оружием.

Барбачча сердечно кивнул мне в знак согласия. "Возможно, мы встретимся снова", - сказал он любезно.

Глава 11

Снаружи, на парковке, стояли три машины, которых там не было, когда я приехал. Два из них были бело-синими с надписью POLIZIA MUNICIPALE по бокам; у другого, огромного и черного, но без украшений, задняя дверь была открыта. Один из двух карабинеров — взрослый, тот, у которого не было автомата, — наклонился к нему, очевидно, докладывая кому-то на заднем сиденье о том, что произошло. Отрывистая речь карабинера и напряженная поза делали очевидным, что он докладывал вышестоящему офицеру.

Когда я проходил мимо, надеясь найти стоянку такси на Виале Ленина, я мог видеть только скрещенные ноги слушателя, одетого в брюки цвета хаки и мягко поблескивающие ботинки. "Каписко", - говорил он. "Sì, capisco. . . . Benissimo. . . . "

Что-то в этих пустых, высохших капискосах заставило меня вскинуть голову. Как только я это сделал, голос прозвучал снова.

"Мои глаза обманывают меня", - туманно поинтересовалось оно по-английски, - "или это может быть доктор Норгрен?"

Орел Ломбардии, на месте. Значит, он иногда выходил из своего убежища.

Я остановился и вернулся к машине. "Buongiorno , Colonello . "

"Buongiorno, dottore ." Он подверг меня неприятному осмотру. "Ты чувствуешь себя лучше?" спросил он равнодушно.

"Я чувствую себя прекрасно, спасибо". Эти холодные, пустые условности были именно такими. Казалось, мы начинали с той же ноги, с которой закончили нашу предыдущую встречу.

"Хорошо". Бесстрастное изучение продолжалось. "Должен сказать, я удивлен, обнаружив тебя здесь. Не будете ли вы так любезны рассказать мне, что привело вас сюда?"

"Сальваторелли отправляет картины для нашей выставки", - сказал я. "Мне пришлось обсудить с ним договоренности".

"Ах. Вполне понятно. Спасибо. Теперь мой разум спокоен ".

Почему его разум не был спокоен раньше? На что, черт возьми, он намекал? "Полковник, вас что-то беспокоит? Почему бы мне не быть здесь?"

"Нет, нет, я думал только о том, что у тебя замечательный талант присутствовать в критические моменты. Когда на твоего друга напали — ты был там. Сейчас, в тот самый момент, когда две картины изъяты в отдаленной транспортной компании - вы здесь. Я просто размышлял над этими фактами ".

"Чистое совпадение", - сказал я.

"Без сомнения, все же такие совпадения нервируют меня. Поймите меня, синьор, я не подозреваю вас ни в каком соучастии ...

Эй, большое спасибо, подумал я, но не сказал.

"— но я не люблю совпадений. Они могут расстроить тщательно продуманные планы, как и вмешательство людей с самыми благими намерениями. Я надеюсь, что они не будут продолжаться ".

"Ну, я, конечно, буду избегать всех совпадений в будущем". Не слишком убедительный ответ, но я, казалось, никогда не был на высоте с Антуоно, который продолжал демонстрировать свое замечательное умение задевать меня. Моим главным утешением было то, что это, казалось, работало в обоих направлениях.

"Я рад это слышать. Ты возвращаешься в центр города?"

Я кивнул. "В мой отель. Позже днем у меня назначена встреча с Амедео Ди Веккьо в Пинакотеке ". Я подумал, что лучше дать ему знать заранее, на случай, если наступит еще один "критический момент".

"Не хочешь прокатиться?" - неожиданно спросил он и, не дожидаясь моего ответа, отодвинулся в сторону, освобождая место.

Я почти отказала ему, но я понятия не имела, где находится ближайшая стоянка такси, и я была еще не совсем готова пройти пару миль до города пешком. Кроме того, мне, естественно, было любопытно посмотреть, к чему может привести дальнейший разговор с ним. Решив не позволять ему раздражать меня, я вошел. Внутри слегка пахло гвоздикой, как и у самого Антуоно на днях, теперь, когда я подумал об этом.

Хотя он мог пахнуть так же, однако, он не выглядел так же, или даже казался тем же человеком. Было удивительно, на что способна хорошо сшитая униформа. Теперь его 135 фунтов или около того выглядели лишними, а не тощими. Его сухой, шепчущий голос больше не казался сдавленным и ворчливым, он стал уверенным и сдержанным, даже командным.

"Alberto? - пробормотал он карабинеру, который стоял по стойке смирно и теперь сумел напрячься еще более настороженно, готовясь к следующим словам полковника.

Не было слов. Антуоно просто слабо кивнул головой в сторону открытой двери. Карабинер закрыл ее. Антуоно слегка наклонил голову в сторону водительского сиденья. Карабинер быстро обошел машину сзади, сел за руль и завел двигатель.

Это было завораживающе. Очевидно, что у Антуоно был значительный авторитет, по крайней мере, среди рядовых. Во время восстановления двух картин он оставался снаружи, как король-солдат, в то время как его приспешники проводили операцию. И только что карабинер, практически дрожа, ждал его команды, а затем дернулся, как механический солдат, от его изящных жестов. Более того, Антуоно явно привык к такому обращению. И все же начальство назначило его в позорную кротовью нору офиса - старое хранилище, как он сам сказал, - и оставило его проводить время, копаясь в бумагах в своих драгоценных картонных коробках, как Сайласа Марнера с его сокровищами. И Антуоно, казалось, тоже вполне привык к этому. На самом деле, я доволен этим. Подходящий для этого.

Так кем же он был на самом деле? Какой вес он нес? Или я придавал слишком большое значение тому, что было просто сопутствующим званием? Когда полковники говорили, капралы подпрыгивали. И когда генералы принимали решение, полковники соглашались. Карабинеры были, в конце концов, не гражданской полицией, а военным органом. Большая часть корпуса все еще жила в казармах.

Антуоно прижался к дальней стороне машины и сидел, держась за ремень над дверцей, его скорбный профиль с опущенным носом был подсвечен окном, туника застегнута на узкой груди. Он посмотрел в окно и вздохнул, его мысли были где-то в другом месте. Для человека, который только что осуществил возвращение двух украденных, достаточно ценных картин, его настроение заметно не улучшилось.

"Поздравляю, полковник", - сказал я, когда машина влилась в поток машин. Я был полон решимости наладить наши отношения.

"Включен?" - рассеянно переспросил он, все еще глядя в окно.

"Возвращаю Карраá и Моранди".

Он осуждающе пожал плечами. "Pittura Metafisica ."

Я понимал его чувства. Вряд ли это было то же самое, что найти, скажем, пару пропавших Рафаэлей. Зарегистрирован еще один фрагмент данных об Антуоно. Он кое-что знал об искусстве, чего не обязательно можно сказать об арт-копах: достаточно, чтобы знать термин Pittura Metafisica в первую очередь, и достаточно, чтобы иметь мнение о его достоинствах. Я также понял, что он даже не потрудился зайти в здание, чтобы посмотреть фотографии, которые они извлекли. Это показалось странным, Питтура Метафизика или нет.

"В любом случае, - сказал он, - обнаружить их было не более чем удачей".

"Но ваши люди вошли, зная, что они ищут. Как они узнали, где их найти?"

"Обычным способом", - сказал он, скрывая зевоту, наблюдая за движением. "Информатор. Дилер из Феррары, новичок в этом районе ".

"Filippo Croce?"

Он продолжал смотреть в окно, но я увидела, как его веки на мгновение дрогнули. "Ты знаешь Филиппо Кроче?"

"Я только вчера с ним познакомился. В доме Клары Гоцци. "

"Я понимаю. Вчера."

Еще одна отметка в черной книге разума Антуоно. Кристофер Норгрен, виновник невероятных совпадений. Тем не менее, я должен был признаться самому себе, что, похоже, я действительно был в гуще событий. Если бы я был Антуоно, возможно, я бы тоже задумался о себе.

"И почему вы решили, что именно к этому джентльмену я обращался?" он спросил.

"Ну, он дилер из Феррары, и он упомянул, что он новичок, так что я просто, э-э, попробовал".

"Чистое совпадение".

"Это и тот факт, что я не доверял парню".

Он повернулся, чтобы пристально посмотреть на меня. "А почему бы и нет?"

"Во-первых, он подталкивал Клару купить несколько картин вопреки ее здравому смыслу".

"И заслуживающие доверия дилеры этого не делают?"

"Нет, они этого не делают. И еще— " Но как я мог сказать Орлу Ломбардии, что мои подозрения вызвали его туфли с заостренными носками и галстук-бабочка в горошек? "Трудно сказать, полковник. Просто было что-то, что казалось неправильным ".

"Ты думаешь, что нет? И все же его информация была достоверной, как вы сами видели."

"Как он узнал о картинах?"

"По этому поводу он представил отличные детали. Он сидел рядом с двумя мужчинами, разговаривающими в баре на площади Гарибальди в Парме. Он услышал, как они упомянули имя Моранди. Как арт-дилер, который слышал о краже из Козенцы, он, естественно, был любопытен и слушал более внимательно. Они начали перешептываться. Он наклонил голову еще ближе. И в конце концов он услышал, как они сказали `Траспорти Сальваторелли" и "Лот 70". Думая, что это может быть важно, он записал это. Он также попытался разглядеть выступающих, но они сидели позади него, и он не смог этого сделать. После этого он немедленно пришел к нам с информацией. Ты видишь в этом что-нибудь ненадежное?"

Я был ошеломлен. Я вообще не ожидал какого-либо существенного ответа на свой вопрос, не говоря уже об этом потоке подробностей. Зачем вся эта информация? Он проверял меня, чтобы увидеть, как много я знаю о такого рода вещах? Так получилось, что это был тест, который, как я думал, я смогу пройти; я знал, или думал, что знаю, большинство обычных способов, которыми похитители произведений искусства вели свой бизнес.

"Он получит награду, не так ли?" Я спросил.

"Конечно. Было предложено двадцать миллионов лир, и синьор Кроче выразил заинтересованность."

Двадцать миллионов лир. Примерно тринадцать тысяч долларов. Не совсем того уровня, что награда за пропавшие картины Рубенса. В любом случае, это было облегчением, признаком того, что некоторые вещи в мире все еще были правильными.

"И ты находишь в этом что-то неприличное?" он подсказал.

"Полковник, я уверен, вам приходило в голову, что его история немного похабна. Я имею в виду, он просто случайно оказался в баре, где случайно услышал имя артиста, которое не узнал бы ни один человек из десяти тысяч, в сочетании с несколькими словами, которые указывают точное местоположение. . . . Не кажется ли тебе, что это слишком сильно —"

"Совпадение?" Сказал Антуоно с самой скудной из улыбок. Не игривый, точно. Даже не насмешливый. Но все равно улыбка.

Что ты знаешь, я подумал. Скрывается ли где-нибудь здесь чувство юмора?

"И каково ваше заключение?" спросил он, снова поворачиваясь к окну. Теперь мы ехали по оживленной Виа Мадзина, огибая одни из полудюжины грандиозных ворот по периметру Старого города; все, что осталось от городских стен тринадцатого века.

"Мой вывод таков: ни в одном баре никогда не было болтливых, беспечных воров — вы заметили, они были достаточно осторожны, чтобы оставаться незамеченными, — и что Кроче либо сам украл картины, либо он в сговоре с людьми, которые это сделали. Он приходит к вам с этой историей, которая, вероятно, была частью плана с самого начала, и он и его друзья получают награду. Кроче хвалят как гражданина, стремящегося к общественному благу, он становится намного богаче, и никого вообще не арестовывают и даже не обвиняют. Мой вывод таков: это мошенничество, мистификация ".

Это краткое описание устаревшей и часто используемой схемы было воспринято-в угрюмом молчании, когда Антуоно, держась за ремень, смотрел в окно, ритмично кивая, пока я говорил. Когда мы остановились на светофоре, он обернулся, чтобы снова посмотреть на меня с выражением, которое говорило мне, что я прошел тест; я был не совсем таким наивным академиком, каким он меня представлял при первом знакомстве. У меня сложилось впечатление, что я ему больше не нравлюсь из-за этого.

"Конечно, это розыгрыш", - резко сказал он. "Это больше мистификация, чем ты думаешь. Хотите знать, что, по моему мнению, задумал наш друг синьор Кроче?"

Я сказал, что сделаю.

"Я думаю, что эти две картины, Карр à и Моранди, сами по себе не являются значимыми; я думаю, они функционируют как реклама".

Акцент Антуоно, хотя и незначительный, достаточно искажал его произношение, чтобы заставить меня подумать, что я ослышался. "Вы сказали, реклама?"

Он кивнул. "Я думаю, таким образом он посылает послание в подземный мир".

"Боюсь, я этого не понимаю. Какое послание?"

"То же послание, которое ты, казалось, нашел в его действиях".

"Что он мошенник?"

"Именно. Это тонкий способ сообщить тем, кто разбирается в подобных вещах, что он доступен в вопросах такого рода; что он может умело вести дела с властями, не вовлекая других; что за разумное вознаграждение он мог бы помочь избавиться от других пропавших произведений искусства; что он ...

"Согнутый".

"Eccoti, бент", — согласился Антуоно с еще одной бледной улыбкой - двое за пять минут! "Я полагаю, что он надеется, что те, кто стоит за ограблениями двухлетней давности, обратятся к нему, чтобы установить контакт с нами или, возможно, со страховой компанией относительно возврата — выгодного возврата, чтобы быть уверенным — картин. Скажу вам откровенно, dottore, - решительно сказал он, - в глубине души я надеюсь, что это сработает. Я хотел бы получить эти картины обратно ".

"Но как он мог это сделать? Если он придет к тебе снова, ты узнаешь, что он мошенник ".

"Конечно, мы узнаем. Мы уже знаем ". Он фыркнул. "Двое мужчин в баре! Итак? В следующий раз он придумает другую историю. Он скажет нам, что кто-то анонимно позвонил ему по телефону, или кто—то - тоже анонимный — пытался продать ему одну из картин, а бескорыстный, добродетельный синьор Кроче вытянул из него информацию о местонахождении и побежал прямо к нам с этим. Однако он не будет слишком самоотверженным, чтобы принять награду ".

Он сгорбил свои костлявые плечи. "Ну и что? Как мы могли что-то доказать? Но у нас были бы картины; это важно. Картины были бы сохранены ".

И к черту поиски воров, судебное преследование самого Кроче, беспокойство о миллионах, которые выложит страховая компания. Забудьте о поимке головорезов, которые сломали ноги Максу, или наказании убийц Паоло Сальваторелли и старого Джампьетро-сторожа. Картины были единственным, что имело значение, в этом была философия Антуоно.

Тони Уайтхед много раз говорил мне, что я никудышный переговорщик (это правда), потому что я не умею скрывать свои чувства. Мое лицо выдает меня. Как это, очевидно, произошло и сейчас.

"Ты не согласен?" Спросил Антуоно с оттенком язвительности. "Ты думаешь, я смотрю на это неправильно?"

"Нет, просто это ... Ну, конечно, картины важны, но означает ли это, что мы просто списываем человеческие издержки? Что мы отдадим этим мерзавцам их выкуп, заберем картины и назовем это справедливостью? До следующего раза, когда мы снова сыграем в ту же игру?"

Это было больше, чем я хотел сказать. Антуоно достаточно убедительно отстаивал свою позицию на днях в своем кабинете, и кто я такой, чтобы с ним ссориться? Особенно когда у меня не было альтернативы, которую я мог бы предложить.

Он кисло ждал, пока я закончу. "Вы случайно не знаете, какова норма возврата украденных произведений искусства в Америке?" он спросил.

"Около десяти процентов".

"Это верно. Ставка Интерпола тоже составляет десять процентов. Во Франции дела обстоят лучше: почти на тридцать процентов. Вы знаете, какой у нас тариф?"

"Больше тридцати процентов, иначе ты бы не спрашивал меня ".

"Почти пятьдесят процентов. С 1970 года наше подразделение восстановило 120 000 произведений искусства - 120 000! Италия возвращает больше украденных произведений искусства, чем любая другая страна в мире ".

"Может быть, это потому, что там есть еще украденные произведения искусства, которые нужно вернуть", - сказал я. "В какой другой стране хотя бы есть 120 000 украденных произведений искусства?"

Почему я был спорным? Возможно, потому что я все еще страдала от его бесцеремонного обращения со мной в его офисе в среду. Или, может быть, я так и не простил его за то, что он оказался не тем внушительным Орлом Ломбардии, которого я ожидал (хотя сегодня у него все получалось намного лучше). Или — скорее всего — потому что я продолжал видеть Макса, лживого, без усов, с восковой плотью и болью, в объятиях этого чудовищного приспособления, и я хотел, чтобы кто-нибудь заплатил за то, что поместил его туда. Что касается этого, я бы не возражал, если бы кого-нибудь призвали к ответу за мои собственные шишки и ушибы. Антуоно ответил с удивительной сдержанностью. "Ты права", - сказал он со вздохом. "Это безнадежная задача. Вы знаете, что мы здесь говорим? Мы говорим: `Приезжайте и посмотрите на замечательные художественные сокровища Италии — только не ждите; их может не быть здесь в следующем месяце ". Он снова вздохнул, откинулся на спинку сиденья и вернулся к созерцанию в окно.

И внезапно, в форме или без формы, Антуоно снова стал Антуоно. Усталый, раздражительный, побежденный. Костлявый, не поскупившийся. Индюшачий канюк из Ломбардии. Я сожалел о том, что сказал.

"Полковник, я приношу извинения. Я не знаю, из-за чего я с тобой ссорюсь. Ваш послужной список говорит сам за себя ".

Он быстро взглянул на меня, чтобы увидеть, не подразумеваю ли я двойной смысл, которого у меня не было. "Вы знаете, доктор Норгрен," медленно сказал он, "это не значит, что я не хотел бы очень сильно наложить руки на ответственных. Просто мы научились — научились самым трудным из возможных способов — действовать по-своему ".

"Как ты думаешь, кто несет ответственность?" Я спросил. "Мог ли за этим стоять сам Кроче?" До сих пор Антуоно был на удивление откровенен. Может быть, он продолжал бы в том же духе.

Он рассмеялся; единственной, презрительной ноткой. "Не Кроче. Мы знаем все о Кроче. Второстепенная фигура. Нет, он просто предлагает свои услуги и принимает комиссионные. Он понятия не имеет, где картины. Он понятия не имеет, кто их взял. Он рекламирует, и он ждет ".

"А как насчет Бруно Сальваторелли?"

"Ты знаешь его лучше, чем я. Что ты думаешь?"

"Я его совсем не знаю. Но если вы спросите меня, он был искренне удивлен, когда появились Carr & # 224; и Morandi. Либо это, либо он чертовски хороший актер ".

"В Италии каждый - чертовски хороший актер".

Словно для иллюстрации этого, наш водитель внезапно ударил по тормозам и выкрикнул несколько отрывистых слов в сторону машины, которая подрезала нас. Теперь мы были в Старом городе, у подножия Виа Маджоре, где семь узких, переполненных улиц сходились без светофоров у основания двух странных, наклоняющихся 800-летних башен, которые даже сейчас являются самыми высокими сооружениями в Болонье. Водитель другой машины ответил тем же, и последовал обмен яростными, стремительными жестами: были подняты подбородки; указательные пальцы, скрученные спиралью, пощупали виски; предплечья дернулись. Машины разъехались, и наш водитель, насвистывая, вернулся к своей работе.

"Видите ли, выступать - это часть нашего национального характера", - сказал Антуоно. "Я понимаю, что это часть нашего очарования. Но я полагаю, что вы правы насчет синьора Сальваторелли. У меня нет причин думать, что он что-либо знал об этом ограблении или о любом другом. Я также могу сказать вам, что картин нет на его складе. Это мы знаем".

"А как насчет его брата?"

"Его брат?"

"Паоло, его мертвый брат. Послушайте, очевидно, что с Траспорти Сальваторелли происходит что-то странное, и если за этим не стоит Бруно, то, скорее всего, это должен был быть Паоло ".

"Нет, нет. Ты незнаком с этими вещами. Есть и другие разумные объяснения. Этот Моранди, этот Карр à — они легко могли быть—"

"Я говорю не о них, я говорю о Рубенсе Клары Гоцци. Как это туда попало? У тебя есть разумное объяснение этому?"

"Нет", - мягко сказал Антуоно, - "а ты?"

"Нет, у меня нет этому объяснения", - сказала я с большим раздражением, чем намеревалась, затем понизила голос. "Но само собой разумеется, что Паоло имел какое-то отношение к тем ограблениям, не так ли? Рубенс оказался на их складе, не так ли? И на Паоло напали — убили — потому что он собирался передать вам какую-то информацию об этом, не так ли? Он, должно быть, был в этом замешан ".

Машина остановилась на Виа Монтеграппа, перед моим отелем. Антуоно отпустил ремень, за который держался всю поездку, повернулся ко мне лицом и скрестил тонкие руки на груди.

"Во-первых, - сказал он, - ваш вывод относительно причины, по которой был убит Паоло Сальваторейли, является предположением".

"Возможно, но это довольно разумное предположение".

"Во-вторых, если мы предположим, что это верно, то разве та же логика не заставляет нас заключить, что ваш друг синьор Кэбот также был вовлечен?"

"Послушайте, полковник—" - сказал я горячо, но это было в силу привычки. Он был прав; то, что ты стал мишенью для плохих парней, вряд ли доказывало, что ты сам был одним из них. "Да, ты прав", - признал я. "Что ж, спасибо, что подбросил". Я вылез и стоял у открытой двери, улыбаясь. "Что-то подсказывает мне, может быть, я просто должен оставить это тебе".

"Tante grazie , dottore ," Antuono said dryly. "Grazie infinite !"

Положив пальцы на дверную ручку, я остановился. "Полковник, я хотел бы кое-что предложить. Ты уже однажды говорил мне, что, по твоему мнению, за кражами стоит мафия."

"Сицилийская мафия, да", - сказал он осторожно.

"Ну, я собираюсь на Сицилию в эти выходные —"

"И почему это должно быть, пожалуйста?"

"Я должен увидеть Уго Скоччимарро. Он одолжил несколько фотографий для нашего шоу ".

"Все в порядке. И твое предложение?"

"Я просто подумал, что, если это может как-то помочь, я был бы рад немного покопаться, посмотреть, смогу ли я уловить какие-нибудь слухи в тамошнем мире искусства".

Он уставился на меня, как на сумасшедшую. "Ты был бы рад ... !" - Остальное было проглочено с видимым усилием. "Dottore , если вам случится узнать что-то относящееся к делу, конечно, я буду рад услышать это от вас. Но я умоляю тебя, не расширяй себя. У нас есть агенты на Сицилии, опытные агенты под прикрытием, которые месяцами собирали информацию ".

"Но я мог задавать вопросы, проникать в места, которые никогда не удавалось вашим агентам. Я мог бы—"

"Доктор, мы говорим об операции большой деликатности, большой сложности. Существует физическая опасность, как вы хорошо знаете. Малейшая ошибка в суждении может —"

Он протянул руку через весь салон автомобиля, чтобы схватить меня за предплечье. До сих пор мольба не была его сильной стороной, но теперь она светилась в его глазах.

"Я умоляю тебя", - сказал он. "Не вмешивайся. Занимайтесь своими делами и позвольте нам заниматься нашими ".

Глава 12

Конечно, просто предоставьте это Антуоно, который продолжал говорить мне, что он не ожидал, даже не намеревался, привлекать кого-либо к ответственности. Люди, стоящие за кражами — мафия, если бы он был прав, – просто стали бы на несколько миллиардов лир богаче, страховая компания - на несколько миллиардов лир беднее, и на этом бы все закончилось; несущественное перераспределение богатства, с которым Assicurazioni Generali, по-видимому, была бы рада согласиться, учитывая альтернативу.

Очень жаль насчет Макса и пары убийств на этом пути — но ты не смог бы приготовить омлет, не разбив несколько яиц, не так ли?—и все хорошо, что хорошо кончается. У нас были бы картины ; это важно. Картины были бы сохранены.

За исключением, конечно, того, что они не были бы сохранены. О, они бы у нас были, все в порядке — может быть, — но вы не можете вырезать жесткую, хрупкую картину Джорджоне пятисотлетней давности из рамы, свернуть ее и спрятать Бог знает куда, и ожидать, что у вас будет совершенно такая же картина, когда вы развернете ее два года спустя. Даже это означало бы надеяться на лучшее. Известно, что похитители произведений искусства сворачивали холсты (что не полезно для состарившегося пигмента) или разрезали их на куски, или даже хуже. А как насчет будущего? Если люди совершали кражи и убийства и получали за это деньги, разве вы не напрашивались на это снова? Действительно ли карабинеры нашли 120 000 произведений искусства или 1000 — каждое из них было украдено 120 раз или около того?

И эти размышления, какими бы обескураживающими они ни были, предполагали, что картины действительно будут найдены, что у Антуоно все под контролем, как он и старался намекнуть. Но сделал ли он? Тогда почему, после нескольких месяцев сбора информации, после его "операции большой деликатности, большой сложности", он был вынужден надеяться, что грубая "реклама" Бенедетто Кроче — если это действительно было то, что это было — сработала?

Таковы были мои мысли, когда я размышляла над тарелкой тушеных морепродуктов и тарелкой итальянских роллов, прилипших друг к другу любым способом. В конце концов, я действительно был заинтересован в этом, помимо обычной заботы моего куратора о картинах. Мой друг был искалечен, да и со мной самим обошлись не слишком мягко. Было вполне естественно, что мне было не все равно, как все обернется.

И, ну, да, хорошо, я был немного взбешен — или, может быть, не так уж и немного — тем, что Антуоно обращался со мной так, как будто я был каким-то неуклюжим благодетелем, который постоянно путался под ногами. Уже дважды он назвал меня назойливой. Почему парень не мог увидеть, что мне есть что предложить? Неужели он действительно думал, что его агенты с их фальшивыми усами и фальшивыми очками смогут получить такой доступ в мир искусства, как я? Или он просто был слишком примадонной, чтобы принимать помощь от кого бы то ни было?

Я пробормотал что-то в этом роде, допивая zuppa di pesce, заказал эспрессо и попытался выбросить Антуоно из головы. Как он сказал, у него были свои дела, о которых нужно было беспокоиться; у меня были свои. Ладно, черт с ним. Я двумя глотками допил горький, бодрящий кофе и направился на встречу с суровым директором Пинакотеки с оранжевыми волосами.

Пинакотека — это греческое слово, обозначающее картинную галерею , — располагалась в нескольких кварталах от площади Пьяцца Маджоре, в ухоженном старом здании, выкрашенном в горчично-желтый цвет, которое когда-то было иезуитским монастырем. В конце Виа Замбони. это было всего в квартале от разрушающегося палаццо, в котором с 1710 года располагался Болонский университет, и небольшая площадь в начале улицы была заполнена длинноволосыми, прилежно выглядящими молодыми людьми с сумками за плечами, занятыми, по-видимому, серьезными беседами со своими сверстниками. На тротуаре было изрядное количество мусора, и, за исключением самой Пинакотеки, здания в этом районе выдавали свой возраст. Повсюду была облупившаяся штукатурка, разлагающаяся штукатурка и общая неряшливость, а стены и колонны были увешаны потрепанными плакатами, большинство из которых были объявлениями о концертах или зловещими призывами к оружию. "Rivoluzione!," "Indipendenza !, " and "Giustizia!" Появлялся часто, как и фотографии Фиделя и Че в стиле войны.

Другими словами, это было очень похоже на Телеграф-авеню в Беркли, и к тому времени, когда я ступил на портик Пинакотеки, я чувствовал себя как дома, даже немного ностальгируя по годам учебы в Калифорнийском университете.

Внутри все было совершенно по-другому; ни шума, ни мусора, ни живописной затхлости. Все очень безмятежно и современно. Интерьер тюремного блока старого монастыря был опустошен и заменен просторными, грязно-белыми комнатами, в которых сокровища искусства были умело выставлены на всеобщее обозрение в лаконичной обстановке. Я пришел на встречу с Ди Веккио на пятнадцать минут раньше, так что, конечно, я потратил время, чтобы побродить по. Я бывал там раньше, но никогда не думал о краже, и на этот раз я обнаружил, что направляюсь в две комнаты, из которых были украдены картины.

Как сказал Ди Веккио, в коллекции из 6000 экспонатов не было никакого "хлама", но большая часть того, что было в музее, - это работы региональных художников, которые, какими бы хорошими они ни были, никогда не добивались мирового признания. Эти воры оставили в покое; по-моему, вполне понятно. Вы рискнули бы преследованием и тюрьмой, чтобы украсть Бугардини, Гарофало ("Рафаэль Феррарский"), Марко Дзоппо?

Это не значит, что Пинакотека была второсортным музеем. Большинство великих художественных музеев мира в равной степени провинциальны: Уффици, Прадо, Государственный музей - все они в первую очередь являются витринами для своих сыновей-уроженцев. Чтобы быть по-настоящему эклектичным, нужен музей, не имеющий собственной культурной родословной (Метрополитен в Нью-Йорке), или с долгой историей крупных трат (Лондонская национальная галерея), или с одним из выдающихся мародеров в прошлом (Лувр). И даже Лувр немного переборщил с его Риго и Прудонами, если вы спросите меня.

Воры также обошли стороной знаменитые картины в галерее, посвященной творчеству Гвидо Рени, выдающегося художника Болоньи. Все это было создано, чтобы висеть в церквях и быть видимым издалека, поэтому они были огромными, в среднем двенадцать футов на двадцать пять. Даже будучи вырезанными из рамок и свернутыми, им не хватало портативности — представьте, что вы в спешке запихиваете их в багажник автомобиля. То же самое для большой картины Рафаэля в другой комнате.

Что же тогда они забрали? Эти картины, достаточно маленькие, чтобы поместиться под мышкой, когда их разрезают и сворачивают, были написаны художниками, достаточно известными, чтобы приносить реальные деньги в Эр-Рияде, Токио или Кливленде. Пинакотека потеряла работы Корреджо, Тинторетто, Боттичелли, Джорджоне, Тициана, Карраччи, Веронезе — всего восемнадцать великих шедевров.

Ну, семнадцать. Боттичелли, Пит, был написан в неуклюжем, полуистеричном стиле его печально деградировавших шестидесятых, спустя тридцать лет после славных дней Primavera . Определенно, Микки Маус, если использовать соответствующую искусствоведческую терминологию. Не то чтобы я сказал это Ди Веккио, конечно. В любом случае, Боттичелли был Боттичелли. Никто не отнесся к его краже легкомысленно.

Большинство снимков были сделаны из комнаты на втором этаже, в которой я сейчас стоял, и из комнаты рядом с ней. Эти комнаты отличались от большинства других тем, что в них не было окон, только световые люки. Предполагая, что воры использовали веревочную лестницу, световые люки позволили бы легко входить в галерею и выходить из нее незамеченными, а отсутствие окон обеспечило бы им уединение во время работы. Вопрос был в том, как они проникли внутрь и сняли картины со стен, не включив сигнализацию? Конечно, их система безопасности не была отключена просто так, как у Клары. И где были ночные стражи? Это было то, о чем я никогда раньше не спрашивал Ди Веккио; но и в больницу в связи с этим меня тоже никогда не клали.

Краем глаза я заметил, что охранник пристально наблюдает за мной. Я подумал, что лучше прекратить изучать потолочное окно и вместо этого сосредоточился на стене передо мной, на которой висел большой деревянный алтарь, Христос, восседающий на троне работы флорентийского мастера Чимабуэ XIII ‑века. Чимабуэ - один из тех художников, которые, я знаю, мне должны понравиться, действительно должны. Очень важный с исторической точки зрения. Великолепный мастер, учитель Джотто (возможно), человек, который преодолел пропасть между искусством античности и новым гуманистическим мировоззрением и т.д. и т.п. Но он мне просто не нравится; у меня от него мурашки по коже.

Тони Уайтхед отметил, что это вряд ли уместное высказывание куратора крупного художественного музея, и что меньшее, что я мог бы сделать, - это придумать более удачный способ выразить это. Итак, я полагаю, мне следует продолжить разговор о застывшей византийской угловатости Чимабуэ или мрачной, готической строгости. Но, в конце концов, от Чимабуэ у меня мурашки по коже. Подай на меня в суд.

Не то чтобы я не оставался там, изучая алтарный образ под присмотром охранника. Кажется, я провожу много времени, изучая картины, которые мне не нравятся, под взглядами музейных охранников. Проблема в том, что я всегда чувствую себя отвратительно, просто проходя по галерее, какой бы убогой она ни была, в которой какой-нибудь бедный охранник проводит большую часть своей трудовой жизни. В результате я обычно чувствую себя обязанным продемонстрировать некоторую признательность, даже если это притворство. Просто еще один признак неуверенности, проистекающий из моего инфантильного анаклитического переопределения объектов любви, я полагаю.

Когда я простояла там достаточно долго, чтобы ему стало лучше (хорошо, Луи, чтобы мне стало лучше), я вернулась к лифтовой площадке и прошла через двойные двери из матового стекла, которые вели в административное крыло. Ди Веккио был в своем кабинете, строгий и прямой, за своим стальным столом, в безруком, деловом кресле секретаря, которое он так любил. Он оторвал взгляд от письма, которое читал, и жестом пригласил меня сесть в жесткое кресло из литого пластика, тоже без подлокотников. Три года назад, когда любезный пожилой доктор Зорге Бегонтина все еще был директором, и этот кабинет был домашним, клубным местом, пропахшим сигарным дымом и заставленным потрепанной, удобной мебелью: потрепанный деревянный стол с рядом отсеков сзади, потертый персидский ковер, даже пара продавленных кресел, набитых конским волосом, которые, вероятно, были старше Бегонтины.

Но с приходом Амедео Ди Веккио конский волос исчез, как и сигарный дым и дружелюбный беспорядок из осколков этрусской керамики и странных предметов римской скульптуры - мраморного указательного пальца, половины сандалии, складки тоги, — которые придавали вес раскрытым книгам или стопам бумаги, или просто лежали там. Теперь линии были четкими, а мебель из стали и пластика выдержана в простых основных цветах. Больше никаких подлокотников на стульях. Единственным произведением искусства на стенах был набор гравюр с изображением греческих руин в Пестуме. За этими дверями из матового стекла Ди Веккьо, возможно, жил в мире эпохи Возрождения с яркими, утонченными цветами и стремительными формами, но когда дело доходило до оформления его личного рабочего пространства, на первый план выходил его собственный строгий социалистический вкус.

Я устроилась на жестком стуле так удобно, как только могла, пока он подписывал письмо и клал его на поднос. Он поправил очки в золотой оправе на бугорке на кончике носа и выпрямился в своем неудобном кресле. С его бахромой бороды, худыми конечностями и блестящими глазами он сам был похож на кого-то с византийской мозаики.

"Добрый день, Кристофер".

"Амедео, тебе случайно не нравится Чимабуэ?"

Он моргнул. "Конечно. Я нахожу его глубоко трогательным. Чимабуэ великолепен, ему нет равных; величайший из всех мастеров Дуеченто. Почему ты улыбаешься?"

"Я улыбался?"

"Ты улыбаешься". Но он не преследовал его. Я знал, что Ди Веккио считал меня недостаточно серьезным; не таким плохим, как Макс, но и недостаточно профессиональным. Он поднял палец, чтобы коснуться своей щеки в том же месте, где был мой самый заметный синяк. "Сейчас с тобой все в порядке?"

"Я в порядке. Я не могу сказать то же самое о Максе ".

"Я знаю", - мрачно сказал он. "Я ходил к нему вчера. Почему он не послушал меня? Почему он не послушал доктора Луку?"

"Теперь он слушает. Он не будет разговаривать с Антуоно ".

Он резко взглянул на меня. "Я не говорил ему не разговаривать с Антуоно. Я сказал ему не кричать на всю Болонью, что он собирается это сделать. Я хочу, чтобы он поговорил с Антуоно, если ему что-то известно. Ты думаешь, я не хочу вернуть те фотографии?"

Я сказал что-то успокаивающее. Ди Веккио раздраженно почесал седеющий край своей рыжей бороды и проворчал. "Что ж, - сказал я, - давайте перейдем к делу".

Мои дела с Ди Веккио были такими же, как и с Кларой Гоцци: выяснение подробностей, связанных с передачей картин северянам в Италии. Чтобы разобраться с Ди Веккио, потребовалось гораздо больше времени, чем с Кларой. Отчасти это было потому, что Пинакотека предоставила нам двадцать четыре картины по сравнению с четырьмя картинами Клары, но в основном это было потому, что Клара была добродушным человеком, который был рад доверить детали другим, в то время как Ди Веккио был придирчивым приверженцем, который — ну, Ди Веккио был Ди Веккио. Это заняло у нас два часа, большую часть которых мы потратили, пытаясь ответить на его придирчивые вопросы о страховании; в частности, о федеральном специальном компенсационном гранте, который мы получили сверх обычного финансирования Национального фонда искусств. Как и Клара, я не слишком ориентируюсь на детали, и это было нелегко.

"Очень хорошо", - сказал Ди Веккио, завершая, наконец, напряженную дискуссию. Папки и поисковики были убраны в ящик стола, и он откинулся назад — то есть, он сел прямее — в своем неподатливом кресле. "Я понимаю, вы были в Сальваторелли этим утром, когда Орел Ломбардии набросился на свою добычу. Это правда, что ты возвращался в Болонью с великим человеком?"

Я не был удивлен, узнав, что он уже знал об этом. Информация о мире искусства потрясающая, практически мгновенная. "Это правда", - сказал я. "У нас была беседа".

"И он чего-нибудь добивается, наш Орел?"

"Ну, насколько я понимаю, Моранди и Карр à —"

Он нетерпеливо дернулся. "Я не говорю о Моранди и Карреà. Его не отправили в Болонью, чтобы вернуть Морандиса и Карра ".

"Однако он думает, что связь может быть, или, по крайней мере, она может развиться. Он думает, что Филиппо Кроче устроил это как своего рода рекламу людям, у которых есть картины ".

"Это могло быть. Что он делает по этому поводу?"

"Я не знаю. Я полагаю, он присматривает за Кроче, чтобы посмотреть, что будет дальше ".

Он издал шипящий звук. "Посмотреть, что получится", - презрительно повторил он. "Прости меня, но я не чувствую радости. Кристофер, эти картины у них уже почти два года. Кто знает, что с ними уже случилось? Насколько мы знаем, к настоящему времени они были ...

Не говори этого, подумал я.

" — вырезанный и рекомбинированный. Смогли бы мы хотя бы узнать их?"

Вырезанный и рекомбинированный . Слова, способные вселить смятение в сердце самого хладнокровного из кураторов. Ди Веккьо имел в виду варварскую, все более распространенную практику уродования произведений искусства, чтобы сделать их более продаваемыми и в то же время менее узнаваемыми. Умелый и продажный реставратор, например, может взять мифологическую картину позднего Возрождения размером пять на семь футов, слишком большую для современных комнат, и разрезать ее на фрагменты, создав три или четыре картины поменьше, и обычно выбрасывать — выбрасывать! — от двадцати до сорока процентов оригинального холста за непригодностью.

Или в красивом старинном французском шкафу может быть удален maindron — гордое клеймо его производителя, а богатая старинная отделка снята и переделана. Или подпись знаменитого художника шестнадцатого века может быть заменена на подпись менее известного. Или сама картина может быть изменена любым из тысячи способов.

На первый взгляд, эти изменения, кажется, не имеют особого смысла. Разве они не снижают ценность произведений искусства? Да, но похитители произведений искусства — или, скорее, получатели или дилеры, которые их нанимают, как это обычно делается в наши дни, — могут с радостью компенсировать убытки. Экономика проста: допустим, вы нанимаете банду для кражи пяти картин стоимостью 800 000 долларов, за которые им платят 10 000 долларов. Затем вы платите своему нечестному реставратору по 5000 долларов за штуку, чтобы он их заменил, или всего 25 000 долларов. Теперь их гораздо труднее отследить, но, конечно, они стоят всего, скажем, 300 000 долларов.

Ну и что? Когда они будут проданы, вы вложите 35 000 долларов и получите доход в размере 300 000 долларов. Даже такой непросвещенный деловой ум, как мой, многое понимает, когда видит подобное.

"Ты же не думаешь, что это действительно то, что с ними случилось?" Спросила я, ища утешения. Мысль о том, что кто-то мог убить этих Тинторетто, Джорджоне, Веронезе... Боже мой, об этом невыносимо было думать.

"Мы должны смотреть в лицо возможности", - ответил Ди Веккио.

"Но Рубенс", - сказала я, вынужденная успокоить себя. "Рубенс Клары. Он оказался целым".

"Верно, но из всех них эту картинку меньше всего можно изменить. Как можно разрезать на несколько картин портрет одного субъекта? И тема, H él ène Fourment, хорошо известна и ассоциируется с Рубенсом и только с Рубенсом. Ее было бы очень трудно замаскировать ".

Я смирился с тем фактом, что не получу никаких заверений.

"Возможно, именно поэтому его вернули", - продолжил он. "Это был единственный способ собрать хоть какие-то деньги".

"Но никто не собрал никаких денег. Румяна подарили его музею ".

"О? Что ж, это очень озадачивает ".

"Амедео, как они вообще сюда попали? Разве сигнализация не работала?"

Он ощетинился. "Конечно, они работали. У нас есть четыре отдельные системы на отдельных контурах ".

"Тогда как им это удалось?"

Он сердито посмотрел на меня на мгновение, затем вздохнул, снял очки и устало потер бугристую переносицу большим и указательным пальцами. "Они использовали лестницу, чтобы проникнуть через окно ванной комнаты здесь, на верхнем этаже".

"Не через окно в крыше?"

"Ванная комната. Некоторое время назад, изнутри, они использовали ленту, чтобы отключить защелку сигнализации на этом окне, "

"Изнутри ? Но если они уже проникли, почему они просто не забрали картины тогда и там? Зачем рисковать, возвращаясь и дурачась с лестницами?"

"Я должен предположить, что окно было изменено в течение дня, когда музей был открыт и вокруг были люди. Сама кража произошла между половиной первого и половиной второго ночи."

"Я не понимаю этого, Амедео. Даже если они позаботились об оконной сигнализации, что насчет внутренних систем? Я имею в виду, у вас должны быть датчики, которые фиксируют ходящих людей. Инфракрасные лучи. . . "

"Фотоэлектрические барьеры, датчики движения, сигнализаторы давления, все, что вы могли пожелать. Но, - сказал он с огорченным видом, - каждую ночь в двенадцать тридцать приходят люди, которые убирают, по крайней мере, так они делали в то время. Мы не могли допустить, чтобы они звонили в колокола на каждом шагу, поэтому, когда они прибывали, охрана становилась несколько ... ну ...

Неаккуратно, сказал я себе.

"Гибкий", - сказал Ди Веккио.

Я наклонился вперед. "Амедео, если они знали об этом, то, должно быть, в этом был замешан кто-то изнутри, кто-то из сотрудников музея".

"Это крайне маловероятно", - натянуто сказал он.

Я так не думал. У мира искусства была долгая, несчастливая история собственного предательства.

"Но разве полиция их не допрашивала?" Я спросил.

"Конечно. Разве работники не всегда первыми подвергаются преследованиям? Полиция, карабинеры, прокурор, все мыслимые подразделения политико-коммерческого аппарата. Естественно, ничего ценного не было извлечено ".

Когда Ди Веккио начал распространяться о рабочих и политико-коммерческом аппарате, от продолжения дискуссии было мало толку, и я встал, поблагодарил его и начал прощаться.

"Ты можешь задержаться на минутку?" он спросил. "Доктор Лука хотел тебя видеть. Я думаю, он просто хотел бы услышать, что все идет хорошо. Ты знаешь, где находится его офис?"

"Где-то в этом здании. Я забыл, где именно."

"Это внизу. Вы должны обойти временную выставочную площадку... Пойдем, тебя проще взять".

Кабинет Бенедетто Луки находился за дверью, часть матового стекла которой была почти полностью занята его титулом: "Сопринтенденте по художественному и историческому творчеству провинции Болонья-Феррара-Форлì-Равенна, Итальянская Республика" ." Внутренняя обстановка соответствовала этому величественному наименованию: латунные лампы с зелеными абажурами, вместительные стулья из глубоко отполированного дерева и обитой медью бордовой кожи, массивный письменный стол девятнадцатого века. Лука встал из-за стола, чтобы пробормотать мягкое, исполненное достоинства приветствие и провести нас к неформальной группе мягких кресел — с подлокотниками, как я был рад видеть, — у одной из красивых обшитых панелями стен, под мягко освещенной погребальной головой этруска, установленной в теневом ящике.

"Ну, Кристофер, - сказал он, - с тобой все в порядке? Твои травмы несерьезны?"

"Нет, сэр, я в порядке".

"Хорошо. Бедный Массимилиано. Ужасная вещь, ужасная. А приготовления к выставке?"

"Никаких проблем там нет. Вчера я виделся с синьорой Гоцци по поводу ее кредита, и мы с Амедео только что закончили обсуждать государственную коллекцию. И ваш заместитель, синьора Нерви, позаботилась обо всех деталях с отправителем ".

"Прекрасно, прекрасно", - сказал Лука, его глубокий, изумительный голос звучал и, как всегда, немного рассеянно. "А четыре картины, которые будут позаимствованы у Уго Скоччимарро? Что с ними? Здесь нужно проявлять особую осторожность. Синьор Скоччимарро... ну, скажем так, неопытен в этих вопросах."

"Я увижу его завтра. Я сажусь на дневной рейс на Сицилию."

" Ах, хорошо. Я вижу, что у меня нет причин для беспокойства. У тебя все под контролем ". Он встал и пожал мне руку. "Возможно, мы сможем пообедать, когда ты вернешься? В понедельник?"

"Прости, я не могу. Я возвращаюсь в Болонью, просто чтобы забрать свои вещи поздно вечером в воскресенье. Затем я улетаю обратно в Сиэтл рано утром в понедельник. Но я отведу тебя наверх, когда вернусь ".

"Прекрасно". Его морщинистые аристократические черты приняли выражение озабоченной серьезности. "Скажи мне, Кристофер: Сегодня вы видели нашего друга полковника Антуоно в действии. Вы были впечатлены? Ты надеешься, что он вернет наши картины?"

Мне потребовалась секунда, чтобы ответить. "Да, у меня есть надежды".

Издевательский лающий смех донесся от Ди Веккио. "Надежды", - сказал он.

Глава 13

Из Пинакотеки я взял такси до Оспедале Маджоре, чтобы навестить Макса и применить к нему еще одну порцию моего волшебства для поднятия настроения. Я собиралась увидеть его накануне, но почему-то из-за поездки в Феррару, чтобы поговорить с Кларой, и приезда Кэлвина у меня так и не нашлось на это времени. Честно говоря, я отшатнулся от этого. Я просто не хотела смотреть на него в этой больничной рубашке, с этой бледной, обнаженной верхней губой, с его распухшим языком, тычущим в дыру, где раньше были передние зубы, и его голыми ногами, насаженными на свирепую машинку.

Но к этому моменту, вполне заслуженно, я чувствовал себя виноватым. Завтра я уезжал из Болоньи на Сицилию, затем я возвращался домой, и пройдут месяцы, прежде чем я смогу увидеть его снова. Я бы весело занимался своими делами в Сиэтле, а Макс медленно, мрачно учился бы "приспосабливаться". Я беспокоился о том, насколько хорошо у него это получится. Он был энергичным, нетерпеливым. Я не думал, что он сможет хорошо переносить физические недостатки. И быть калекой здесь было не то же самое, что в Штатах. Вы не увидите много людей, пользующихся алюминиевыми ходунками на улицах старых городов Европы, или слепых людей, или очень пожилых людей. Это просто слишком сложно обойти. Движение слишком быстрое и слишком пугающее, а на тротуарах встречаются всевозможные препятствия: старые каменные столбы времен лошадей и карет, велосипедные стойки в необычных местах, сильно неровное покрытие, неожиданные каменные ступени, соединяющие современные и древние уровни улиц.

Предполагая, что он останется в Италии, Максу будет тяжело. Не так-то просто, если бы он тоже вернулся в Америку.

Говорят, что когда пациенты начинают жаловаться, это означает, что им становится лучше. Если так, то Макс был в полном порядке. Он начал в ту минуту, когда я вошла. Не о боли или предстоящих трудностях, а о мелочах, на которые любят жаловаться больничные заключенные: протухшая еда, насильственные пробуждения в 22:00 вечера для того, чтобы предложить снотворное, медсестры, которые щебетали вместо того, чтобы говорить, многочисленные оскорбления чьей-либо скромности.

"Вы бы видели постановку, когда мне нужно посрать", - сказал он. "Сначала должны прийти двое парней с — Ты, наверное, не хочешь это слышать, не так ли?"

"Не совсем", - сказал я. Затем благородно: "Но я выслушаю, если ты захочешь поговорить об этом.

Макс рассмеялся. "Не совсем".

Он со вздохом откинулся на свою сдвинутую кровать. Он действительно казался лучше. Его лицо больше не было серым, как у трупа, и покрытая синяками плоть на ногах не была такой зловещей; теперь она была тускло-желтовато-коричневой, а не пурпурно-красной. По краям проколов и разрезов начали образовываться черные струпья. И у меня сложилось впечатление, что ворчливость была проформой; способ показать мне, что он идет на поправку.

"Ты все еще принимаешь обезболивающие таблетки?" Я спросил.

"Да, но они сильно сократили. На самом деле все не так плохо, Крис ". Он опустил взгляд на свои ноги в медвежьей ловушке. "Отвратительно, да; мучительно, нет. Теперь они говорят мне, что я встану на ноги и покончу с этим к концу этого месяца ".

"Это потрясающе, Макс". Это звучало намного реалистичнее, чем конец недели. "Эй, ты слышал, что Блашер жертвует свою награду Художественному музею Сиэтла?"

Не часто видишь, как у кого-то буквально отвисает челюсть, но у Макса именно так и было. "Румяна - это? Сколько?"

"Сто пятьдесят тысяч".

"Сто ..... Он откинул голову назад и рассмеялся. "Ну, и какой у него угол зрения?"

"Что заставляет тебя думать, что у него есть козырь?" Сказала я, как будто я не задавалась этим вопросом с той минуты, как вошла в кабинет Блашера.

"Да ладно, я встретил парня. Как и у тебя ".

Я улыбнулся. "Он утверждает, что реклама, которую он получает от этого, того стоит".

"Стоит сто пятьдесят тысяч баксов? Разве тебе не хотелось бы заняться его PR-аккаунтом?" Он пожал плечами. "Что я знаю. Может быть, для него это того стоит. Я рад, что это сработало для музея ". Внезапно он почувствовал усталость, подавленность. Мышцы вокруг его рта напряглись. Боль вернулась, подумал я.

Я искал, о чем бы завести разговор. "Сегодня было некоторое оживление на фронте кражи произведений искусства", - сказал я ему, чувствуя себя престарелым Сирано, рассказывающим новости Роксане. "Я должен был увидеть полковника Антуоно в действии".

"Это правда?" - тупо спросил он.

"Макс, тебе нужна медсестра? Тебе нужны какие-нибудь таблетки или что-то в этом роде?"

Он покачал головой. "Меня не будет до семи часов, и я не собираюсь позволять им делать из меня наркомана. Так что вперед. Что сделал Антуоно?"

"Он вернул пару украденных фотографий из Козенцы. Питтура Метафизика , ничего особенного, но он думает, что это может оказаться связано с кражами в Болонье. Он сказал мне—"

"Крис—" Он начал садиться, поморщился и откинулся назад. "Послушай, я ничего не хочу об этом знать".

"Ну, он не имел в виду, что была прямая связь. Но он думает, что дилер, который предупредил его, Филиппо Кроче ...

"Крис, пожалуйста!" Он казался действительно взволнованным. "Не называй мне никаких имен. Чем меньше я знаю, тем лучше, вот и все. Чем меньше ты знаешь, тем лучше. Какого черта ты не идешь домой? О чем ты разговариваешь с Антуоно? Ты ничего не знаешь. Зачем рисковать, заставляя их думать, что ты это делаешь? Господи, ты хочешь закончить, как я?"

Я попытался успокоить его. "Все в порядке, Макс, не волнуйся. Все, что я собирался тебе сказать —"

"Неважно, не рассказывай мне". Его глаза затрепетали и закрылись. "О, Боже".

Я наклонилась ближе к кровати, положила руку на его запястье. "Макс, послушай. Я понимаю, почему ты больше не хочешь иметь с этим ничего общего. На твоем месте я бы чувствовал то же самое. Послушай, те пять имен, которые ты собирался передать Антуоно - или что-нибудь еще, если уж на то пошло, — я мог бы назвать ему за тебя. Твое имя не должно было бы всплывать. Как ты можешь просто позволить им выйти сухими из воды? А как насчет Руджеро Джампьетро? Просто позволить им уйти безнаказанными, убив его, когда он встал у них на пути? Макс, я бы не сказал Антуоно, откуда я получил информацию, если бы ты этого не хотел."

Его глаза оставались плотно закрытыми. Он дышал через рот.

"Макс?"

"Знаешь, - тихо сказал он, не открывая глаз, - может быть, мне все-таки не помешала бы медсестра".

Я снова ужинал с Кэлвином. Затем мы вернулись в мой отель, чтобы выпить кофе и десерт в баре. Когда мы проходили мимо стойки регистрации, клерк махнул мне рукой.

"Сообщение для вас, синьор Норгрен".

Он вытащил бланк из щели позади себя и протянул его мне. Звонил Тони Уайтхед. Из Токио. Я должен был перезвонить ему в отель "Империал". Это показалось странным. Он позвонил только прошлой ночью из Сиэтла, полный беспокойства о моем состоянии. Это подняло меня с постели, и мы проговорили больше получаса.

Я попросил портье принести мне в номер капучино и поднялся на лифте вместе с Кэлвином.

"Что он делает в Токио?" Я спросил.

"Думаю, думаю о том, чтобы подать заявку на этот поздний экран Токугавы".

"Прощай, сто пятьдесят тысяч", - сказал я.

Кэлвин мельком взглянул на записку. "Отель "Империал"", - с восхищением прочел он. "Этот парень действительно знает, как путешествовать. Никаких скидок для Тони ".

Взгляд на коридор, которым он сопроводил это, был явно пренебрежительным. "Европа" не была отелем типа "Кэлвин". И не мой. Это был коммерческий отель, похожий на большой сарай, достаточно чистый, но потрепанный, если присмотреться ко всему слишком пристально. Я забронировал номер в приятном отеле под названием "Рома", где я всегда останавливаюсь, но произошла путаница, и меня не ждал номер. В связи с проведением большой торговой ярмарки — в Болонье их много — мне повезло заполучить это место. Конечно, Кэлвин тоже не одобрил бы уютный, непритязательный Roma. Он остановился в четырехзвездочном "Интернационале" в нескольких кварталах отсюда.

Я открыла дверь в свою комнату, жестом пригласила его сесть в одно из двух потертых кресел и взяла телефонную трубку.

"Подожди минутку", - сказал я. "Уже десять тридцать. Тони мог позвонить несколько часов назад. Который час в Токио?"

Этот вопрос привел его в восторг, дав ему возможность воспользоваться своими высокотехнологичными наручными часами. Он что-то сделал со своей защелкивающейся панелью безопасности, нажал микро-кнопку на мини-клавиатуре и обратился к одному из двух ЖК-дисплеев

"Ну, эм, в Карачи сейчас половина третьего", - медленно произнес он. “Утра”.

"Эй, приятно это знать, Кэлвин. Думаю, нам лучше никому не звонить в Карачи ".

"Подожди минутку, подожди минутку". Он еще немного повозился с часами. "Токио! Ha! Сейчас восемь тридцать утра. Согласно этому, завтра". Он колебался. "Или это было вчера? В какую сторону проходит международная линия дат?"

"Я не знаю, но нам лучше разобраться во всем прямо. Я не вижу особого смысла звонить ему вчера ".

Кэлвин что-то проворчал, и я набрала тринадцать цифр, необходимых, чтобы добраться до номера 1804 в отеле "Империал".

"Тони? Это Крис."

"Там все в порядке?" он спросил. "Тебя снова не переехали или что-нибудь в этом роде?"

"Нет. О, у меня было несколько интересных приключений с Орлом Ломбардии, но это может подождать до моего возвращения ".

"Кто, черт возьми, такой Орел Ломбардии?"

"Колонелло Чезаре Антуоно — человек, который так хотел услышать какие-либо обрывки информации, которые я, возможно, пожелал бы передать?"

"О, Антуно, конечно. Ты собираешься сказать мне, что должен означать этот тон голоса?"

"Да ладно, Тони, этому парню я был ни к чему. Чем дальше я держусь от него, тем счастливее он. Это дело о встрече с ним, чтобы сообщить "относящуюся к делу" информацию — ты это подстроил ".

"Я? Для чего?"

"Чтобы привлечь к музею хорошую прессу, я полагаю. Вы связались с ФБР, чтобы предложить мои услуги, и ФБР связалось с ним, поэтому он согласился на это. Но он не хотел этого ".

"Крис—"

"Тони, он сказал мне".

"Мне наплевать, что он тебе сказал. Говорю вам, этот парень из ФБР назвал меня — я не могу вспомнить его имя — мистером ... Я не могу вспомнить. Ни с того ни с сего. Это был Уотфилд. Затем он пришел ко мне в офис. Нет, Шеффилд. Он сказал мне, что ему только что позвонили из Нью-Йорка, я имею в виду из Округа Колумбия, что этот полковник Антуоно в Риме ищет любую помощь, которую он может получить — то есть, его собираются назначить на дело в Болонье, и, учитывая, как мы были вовлечены в художественную сцену там - в Болонье, я имею в виду ... "

Тони, как я упоминал ранее, известен тем, что отклонялся от неприукрашенных фактов в интересах высшего блага, но я думал, что знаю его достаточно хорошо, чтобы по его голосу почувствовать, когда меня вводят в заблуждение, даже по телефону. Когда Тони лгал, он был прямым и беглым; именно когда он говорил правду, он имел тенденцию запинаться и казаться увертливым. Что означало, если только он не был еще более хитрым, чем я предполагал, что это, вероятно, было правдой. Что означало, что Антуоно солгал об этом; он обратился за моей помощью в ФБР, а затем сказал мне, что не обращался.

Что вообще не имело смысла, каким бы способом я к этому ни подошел.

"... это все, что я знаю об этом", - закончил Тони, защищаясь.

"Я думаю, это было просто недоразумение", - сказал я.

"Конечно. Здесь мы имеем дело с двумя разными языками. Ты же не думала, - сказал он обиженно, - что я намеренно введу тебя в заблуждение, не так ли?"

Это был еще один вопрос, который лучше оставить в покое. "Тони, по какому поводу я тебе звоню?"

"Ну, я получил кое-какие новости из Сиэтла, и подумал, что они могут вас заинтересовать. Ты знаешь ту картину Майка Блашера—"

"Кэлвин сказал мне. Румяна пожертвовали награду музею ".

"Не тот, другой. Ван Эйк. Это—"

"Поддельный ван Эйк", - сказал я.

"Ну, дело в том, что это не подделка, не совсем. Это—"

"Что? Конечно, это подделка! Техника исполнения относится, самое раннее, к восемнадцатому веку, не говоря уже о кракелюре, который...

"Ты позволишь мне кое-что сказать, ради Христа? Картина Ван Эйка - подделка, да. Но Румяна последовали вашему совету и отнесли его в университет, чтобы его изучили, и панель, на которой он закрашен, оказывается, не подделкой. Элеонора Фримен—"

"Конечно, панель не подделка! Это начало семнадцатого века, изготовлено для Гильдии Святого Луки в Утрехте. Я сказал Румянам, что это реально. Я говорил тебе, что это было реально —"

"Ты сказал мне, что это было реально", - добавил Кэлвин, который слушал мою часть разговора со своего стула.

"Я сказал Кэлвину, что это было реально. Все согласны, что это реально. "Интернэшнл Геральд трибюн" утверждает, что это реально —"

"Время говорит, что это реально", - добавил Кэлвин.

"Время говорит, что это реально—" - сказал я, затем остановился. Некоторое время я ничего не слышал от Тони. Теперь был долгий, полный вздох, глубоко втянутый, медленно выпущенный. Дорогой, учитывая, что он был доставлен из Токио в Болонью.

"Ты действительно собираешься позволить мне сейчас что-то сказать?" он спросил. "Может быть, два полных предложения?"

"Мне жаль, Тони, продолжай".

"В ряд?"

Я рассмеялся. "Что придумала Элеонор?"

"Крис, рентгеновские снимки показывают картину под Ван Эйком".

И это не просто какая-то картина. Элеонора Фримен, университетский рентгенограф-историк искусства, специализировавшаяся на рентгеноскопическом анализе старых мастеров, пришла к выводу, что картина под подделкой ван Эйка "по всей вероятности" принадлежит Хендрику Тербрюггену, известному голландскому художнику семнадцатого века и члену Утрехтской гильдии с 1616 года до его смерти в 1629 году.

"Я в это не верю", - сказал я категорически.

"Почему бы и нет?"

"Потому что все это слишком странно, вот почему. Каждый раз, когда я оборачиваюсь, появляется очередное обновление истории, более странное, чем предыдущее. Я не знаю, какую аферу затевает Румянцев, но в этом что-то есть ".

"Крис, он только что пообещал музею 150 000 долларов", - укоризненно сказал Тони.

"Ну, на твоем месте я бы потратил их довольно быстро".

"Я работаю над этим. Послушай, это странно, конечно, но все равно это правда. Нейгауз и Боден согласны с ней ".

Я немного смягчился. "На что это похоже?"

"Поясной портрет молодого человека, играющего на лютне, виден на три четверти сзади; очень караваджистский. Вы знаете этот тип; Тербрюгген сделал кучу таких. На нем монограмма и дата 1621. Я сам еще не видел рентгеновских снимков, но Элеонора говорит мне, что даже мазки кисти и конструкция правильные. Она говорит, что если это не Тербрюгген, то это величайший в мире ученый-Тербрюгген ".

Нет, упрямо подумал я, не обязательно величайший, просто ученый из Тербрюггена. Элеонора знала методы старых мастеров; как и многие другие люди, включая фальсификаторов. Вы можете взять книги по этому предмету в библиотеке.

"Какой-нибудь кракелюр?"

"Да, и на этот раз все идет в правильном направлении. И, конечно, как вы указали, эта вещь выполнена на панно утрехтской гильдии с логотипом первой трети семнадцатого века, к которому не так—то просто прикоснуться. Так что, если ты думаешь, что это подделка, я этого не вижу ".

Я смягчился еще немного. "Это звучит достоверно", - допустил я, - "но я все еще —"

"Крис, послушай. Стал бы кто-нибудь рисовать первоклассную подделку, а затем прикрывать ее другой, чтобы никто не мог ее увидеть? Это безумие. Слушай, скажи мне, как ты думаешь, что именно этот парень вытворяет?"

"Я не знаю. О какой сумме вознаграждения идет речь?"

"Никаких, насколько кому-либо известно. В списке Интерпола или бюллетене карабинеров нет никаких пропавших Тербрюггенов. Возможно, это никогда не было украдено. Кто знает, кто-то закрасил это сто лет назад, потому что не знал, что это чего-то стоит ".

Я все еще не был удовлетворен. "Тони, они делали какие-нибудь физические тесты на возраст, какой—нибудь анализ пигментации, какой-нибудь ..."

"Нет, по-видимому, Румянец подпрыгнул на три фута от земли, когда услышал результаты рентгена, и он не хотел, чтобы кто-то больше дурачился с этим. За ним приехал грузовик в течение часа. Я слышал, что сейчас он в банковском сейфе ".

"Так что же с этим будет?"

"Кто знает? Это зависит от него ".

"Ты имеешь в виду, что он может оставить это себе?"

"Не понимаю, почему бы и нет. У кого еще есть претензии? Грузоотправители говорят, что не знают, как это попало в груз или откуда оно взялось, и никто не знает, кому оно принадлежало ".

“А как насчет итальянского правительства? Есть закон о вывозе произведений искусства из Италии ".

"Неправильно, есть закон о вывозе подлинного искусства из Италии. Вы можете убрать все подделки, какие захотите. Румяна говорят, что когда они покидали Италию, это был поддельный van Eyck, а не подлинный Terbrugghen, поэтому Италия не имеет претензий. Лично я думаю, что он прав, и из того, что я слышу до сих пор, они не собираются оспаривать это.

"Вот ты где, Тони", - сказал я взволнованно, "это мошенничество! Это подлинник, все в порядке, и он закрасил его, чтобы вывезти из Италии. Затем, как только это оказывается здесь, он устанавливает эту сложную процедуру, которая заканчивается предположительно удивительным открытием, что под ней находится ценное произведение искусства — и он получает возможность сохранить его ".

"О, конечно, красиво и просто. Все, что остается, это один или два несущественных маленьких вопроса ".

"Например, что?"

"Например, откуда это взялось в первую очередь? Никто не заявлял о его пропаже ".

"Может быть, это не было украдено. Возможно, он купил это у кого-то, но не смог вывезти легально. Может быть—"

"И что вообще было связано с этим делом с Рубенсом? Как он раздобыл это? И если все это мошенничество, как вы объясните, что он дал нам 150 000 долларов? Я бы хотел, чтобы мы попадались на подобную аферу каждую неделю ".

"Хорошо", - сказал я устало, - "ты прав. Я не знаю, каковы ответы. Я не могу понять, что происходит ".

"Ничего не происходит, по крайней мере, не так, как ты имеешь в виду. Когда ты вернешься в Сиэтл?"

"Понедельник. Я совсем замотался здесь, но завтра в полдень сажусь на самолет на Сицилию, чтобы обсудить все с Уго Скоччимарро ".

"Прекрасно, хорошо. Тогда увидимся".

"Не трать все эти сто пятьдесят тысяч в Японии, Тони. Помни, мы покупаем этот бурсит у Уго. Шестьдесят тысяч."

"Абсолютно. Сделка есть сделка. И, Крис, я все еще слышу, как эти шестеренки крутятся в твоей голове. Забудьте о мошенничестве, хорошо, и просто сосредоточьтесь на бизнесе. Все в порядке?"

"Верно", - сказал я. "Увидимся на следующей неделе".

К тому времени, как я повесил трубку, кофе уже был доставлен и начал остывать. Я выпил свой и съел пару бисквитов с апельсиновым вкусом, которые подавались к нему, одновременно рассказывая Кэлвину о тех частях разговора, которые он пропустил.

"Я думал, ты сказал, - сказал он мне, - что под ним не может быть работы какого-либо выдающегося художника".

"Ну, Тербрюгген совсем недавно стал громким именем, До недавнего времени он почти не привлекал внимания. Вы не найдете его в стандартных текстах по истории искусств до шестидесятых или даже семидесятых. Кто бы ни подделал ван Эйка, он мог легко закрасить его тогда, просто желая саму панель и подлинный старый грунт для работы. Сам Тербрюгген был бы почти бесполезен."

"Это то, что, по-твоему, произошло?"

"Я не знаю. Сегодня меня дважды инструктировали две авторитетные фигуры на двух континентах не совать нос не в свое дело. Я думаю, может быть, это то, что мне лучше сделать ".

Кэлвин откинулся назад и потянулся. "Завораживающий. Что ж, думаю, на этом я закончу ".

"Рановато для тебя, не так ли?"

"Да, но мне нужно рано встать. Эта девушка, с которой я познакомился в музее, везет меня на Ривьеру на выходные. У ее родителей есть пляжный домик в Портофино. Эй, повеселись на Сицилии, и увидимся снова в Сиэтле ".

Глава 14

Эта девушка, с которой я познакомился в музее, везет меня на Ривьеру на выходные.

Как, мрачно подумал я, парень это сделал? Я сам провел в музее большую часть дня, и никто не приглашал меня ни на какие прогулки по выходным. Я даже не разговаривал с женщиной. Я даже не помнил, чтобы видел женщину, но Кэлвин увидел, заговорил и покорил (использовал ли он свой изящный карманный переводчик?), и завтра он уезжал с ней на Ривьеру.

У него дома тоже была такая жизнь. В Сиэтле я приписал это его Porsche, но здесь у него не было своего Porsche, так что дело было не в этом. Я не хочу сказать, что с Кэлвином что-то не так; внешность и мозги - это еще не все, и он по-своему довольно приятный парень, но я просто не могла понять, почему он, казалось, появлялся на каждом приеме с новой женщиной, в то время как я приходила одна. И остался один.

С тех пор, как мы с Энн расстались, я был в смятении, когда дело касалось женщин. О, их было несколько, но, похоже, у меня просто больше не было энергии, или, может быть, это было терпение, для рутинного знакомства: игр, дурацких вопросов, утомительных самоисторий ("Итак, теперь расскажи мне о себе"). Я полагаю, если бы я придерживался этого, я мог бы встретить кого-нибудь, но шансы были настолько малы — количество нормально выглядящих, внешне рациональных чудаков, бродящих вокруг, поразило меня, — что это просто не стоило усилий.

С Энн все было по-другому: никаких игр, никаких дурацких разговоров. Я все еще понятия не имел, какой у нее был знак. Только что была сладкая, растущая признательность и привязанность, чувство, когда я был с ней, что мир, в конце концов, был довольно прекрасным местом. Пока тот жалкий эпизод в Сан-Франциско не испортил все.

Но теперь, вернувшись в Европу, где мы встретились и все у нас сложилось так хорошо, Сан-Франциско больше не казался затмевающим все. Были смягчающие обстоятельства. Прекращение десятилетнего брака, каким бы прогнившим он ни был, вряд ли могло выявить лучшее в ком-либо. Итак, было несколько плохих дней. Энн никогда не подбрасывала их мне; я был тем, кто поднял весь шум в то время, и я был тем, кто все еще поднимал шум из-за них. Она даже позвонила мне, и вот я здесь, все еще в нерешительности.

Послушай, Норгрен, я сказал, ты знаешь, что собираешься перезвонить ей, так что вместо того, чтобы предаваться размышлениям в течение следующего часа, почему бы не сэкономить себе время и нервы и просто не сделать это? К черту то, что Луи может подумать об этом.

И я так и сделал. Я достал свою адресную книгу и набрал ее номер на военной базе США в Берхтесгадене. Наконец-то.

"Алло?"

Она ответила сразу после первого гудка, повергнув меня в панику, от которой у меня перехватило язык. Я почти повесил трубку. Мне пришло в голову, что мне не помешало бы еще несколько минут пораскинуть мозгами. Пораженный немотой, я стоял там с телефоном у уха.

Через мгновение она заговорила снова, мягко. "Крис?"

Этот неуверенный, тихий слог струился по мне, как теплая, ароматизированная вода. Напряжение покинуло мою шею. Мои плечи расправились. Я тяжело опустился на кровать. "Боже, как приятно слышать твой голос".

Следующие двадцать минут были сплошным потоком смеха и объяснений, обрывками фраз, когда мы оба пытались говорить одновременно, догонять друг друга и пытаться снова найти нашу старую знакомую колею. Затем, постепенно, инерция замедлилась. У нас перехватило дыхание.

"Я хотел позвонить сто раз", - сказал я.

"Я знаю. Я тоже."

"Это просто ... ну, я чувствовал себя так плохо из-за того, как все пошло".

"Мы выбрали неподходящее время, чтобы собраться вместе, вот и все. Это была моя паршивая идея, если ты помнишь ".

"Это была не паршивая идея, это была хорошая идея. Я был паршивой компанией ".

"Ты был ужасной компанией. Откуда ты звонишь, Крис? Ты все еще в Европе?"

"Я был здесь всю неделю". Вкратце я рассказал ей о шоу, над которым я работал, опустив несколько наиболее ярких событий последних нескольких дней. "Я получил твое сообщение только прошлой ночью".

"Когда ты возвращаешься?"

"Понедельник—"

"Понедельник!"

Этот маленький крик ужаса принес мне много пользы. До этого я не был уверен, хочет ли она видеть меня снова, или тот первый звонок, чтобы поздороваться, был цивилизованным способом попрощаться.

"Я сейчас в Болонье, - сказал я ей, - но собираюсь на выходные на Сицилию. Есть ли какой-нибудь шанс, что ты тоже мог бы прийти? Тебе бы понравился Уго, а он был бы рад заполучить тебя. И у меня не так уж много дел; у нас было бы немного времени для самих себя. Может быть, прокатимся вокруг и посмотрим что-нибудь на острове ". Я затаил дыхание.

"Ах, Крис, я бы с удовольствием, но я не могу. Все выходные я занят заседанием подкомитета НАТО в Роттердаме, в Военно-морском институте. Сейчас все похоже на зоопарк. Черт."

"Послушай, - сказал я, - я должен уехать домой в понедельник утром, но я могу перенести это на вечер понедельника. Ты тогда все еще будешь в Роттердаме?"

"Я могу быть".

"Ладно, прибереги понедельник для меня, ладно? Может быть, я смогу вылететь через Амстердам и остаться на большую часть дня. Это всего лишь быстрая поездка на поезде до Роттердама ".

"Не беспокойся об этом. Я встречу тебя в Амстердаме. О, Крис, ты действительно мог бы это сделать? Это было бы замечательно!"

"Не волнуйся", - сказала я, мое настроение было выше, чем за последние месяцы, "Я разберусь с этим. Дай мне номер, по которому я смогу связаться с тобой завтра. Это даст мне шанс разобраться с логистикой, хорошо?"

Телефон зазвонил на следующее утро около восьми, как раз когда я закончил бриться. Я вытерла полотенцем крем для бритья и подняла трубку. "Pronto ."

"Доктор Норгрен", - произнес чопорный голос по-английски, - "Извините, что беспокою вас. Я мистер Маркетти, помощник управляющего, которого вы сегодня покидаете, это верно?"

"Да, это верно". Полотенцем я нанесла немного крема за ухом.

"У нас возникла небольшая проблема на рабочем месте. Из-за недоразумения возникла нехватка комнат. Могу я спросить, останетесь ли вы до расчетного часа?"

"Я могу выписаться пораньше, если это поможет".

Я услышал вздох облегчения. "Большое тебе спасибо".

"Какое время ты имел в виду?"

"Не будет ли десять часов слишком рано? Мы не хотим причинять вам неудобства ".

"Нет, на самом деле я могу выйти из своей комнаты через полчаса, если хочешь".

"Ах, это было бы замечательно. Ты уверен, что это не проблема? При желании вы можете оставить свой багаж у посыльного до тех пор, пока он вам не понадобится. Я пришлю мальчика".

"Все в порядке, я разберу это сам".

"Как пожелаешь. Ты собираешься в аэропорт? Вы хотели бы вызвать такси?"

"Да, это занимает около получаса, не так ли?"

"В субботу утром, примерно через двадцать минут".

"Хорошо, не могли бы вы заказать его здесь в половине двенадцатого, пожалуйста? Или лучше сделать это в одиннадцать двадцать, на всякий случай."

"С удовольствием. Molte grazie, signore ."

"Non c'è di che ."

К половине девятого я оплатил свой счет, договорился о номере, когда вернусь в воскресенье вечером, прежде чем вылететь в Амстердам на следующее утро, и оставил свои сумки у портье, который выписал квитанцию и поместил их вместе с остальным багажом, стоявшим вдоль одной стены вестибюля регистрации. Затем я пошел в столовую и позавтракал, причем вкусно: сок, большой стакан крепкого кофе è латте и корзиночка с хрустящими теплыми булочками, тостами, джемом и сыром.

Все равно я не стал задерживаться на этом. На самом деле, это была моя первая трапеза там. Отель Europa, как и предполагал Кэлвин, не отличался особой атмосферой. Здание было палаццо начала девятнадцатого века, которое находилось в достаточно хорошем состоянии, с большими общественными залами, панелями высотой до головы и приличными подделками под хорошие картины восемнадцатого века, развешанными высоко на стенах. Но в этом месте чувствовалась угнетающая анонимность, возможно, из-за диванов из искусственной кожи 1950-х годов или из-за полного отсутствия таких удобств, как цветы, или вазы, или коврики, или украшения на столах. Если вы когда-либо останавливались в московском отеле, вам знакомо это чувство. Все остальные в заведении, казалось, были бизнесменами, приехавшими на выставку, которая, по-видимому, имела отношение к производству матрасов и подушек, или так казалось из обрывков разговоров, которые я слышал вокруг себя.

Я допил остатки кофе и пошел в Муниципальный археологический музей, расположенный в паре кварталов от нас на Виа Арчигиннасио. Это был единственный музей в Болонье, в котором я никогда не был, и мне не терпелось увидеть хорошо известную голову фараона Аменхотепа IV, выставленную в нем. Ну, в меру встревоженный. И как только я увидел это, мой интерес к оставшимся египетским экспонатам быстро угас. Вы должны признать, что в головах фараонов есть некая ошеломляющая одинаковость. Посмотрев на них несколько минут, вы уже не уверены, перед вами Тутмос II или Тутмос III, или, может быть, даже Аменхотеп I. Тебя это тоже не особо волнует.

Вот и я, снова становлюсь провинциалом. Я прошу прощения. Головы фараонов могут быть потрясающими, но, думаю, у меня просто на этот раз не было музейного настроения. Еще через несколько минут, когда мне предстояло убить более двух часов, я прошел еще несколько сотен футов по Виа Арчигинназио, сел за столик на открытом воздухе в переполненном кафе Zanarini, заказал эспрессо, которого на самом деле не хотел, и задумался о том, как скоротать время.

Кафе выходило окнами на Пьяцца Гальвани, уже заполненную потоками хорошо одетых людей, в основном женщин, в основном элегантных, в глазах которых был стальной взгляд серьезных субботних покупателей. В центре стояла скромная статуя местного уроженца Гальвани, а за ней, на углу Виа Фарина, находилось древнее, но невзрачное многоквартирное здание с мраморной доской, которая была слишком мала, чтобы прочесть с того места, где я сидел. Однако я знал, что там говорилось: Гвидо Рени умер там 18 августа 1642 года. На другом конце площади маячила безликая задняя часть базилики с ее сумасшедшим нагромождением 600-летних измененных планов, выставленных на обозрение всему миру в остановках, пусках и метаморфозах ее обнаженной кирпичной кладки.

Это была сцена, которая в обычное время заняла бы меня на час размышлений, но этим утром я был неспокоен, мне не терпелось попасть на Сицилию. Через несколько минут я вскочил, подошел к телефону и позвонил в аэропорт. Да, мне сказали, что ранее был рейс Aer Mediterranea в Катанию, вылетающий в 10:15 утра, и да, они были бы рады переназначить меня на него.

Оставался час. Я быстро вернулся в отель, взял свои сумки и попросил портье вызвать мне такси. Я был в аэропорту Борго Панигале в 9:45, что едва оставляло достаточно времени, потому что меры безопасности в Европе, и в Италии в частности, являются кропотливыми. Если бы я летел международным рейсом или у меня было бы что-нибудь, кроме ручной клади, у меня не было бы шанса прилететь. Как бы то ни было, мне пришлось встать в очередь только для мужчин (у женщин была своя), чтобы войти в кабинку, где меня обыскали и прошлись чувствительной к металлу палочкой. Затем меня направили к другой очереди, на этот раз гетеросексуальной, сначала для того, чтобы мои сумки прошли через рентгеновский сканер, а затем поставили их на прилавок, где их откроют, как и все остальные, и тщательно проверят.

Почти. Я добрался до рентгеновского аппарата. Моя сумка для костюма только что прошла через сканер без происшествий, и я ждал свою старую красную спортивную сумку, когда конвейерная лента остановилась. Прошло несколько секунд.

"C'è una problema ?" Я спросил женщину за аппаратом.

Она прекратила свое совещание шепотом с охранником. "Нет, давверо", - сказали мне с веселой улыбкой. "Va bene ."

Тем не менее, конвейер не двигался. Я посмотрела на часы, задаваясь вопросом, успею ли я в конце концов на рейс. Ну, не было бы настоящей проблемы, если бы я этого не сделал. Я бы просто поймал тот, который изначально планировал взять. Я понял, что забыл позвонить Уго по поводу изменений, так что, возможно, это все равно ничего не изменит. Тем не менее, я бы предпочел быть на ногах и уехать, а не ждать в аэропорту.

Мои мысли текли в такой ленивой манере, когда местность наполнилась шумом и активностью.

"Всем выйти!" - внезапно крикнул по-итальянски один из ближайших охранников. "Скорее, возвращайся в вестибюль!"

Путешественникам в этой части света не нужно повторять подобные вещи дважды. Стройная очередь распалась, когда люди беспорядочно бросились к главному терминалу. Женщина за рентгеновским сканером развернулась и убежала вместе с остальными. Я начал делать то же самое, но обнаружил, что запутался со своими соседями, как и многие другие. Сейчас было довольно много криков, когда люди отчаянно пытались развязать свои руки и ноги от ремней багажа других людей.

"Scusi", - прокричала я сквозь шум и сильно дернула, чтобы освободить руку. Она не сдвинулась с места. Хватка на нем усилилась. Так же, как и хватка на моей другой руке. Пораженный, я огляделся и обнаружил охранников в форме, здоровенных, по обе стороны от меня, крепко держащих.

"Че с'è? " - пробормотал я, запинаясь. В чем дело?

Вместо ответа меня грубо выдернули из очереди и толкнули по проходу в противоположном от всех направлении.

"Faccia presto ! "Мне сказали. Поторопись .

У меня не было никакого выбора. Они так и не отпустили мои локти, а теперь потащили меня по проходу между ними. Я не могу сказать, что мои каблуки действительно волочились по полу, но если бы я попыталась устоять на ногах, они, безусловно, волочились бы. Это были большие люди, и они серьезно относились к делу. Я мог видеть двух других охранников в форме, трусящих вплотную за нами с полуавтоматическим оружием наготове. На этот раз не подростки, а взрослые мужчины с квадратными челюстями и напряженные. Их глаза нервно блуждали, ища —что? Товарищи террористы пытаются спасти меня?

Другой охранник, судя по его виду, старший офицер, также мрачно двинулся вместе с нами. Пятеро вооруженных мужчин, ради Бога, и все они убедительно не в духе. Бомба, ошеломленно подумал я. Кто-то подложил бомбу в мою спортивную сумку.

"Че с'è?" Я снова взмолился. Я постучал себя по груди. "Sono americano ! "

Это произвело тот эффект, которого заслуживало, а именно никакого, за исключением, возможно, увеличения темпа быстрого марша. В такие моменты чья-то жизнь проносится перед глазами. В моем случае это были предыдущие два часа, начиная с просьбы мистера Маркетти уйти пораньше. Даже в то время это показалось мне необычным, и теперь все, о чем я мог думать, это о том, что мои сумки почти час пролежали в переполненном вестибюле, номинально под присмотром посыльного, но на самом деле доступны любому, кто решит с ними повозиться. Спортивная сумка была бы особенно легкой добычей. Я потерял ключ от крошечного висячего замка много лет назад и никогда не удосуживался достать другой. Я использовала сумку для нижнего белья, носков и обуви; ничего ценного.

Меня резко остановили перед серой металлической дверью с надписью "PRIVATO", затем заставили ждать, пока один из охранников откроет ее, а затем грубо втолкнули внутрь. Старший офицер и охранники с полуавтоматами столпились со мной в маленькой пустой комнате. В центре был только металлический стол с парой потрепанных стульев вокруг него. Они не были введены в немедленное использование. Вместо этого меня прижали к стене и снова обыскали, на этот раз более жестко.

"Il passaporto", - сказал офицер и протянул руку.

Я протянул это ему. Он едва взглянул на него, прежде чем положить в карман. Это был грузный мужчина лет пятидесяти, напряженный и тяжело дышащий.

"Parla italiano ?" он спросил. Его губы едва шевелились, когда он говорил. Он держал в узде свой гнев. С каждым вдохом его ноздри раздувались.

Я кивнул. Я чувствовала себя менее взволнованной, более явно напуганной. Комната была очень маленькой и уединенной, оружие очень большим, мужчины закаленными и суровыми на вид. Я знал, что одна из причин, по которой полицейские силы Италии создали свой замечательный послужной список в борьбе с террористами, заключалась в том, что они не всегда соблюдали те же правила поведения по отношению к обвиняемым или подозреваемым лицам, что и, скажем, полиция в Америке.

Если бы вы спросили меня, что я чувствовал по этому поводу несколькими минутами ранее, когда я был просто очередным пассажиром в аэропорту города, который более чем на свою долю пострадал от ужасов терроризма, я бы сказал вам, что чувствовал себя просто прекрасно; никаких проблем. Но теперь, когда я сам оказался подозреваемым в терроризме, у меня, похоже, появилась особая забота о гражданских правах задержанных, или заключенных, или что бы это ни было.

"Я не знаю, что ты нашел в этой сумке", - начал я по-итальянски, - "но—"

Садись, мне сказали.

Я сел. Один из охранников переместился за мой стул, вне поля моего зрения. Другой продолжал холодно наблюдать за мной с другого конца стола. Я почувствовал запах оружейного масла.

"Этим утром, - сказал я, - мои сумки были оставлены в вестибюле —"

Внезапно старший офицер снял фуражку и швырнул ее на стол. Я подпрыгнул.

"Я хочу знать, что приводит в действие эту бомбу", - сказал он натянуто. "Я хочу знать, как это разобрать".

Значит, бомба действительно была. В моей старой красной спортивной сумке, спутнице в путешествиях со времен колледжа. Я, конечно, понимал это, но на самом деле не верил в это. Я все еще по-настоящему не верил в это. Одинокая холодная капля пота скатилась по моему боку.

"Я ничего не знаю о бомбе", - тупо сказал я. "Все, что я знаю —"

Он внезапно наклонился вперед и сжал воротник моей куртки в своей руке. "Ты, ублюдок, у меня есть два хороших человека на этой штуке, ты понимаешь?" Это был коренастый мужчина с коротко остриженными седыми волосами, которые росли низко на лбу, и толстыми, загнутыми ушами. Когда он говорил, бугорки хрящей двигались и потрескивали на его щеках, как комочки табака. Он собрал больше материала в кулак и повернул, причиняя боль моей шее, заставляя мое лицо приблизиться к его лицу. "Ты хоть представляешь, что с тобой будет, если они пострадают?"

Ты поймешь, когда я скажу тебе, что в тот момент я чувствовал себя очень одиноким и к тому же напуганным. Большие, злые, могущественные мужчины и брутальное оружие, казалось, заполнили безликую маленькую комнату. Я чувствовал себя персонажем рассказа Кафки, запуганным и сбитым с толку, и остро осознавал, что ситуация не под моим контролем. Но я тоже был оскорблен, и это напрягло мой позвоночник. Я пристально смотрела на него в ответ, ожидая, когда он отпустит мою куртку.

Когда он это сделал, я заговорил. "Я ничего не знаю о бомбе", - сказал я так хладнокровно, как только мог. "Моя сумка была оставлена в вестибюле отеля Europa на час этим утром. Это было сделано по указанию мистера Маркетти — или кого-то, кто называл себя мистером Маркетти, — помощника управляющего."

"Ты оставил его открытым ?" Даже скептицизм был улучшением. По крайней мере, он слушал.

"Не заперт. В нем не было ничего ценного. Послушайте, я куратор по искусству. Я здесь работаю с Пинакотекой и Министерством изящных искусств. Карабинеры поручатся за меня. Ты можешь поговорить с полковником Антуоно."

Его тяжелые седые брови впервые сами собой сошлись. "Вы работаете с полковником Антуоно?"

"Э-э... ну, да, можно и так сказать".

Это было доставлено с далеко не идеальной уверенностью. Густые брови снова зловеще сошлись вместе.

Антуоно дал мне свою визитку, на которой карандашом написал номер телефона в Болонье. Я достал его из бумажника и протянул офицеру. "Иди вперед и позови его".

На стене висел телефон. Он сразу направился к нему, но повернулся и направил карточку на меня, прежде чем снять трубку. "Если ты зря тратишь наше время, если пострадает один из моих людей ... "

"Послушай, если бы я знал, что в этом пакете бомба, ты думаешь, я бы спокойно подошел, положил его на рентгеновский прилавок и просто слонялся вокруг, ожидая, что произойдет?"

Он на мгновение задумался, затем поднял телефонную трубку и заговорил, не набирая номер. "Кристин, соедини меня с полковником Чезаре Антуоно, два-три-девять-два-восемь-пять. Я приму его в западном офисе ".

Трубка была вставлена обратно в держатель. "Подожди здесь", - сказал он мне и направился к двери.

"У меня самолет в десять пятнадцать", - сказал я без особой надежды.

"Не сегодня". Он повернулся к охранникам. "Стефано, ты останешься здесь. Будь осторожен. Не разговаривай с ним. Звони мне каждые десять минут, пока я не вернусь. Маурицио, я хочу, чтобы ты вышел. Вы оба, будьте начеку; мы еще не знаем, что происходит ".

Стефано следовал его инструкциям в точности. Он пододвинул один из стульев к дальней стене, примерно в десяти футах от меня, и сел, чтобы неотрывно наблюдать за мной, держа полуавтоматический пистолет на коленях, одна рука на стволе, другая на предохранителе; поза, которая не располагала к беседе. Его взгляд не отрывался от меня, даже во время телефонной регистрации. Всего было четыре звонка; сорок медленных, безмолвных минут, уйма времени на размышления.

И более чем достаточно того, о чем стоит подумать. Кто-то хотел моей смерти. Достаточно, чтобы взорвать несколько сотен невинных людей, случайно оказавшихся в одном самолете. Конечно, были и другие возможности: что целью был кто-то другой в самолете, или что это была террористическая акция, не направленная против какого-либо человека, и что — в любом случае — выбор моей сумки для бомбы был случайным, или если не совсем случайным, то просто вопросом удобства и доступности.

Второй телефонный звонок еще не был сделан, когда я отверг это как не заслуживающее доверия. Если бы я был просто туристом или по какому-то другому делу, тогда, возможно, это могло бы произойти таким образом. Но я задавал много вопросов о кражах, меня видели с Антуоно, и я уже был вовлечен в жестокое уличное нападение, во время которого, как указал Макс, я видел лица нападавших. Я даже пытался опознать их в полицейском участке. Учитывая все это, я просил слишком многого, чтобы рассматривать обнаружение бомбы в моей сумке не более чем как несчастливое совпадение. У меня не было сомнений в том, что я был целью, и что это было связано с кражами.

И все же идея убить так много людей только для того, чтобы добраться до меня, была настолько чудовищной, что я тоже не мог заставить себя поверить в это. Что я мог знать такого, что кто-то счел таким опасным? Идея Макса о том, что я могу опознать двух головорезов, не выдержала критики; однажды мне это уже не удалось. Кто-то думал, что он назвал мне имена пяти человек, которые знали о его мерах безопасности? Ну, он этого не делал, не то чтобы я не спрашивал, и даже если бы он сделал, как кто-то мог знать, что я уже не был с этим в Антуоно? Итак, что я знал? Что, думал кое-кто, я знал? Или кто-то боялся того, что я могу узнать? Ну, например, что? И если это не было чем-то, что я знал или мог узнать, тогда что это было?

Это ни к чему меня не привело. Я выбрал другой путь. Кто знал, что этим утром я лечу на Сицилию? Этот вопрос дал мне больше ответов, чем я знал, что с ними делать. Когда я вспомнил свои разговоры за последние несколько дней, я понял, что разболтал об этом всем. Я сказал Сальваторелли, я сказал Луке и Ди Веккио, я сказал Кларе, я ни по кому не скучал. Я рассказала Максу, я рассказала Кэлвину, я рассказала Тони. Не то чтобы у меня были какие-то подозрения насчет последних трех, но кто знает, кому еще они об этом говорили?

На самом деле, из них всех не было никого, даже Сальваторелли, кого я мог бы всерьез представить убийцей в своем воображении. Конечно, не как массовый убийца. И все же у одного из них, должно быть...

Кроче. Филиппо Кроче, неряшливый арт-дилер из Феррары, мужчина в остроносых ботинках, который пришел в Антуоно со своей историей о картинах Pittura Metafisica на складе Сальваторелли. Был ли он все еще в комнате, когда я сказала Кларе, что собираюсь навестить Уго, или он уже ушел? Нет, он был там. Это было в самом начале; он еще не произнес свою речь о революционной перспективной структуре. Filippo Croce .. .

Когда дверь, наконец, открылась, вошел не старший офицер, а полковник Антуоно, в своей опрятной форме, но выглядящий сердитым и уставшим, несмотря на это. "Ты можешь идти", - пробормотал он Стефано, который покорно поднялся и ушел. Я тяжело вздохнул, благодарный за то, что увидел последний из полуавтоматов.

"Вы понимаете, что у меня нет юрисдикции здесь, в этом вопросе о бомбе", - сказал он. "Моя официальная забота связана с фотографиями".

"Я понимаю". Какова бы ни была причина, по которой он был там, я был рад его видеть. В этих обстоятельствах он квалифицировался как старый друг.

Он придвинул освободившийся стул к столу и устало сел. Туника натянулась на его сутулых плечах. Он расстегнул пуговицу. Он медленно постучал по столу, глядя на меня с чем-то близким к смирению.

"Зачем ты делаешь эти вещи?" наконец он сказал, очень тихо.

"Сделать что? Что я наделал?" Я сказал, не то чтобы он, казалось, ожидал ответа. "Все, что я знаю, это то, что сегодня утром в восемь часов мне позвонил человек, который представился мистером Марчетти, помощником —"

"Нет никакого мистера Маркетти. Имя помощника менеджера - Пульезе".

"Ну, конечно, это была просто уловка. Я уже понял это. Для кого-то это был просто способ подложить бомбу в мою сумку ". Когда я услышала свои собственные слова, я была опасно близка к тому, чтобы нервно хихикнуть. Что я делал в подобной ситуации?

Антуоно задавался тем же вопросом. "И почему, - спросил он с раздражительным терпением, - кто-то хотел бы сделать такую вещь?"

"Я понятия не имею, почему, но я думаю, что могу знать, кто". Я рассказала ему, о чем думала, когда он вошел.

"Опять ты настаиваешь на Кроче", - сказал он, когда я закончил. "Почему Филиппо Кроче хотел причинить тебе вред?"

"Я не знаю, черт возьми! Разве я только что не сказал это?" Я сам становился немного вспыльчивым. Это не было моим представлением о прекрасном утре, и мысль о том, что кто-то пытался покончить с моей жизнью — и, вероятно, попытается снова - все еще просачивалась сквозь нереальность последнего часа. "Но он был прямо там, когда я сказал Кларе, что буду на этом самолете".

"И никто больше не знал? Только Кроче и синьора Гоцци?"

"Ну, нет, я также сказал Сальваторелли —"

"А? Это так?" Он достал маленькую записную книжку и что-то нацарапал в ней.

"—and Benedetto Luca and Amedeo Di Vecchio."

"Luca . . . Di Vecchio. " Он кивнул, не поднимая глаз, и продолжил писать.

"И Уго Скоччимарро, конечно. И, кажется, я упомянул об этом Тони Уайтхеду ... "

Ручка остановилась. Он взглянул на меня из-под приподнятых бровей.

"... и Кэлвин Бойер — он работает со мной в Сиэтле. Он здесь в связи с шоу ".

"Я вижу". Блокнот был защелкнут и убран. "Возможно, мы идем по этому неправильному пути. Есть ли кто-нибудь в Болонье, кому ты забыл сказать? Это был бы не такой длинный список ".

Я был не в настроении выслушивать сухое остроумие Антуоно. "Ну, какого черта я должен держать это в секрете?" Я сказал. "Почему я должен думать, что кто-то попытается убить меня, не говоря уже о том, чтобы взорвать целый самолет с людьми, просто чтобы добраться до меня?"

`Нет, нет, они не такие чудовища, как это. У вас была бомба замедленного действия, доктор . Он был обезврежен. Взрыв был назначен на одиннадцать тридцать пять."

"В это время самолет должен был находиться над серединой Тирренского моря".

"Да, но это была бы твоя вина, а не их".

"Боже— я не понимаю".

"Ваше бронирование было на рейс Alisarda номер 217, не так ли? Ты должен был уехать в полдень."

Я покачал головой. "Нет, я изменил это на рейс в десять пятнадцать".

"Да, но когда ты это изменил?"

Я понял, к чему он клонил. Я позвонил в аэропорт в 9:15, после того как мои сумки пролежали в вестибюле почти час. Затем я быстро вернулся в отель — не более чем в трех минутах ходьбы — чтобы забрать их. Если кто-то подложил бомбу в спортивную сумку, а кто-то так и сделал, это было сделано между 8:30 и 9:15, и в это время "мистер Маркетти" полагал, что у меня забронирован билет на дневной рейс — полчаса

после детонации.

"Такси", - пробормотала я. "Он заказал для меня такси. В одиннадцать двадцать. Бомба взорвалась бы, когда я был на пути в аэропорт ".

"Да, это то, для чего он был разработан. Это не хитрое устройство; у него вообще не было шансов пройти службу безопасности аэропорта — очко в вашу пользу капитану Лепидо, между прочим. Кроме того, он не был большим. Это было то, что называется противопехотной бомбой, способной разрушить салон такси, да; сбить самолет - крайне маловероятно. Итак, вы видите, в конце концов, мы имеем дело не с монстром. Он охотился только за тобой".

"Он был готов пожертвовать водителем такси".

"Один человек, а не сотни".

"Что ж, это очень утешительно, полковник. Я не могу передать вам, насколько лучше я себя чувствую, зная это ".

Он позволил себе криво улыбнуться. "Синьор Норгрен, я хочу попросить вас об одолжении. Я думаю, было бы полезно, если бы человек, который пытался тебя убить, поверил, что ему это удалось. Для вас было бы безопаснее, если бы он думал, что вы, э-э, убрались с дороги, и, возможно, это было бы полезно полиции при его задержании."

"Все в порядке. В чем заключается услуга?"

"Как я и сказал. Притвориться, что тебя убили, по крайней мере, в том, что касается Болоньи. Всего на несколько дней. Отправляйся на Сицилию и занимайся своими делами, но никаких телефонных звонков в Болонью, никаких контактов любого рода ".

"Я этого не понимаю. Вы сказали, что в этом замешана сицилийская мафия. Если я поеду на Сицилию и займусь своими делами, они, скорее всего, узнают, что я жив, не так ли?"

"Важны не люди. Они здесь, в Болонье ".

"Но ты сказал—"

"Я говорил тебе, что за кражами стоит сицилийская мафия. Они есть. Но те, кого это касается, сейчас здесь ". Даже в этой крошечной, защищенной комнате, когда вокруг никого не было, он наклонился вперед и понизил голос. "Ситуация накаляется; мы очень скоро получим эти картины обратно. Приготовления уже сделаны ", - Он поднял палец. "Я говорю по секрету".

Приготовления были сделаны, и известие о том, что я выжил, могло каким-то образом испортить их, так что не буду ли я любезен заткнуться, перестать совать нос в чужие дела и притвориться мертвым; это было то, что он мне говорил. Тем не менее, я тоже очень хотел вернуть эти картины. Так что, если бы это помогло, я бы согласился с этим, даже если бы мне это не понравилось.

"Хорошо", - сказал я неуверенно, - "но я хотел бы сообщить своим друзьям, что со мной все в порядке. Я бы не хотел, чтобы они услышали, что я был убит ".

Он взмахнул руками. "Нет, нет, нет, не волнуйся, они так не подумают, я позабочусь о том, чтобы газеты и телевидение сообщили только о том, что по дороге в аэропорт было взорвано такси, в результате чего погиб пассажир, но его имя не разглашается до тех пор, пока не будет уведомлена его семья. Я скажу, что ответственность за это возлагается на террористов. Для твоих друзей это ничего не будет значить. Для людей, которые это спланировали, это будет значить все ".

Я кивнул. "Хорошо".

"Есть еще кое-что. Надеюсь, я прав, полагая, что вы отправитесь прямо домой с Сицилии, что вы не возвращаетесь в Болонью?"

У меня покалывало затылок. С тех пор, как я приехал туда, меня избили головорезы и сбила машина; меня чуть не взорвали; мне сказали, что все было бы лучше, если бы я был мертв, или, если бы это не удалось, если бы у меня, по крайней мере, хватило такта вести себя, как если бы я был мертв. Теперь мне преподносили карабинерскую версию речи "убирайся-из-города-до-заката-и-не-возвращайся".

"Ты говоришь мне не возвращаться сюда?" Я сказал горячо.

"Я просто задаю вопрос. Ты согласишься, что твое присутствие не сделало мою работу проще ".

С этим было трудно поспорить. "Прямых рейсов из Сицилии в Сиэтл нет", - сказал я ему. "Я возвращаюсь в воскресенье вечером, в десять часов, и в понедельник утром сяду на первый самолет — думаю, в шесть тридцать. Я уже забронировал номер на воскресный вечер в Europa. Они держат остальной мой багаж ". Я не чувствовала, что должна рассказывать ему об Анне и Амстердаме.

"Вы приезжаете в десять вечера, а уезжаете в шесть тридцать на следующее утро?"

"Да", - сказал я. "Ты должен признать, что даже я не смог бы слишком сильно все испортить за такое количество времени". Вы бы не догадались, но я чувствовал себя довольно угрюмо.

Он кивнул и поднялся. "Это будет приемлемо. Если вы сделаете заявление капитану Лепидо сейчас, вы все еще можете успеть на дневной самолет."

"Прекрасно". Не дай Бог, чтобы мое дальнейшее существование в Болонье осложнило его жизнь больше, чем необходимо.

Когда мы выходили за дверь, он положил руку мне на плечо. "Хочешь небольшой совет?"

Я сделал паузу.

"Когда ты получишь свой багаж из "Европы"... ?"

"Да?"

"Загляни внутрь".

Глава 15

Откровенного, счастливого лица Уго Скоччимарро было достаточно, чтобы изгнать большинство нездоровых мыслей, которыми я был занят во время перелета из Болоньи, а любые мрачные остатки были стерты его буйным средиземноморским приветствием в виде медвежьих объятий. Это была не сдержанная северная версия Клары Гоцци, а настоящая сицилийская трактовка: объятия, от которых трещат кости, оглушительные удары по спине, шумный поцелуй в каждую щеку. И никаких вялых слов в пустоту для Уго тоже. Когда он целовал тебя, он целовал тебя. Ощущение было такое, словно твоя щека попала в пылесос.

Я обняла его в ответ. Встречи с Уго всегда заставляли меня чувствовать, что мир, в конце концов, не такое уж сложное место, что в нем все еще есть место для простых удовольствий, простых мотивов - возможно, даже простых объяснений кажущимся сложными вещам, хотя я начинал сомневаться в этом.

Сложенной чашечкой рукой он нежно погладил меня по лицу, где все еще были видны синяки. "Сейчас с тобой все в порядке?" спросил он на своем ломаном итальянском. "Это не больно?"

"Вовсе нет". Я звонил несколько дней назад, чтобы рассказать ему о том, что произошло.

"А Макс? Ему лучше?"

"Немного. Хотя на это потребуется время ".

"Ах, Кристофоро, если бы только я не просила вас двоих пойти со мной выпить, прогуляться со мной до станции. Если бы только—"

"Забудь об этом, Уго; это не твоя вина. Они охотились за Максом. Если бы они не схватили его тогда, они бы добрались до него в другой раз ".

С другой стороны, в другое время я, возможно, не был бы с ним, чтобы принять на себя столько беспричинного наказания. Но это я отбросил как недостойную мысль. Я похлопал Уго по спине. "Я рад тебя видеть", - честно сказал я.

"И я тебя. Смотри, вот Мария".

"Крис, привет!" Жена Уго позвала меня по-английски, и я получил объятие столь же искреннее, если не такое удушающее, как у Уго. "Бедный ты человек!"

Оживленная, жилистая женщина на год или два старше Уго, Мэри Мэсси была бухгалтером, нанятым американцами на военно-воздушной базе Сигонелла, когда она встретила его на вечеринке в честь Дня Святой Агаты в Катании. Несколько месяцев спустя они поженились, Мэри в первый раз, овдовевший Уго во второй.

Это были отношения противоположностей: отец Мэри был американским мастер-сержантом из Пенсильвании, ее мать - бухгалтером-итальянкой из Мессины, расположенной на побережье от Катании. Мэри провела одиннадцать лет в Филадельфии. Начитанная, много путешествовавшая, она имела два высших образования (одно американское, одно итальянское), пытливый, интеллигентный ум и иногда едкое чувство юмора. Уго, тупой, как арбуз, бросил школу в четвертом классе; никогда не был севернее Неаполя и не имел ни малейшего желания делать это, пока Мэри не начала таскать его на ежегодные каникулы; и все еще обладал, насколько я мог судить, мировоззрением, более подходящим простому выращивателю оливок, которым он когда-то был, чем титану бизнеса и международному коллекционеру произведений искусства, которым он стал.

Брак не должен был продлиться и года, но каким-то образом они сошлись. Уго, обладавший врожденным интеллектом и собственным грубоватым обаянием, терпел и, казалось, действительно наслаждался колючим остроумием Мэри, а Мэри в равной степени широко относилась к неандертальским взглядам Уго. Когда они не соглашались, что случалось постоянно, они смеялись и переходили к следующей теме. Это работало на них в течение шести лет, и, судя по их виду, когда мы шли к парковке — здоровенная рука Уго нежно обнимала хрупкие плечи Мэри, Мэри прижималась к нему — они все еще были сильны.

Аэропорт находился на равнине Катании, на некотором расстоянии к югу от города. Первые несколько миль Уго ехал через вереницу маленьких деревень и ветшающих каменных фермерских домов с видом на каменистую землю, которая казалась бы непригодной для возделывания, если бы не тощие ряды виноградных лоз или низкорослых оливковых деревьев. Смуглые, маленькие люди с морщинистыми лицами; твердая земля; некрашеные, побеленные здания - все это напоминало Болонью из другого мира. Если бы не случайные вывески кафе и tabaccheria в деревнях, я бы подумал, что мы на греческих островах.

Это был солнечный день, первый после двух дней дождя, и на улице было много женщин, которые сидели, сплетничая и наслаждаясь теплом. Мода здесь не сильно изменилась. Большинство из них были одеты в те же черные платья и черные шали, которые я видела на фотографиях поколения их бабушек. И у всех, кроме нескольких из них, стулья были повернуты от улицы так, что они смотрели на пустые белые стены зданий в нескольких футах позади них. Это показалось мне странным, и я прокомментировал это.

Уго рассмеялся. "Вы не найдете этого в Катании или Палермо. Эти деревни — они остались в прошлом на столетия. Женщины отводят глаза от улиц, машин, чтобы даже случайно не попасться на глаза мужчине. Необычно, ты не находишь?"

"Угнетающий, тебе не кажется?" Сказала Мэри по-английски, затем перевела для Уго.

Он пожал плечами. "Старые пути. Многое можно сказать в их пользу. По крайней мере, женщины не отвечали ". С очередным раскатистым смехом он протянул руку и сжал колено Мэри.

Открытая местность постепенно уступила место раскинувшимся южным районам Катании. Уго с визгом мчался по извилистым, узким улицам с убийственной скоростью, с которой, казалось, все здесь ездят, даже в городе. Это казалось унылым местом, с длинными рядами темных, низких многоквартирных домов и кучей мусора на улицах. Многие здания были построены из отталкивающего грязно-фиолетового камня. Они, как я знал из моей Мишленовской коллекции, были построены из лавы, с которой Mt. Этна время от времени накрывала город. Несколько раз по дороге я видел конический вулкан, возвышающийся на севере, вытянутый блин пара, поднимающийся от его вершины.

Дважды я с удивлением наблюдал, как маленькие трехколесные автомобили проезжали по тротуару и через то, что казалось двойными входными дверями квартир на первом этаже. В другой раз я увидел в окно одну из машин, стоявшую посреди помещения, которое, несомненно, было кухней. В нескольких футах от меня женщина в фартуке резала овощи у раковины.

Когда я заметил это, Уго снова пожал плечами, но на этот раз не улыбнулся. "Эх, это старый город. В многоквартирных домах нет гаражей ".

"Почему бы не оставить машины на улице?"

Уго проворчал что-то неразборчивое и еще сильнее вдавил акселератор. Мой вопрос ему не понравился.

"В Катании нельзя оставлять машину на улице на всю ночь", - сказала Мэри. "По крайней мере, не здесь. В нашем районе это тоже не такая уж отличная идея. Возможно, утром машина все еще будет на месте, но забудьте о колпаках и зеркалах. Уго, ты помнишь, что случилось с Сильвией?" Она повернулась, чтобы посмотреть на меня через плечо. "У меня есть двоюродный брат, который припарковал одну из этих маленьких машинок перед рестораном и зашел перекусить. Подошли пятеро здоровенных мужчин, подобрали его и просто убежали с ним. Она действительно видела, как они это делали, но не смогла поймать их ".

Уго надулся. "В любом большом городе есть небольшое преступление. Нью-Йорк еще хуже". Его нога опустилась на акселератор.

Я решил больше не задавать вопросов о любопытных местных обычаях.

Быстрого пути через Катанию или ее окрестности нет. Нужно петлять по центру города, чтобы попасть на другую сторону. Мы так и сделали, и через некоторое время мрачные улицы расширились, превратившись в чистые, приятные проспекты, а кварталы приобрели роскошный блеск. Мы остановились на несколько минут возле Виа Этнеа, шикарной торговой улицы, которая могла бы быть в Риме или Париже, чтобы я мог купить носки и нижнее белье. Те, с которыми я начинал, находились в Болонье вместе с моей спортивной сумкой в качестве вещественного доказательства. Эти покупки, естественно, требовали некоторого объяснения. Уго и Мэри, конечно, были шокированы и настояли на том, чтобы пройти по тому же участку, который я прошел с Антуоно несколькими часами ранее. Столь же мало помогающий.

В нескольких милях к северу от города мы, наконец, заехали в приморский район красивых вилл и небольших многоквартирных домов и припарковались в немощеном переулке, окаймленном с обеих сторон восьмифутовыми оштукатуренными стенами, увенчанными битым стеклом.

"Мы оставим машину здесь", - сказал Уго. "Мы собираемся поужинать позже".

Полдюжины мальчиков лет девяти-десяти подбежали рысцой. Сигареты свисали из нескольких маленьких ртов. Уго дал одному из курильщиков, парню с горящими глазами, одетому в рваную футболку с надписью Hard Rock Cafe, банкноту в 1000 лир.

"Деньги на защиту", - сказала мне Мэри. "Они следят за машиной. Мафиози начинают здесь рано ".

Уго нахмурился, глядя на нее. "Очень забавно", - пробормотал он. "Видишь, я смеюсь. Я иду внутрь, чтобы подготовить фотографии для Кристофоро ".

Он отпер высокие ворота с шипами в одной из стен и зашагал по тропинке через редко засаженный сад камней к дому, современному трехэтажному строению, похожему на коробку, выкрашенному в бледно-голубой цвет.

"О-о, теперь я разозлила его", - сказала Мэри без малейшего признака раскаяния. "Я должен быть хорошим до конца дня". Как обычно, когда Уго не было рядом, она говорила со мной по-английски.

Она закрыла за нами ворота и потрясла их, чтобы убедиться, что они заперты. Когда мы следовали в нескольких ярдах позади Уго, поразительно большой бульдог галопом выскочил из-за угла дома и устрашающе направился к ней, из его подвздоший текла слюна, а в глазах сиял огонек любви.

"Привет, Адамо, как дела, пес?" - сказала она, сильно дергая его за оба уха и с видимым удовольствием принимая слюнявое проявление привязанности. "Поздоровайся с Кристофером".

Я осторожно погладил чудовищную голову и безуспешно попытался избежать неистового движения языка. "Больше защиты?" Я спросил.

Уго, который остановился в нескольких футах перед нами, соединился с "protezione" и ответил по-итальянски. "Да", - согласился он, - "где-то здесь происходит кража".

"Какая-то кража?" - Эхом повторила Мэри. "Ты должен все прибить к рукам, если хочешь сохранить это". Мне она сказала: "Нам повезло, но дважды в прошлом году они ограбили соседей через дорогу".

Уго, никогда не из тех, кто долго пребывает в раздражении, расхохотался. "После первого, - сказал он мне, - у них появился сторожевой пес, большой дорогой доберман. Они думали, что это решит проблему. Так что же произошло? Что ж, в следующий раз, когда пришли мошенники, вместе со всем остальным они украли собаку ".

Адамо, который достаточно успокоился, чтобы заметить Уго, дружелюбно подошел к нему вразвалку. Уго опустился на колени, схватил его за вялые отбивные и нежно покачал большой головой из стороны в сторону. "Но никто бы не украл тебя, не так ли? Ты слишком уродлива, чтобы воровать, не так ли?" Собака ухмыльнулась и завиляла обрубком хвоста.

Мэри положила одну руку на сгиб локтя Уго, а другую - на мой. "Давай, зайдем внутрь. У Криса был непростой день. Я уверен, что он хотел бы расслабиться и выпить ".

Достаточно верно, но у меня было не так много времени, чтобы расслабиться. Их экономка едва успела поставить три бокала сладкой, мускусной марсалы, а Мэри только начала задавать вежливые вопросы о шоу, когда Уго начал ерзать. Он закинул правую ногу на левую. Он поменял их местами. Он расплел их и беспокойно постукивал пальцами ног по кафельному полу. Он поднял манжету рубашки, чтобы с показным беспокойством взглянуть на часы. Он вздохнул.

"Тебя что-то беспокоит, любимая?" Спросила Мэри. "Возможно, у тебя зуд в нескромном месте? Вы хотели бы, чтобы вас освободили?"

"Нет, нет. Это просто время. Уже больше четырех часов, и освещение еще долго не будет хорошим. Я хочу, чтобы Кристофоро увидел картины до того, как они выйдут ".

"Конечно. Я бы хотел этого ". Не то чтобы я хоть на минуту подумал, что это имеет какое-то отношение к свету. Уго был как большой ребенок; он просто не мог больше ждать, чтобы показать свою картинную галерею. И я был рад услужить; в любом случае, я бы предпочел смотреть на старые картины, чем пить вино. Особенно когда я знаю, что вино все еще будет там, когда я вернусь. Я ставлю свой бокал на столик с мраморной столешницей. Я был польщен, увидев, что Уго чувствует себя со мной достаточно комфортно, чтобы подавать марсалу в больших квадратных бокалах вместо бокалов на ножках, которые он счел слишком изящными для рук йомена.

Мэри встала. "Тогда я оставлю вас двоих с этим. Не забывай о времени там, наверху, У нас заказан ранний ужин: на восемь часов."

Уго вскочил со стула, схватил бутылку за горлышко и сунул ее под мышку. "Принеси свой стакан", - сказал он мне. "Мы произнесем тост".

Я подчинился. Разглядывать старые картины за бокалом вина было еще лучше.

Я предполагал, что мы собираемся провести час или два неспеша в его галерее на верхнем этаже, но вместо этого он дважды провел меня по ней, позволив себе лишь краткие паузы перед четырьмя картинами, которые он одолжил нам для выставки, и еще одну остановку перед выставкой, которую он собирался продать музею.

The little Bourse был таким же изысканным, каким я его запомнил, тщательно выполненный интерьер в духе его "Женской кулинарии" из лондонской коллекции Wallace Collection. Его Woman Cooking. Но эта картина была еще более интимной, домашней: мать, избавляющая волосы своего ребенка от вшей — не слишком привлекательная тема для современного любителя искусства, но в Голландии семнадцатого века часто используемый образ материнской любви и домашняя метафора хорошего правительства. Потягивая ароматное вино, я смотрела на него с любовью, больше не алчно), но я слышала, как Уго позади меня нетерпеливо переминается с ноги на ногу, чувствовала, как он психологически дергает меня.

Я отвернулся от картины. "Уго, мы в какой-то спешке?"

"Нет, нет. Ну, да. Разве ты не хочешь увидеть мой сюрприз?"

"Сюрприз?"

Его лицо вытянулось. "Ты не помнишь?"

Я видел, смутно. "В Болонье, в том баре. Ты сказал что-то о сюрпризе. . . . "

"Да, приходи!" Теперь он физически дергал меня. "Ты можешь посмотреть на свою работу еще немного позже". Мы обошли лифт (слишком медленно?) и начали спускаться по ступенькам. "Ты помнишь, - сказал он с нервным смешком, - ты однажды сказала мне, что в твоем шоу кого-то не хватает?"

"Уйтеваэль", - ответил я.

Правильнее Wtewael'а, Иоахим, немного более доступный для тех, кто не говорит по-голландски, благодаря альтернативному написанию. Уйтеваэль был еще одним художником Утрехтской школы, одним из ее лидеров в свое время, но малоизвестным сейчас. Он был законной частью северян в Италии, проведя два года становления в Падуе, когда ему было за двадцать. Первоначально в число тех, что мы получили в долг у Пинакотеки, был включен единственный редкий экземпляр Уйтеваэля, но картина оказалась слишком хрупкой для путешествий, поэтому на выставке ее не было. Или был им до сих пор.

Я остановил его на лестнице и уставился на него. "Ты ведь не выходил и не покупал Уйтеваль, не так ли?"

Он снова ухмыльнулся и потянул меня за собой, чтобы двигаться дальше.

Я удержал его. "Ты собираешься использовать это для шоу? Это здорово, Уго! Но где—"

Он положил кулаки на каждое бедро. "Эй, Кристофоро, ты хочешь поговорить об этом, или ты хочешь это увидеть?"

Глава 16

Я хотел это увидеть. Мы преодолели нижний лестничный пролет, как мне показалось, за два шага, и Уго затащил меня в большую комнату на первом этаже, которая служила мастерской и складом. Там, в центре, прикрепленная к мольберту деревянными тисками, это была: небольшая мифологическая сцена без рамы, Венера в кузнице Вулкана , любимый сюжет в те дни.

Я начал придвигаться ближе, но Уго снова схватил меня за руку. "Подожди. Посмотри на ее глаза." Он повел меня не к мольберту, а слева направо перед ним. "Ты видишь?" благоговейно прошептал он. "Куда бы ты ни двинулся, глаза следуют за тобой".

"А, - сказал я, - так они и делают".

Так они и сделали. То же самое можно сказать о глазах Моны Лизы (как скажет вам любой уважающий себя охранник Лувра, если вы ему позволите), автопортретов Рембрандта, Веселого алкоголика Халса - и десяти тысяч других картин в галереях мира, включая несколько других в коллекции Уго. Итак, если уж на то пошло, нарисуйте глазные точки на счастливом лице шестилетнего ребенка. Дело в том, что любое двумерное изображение трехмерного лица, смотрящего прямо с картинки, будет казаться, что оно смотрит на вас, где бы вы ни стояли, если вы потрудитесь заметить. Это артефакт человеческого восприятия.

Но, конечно, я не собирался рассказывать Уго и портить ему этим удовольствие. Я был преисполнен благодарности. Щедрый жест Уго должен был устранить значительный пробел в шоу. Я медленно подошел ближе, рассматривая изображение почти обнаженных фигур: двое бородатых мужчин, Венера, Купидон. Он был нарисован на панели, похожей на ван Эйк-cum -Terbrugghen у Блюшера, только на этой панели потрескивание шло так, как и должно было. Со временем по центру появилась неровная канавка, обозначающая расстояние между двумя нижними досками, и часть клея, использованного при их соединении, выщелачивалась на поверхность, окрашивая фигурку на наковальне.

Я обошел его, чтобы взглянуть на заднюю часть. Панель была от Утрехтской гильдии Святого Луки, подумал я, что так и должно было быть. Кроме логотипа гильдии, на нем была пара клейм; в одном я узнал старый знак контроля качества, другой, как я думал, был штампом изготовителя панелей. Несколько полосок полотна, коричневых и потрескавшихся от времени, были приклеены к стыку для поддержки. Я переместился, чтобы рассмотреть его со стороны.

И я начал чувствовать слабое, интуитивное шевеление сомнения. Было ли здесь что-то не совсем правильным? Или я становлюсь параноиком? Неужели теперь я буду видеть подделки каждый раз, когда оборачиваюсь?

Уго был занят тем, что наливал вино на рабочий стол. Он подошел ко мне с двумя бокалами. "Ты удивлен, да?" он пробормотал. "Тебе это нравится? Это не такая уж ужасная картина, не так ли?"

"Мм", - сказал я. Я рассеянно взяла стакан, который он предложил. Мое внимание привлекла не окрашенная поверхность и даже не задняя сторона, а сами края панели. Не часто удается увидеть края панели. Обычно они прочно вклеены в прочные рамы не только для внешнего вида, но и для крепления. Но этот был без рамы, а края были покрыты чем-то похожим на смесь спутанных нитей, пропитанных смолой. Само по себе это не было чем-то экстраординарным. В те дни к скрытым стыкам панели иногда приклеивали массу растительных волокон для дополнительной устойчивости. Однако я не мог припомнить, чтобы они покрывали весь периметр так, как в этом случае.

Мое молчание начинало раздражать Уго. "Кристофоро, в чем дело? Тебе это не нравится?"

"Мне это не нравится", - сказала я, теребя окантовку.

"Я прикажу это снять", - сказал он с тревогой. "Прямо сейчас, не волнуйся".

"Нет, я имею в виду, мне не нравится, как это ощущается". Я осторожно надавил на него пальцем.

Уго сделал то же самое. "Как это должно ощущаться?"

"Спустя четыреста лет? Ломкий, сухой. Он не должен по-прежнему давать такой свет. Когда, ты говоришь, ты получил это?"

"В январе, почему? Что случилось?"

"Январь", - повторил я. "Четыре месяца назад. Уго, я могу ошибаться, но я не думаю, что этот материал может быть хоть сколько-нибудь старше этого. Может быть, новее."

Его губы дернулись. Он не совсем понимал, куда я направляюсь, но его не интересовало общее направление. "Какое мне дело до этого ... до этого вещества? Какое это имеет значение?"

Я объяснил. О чем я беспокоился, так это о маленьком дурацком розыгрыше, который произошел по меньшей мере триста лет назад. К концу семнадцатого века городской совет Нюрнберга дал разрешение художнику снять и скопировать большой автопортрет Д'Рера, который висел в ратуше. Чтобы убедиться, что он не совершил чего-нибудь подлого, например, не стащил оригинал и не заменил его собственной копией, они пометили заднюю часть панели различными печатями и трудно копируемыми марками. После чего этот находчивый мошенник аккуратно отпилил переднюю панель с нанесенной на нее картиной Дüрера. Затем он использовал утонченные доски в качестве основы для своей копии, которая была послушно возвращена совету в комплекте с заверенными печатями и пометками, сохранившимися на обороте, и ушла со знаменитым оригиналом. (Не волнуйтесь; как это часто бывает, в конце концов он вернулся в общественные руки и теперь является экспонатом Мюнхенской Пинакотеки.)

Уго забрал мое недопитое вино обратно. Он поставил оба стакана на рабочий стол рядом с бутылкой, вернулся и серьезно посмотрел на маленькую картину.

"Вы думаете, кто-то отпилил лицевую сторону моей картины, - медленно произнес он, - и нарисовал ее копию на другом куске дерева, а затем приклеил копию на панель? И затем они украли настоящую фотографию и скрыли то, что сделали, наложив эту черную материю?"

Это было то, о чем я думал, все верно. Меня беспокоила не только свежесть черного клея, но и сама картина. Это не была очевидная подделка, как подделка ван Эйка от Blusher, но в ней были вещи, которые заставили меня задуматься: размытые цвета, плоскостность форм, отсутствие продуманных деталей, которые обычно характеризовали Uytewael'а. Правда, я видел не так уж много его работ, и то, что я видел, отличалось по качеству от картины к картине, так что, возможно, я все это выдумал. Кроме того, я ни в коем случае не был экспертом в творчестве этого малоизвестного голландского маньериста. Но, взятый все вместе, мне было не по себе, и я был честен об этом с Уго.

"Но, Кристофоро, посмотри, какая она старая", - сказал он. "Видишь трещины, видишь, какие на нем пятна, видишь заплатки? Посмотри, как это было устроено — здесь, и здесь, и здесь — давным-давно ".

"Да, я вижу". Проблема в том, сказал я ему, что это были как раз те "несовершенства", которые мог бы предоставить знающий фальсификатор. "Где ты это взял, Уго?"

"От Christie's, в Лондоне. Клара была там на аукционе, и она позвонила мне, чтобы сказать, что это будет предложено. Она знала, - добавил он с гордостью, - что я коллекционирую Утрехтскую школу".

"Клара?" Я сказал. "Клара Гоцци?"

"Конечно, Клара Гоцци. Она сказала, что это будет дешево, выгодная сделка. Она хотела знать, хочу ли я, чтобы она действовала как мой агент ".

"И ты сказал ей это?"

"Я сказал "да", хорошо, до £100 000".

"И сколько ты в итоге заплатил?"

"Я купил его за 93 000 & # 163;."

Около 150 000 долларов. Выгодная сделка, все в порядке — если это действительно был Уйтеваел.

"Откуда он взялся? Каково его происхождение?"

"Какая, черт возьми, мне разница, откуда это взялось?" Он грубо схватил меня за плечо и развернул лицом к себе. "Что ты хочешь сказать, они подсунули мне подделку? Это невозможно!"

Макс однажды сказал мне, что видел Уго по-настоящему взвинченным только однажды, и это было по смехотворно тривиальному поводу, когда кто-то попытался завысить с него цену на несколько сотен лир за билеты в театр. Макс сказал, что первостепенным императивом жизни Уго было non farsi far fesso — не быть выставленным дураком. Это было результатом, как легкомысленно предположил Макс, социальной незащищенности, проистекающей из крестьянского происхождения.

Какова бы ни была первопричина, Уго снова был основательно взвинчен. Его лицо было в красных пятнах; на виске пульсировала артерия, которой я раньше не замечал. Я чувствовала себя виноватой за то, что расстроила его, сожалела, что была такой прямолинейной. Я должен был смягчить это, оставить свои подозрения при себе, пока у меня не будет чего-то большего, на что можно было бы пойти.

"Я не думаю, что есть какая-либо причина для беспокойства, Уго", - сказал я с большей уверенностью, чем чувствовал. "Я просто от природы подозрителен. Если в этом действительно окажется что-то забавное, Christie's заберет это обратно ".

"О чем ты говоришь?" он закричал. "Как что-то может быть смешным? Люди в музее, они проверили это ".

"Какой музей?"

Он фыркнул и замахал руками на стены. "Какой музей, какой музей — Пинакотека, что еще? Ди Веккио исследовал это сам ".

Он успокоился достаточно, чтобы объяснить, что покупка была обусловлена тем, что Уго передаст картину экспертам по его собственному выбору. Он оставил ее в Пинакотеке на несколько дней, и Ди Веккьо и его сотрудники пришли к выводу, что нет оснований оспаривать подлинность картины. Была высокая вероятность, что это был подлинный Уйтеваил, но если так, то он был некачественным; возможно, незаконченным, возможно, исследование, возможно, просто неудачная попытка, которая была отброшена, но не уничтожена.

Ди Веккьо сказал ему забыть о своих планах предложить его северянам в Италии; он просто не был выставочного качества.

"Так я и сделал", - сказал Уго. "Но потом, когда ты сказал, что все равно приедешь сюда, на Сицилию, я подумал, что Амедео не знает всего; почему я не должен позволить тебе решать самой?"

"Вообще без причины. Но разве он ничего не говорил об этой черной штуке?"

"Ничего".

Я ссутулил плечи. "Ладно, забудь о том, что я тебе говорил. Все, что я могу сказать, это то, что Амедео никогда бы этого не добился. Он бы заметил это и изучил это, и он, должно быть, был удовлетворен ответами, которые он получил. Может быть, это было восстановлено непосредственно перед продажей на аукционе, может быть ...

"Заметил? Как он мог заметить? Из-за рамки на нем не было видно краев ".

"У него была рамка, когда его выставляли на аукцион?"

"Конечно. Вон там." Он указал на разобранные части простой старой рамы на рабочем столе в нескольких футах от него. "Зачем ты его снял?"

"Что касается меня, я не снимал его. Витторе снял его."

Витторе Пинто, объяснил Уго, был его реставратором из Катании, и оно оторвалось, потому что один из давних владельцев панели, очевидно, счел нужным сохранить разрушающуюся древесину рамы, вымыв ее в оливковом масле. Для рамы это сработало отлично, но с годами по краям картины расползлась жирная пленка.

Уго остановился. "Подожди, разве это не доказывает, что он старый? Витторе сказал, что на создание такого фильма уйдут годы. Разве это не доказывает, что это реально?"

К сожалению, я сказал ему, это ничего не доказывает. Это был просто еще один штрих, который мог бы добавить умный фальсификатор.

"Ты такой же, как эти чертовы психиатры!" - взорвался он. "Все подтверждает то, что ты говоришь. Ты слишком сильно ненавидишь свою мать? Конечно, это доказывает, что ты хотел заняться с ней сексом, когда был маленьким. Ты слишком сильно любишь свою мать? Конечно, это доказывает, что ты хотел заняться с ней сексом, когда был маленьким."

Я рассмеялась, радуясь, что он снова шутит, и наклонилась, чтобы посмотреть на фотографию. "Я сейчас не вижу никакого фильма".

Пинто удалил его, по словам Уго, и также подправил остальную часть окрашенной поверхности. Рама подверглась процессу испарения масла, была покрыта герметиком и теперь высыхала. В понедельник реставратор должен был вернуться и прикрепить его к панели.

"Уго, может быть, я зря сводил нас с ума", - сказал я с надеждой. "Могла Пинто подправить и эту черную окантовку тоже?"

"Нет, я так не думаю. Витторе хорош в своей работе, но он следит за тем, чтобы брать побольше. В его заявлении об этом ничего нет, так что поверьте мне на слово, он этого не делал ".

Если только он не сделал это, не сказав Уго. Переписчик, который подделал D & # 252; rer, также не взимал плату с совета за изменения. Но это казалось слишком маловероятным, чтобы продолжать. Если бы Пинто срезал лицевую сторону оригинального Уйтеваэля и сбежал с ним, он вряд ли оставил бы доказательства своей работы в мастерской Уго на неделю.

Кроме того, кто в здравом уме пошел бы на весь этот риск и неприятности, чтобы сбежать с Йоахимом Уитевелом, ради всего святого? Что за рынок был для Уитевелса? Даже в относительно скромной коллекции Уго были картины, стоившие в девять или десять раз больше. Я все это выдумал?

Я снова осторожно потрогала смолисто-черную кайму. Нет, я ничего не изобретал. Что-то здесь было не так. Возможно, было простое и обоснованное объяснение, но что-то было не так.

"Уго, скажи мне: это выглядит точно так же, как когда ты впервые увидел это? Я имею в виду именно это."

Он изучал это, поджав губы. "Да. Немного лучше с тех пор, как Витторе почистил его ".

"Вы абсолютно уверены, что это та самая картина, которую Клара привезла из Лондона?"

"Десять минут назад я был уверен", - проворчал он. "Теперь, со всеми этими вопросами, кто знает?" Он прикусил пухлую нижнюю губу. "Ты начинаешь меня беспокоить, черт возьми. Дело в том, Кристофоро, что я не видел этого, когда она принесла его обратно. Я был в середине переезда сюда из Милана. У меня не было на это времени. Клара отнесла его прямо в музей. Впервые я увидел это, когда оно попало сюда неделю, две недели спустя ". Он схватил свой стакан и залпом допил остатки вина. "Но что с того? О чем ты говоришь?"

"Я не знаю. Как он попал сюда из музея?"

"Это прилагалось к остальным моим картинам. Макс договорился с тамошней транспортной компанией, я забыл их название —"

Я посмотрела на него. "Salvatorelli?"

"Нет, не они. Из Милана. Albertazzi."

Другая теория рассыпалась в прах. Альбертацци Фиглио был также известным переносчиком изобразительного искусства. Но, в отличие от Сальваторелли, они были бесспорно честными; ни малейших слухов о связях с преступным миром, связанных с ними.

"Пинакотека в Болонье, Альбертацци в Милане", - сказал я. "Как это попало из Болоньи в Милан? Или грузчики просто забрали его в музее по пути на юг?"

"Откуда я знаю? Могу ли я позаботиться о каждой детали? Разве я не могу доверять Пинакотеке?"

Он со стуком поставил свой стакан, вскинул руки и сердито прошелся по маленькой комнате, впадая в невнятное бормотание на диалекте, которого я не мог понять.

Два контура успокоили его. Он остановился, повернувшись ко мне лицом. "Кристофоро, - тихо сказал он, - позволь мне прояснить это. Вы беспокоитесь, что если бы мы могли заглянуть под это черное вещество, то увидели бы два куска дерева, два слоя древесины ".

"Верно".

"Но если ты ошибаешься, был бы один цельный кусок, как и должно быть".

"Верно".

Он хлопнул в ладоши. "Прекрасно! Итак, тогда давайте посмотрим. О чем мы стоим здесь и разговариваем?"

Он быстро подошел к верстаку, немного порылся в нем и вернулся, полный сил, со стамеской по дереву в руке. Уго был прежде всего человеком действия.

"Подожди!" Я прыгнула между ним и картиной. Резцы, которыми обрабатывали картины семнадцатого века, также имели тенденцию превращать кураторов в людей действия. "Что ты собираешься делать?"

Он моргнул, глядя на меня. "Я собираюсь соскрести его и посмотреть, что под ним. Почему бы и нет?"

"Во-первых, вы только что заплатили за это миллионы лир. Сотни миллионов."

"И что? Это мое, не так ли? Не волнуйся, я не собираюсь портить картинку. Просто это дерьмо по краям".

Мы нелепо танцевали вокруг, Уго пытался прорваться мимо меня, я удерживал его.

"Уго, я просто думаю, что картина может быть подделкой. Вы не можете просто отказаться от этого, когда вам захочется. Кроме того, это не твое."

Он перестал толкаться и скептически посмотрел на меня. "Кто сказал, что не мой?"

"Не твое право делать с этим все, что захочешь, Это твое как предмет общественного доверия. Ты его хранитель, его страж, а не его владелец. Ты тот, кто несет ответственность за сохранение этого для потомков, а не за то, чтобы соскребать это долотом, чтобы увидеть, что под ним ".

Ладно, было немного ветрено, но такие вещи лучше звучат по-итальянски. И, будучи именно тем, во что я действительно верю, это было сделано с искренностью. В любом случае, обращение к лучшим инстинктам Уго сделало свое дело.

"Кристофоро, ты прав", - сказал он, слегка приподняв подбородок, как и подобает защитнику общественного доверия. Он отложил долото. "Так что же нам делать?"

Я об этом немного подумал. "Лучший человек, которого я знаю по фламандской живописи начала шестнадцатого века, - Виллем ван де Грааф из Маурицхейса".

"На что?" - спросил я.

"Это музей в Гааге. Я бы хотел, чтобы он это увидел ".

"Конечно, скажи ему, чтобы спускался".

"Нет, я имею в виду, я хотел бы взять это там. Вот где находится его лаборатория. Я мог бы прилететь туда на нем в понедельник утром. Если это подлинник, я с радостью приму его, и я могу попросить Маурицхейс отправить его в Сиэтл для показа. Если это не так — что ж, я позвоню тебе, и мы сможем решить, что делать дальше ".

"Но как насчет рамки? Я бы не хотел видеть это в шоу без рамки ".

"Я заберу это с собой. Один из их хранителей будет рад установить его ".

Он колебался лишь короткое время. "Хорошо, конечно".

"Хорошо, подожди, о чем я думаю? Это не сработает. Вам пришлось бы нанять водителя по вашей страховке ".

"Не волнуйся. Я позабочусь об этом завтра ".

"За один день? В воскресенье?"

"Конечно, почему бы и нет?"

Я покачал головой. "Ну, может быть, ты и можешь, но ты не собираешься заботиться о получении таможенного одобрения за один день. Нет, нам лучше—"

"Я позабочусь об этом", - сказал он.

Я улыбнулся. "Очевидно, вам никогда не приходилось иметь дело с итальянским правительством по —"

"Я же говорил тебе, не волнуйся. Я позабочусь об этом, вот увидишь". Он выпятил свою пухлую грудь. "Что касается меня, то я в очень хороших отношениях со здешними чиновниками. Они сделают для меня все, что угодно ".

Глава 17

La Vecchia Cucina был уютным заведением в деревенском стиле — полы и потолочные балки из темного дерева, стены с грубой побеленной штукатуркой, каменный камин — элегантность ему придавали официанты в черных галстуках и с плотным белым бельем. Уго, всегда чувствительный к социальным нюансам, наслаждался тем, что его заискивающе принимали как важного человека, и величественно представил меня Фабрицио, владельцу, как великому искусствоведу из Америки.

Сам Фабрицио показал нам на видный столик, который выдвинул для Мэри стул и поднял возмущенный шум, когда обнаружил выцветшее пятно от вина на краю белоснежной скатерти. Метрдотеля вызвали и отчитали. Подбежали два официанта. Один убрал неприличную скатерть; другой бросил новую на стол ловким, щелкающим движением запястий, что практически является искусством среди итальянских официантов. Места были быстро заменены, пока Фабрицио бормотал извинения за доставленные неудобства.

Уго выпил все это и отпустил Фабрицио прощающим, сеньориальным взмахом руки. Бокалы печально известного джаза! были доставлены к нам. Уго поднял тост за мое здоровье, осушил аперитив со всеми признаками неподдельного удовольствия, причмокнул губами и сказал: "Ах!"

Я собрался с духом, выплеснул содержимое обратно, причмокнул губами и тоже сказал "А!".

Это было так плохо, как я помнил. Я заметил, что Мэри сделала лишь маленький глоток и отставила свой бокал в сторону.

Уго потер руки друг о друга. "Я думал, тебе понравится настоящий сицилийский ресторан, - сказал он мне, - а не модное заведение. Ты чувствуешь себя авантюрным? Хочешь попробовать что-нибудь из наших традиционных блюд?"

Я был голоден, а не жаждал приключений. Последний раз я ел континентальный завтрак в "Европе" двенадцать часов назад. Чего я хотела, так это самую большую тарелку лазаньи, какую только могла приготовить кухня, но не ценой разочарования моего хозяина. "Абсолютно", - сказал я. "Я с нетерпением ждал этого".

Другие заказывали себе закуски со стола самообслуживания, но Уго, который, возможно, почувствовал бы, что такое поведение в моем присутствии было бы d &# 233;классом & # 233;, попросил официанта принести нам полное блюдо. Почти все, что было на нем, было привезено с близлежащего моря: маринованный салат из креветок и осьминога; мидии, запеченные в оливковом масле и панировочных сухарях; тонкие жареные пирожки из крошечной прозрачной рыбы с головами и хвостами; свежий тунец, свежие сардины; морские ежи в панцирях — все комнатной температуры и все вкусное, за исключением морского ежа, которого я рассматривала с сомнением, не совсем уверенная, как к нему подойти.

"Едят только яйца, эту оранжевую дрянь", - объяснил Уго, переворачивая скорлупу на своей тарелке. "Это как икра. Его зачерпывают кусочком хлеба, вот так."

Я попробовала одно и обнаружила, что оно похоже на кусочек невкусного желатина, даже отдаленно не похожего на икру. Хотя хлеб был вкусным. "Интересно", - сказал я.

"Теперь, - весело сказал Уго, - тест на свежесть. Если мы перевернем его, — он сделал это кончиком ножа, - мы должны обнаружить, что шипы все еще движутся. И так оно и есть. " Он наклонился ко мне, поверх фиолетовых, слабо колышущихся колючек, счастливый и, может быть, немного злобный. "Ты съел это, пока оно было живым! Что ты об этом думаешь?"

Не так уж много, на самом деле. То, на что мы смотрели, было рефлекторной активностью в рудиментарных нервных волокнах под экзоскелетом, не связанных ни с какой центральной нервной системой. (Вы правы, это не то, о чем я обычно знаю, но однажды я выполнял проект по иглокожим для школьного конкурса по биологии; я получил за это почетное упоминание.) Хотя, опять же, зачем разочаровывать Уго? Кто мог обвинить его в небольшой веселой злобе после того, как я испортила ему день из-за Уйтеваэля? Я посмотрела вниз и поморщилась. "Боже мой, он все еще извивается!"

Для некоторых людей это было бы излишеством, но Уго просиял и эффектно отправил в рот внутренности другого ежа.

"А посмотри на этих маленьких рыбок!" Я пошел дальше, содрогаясь. "Ты можешь видеть их глаза!"

Уго с восторгом сгреб в кучу дюжину из них, глаза и все остальное. Мэри наблюдала за моим выступлением без комментариев, но с одной бровью, слегка приподнятой.

К нему вернулось хорошее настроение, Уго заказал для нас другие блюда, и остальная часть ужина прошла отлично: спагетти со свежими сардинами и кефаль на гриле с фенхелем в сопровождении двух бутылок Corvo Bianco, которые быстро ударили мне в голову. Затем кофе с гигантской сицилийской кассатой — густым пирогом с глазурью, приготовленным с сыром рикотта и фруктовым желе. Мы все от души ели и пили и много смеялись.

Мы с Уго как раз рассказывали Мэри об Уйтеваи (к тому времени это казалось довольно забавным), когда в ресторане воцарилась напряженная тишина. Уго остановился на середине хохота. Я повернулась, чтобы проследить за его взглядом и взглядом всех остальных, кого я могла видеть.

Двое мужчин в темных консервативных костюмах вошли и сели за столик у камина. Они разговаривали с Фабрицио тихими голосами.

"Что это?" Я спросил. "Кто они?"

"Тсс!" - строго сказал Уго. "Они политики".

"Политики?"

Он посмотрел на меня. "Вы не понимаете, что здесь означает "политик"?"

"Мафия?"

Ответила Мэри. "На этот раз взрослый сорт", - сказала она низким голосом. Она перешла на английский. "И не только ваша старая добрая повседневная мафия. Вы смотрите на сами большие колеса, padroni ".

Сицилийская мафия. Прямо там, в комнате, со мной. Люди, которые пытались взорвать меня тем утром. Ну, не совсем. Антуоно сказал, что те, кто принимал непосредственное участие, сейчас находятся в Болонье. И все же, если эти люди были здешними падрони, то это вряд ли могло произойти без их ведома, вероятно, не без их разрешения. Это были темные фигуры, которые дергали за ниточки, или, по крайней мере, фигуры, за которые дергали за ниточки.

Я передвинул свой стул, чтобы лучше видеть. Они не могли быть менее устрашающими. Одному было за пятьдесят, пухлый и лысый, в очках с толстыми стеклами и черной бахромой тонких, как у младенца, волос. Другому, седовласому и хрупкому на вид, было около семидесяти, с элегантными руками с длинными пальцами, которыми он размахивал во время речи, как человек, ведущий квартет Гайдна. Они заказали бутылку вина и потягивали из маленьких бокалов, в то время как люди за другими столиками — почти процессией — подходили к ним, раскланивались, говорили несколько слов и уходили. Большинство оставляли небольшие подношения со своих столов: фрукты, выпечку или еще вина.

Третий мужчина, в более ярком двубортном костюме, стоял на шаг позади них, прислонившись спиной к стене камина. Этот был моложе, более подтянутым, с оливковой кожей. Время от времени он наклонялся, чтобы прошептать несколько слов одному из мафиози, но в основном он позволял своим ничего не выражающим глазам блуждать по комнате. Периодически он повелительно кивал кому-нибудь; человек нетерпеливо вскакивал, чтобы засвидетельствовать свое почтение за столом.

"Кто этот другой парень?" Я спросил.

"Секретарь", - сказал Уго.

"Что это значит, телохранитель?"

"Это означает секретарь", - сердито сказал Уго. "Им не нужны телохранители".

На самом деле он не обращал на меня внимания; он пристально наблюдал за вновь прибывшими. Когда раздался его собственный сигнал приблизиться, он исходил не от "секретаря", а от седовласого мужчины, который кивнул ему с улыбкой, как вежливый монарх мог бы подать знак подданному приблизиться. Настала очередь Уго отдать дань уважения. Он облизнул губы, поправил галстук и встал.

"Ты думаешь, им понравилось бы попробовать кассату ?" он спросил Мэри.

"Конечно, - сказала она, - это довольно вкусно".

Мы наблюдали, как Уго, весь в улыбках и почтении, отнес им торт и поставил его на стол, уже уставленный подношениями.

"Они никогда не смогут съесть все это", - сказал я.

"Не беспокойся об этом", - сказала Мэри. "Фабрицио дарит сумки для собак".

"Мэри, что имел в виду Уго, говоря, что им не нужны телохранители?"

"Они им не нужны, вот и все. Никто не посмеет причинить им вред ".

"Я вижу".

"Нет, ты не видишь. Никто бы не осмелился, но и никто бы не захотел, или почти никто. Конечно, эти подонки превратили каждого третьего итальянского ребенка в наркомана, но они также позволяют всему здесь работать. Без мафии каждый охотился бы за своим собственным взяточничеством, повсюду были бы войны банд, существовали бы тысячи мелких мафиози. Они бы съели нас живьем".

"Значит, одна большая мафия лучше тысячи маленьких, в этом идея?" Обычно я думал о Мэри как об американке, вышедшей замуж за итальянца. Иногда я забываю, что она сама была наполовину сицилийкой.

"Тебе лучше поверить в это".

"Что ж, я понимаю твою точку зрения, но —"

"Смотри, мы ехали сегодня по проселочной дороге, возвращаясь из аэропорта. Несколько лет назад здесь была банда, похожая на пиратов. Они работали на дороге поздно ночью. Они использовали две машины с рациями, по одной с обоих концов, и когда им попадалась одинокая машина, они обгоняли ее и блокировали спереди и сзади на этом узком мосту, чтобы ограбить. Иногда они убивали пассажиров. Это продолжалось месяцами; никто ничего не мог сделать ".

"А как насчет полиции?"

"Да ладно, катанская полиция - это нечто другое. Единственное, что имело какое-то значение, это когда несколько человек собрались вместе и пошли в мафию, к тем парням, которые сидели прямо там. Как вы понимаете, не было никакой платы за защиту, никакой подписки, никаких мафиозных интересов. Но банда создала этому району дурную славу, и люди просто ожидали, что мафия что-нибудь предпримет по этому поводу ".

"И что?"

"И несколькими утрами позже они нашли машины, которыми пользовалась банда, сожженными дотла возле моста. Внутри три тела, также поджаренных. И на этом все закончилось. Говорю тебе, когда эти парни пойдут за тобой, ты можешь забыть об этом ".

"О, замечательно. Я говорил вам, что полковник Антуоно думает, что это мафия пытается меня убить?"

Она моргнула, глядя на меня. "Этот... О, ничтожество, зачем бы —"

В этот момент вернулся Уго, раскрасневшийся и довольный собой. "Я рассказал им все о тебе", - сказал он с гордостью. "Они были чрезвычайно заинтересованы".

"Держу пари", - пробормотал я. "Им, наверное, понравилось узнавать, что я все еще цел".

Он как-то странно посмотрел на меня. "Что?"

"Я объясню позже, Уго".

"Они приглашают тебя за свой столик", - сказал он. "Они хотели бы познакомиться с тобой". Он положил руку на мое предплечье. "Это честь для меня, Кристофоро".

"Ну, я бы тоже хотел с ними познакомиться", - сказал я, выдвигая свой стул из-за стола.

Смуглая секретарша стояла прямо у меня за спиной, гладкая и извивающаяся. "Я Базилио", - сказал он по-английски. "Когда они садятся, ты тоже садись. Когда они встанут, ты уйдешь. Ты ни о чем не должен их спрашивать, только отвечай. Это понятно?"

Базилио, казалось, был не только секретарем, но и главой протокола. Он ждал, преграждая мне путь, пока я не кивнула, затем повернулся и повел меня к их столику.

Двое мужчин поднялись. Были улыбки, рукопожатия и дружеские звуки. Если они и были раздражены, обнаружив, что я все еще дышу, они этого не показали.

Пожилой мужчина с изящными пальцами был мягким и учтивым. "Бенвенуто из Катании, доктор", - сказал он. От него пахло мылом и одеколоном.

Мне пришло в голову, что мне было бы лучше, если бы они думали, что я не понимаю по-итальянски. "Молте грацие", - запинаясь, сказал я. "Mi dispiace, io non parlo bene l'italiano . " Я постарался, чтобы это звучало так, как будто я выучил это наизусть из Берлица.

Оба мужчины приятно рассмеялись. Седовласый вежливо указал мне на стул, и мы все сели. Я взяла маленький бокал темного сладкого вина. Пухлый тихо сказал через плечо Базилио, который стоял рядом с ним.

"Они говорят, - перевел Базилио, - как долго вы пробудете в Катании?"

"К сожалению, только четыре дня". На самом деле прошло всего два дня, но я усвоил свой урок: я не собирался снова объявлять время своего вылета.

Информация была передана Базилио, которому передали второе сообщение, на этот раз от седовласого мужчины. "Они спрашивают, в чем заключается ваша особая компетенция, ваш опыт?"

"Периоды Ренессанса и барокко".

Это, казалось, заинтересовало их, особенно пожилого мужчину.

"Говорят, - сказал Базилио, - вы знакомы с сицилийскими художниками того времени?"

"Конечно. Монторсоли, Пьетро Новелли — они известны во всем мире". Возможно, не общеизвестные имена, но зачем придираться? И, как ни странно, я обнаружил, что хочу угодить пожилому мужчине.

Он был доволен. Он усмехнулся и кивнул мне. "Известный во всем мире", - я услышал, как он повторил по-итальянски.

Какое-то время мы втроем потягивали и улыбались друг другу. Я чувствовал на себе завистливые взгляды с других столов. Люди жаждали моего времени, проведенного с ними, беспокоясь, что их собственные очереди могут быть обойдены. Не то чтобы мой приносил мне много пользы. Несмотря на всю информацию, которую дала моя хитроумная уловка "без спикки-да-по-итальянски", я мог бы обойтись без нее. Не было никакого невнятного переброса на итальянском о бомбах, добыче или чем-то еще.

Я решил взяться за дело. "У меня был интересный полет сюда сегодня", - сказал я.

Базилио перевел.

"А?" - вежливо спросил пухлый. Либо его внимание начало рассеиваться, либо он был хитрее, чем я думал. Без сомнения, последнее.

"Да, - сказал я, - меня чуть не убило бомбой".

Быстрым взглядом своих холодных глаз Базилио посоветовал мне не делать этого, и я повторил это.

Базилио пожал плечами. "Он говорит, - сказал он им по-итальянски, - что столкнулся со многими трудностями и задержками на своем рейсе".

Послышался шепот сочувствия, вежливый и формальный; не более того. Что-то здесь было особенное. Даже с учетом того, что речь шла не более чем о баудлеризованной версии Базилио, их уши должны были насторожиться при упоминании о полете, но ничего такого не было. Был ли Антуоно неправ? Несмотря на его "опытных агентов под прикрытием" и месяцы сбора ими информации, пришел ли он к неправильному выводу о том, кто стоял за всем этим? Или — новая, тревожащая возможность — он намеренно вводил меня в заблуждение? Но почему?"

Лысый что-то сказал Базилио.

"Они говорят, откуда ты в Америке?"

"Я родился в Калифорнии".

Это вызвало первое реальное проявление интереса за некоторое время. "Говорят, вы знаете об актере Сильвестре Сталлоне?"

"Что? Да. "

"Куджино!" - воскликнул лысый мужчина.

"Кузен", - послушно перевел Базилио. "Дальний родственник. Его люди пришли откуда-то поблизости ".

Лысый мужчина энергично кивнул: "S í!" - сказал он. "Sí !"

"Ах", - сказал я. Разговор перешел на грань сюрреализма. "Очень интересно. Molto interessante."

Еще больше улыбок, и седовласый мужчина встал и протянул руку. Базилио многозначительно посмотрел на меня. Я тоже встал. Повсюду были поклоны и рукопожатия.

"До свидания", - сказал седовласый мужчина на сложном, почти непроницаемом английском, - "и удачи".

Полчаса спустя, когда Уго, Мэри и я собирались уходить, Уго ненадолго позвали обратно за их столик. Он присоединился к нам снаружи, весь улыбающийся.

"Ты им понравилась", - сказал он мне блаженно. "Страховка оформлена, о таможне позаботились".

Я уставилась на него. "Вы имеете в виду, что это те чиновники, о которых вы говорили? Это мафия помогает мне доставить эту фотографию в Гаагу?"

"Конечно", - сказал он. "Кто еще?"

Возможно, вам пришло в голову поинтересоваться, почему я был так готов лично передать подозрительную картину в Гаагу (даже, как теперь выяснилось, при сомнительной спонсорской поддержке мафии). Почему бы просто не отправить его туда для осмотра ван де Граафом? В конце концов, времени было предостаточно; до открытия "Северян в Италии" оставались еще месяцы. Зачем усложнять мою жизнь?

Однако, если вы знаете географию Европы, тогда все ясно. Гаага даже ближе к Амстердаму, чем Роттердам; всего девять миль, между ними ходят быстрые, частые поезда. Я не хочу этого сказать! придумал предлог, чтобы пойти туда. Все, что я рассказал Уго о картине и о ван де Граафе, было правдой. Тем не менее, моя скрупулезная, хотя и податливая совесть не была недовольна тем, что у меня была уважительная причина, связанная с работой, для поездки на западное побережье Голландии. Я бы полетел туда прямо с Сицилии,

От Ugo's Я связался с Alitalia, чтобы убедиться, что есть ранний рейс в понедельник утром и есть свободные места. Так и было. Я поблагодарил служащего, не делая заказ; на этот раз я бы сделал свой заказ непосредственно перед посадкой. Затем я позвонил ван де Граафу, чтобы договориться о встрече в 10:30 в Маурицхейсе. И, наконец, приберегая лучшее напоследок, я позвонил Энн, чтобы попросить ее встретиться со мной в Гаагском музее в полдень.

"Ты можешь быть там?" Я спросил.

"С включенными колокольчиками", - сказала она.

Глава 18

"Хм", - сказал выдающийся доктор Виллем ван де Грааф.

Замечание было полностью в характере. Жилистый, морщинистый старик, сухой как пепел, его молчаливость была предметом шуток среди моих сокурсников в Беркли. Однако, это не его компетенция. Он принимал участие в коллоквиуме, посвященном ранней нидерландской школе, и всякий раз, когда из него удавалось вытянуть несколько последовательных предложений, он поражал нас глубиной и спецификой своих знаний. С тех пор мы с ним были в некотором роде друзьями, и я не раз обращался к нему за помощью.

Мы склонились над столом в подвале Королевской картинной галереи Маурицхейс, только что достав Uytewael's Ugo из коробки и развернув его.

"Что ты думаешь?" Спросила я, когда он выпрямился через несколько минут.

Он повторил свое предыдущее мнение: "Хм".

Я спросил, что он думает о черном материале, покрывающем края.

Как мне кратко сообщили, он назывался ca ñ amograss. Это было типично для каталонских панелей, в меньшей степени для северных. Волокнистым материалом в нем обычно была конопля. Было необычно, что он был нанесен так щедро. Что касается того, было ли оно слишком мягким для того, чтобы ему было четыреста лет, он предпочел приберечь суждение до тех пор, пока не будут применены некоторые тесты.

Я надавил на него. А как насчет самой картины?

Что, по-моему, было в этом плохого? он хотел знать.

"Я не уверен, что что-то есть. Я не настолько хорошо знаю Уйтеваэль, но цвета кажутся мне плоскими. Все это кажется... ну, безвкусным, заурядным. Не соответствует его стандартам ".

"Не соответствует его стандартам. Вы когда-нибудь слышали, что художник Макс Либерман сказал о нас, бедных историках искусства?"

Я покачал головой. Он мог быть лаконичен, но все равно у ван де Граафа был значительный запас неясных, но содержательных цитат.

"Давайте почтим историков искусства", - процитировал он. "Это они позже очистят наше творчество, отвергая менее успешные работы как "определенно не созданные собственной рукой художника". "

Он захихикал, и я засмеялся вместе с ним. "Все равно, мне просто это не нравится, Уиллем".

Он снова склонился над ним. Он сморщил нос. "Разве я не чувствую запах бальзама копайба? Кто-нибудь работал над этим?"

"Его только что почистили. "Подправлен", по словам Уго. Я не совсем уверен, что это значит, но не думаю, что это портит цвета. По словам Уго, парень - эксперт ".

"Ах, но ты же знаешь, что Макс Дернер сказал об экспертах".

Я, конечно, этого не делал.

"Нет экспертов в области реставрации картин", - сказал ван де Грааф. - "Это не так". "Здесь только студенты". Он вздернул подбородок, скрестил руки, провел указательным пальцем вертикально по верхней губе и продолжал вглядываться в картину, прикрыв глаза. "Хм", - сказал он.

Мы вернулись к тому, с чего начали. "Что теперь?" Я спросил.

"Сейчас? Как только ты дашь мне немного покоя, я уберу это обратно и посмотрю, что я вижу ".

"Ты сможешь мне что-нибудь рассказать сегодня? По крайней мере, есть ли две панели, склеенные вместе под всей этой дрянью?"

Он ссутулил плечи. "Сегодня, завтра, на следующей неделе. С этим нельзя торопиться".

Он имел в виду, что его нельзя торопить, но я знала это, когда кончала. Тем не менее, особой спешки не было, нет причин, по которым картину нельзя было оставить у него и отправить позже.

"Тогда я тебе позвоню", - сказал я.

Он уже направлялся к двойным вращающимся дверям в рабочую зону, держа фотографию перед собой и пристально изучая ее.

"Хм", - ответил он.

Я поднялся наверх, в публичные галереи музея. Энн уже была бы там к этому времени.

Если кто-нибудь когда-нибудь спросит меня, хотя вряд ли кто-нибудь спросит, какой самый лучший маленький художественный музей в Европе, я без колебаний назову Маурицхейс. В этом заведении нет ни одной второсортной работы. Ни одного. Каждая картина, каждый предмет - это драгоценность. Это как коллекция Уоллеса в Лондоне или Фрика в Нью-Йорке: ограниченная, но превосходная коллекция в элегантном старинном таунхаусе. Прогулка по зданию была бы удовольствием даже без фотографий. И с ними можно увидеть их все — по-настоящему увидеть — и закончить менее чем за два часа, оставаясь свежим и благодарным. Попробуйте это в Лувре.

Я договорился с Энн встретиться в одной из галерей второго этажа, но у подножия лестницы я заколебался, внезапно встревоженный. Наши недавние телефонные разговоры были оживленными и счастливыми, наполненными смехом. Но теперь, оглядываясь назад — и столкнувшись с реальной встречей с ней — я начал задаваться вопросом, не было ли в них чего-то фальшивого; резкого, натянутого блеска, происходящего больше от неловкости из-за того, что мы так долго не разговаривали, чем от чего-либо еще.

Что мы собирались сказать друг другу сейчас? Когда вы пришли к этому, что мы на самом деле сказали по телефону? Что мы с нетерпением ждали встречи друг с другом. Так говорили троюродные братья или деловые знакомые, которые встречаются на съезде раз в год. Пытались ли мы — пытался ли я — оттянуть отведенное время за то, чего больше не было? Откуда я знал, что Энн не задумала это как цивилизованное прощание, окончательное завязывание нескольких неприятных нитей перед тем, как продолжить свою жизнь?

Я отвернулась от лестницы, прикусив губу. Это был неподходящий подход к вещам. Мне нужно было успокоиться, привести в порядок свои мысли. К счастью, у меня под рукой был транквилизатор. Нет, я не ношу с собой удобный пузырек с валиумом. Но я стоял в галерее, полной голландских картин восемнадцатого века, и если какое-то время, проведенное в этом прекрасном, мирном, упорядоченном мире, не успокоило меня, то ничто не успокоит. Я сделал медленный вдох и начал бродить по маленьким комнатам на первом этаже.

И через минуту или две, как мне показалось, я почувствовал, что это работает. За несколькими монументальными исключениями, голландские художники рисовали мало для того, чтобы поднять кровяное давление или воспламенить дух. Никто никогда не перевозбуждался, глядя на натюрморт с пирогом с индейкой или прилавок продавца сыра в Дордрехте . Йозеф Чапек описал голландское искусство как работу сидячих художников для малоподвижных бюргеров. Как раз то, что нужно для воспаленного ума. По колено в метафорах, конечно, но в наши дни это беспокоит только ученых.

Я шел медленно, остановившись всего дважды, один раз, чтобы отдать дань уважения Виду Делфта Вермеера, чудесному городскому пейзажу, который произвел революцию в изображении света в живописи. И затем снова, перед его более простой девушкой в синем тюрбане, у которой нет особых претензий на славу, кроме того, что она так мучительно красива. Если это меня не успокоит, я решил, что не собираюсь успокаиваться. Итак, наконец, я направился к лестнице, оглядываясь через плечо на Девушку .

Ее прозрачные карие глаза, которые вам будет интересно узнать, следили за мной на протяжении всего пути.

Энн стояла ко мне спиной, когда я увидел ее. Она стояла перед изображением коровы, ее лицо было обращено вверх, чтобы посмотреть на нее. Ее волосы цвета меда были темнее, чем я их помнил, и немного короче; ее плечи были более изящными. Она была в гражданской одежде — комбинезоне с поясом, модно мешковатом на бедрах и обтягивающем лодыжки, с курткой, перекинутой через руку. Она выглядела абсолютно потрясающе. Мой уровень уверенности, каким бы он ни был, снизился еще на одну ступень.

Я подошел к ней сзади, мое сердце ушло в пятки. "Привет, капитан".

Она обернулась. "Доктор Норгрен, я полагаю".

"Извините, я опоздал".

"О, все в порядке. Ты выглядишь потрясающе".

"Ты тоже — просто великолепен".

С этого глупого начала все стало еще хуже. Мы гуляли по музею, едва видя его, мы оба робкие, неуклюже скользили друг вокруг друга, ища что-нибудь, о чем можно было бы поговорить без риска. Как прошел мой полет? О чем была ее встреча? Как мне понравилась Сицилия? Были ли у нее какие-нибудь интересные задания в последнее время? Оправился ли ее шурин после операции по удалению камней из почек? Неужели она—

Наконец, она приложила палец к моим губам, чтобы заставить меня заткнуться. "Давайте присядем на минутку".

Я послушно сел рядом с ней на скамейку в стороне от дороги. Вокруг нас были мирные сценки де Хуча, де Хима и Терборха — обычно одних названий было бы достаточно, чтобы убаюкать меня, — но сейчас они не приносили мне никакой пользы. Я был полон дурных предчувствий, в ужасе от того, что она, возможно, собиралась мне сказать.

"Крис", - сказала она трезво. "Я много думал обо всем". Ее глаза, обычно максимально приближенные к фиолетовому, углубились до сияющего иссиня-черного цвета. Она посмотрела вниз на свои руки, сцепленные на коленях.

"И что?" Я сказал, или пискнул.

"Я была несчастна с Сан-Франциско", - сказала она, быстро говоря. "Я ужасно по тебе скучаю. Я хочу, чтобы мы попробовали это еще раз — то есть, если ты хочешь ".

"Я тоже!" - Выпалила я, практически превращаясь в желе от облегчения. Мы прижались лбами друг к другу и рассмеялись, немного отрывисто из-за снятия напряжения. Я понял, что она волновалась не меньше меня. Несколько посетителей музея посмотрели на нас с понятным раздражением.

"Фух", - сказал я и схватил ее за руку. "Пойдем, подышим свежим воздухом".

Мы вышли из музея, завернули за угол, а затем пошли по краю Хофвейвера, площади с фонтаном, "озера", которое оттеняет величественные старые здания парламента.

"Итак, - сказал я, - что нам делать?"

Она улыбнулась и сжала мою руку. "Мне кажется, мы уже делаем это".

"Я имею в виду, после сегодняшнего. Как мы с этим справляемся? Ты должен остаться в Военно—воздушных силах -"

"Я хочу остаться в ВВС. По крайней мере, еще на один год."

"И я должен и хочу остановиться в Художественном музее Сиэтла, в шести тысячах миль отсюда".

"Верно. Что бы ты предложил?"

"Мы могли бы пожениться", - сказала я, поразив нас обоих.

"Женат?"

Я пожал плечами. "За десять центов, за доллар".

Она разразилась смехом. "Ты только что развелся. Ты был одинок все пять месяцев."

"Верно, я честно попробовал. Между нами говоря, это не то, чем кажется на первый взгляд ".

Она остановилась и изучающе посмотрела на меня. "Ты серьезно?"

"Конечно. Ну, я так думаю. Я только что подумал об этом ".

"Но как женитьба что-то изменит? Я бы все еще служил в ВВС, ты бы все еще был в Сиэтле ".

"Итак, что мы должны делать?" Я спросил снова. "Просто видимся время от времени, когда я приезжаю в Европу или ты приезжаешь в Штаты?"

"Почему бы и нет? Почему мы должны что-то делать? Почему мы не можем просто принять все как есть, посмотреть, чем это обернется? Когда закончится мой срок службы, мы сможем посмотреть, что мы чувствуем ".

"Ну, конечно, я полагаю, мы могли бы", - сказал я с сомнением, "но—"

"Крис, кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что тебе нужно все упаковывать в красивые, аккуратные черно-белые пакеты?"

"Да", - сказал я.

Только Тони называл это "попыткой деопционализировать непрограммируемые непредвиденные обстоятельства". Луи увидел в этом "контрпродуктивное отвращение к двусмысленности из-за неверной самооценки". Я забыл, как Бев назвала это, но у нее тоже было название для этого, я начал думать, что, возможно, они были правы. Либо это, либо всем нравилось нападать на меня. И даже Луи никогда не обвинял меня в параноидальных наклонностях.

"Разве этого недостаточно, просто снова быть вместе?" - спросила она. "Чтобы снова стать друзьями?"

Она придвинулась ближе ко мне, положив руки на лацканы моего пиджака и глядя прямо мне в лицо. В нежной коже под ее глазами было едва заметное подергивание, что-то, что проявлялось, когда она была встревожена или неуверенна. Энн даже не осознавала, когда это было, но для меня в этом всегда была неотразимая, беспризорная острота. Я обнял ее; впервые за пять месяцев я обнял ее и притянул к себе. Неожиданно дрожа, я наклонился лицом к ее волосам и вдохнул аромат. Я тоже чувствовал, как она дрожит.

Этого было более чем достаточно.

Картины навели нас на мысль о какой-нибудь простой, сытной голландской кухне; такого рода блюда отлично смотрелись бы на одном из этих старых столов в сценах Яна Стина или Адриана Брауэра. В большинстве голландских городов было бы легко найти подходящий ресторан. Возможно, голландская кухня не часто фигурирует в обсуждениях великих кухонь мира, но в простых и сытных блюдах недостатка нет. Гаага, однако, наименее голландский город в Голландии, как любят говорить сами голландцы. На счетах расходов полно иностранцев, поэтому легче найти тарелку с улитками по-бургундски, чем миску скромного, сытного супа-пюре .

Тем не менее, потратив полчаса на прилежное изучение спокойных улиц с рядами посольств, нам удалось обнаружить вывеску с изображением красной, белой и синей супницы. В Голландии это означает небольшой ресторан, обещающий именно то, что мы искали: традиционную кухню и старомодную кулинарию.

Обещание было выполнено. Мы заказали копченую сельдь и hutspot, тушеную говядину с овощами, которая придала новое значение слову "простой и сытный". И пока мы ели, я рассказал ей длинную, запутанную историю моих последних нескольких недель, от Рубенса Румяна до сомнительного Уитеваэля Уго. Как вы можете себе представить, это заняло некоторое время. К тому времени, как я закончила, мы покончили с тушеным мясом и перешли в соседнюю паннекукхейс, чтобы заказать блинчики и кофе за столиком на тротуаре под платанами.

"Кто-то дважды пытался тебя убить?" сказала она, размешивая сахар в своем кофе. "Боже мой".

"Только один раз. Они не пытались убить меня на Via dell'Independentza ".

"Они сбили тебя машиной, но они не пытались тебя убить?"

"Я имею в виду, что они охотились за Максом. Я был просто случайным. Если бы я не побежал назад, чтобы помочь, со мной бы ничего не случилось ".

"Хорошо, один раз, если это заставит тебя чувствовать себя лучше —"

"Это так".

"— но почему хотя бы один раз?"

Я покачал головой. "Это должно быть как-то связано с кражами. Это все, о чем я могу думать ".

"Но что? Они пытались помешать тебе что-то выяснить?"

"Я так не думаю. Как только я уехал на Сицилию, я не планировал возвращаться в Болонью, разве что сесть на самолет в Штаты, и все это знали. Так что не было никакого риска, что я открою что-то новое ".

"Что тогда?"

"Все, что я могу предположить, это то, что я уже знаю. Или что они думают, что я знаю."

"Например, что?"

"Может быть, они боятся, что Макс назвал мне имена людей из его списка; людей, которые знали его системы безопасности".

Она покачала головой. "Нет, если это было так, зачем им было ждать, пока ты уйдешь?" Если бы ты вообще собирался сообщить в полицию, ты бы уже рассказал Антуоно."

"Да, ты прав".

"Крис, это может иметь какое-то отношение к Уйтеваэлю?" Мог ли кто-то пытаться помешать вам узнать, что это подделка?"

"Кто? Уго - единственный, кто, вероятно, будет страдать из-за этого ". "Ну, тогда Уго. Я знаю, что он твой друг, и он тебе нравится —"

Я рассмеялся. "Ты и полиция; вы оба продолжаете пытаться повесить это на Уго. Послушайте, если он не хотел, чтобы я узнал, что фотография была подделкой, ему не обязательно было взрывать меня. Все, что ему нужно было сделать, это не показывать это мне. Я даже не знал, что он существует ".

Она нерешительно попробовала свой блинчик с начинкой из желе. "У полковника Антуоно должна быть теория обо всем этом. О чем он думает?"

"Я не уверен, что у него действительно есть теория — о том, почему кто-то хотел убить меня, я имею в виду. Что его интересует, так это картины, точка. Любые трупы, которые случайно появляются на этом пути, являются случайными неприятностями ".

"Хорошо, какова его теория о картинах? У кого они есть?"

"По его словам, все это было организовано злыми вдохновителями сицилийской мафии".

"Но ты так не думаешь".

"Нет. Когда я был на Сицилии, у меня был разговор — больше похожий на аудиенцию — с падрони из мафии, и если меня не провели по садовой дорожке, они ничего об этом не знают ".

Она откинулась назад и вопросительно посмотрела на меня. "Аудиенция у падрони мафии". Она вздохнула. "Скажи мне, Крис, у других кураторов искусства тоже такая жизнь, или это только у тебя?"

"Это всего лишь я. В любом случае, единственный раз, когда эти парни проявили хоть какой-то интерес, это когда они подумали, что я, возможно, знаком с Сильвестром Сталлоне ".

"Может быть, ты разговаривал не с тем падрони" .

"Может быть. Антуоно утверждает, что те, кто замешан в этом, сейчас в Болонье. По-видимому, он близок к какой-то сделке с ними, чтобы вернуть фотографии ".

"Крис ... Тебе действительно стоит возвращаться в Болонью, хотя бы на одну ночь? Кто-то пытался убить тебя там ".

"Нет проблем. Они думают, что я мертв ".

"Они—?"

"О, я забыл эту часть? Да, Антуоно "исчез" из меня. Он опубликовал в прессе историю о том, что меня успешно надули. Так я буду в безопасности. В любом случае, я должен вернуться. В итоге я приехал прямо сюда с Сицилии; большинство моих вещей все еще в Болонье ".

"О". В нашем разговоре появилась ощутимая пустота. Энн смотрела на свою пустую чашку, медленно поворачивая ее на блюдце. "Во сколько тебе нужно идти?"

"Мне лучше отправиться на железнодорожную станцию в четыре", - сказал я. "Дорога до аэропорта занимает около часа".

Она посмотрела на свои часы. "Пятьдесят минут", - пробормотала она. Я прочистил горло. "А как насчет тебя? Когда ты уезжаешь?"

"У меня военный рейс в начале девятого". Она внезапно посмотрела на меня. Этот тонкий, странно волнующий тик под ее глазами вернулся. "Крис, не мог бы ты—"

"Энн, не могли бы мы—" - сказал я одновременно, и мы оба рассмеялись.

Мы могли, и мы сделали. У Энн было немного свободного времени, и не было никаких неотложных причин, по которым я тоже не мог бы взять отпуск на несколько дней. В почтовом отделении через дорогу было несколько международных телефонных будок, из одной из которых Энн убедила Военно-воздушные силы Соединенных Штатов, что они могут обойтись без нее до следующего понедельника. Я не смог дозвониться до Сиэтла, но позже попробую еще раз. Мы вышли из почтового отделения рука об руку, довольные собой, но пока еще не определившиеся, где мы проведем это время.

"Мы могли бы остаться здесь, - предложила Энн. "Может быть, в одном из пляжных отелей".

"За исключением того, что мои вещи все еще в Болонье".

"А как насчет того, чтобы вернуться тогда? Вся эта вкусная еда —"

Я скорчил гримасу. "Может быть, мы сможем сделать это в другой раз. На данный момент Болонья, кажется, потеряла для меня свое очарование ".

Кроме того, хотя я не видел большой опасности в возвращении на одну ночь, я не был в восторге от того, что меня видели по городу те, у кого было счастливое впечатление, что он убил меня. Особенно, когда рядом со мной Энн.

"Ну, как насчет того, чтобы вернуться достаточно надолго, чтобы забрать свои вещи?" она спросила. "Я могу попытаться получить место на вашем рейсе. Тогда завтра мы можем пойти куда-нибудь еще. Вы когда-нибудь были на озере Маджоре?"

Я покачал головой.

"Это замечательно. Я знаю отель в Стрезе, который прямо из восемнадцатого века. Тебе бы понравилось — душно и старомодно—"

"Большое спасибо".

"—и романтичный, когда они приходят".

"Так-то лучше. Э-э, ты был там?"

"Да; на автобусе, в рамках группового тура R and R. Не то чтобы это было каким-то вашим делом. Это не может быть намного больше трех часов езды на поезде от Болоньи. Вода здесь невероятного бирюзово-зеленого цвета, растут лимонные деревья, гранаты и кокосовые пальмы, а острова Борромео похожи на декорации Зигмунда Ромберга. Мы могли бы просто бездельничать и впитывать все это. Что ты на это скажешь?"

Что бы кто-нибудь сказал? Мы отправились прямо в терминал KLM на центральном железнодорожном вокзале, чтобы занять ей место в самолете. Затем мы забрали сумки, которые оба оставили в камере хранения, и сели на поезд до аэропорта. Кажется, я не мог перестать ухмыляться.

И больше, даже в глубине души, я не таила ни капли обиды на Кэлвина за его долгие выходные на Ривьере. Бедный Кэлвин, с его унылым, вечным порханием от женщины к женщине. Мое сердце потянулось к нему.

Глава 19

Когда мы прибыли в отель в Болонье, в моем почтовом ящике была записка: звонил Виллем ван де Грааф. Я должен был позвонить ему домой, если вернусь до одиннадцати. И, как мне сообщили на стойке регистрации, в то утро звонил другой джентльмен. Хотя он был несколько взволнован из-за того, что скучал по мне, он не оставил никакого сообщения, кроме как сказать, что это очень важно и он позвонит снова.

"Итальянский джентльмен или американский джентльмен?" Я спросил.

"Итальянский", - сказали мне.

"Может быть, это был полковник Антуоно", - предположила Энн несколько минут спустя в нашей комнате.

"Вряд ли. Орел Ломбардии не волнуется ". Она потянулась и прикрыла зевок тыльной стороной ладони. "Я измотан. Думаю, я приму горячий душ ".

Я счастливо улыбнулся ей. Как быстро мы расслабились в старых ритмах, старой, легкой близости. Во время полета из Амстердама я начал немного беспокоиться о том, насколько комфортно нам будет друг с другом, когда мы останемся наедине. Я даже рассматривал возможность размещения в отдельных комнатах, по крайней мере, на первую ночь, пока мы снова не привыкнем друг к другу. К счастью, здравый смысл возобладал.

"Продолжай", - сказал я. "Я позвоню Уиллему и посмотрю, что он придумал".

Трубку сняли после третьего гудка. "Уиллем, это Крис Норгрен. Это подделка?"

"Подделка?" Удивительно, но он рассмеялся. "Да, я полагаю, это можно назвать и так. Забавно, в некотором смысле ".

Я не был уверен, что мне понравилось, как это звучит. Забавный - это не то слово, которое ассоциировалось у меня с ван де Граафом. У Уиллема было не столько чувство юмора, сколько чувство иронии.

"ca &##241;амограссе по краям не более нескольких месяцев, - сказал он мне, - и к тому же ненастоящей ca &##241;амограссе".

Это было то, о чем я думал с самого начала. Что в этом было такого забавного? "И что?" Осторожно спросила я.

"И панель на самом деле представляет собой два отдельных слоя, ламинированных вместе, процесс замаскирован ca & # 241;amograss" .

Также, как я и думал. "Уиллем, - сказал я, - почему у меня такое чувство, будто я жду, когда упадет еще один ботинок?"

"Туфля?"

"Уиллем, "Уйтеваел" - подделка или нет?"

"Нет, - сказал он, - Уйтеваэль не подделка".

Я присел на край кровати. "Что?"

"Это не Уйтеваэль в его лучших проявлениях, но это Уйтеваэль, без вопросов".

Именно к такому выводу пришли Ди Веккио и его люди. "Но ты сказал—"

"Уйтеваэль подлинный. Обратная сторона, к которой он приклеен, - нет. Это имитация, очень хорошая, голландской панели семнадцатого века. Но это совсем недавно ".

Это заняло несколько секунд, чтобы осознать. "Ты хочешь сказать мне, что кто-то взял настоящий Уитевел, отпилил у него переднюю часть —"

"Очевидно".

"А затем приклеил его на поддельную заднюю панель?"

"Совершенно верно".

"Почему? В чем вообще может быть смысл?"

"Я надеялся, - сказал ван де Грааф, - что вы могли бы рассказать мне".

"Вопрос в том, что они сделали с ..."

Что бы я ни собирался сказать, я умолк. Я стоял застывший и безмолвный, прижав трубку к уху. Наконец-то у меня был момент настоящего озарения, очевидного и поразительного одновременно — то, что психологи называют переживанием ага. По крайней мере, между некоторыми разрозненными событиями последних нескольких недель была связь; в частности, связь между Сицилией и Сиэтлом, между Уго Скоччимарро и Майком Блашером. Как я мог не заметить этого или даже не догадаться об этом раньше?

"Мне нужно идти, Уиллем", - пробормотала я. "Держись за эту картину. Я скоро вернусь на связь ".

Больше мыслей заполняло их путь; больше связей, больше возможностей. Гипотезы возникали из гипотез, как кроссворд, который заполняют сразу во всех направлениях.

Телефон зазвонил в тот момент, когда я положил его.

"Крис, это ты? Это Ллойд.'

"Ллойд?" Я все еще разгадывал кроссворд.

"Как в "Ллойде из Художественного музея Сиэтла"? Ваше место работы? Ллойд, верный административный помощник директора — директор, который, я мог бы добавить, серьезно беспокоился о вас с тех пор, как вы не смогли прибыть на свой запланированный рейс, и заставил меня искать здесь и ...

"О, Боже, я забыл позвонить, не так ли? Послушай, я вернулся в Болонью —"

"Нет, правда? Ты имеешь в виду Болонью, Италия? "

Я вздохнул. Это была типичная манера разговора Ллойда, и я, как правило, был к ней готов. Но не сейчас. "Ллойд, мне жаль. Произошло кое-что важное. Тони дома? Я должен поговорить с ним ".

"Я не уверен. Одну минуту." Наступила пауза для приглушенного разговора. "Крис? Боюсь, наш лидер выбыл, но Кэлвин Бойер просто горит желанием поговорить с вами. Подождите, он идет к своему столу ".

Несколько секунд спустя Кэлвин вышел на линию, пульсирующую. "Крис, привет, ты слышал о Майке Блашере?"

Мне потребовалось мгновение, чтобы ответить. Разговор с ван де Граафом все еще грохотал у меня в голове "Нет, что теперь?"

"Они арестовали его, ты можешь в это поверить?"

Это прояснило мою голову. "Держу пари, я могу", - сказал я с энтузиазмом. "За что, мошенник?"

"Ты понял. ФБР было здесь, разговаривало с нами об этом этим утром. Они попали в затруднительное положение. Он повсюду продает Тербрюгген. Их по меньшей мере четверо. Они прижали его поддельным уругвайцем. Этот парень из Омана —"

"Подожди минутку, ладно, Кэлвин? Притормози. Что такое поддельный уругвайец?"

"Ну, настоящий уругвайец. Ты знаешь, американец уругвайского происхождения. Предполагалось, что он миллионер из Монтевидео или откуда-то еще, но на самом деле он агент ФБР. Capisce ?"

"Нет", - сказал я раздраженно. "Притормози, пожалуйста".

"Хорошо, будь внимателен, не перебивай". Последовала пауза и глоток; его послеобеденная кока-кола, прямо из банки. Затем, более медленно, если не намного более связно, он объяснил. В конце концов, после множества вопросов и разъяснений, получилась более или менее вразумительная история.

Неделей ранее оманский гостиничный магнат и начинающий коллекционер произведений искусства мистер аль-Газали, который находился в Нью-Йорке в течение нескольких дней на аукционах Sotheby's, обратился в полицейское управление Нью-Йорка, чтобы выразить определенные опасения по поводу покупки, которую он предварительно согласился совершить — не у Sotheby's, а у мистера Майкла Блашера, который также присутствовал на торгах.

По словам мистера аль-Газали, он узнал Румяна на коктейльной вечеринке в кондоминиуме Central Park South, принадлежащем торговцу произведениями искусства на Манхэттене, и подошел к нему на террасе, чтобы поздравить с захватывающим открытием Тербрюггена. Румянец спросил его, коллекционирует ли он старых мастеров, и аль-Газали со смехом ответил, что думает об этом, поскольку импрессионисты и современные художники, похоже, стоят недосягаемо дорого. Затем каждый из них продолжил беседовать с другими людьми, но когда вечеринка подходила к концу, Блашер предложил им поужинать вместе.

Позже, за ужином на гриле в Лютеции, Блюшер признался, что он был заинтересован в том, чтобы тихо продать картину осторожному покупателю. Он проявил решительность — "как продавец яхт", - неодобрительно сказал позже аль—Газали, - но интерес оманца все равно был пробуден, и они обсудили цену. Румянец запросил 850 000 долларов, аль-Газали предложил 300 000 долларов, и они остановились на 425 000 долларов, при условии, что аль-Газали позже проведет экспертизу картины в Сиэтле.

У румян тоже было условие: чтобы продажа не получила никакой огласки, по крайней мере, на данный момент. Он объяснил, что единственная причина, по которой он позволил картине уйти, заключалась в том, что он был в финансовой яме, и если бы об этом стало известно, другие догадались бы о причине, что-то, что не пошло бы его бизнесу на пользу. Аль-Газали принял условие, и они пожали друг другу руки за суфле "О Гран Марнье".

Но позже оманец начал сомневаться. Он был новичком в коллекционировании и неуверенным в себе, и жесткая продажа ему не понравилась. Не было и секретности, акцента на осмотрительности. Следующим вечером, на другой вечеринке, он поболтал с издателем южнокорейской газеты, который, как и аль-Газали, был в Нью-Йорке на своем первом крупном аукционе. Кореец удивил его, сказав, что Блашер предложил ему Тербрюгген за обедом. На самом деле, у корейца создалось впечатление, что его собственное условное предложение в размере 330 000 долларов было принято.

Уязвленный этим свидетельством недобросовестности (и, весьма вероятно, более низкой ценой, которую получил кореец), аль-Газали обратился в полицию. Его направили к детективу из отдела искусств, который, в свою очередь, связался с отделом по борьбе с преступностью ФБР, который уже следил за широко разрекламированными приключениями Блюшера в области искусства со скептицизмом, если не с откровенным подозрением.

"Ха", - сказал я, услышав это.

"Что?"

"Я сказал, ха. Они были не единственными. Разве я не говорил все это время, что он что-то замышляет?"

"А ты?" Кэлвин сказал. "Я этого не помню".

"Продолжай, Кэлвин".

ФБР быстро перешло к активным действиям. Через несколько дней после того, как Блашер вернулся в Сиэтл, к нему обратился портлендский арт-дилер, заявивший, что он является посредником для богатого уругвайца, заинтересованного в совершении некоторой, э-э, незаметной покупки произведений искусства, предпочтительно без обычных надоедливых и отнимающих много времени формуляров и заявлений.

Румянец, пускающий слюни, попался на приманку. Таинственному уругвайцу показали Тербрюгген, с которого теперь сняли закрашенную надпись "ван Эйк", и была согласована цена в 400 000 долларов. Уругваец, который предпочитал иметь дело наличными (Блюшер радостно согласился на это), возвращался с деньгами на следующий день.

Вместо этого команда агентов ФБР и детективов полицейского управления Сиэтла прибыла в Венецию с ордером на обыск и арест. В шкафу рядом с кабинетом Блашера они нашли Тербрюгген. В течение часа они обнаружили три идентичных экземпляра. "Точные копии, спереди и сзади", - так они выразились в своем отчете.

Сначала Румянец утверждал, что все они были частью его законного бизнеса по производству подлинных-имитируемых-шедевров. Затем он передумал и перешел к измененной версии своей истории об ошибочной отправке из Италии. Затем он решил, что все-таки хочет поговорить с адвокатом, и больше ничего не сказал.

Я удовлетворенно вздохнул. Все было именно так, как я и думал. Панель, на которой был нарисован Тербрюгген Блашера, была, конечно, взята с картины Уго, задняя часть которой была отпилена и заменена имитацией. Затем Тербрюгген был выкован непосредственно на подлинной панели, которая была бы немного тоньше, чем раньше, но что с того? Старые панели вряд ли были однородны по толщине. Затем, чтобы придать пикантности возможному "открытию", Тербрюгген был закрашен портретом Ван Эйка.

Румяна, обманув меня предложением сделать рентген, отнесли в университет. Там Элеонора Фримен была поражена, увидев (при неясном рентгенографическом воздействии) то, что выглядело очень похоже на картину Хендрика Тербрюггена под поддельным ван Эйком. Кто мог винить ее за то, что она пришла к выводу, что нашла потерянный шедевр? Как сказал Тони: "Какого черта кому-то понадобилось рисовать первоклассную подделку, а затем прикрывать ее другой, чтобы никто не мог ее увидеть? Это безумие".

Не таким уж безумным это казалось.

"Итак, у него было изготовлено три копии оригинала", - медленно произнес я, - "может быть, даже больше, и он продавал их как оригинал по триста или четыреста тысяч долларов за штуку. Он зарабатывает более миллиона долларов, и шутка в том, что даже оригинал изначально был подделкой ".

"Какая-то шутка", - сказал Кэлвин.

После того, как он повесил трубку, я скинула туфли, откинулась на кровать, сцепив руки за шеей, и закрыла глаза. Я тоже был разбит, но мой разум гудел.

"Звучит интересно", - крикнула Энн из ванной. Я слышал, как она расчесывает волосы.

"Тербрюгген - подделка", - мечтательно сказал я.

"Я слышал".

"Поддельная голландская картина семнадцатого века на настоящей панели".

"Ага. Крис, ты можешь говорить с нормальной скоростью. Я думаю, что я способен следовать этому ".

"А Уйтеваэль - настоящая голландская картина семнадцатого века на поддельной панели".

Я услышал, как она вышла из ванной, продолжая чистить зубы. "Так я понял. Неплохой сюжет ".

"Черт, я должен был понять это давным-давно. Я понял, что фотография Уго была подделана, как только взглянул на нее, но я пошел не в том направлении и не мог развернуться. Я не мог отделаться от идеи подделанной картины. Я едва взглянул на оборотную сторону. Мне никогда не приходило в голову, что панель была подделана ".

"Ну, конечно, нет", - сказала она в поддержку. "Это никому бы не пришло в голову". Она несколько секунд расчесывалась, не говоря ни слова. "Крис, ты думаешь, именно поэтому они пытались тебя убить? Чтобы ты не узнал?"

"Я думаю, да. Я просто был не так умен, как они думали обо мне ".

Еще одно расчесывание, медленное и шелковистое. Какой прекрасный звук, подумал я.

"Энн, я начинаю думать, что, возможно, знаю, кто такие "они". Но я все еще не собрал все кусочки воедино. Мне нужно немного больше информации. И я думаю, что смогу получить это завтра ".

Расчесывание прекратилось. "Крис... разве ты не должен просто сказать Антуоно и позволить ему разобраться с этим?"

"Я думаю, не совсем еще. Не волнуйся, я не собираюсь делать ничего опасного. Мне просто нужно первым делом заехать в больницу утром и взять у Макса еще один кусочек. Тогда я отправлюсь прямиком в Антуоно, я обещаю. А потом мы отправимся на озеро Маджоре. Самое позднее, в полдень."

"Что ж ... хорошо, - сказала она с сомнением. Звук расчесываемых волос возобновился. Я открыл глаза. Она стояла у зеркала в бледно-зеленой сорочке, подняв обнаженные руки и ритмично расчесываясь.

Я наблюдал за ней с простым, бездумным удовольствием. "Это то, что сейчас носят в Военно-воздушных силах?"

И когда я это сказал, я понял, что могу развеять еще одно беспокойство из-за Сан-Франциско, которое не давало мне покоя весь день. Мои гормоны функционировали просто отлично, деловито — даже нетерпеливо - выполняя назначенные им задачи.

"Еще бы". Ее отражение улыбнулось мне из зеркала. "Стандартный правительственный выпуск. Нравится это?"

"Не так уж плохо", - сказал я. "Почему бы тебе не подойти сюда, чтобы я мог лучше это разглядеть?"

Глава 20

Еще одна деталь от Макса. С его помощью, если только я не сбился с пути, я смог бы собрать большую часть остального воедино. У меня было бы почему, и у меня было бы когда, и я мог бы перестать оглядываться через плечо. Проблема, как я думал, заключалась в том, чтобы вытянуть это из него. Но, как оказалось, мне не стоило беспокоиться.

Очевидно, он был на пути к выздоровлению. Когда его кровать была сдвинута в сидячее положение, он выглядел комфортно, даже жизнерадостно. Его лицо утратило свою бледность и начало располневать, а усы снова начали отрастать, такие же пышные, как всегда, хотя и немного поседевшие. Металлические приспособления на его ногах все еще были на месте, громоздкие и неудобные под простыней, но веревку и блок сняли, так что место больше не походило на камеру пыток.

Он читал журнал, положив его на поднос, прикрепленный к кровати. Я с удивлением увидел, что он курил маленькую черную сигару; несколько осторожно, но с явным удовольствием. Когда я тихонько толкнул дверь, он положил сигару на блюдце, чтобы сделать глоток из пластикового стаканчика с крышкой, все это время продолжая читать.

"Привет, Макс", - сказал я.

Его рука дернулась, голова дернулась вверх. Чашка упала на пол и отскочила в угол. Крышка отскочила. Оранжевая жидкость брызнула на линолеум. Макс вытаращил на меня глаза. "Крис!" Он подавился, закашлялся. "Я думал, ты — я думал—"

И последняя важная деталь прочно встала на место. "Кем ты меня считал, Макс?"

"Я—" Он снова обрел голос. "Я думал, ты все еще на Сицилии". Ему удалось слабо улыбнуться. "Привет, я рад тебя видеть, приятель. Когда ты вернулся?"

Я покачал головой. "Ты уронил эту чашку, потому что думал, что я все еще на Сицилии?" Ты практически задохнулся, потому что думал, что я все еще на Сицилии?"

"Что ж, ты заставил меня вздрогнуть, партнер. Я думал—"

"Ты думал, что я мертв, Макс".

Как, конечно, и у него было. Это было то, что я пришел выяснить, то, что я ожидал узнать, и то, чего я надеялся, что не узнаю. В статье, которую Антуоно передал прессе, говорилось просто, что такси, направлявшееся в аэропорт, было взорвано, в результате чего погиб неопознанный пассажир. Почему Макс или кто-либо другой должен предполагать, что это был я — если только они не приложили к этому руку? "Я думаю, было бы полезно, - сказал Антуоно, - если бы человек, который пытался тебя убить, поверил, что ему это удалось".

И так оно и было. Это помогло мне найти моего потенциального убийцу: не кого иного, как моего старого друга Макса. Синьор Массимилиано Кабото — веселый собеседник, закадычный друг, веселый потомок прославленного Джованни Кабото.

Когда проходят моменты триумфа, я кисло подумал, что это был далеко не победитель. Мне не хотелось ликовать, и я даже не был охвачен удовлетворительно праведным гневом на вероломство Макса. С другой стороны, я тоже не барахтался в Трясине Уныния. Раздосадованный, вот кем я был. Я хотел, чтобы это был Кроче, или, может быть, Сальваторелли, или, что лучше всего, злобная, безликая толпа; я, конечно, не хотел, чтобы это был Макс, и тот факт, что это был он, вызывал у меня чертовски сильное раздражение.

"Подожди секунду", - сказал он, потирая лоб кончиками пальцев. "Мой разум острый, как дверная ручка, от всех таблеток, которые я глотаю. Знаешь, теперь, когда я думаю об этом, я думаю, что кто-то действительно упомянул, что ты мертв ".

"О, конечно. Кто бы это мог быть, Макс?"

"Что ж, теперь посмотрим... " Он взял сигару и сделал пару затяжек, выжидая как сумасшедший. Но кто был там, чтобы назвать того, с кем я не смог достаточно легко поговорить позже?

"Нет, это был ты, Макс", - сказал я. "Ты тот, кто подложил бомбу в мою сумку".

К настоящему времени он пришел в себя и решил, как он хочет это сыграть. Он моргнул на меня сквозь сигарный дым, выражение его лица было веселым и ироничным, человек, который еще не совсем понял шутку, но был готов согласиться с ней. "Хорошо, я укушу. Скажи мне, почему я должен хотеть подложить бомбу в твою сумку?"

"Чтобы я не узнал, что ты отрезал заднюю часть Уйтеваэля Уго и заменил ее фальшивой спинкой".

"Ах, я понимаю. Конечно." Стряхиваю пепел в блюдце. "И как, черт возьми, мне это удастся? У меня даже в магазине такого никогда не было. Уточни у Уго."

"Я действительно посоветовался с Уго. Он сказал, что ты тот, кто работал с грузоотправителями, чтобы его коллекция была отправлена на Сицилию. Очевидно, у тебя была бы масса возможностей ".

Или, может быть, не так явно. Это заняло достаточно времени, чтобы прийти мне в голову.

"Возможность?" Макс сказал. "Какое это имеет отношение к чему-либо? Амедео неделю держал его в своем музее. Бенедетто Лука тоже мог бы наложить на это руки там. Как и весь чертов персонал. Ради Бога, это Клара Гоцци привезла его из Лондона. Или ты тоже обвиняешь ее?"

"Нет, только ты, приятель".

"Послушайте, не могли бы вы присесть? Ты заставляешь меня нервничать ". Шутливое хорошее настроение иссякало. Он больше не улыбался. Сигара лежала на блюдце.

"Я постою. Я не останусь надолго".

"Прекрасно, поступай как знаешь. Хорошо, допустим, ради аргументации, я мог бы это сделать. В чем был бы смысл? Что бы я хотел с обратной стороны старой панели?"

"Ты мог бы подделать на нем Тербругген, а затем вы с Майком Блашером могли бы использовать его в мошенничестве".

"Парень с Рубенсом? Я даже не знаю его ".

Я покачал головой. "Ты оступаешься. Ты сказал мне, что вел с ним дела."

"Я сказал—?"

"На ужине на прошлой неделе с Амедео и Бенедетто". Еще один фрагмент, который в то время ничего не значил.

Макс нахмурился, облизал губы, частично восстановился. "О— ну– у нас с ним, конечно, дела, но я его не знаю. Я имею в виду—"

"Макс, в этом нет никакого смысла. Я ухожу сейчас".

"Крис, подожди—"

Я колебался. Там были незаконченные концы. Если бы он хотел поговорить, я бы остался еще ненадолго.

"Позволь мне спросить тебя вот о чем", - сказал он. "Ты действительно можешь поверить, что я попытался бы убить тебя из-за чего-то подобного? Чтобы прикрыть какое-то глупое маленькое мошенничество?"

"В это довольно трудно поверить, ладно".

"Ну, вот ты где".

"Но я верю, что ты убил бы меня, чтобы скрыть убийство".

"Мур—"

"Ты тот, кто украл у Клары Рубенса". Мне пришло в голову, что мне это начинает нравиться. Еще одна вещь, о которой никогда не следует говорить Луи.

"Что? Из моего собственного магазина? Господи Иисусе, кто принимает таблетки, ты или я?"

"Твой сторож поймал тебя, и ты закончил тем, что убил его. Верно?"

"Я не верю, что слышу это. Я имею в виду, Джампьетро, он был старым другом ".

"Я тоже был старым другом".

Он сглотнул и поднял руки ладонями наружу; успокаивающий жест. "Крис, сделай мне одолжение и немного подумай, прежде чем наделаешь глупостей. Ты знаешь, что это не сходится ".

"О, это сходится. Амедео сказал мне, что позвонил тебе сразу после взлома в Пинакотеке. Он хотел предупредить вас, что могут быть новые кражи. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что это значит ".

Он попытался рассмеяться, но безуспешно. "Ладно, не держи меня в напряжении. Что это значит?"

"Это дало тебе шанс запрыгнуть на подножку. Ты вскочил с постели, отправился в центр города и забрал картину Клары из своего собственного магазина, полагая, что все будут считать, что в этом замешана одна и та же банда. Это именно то, что все делали ".

Я сделала глубокий вдох. Я был уверен, что был прав, но все равно я несколько опередил имеющиеся здесь факты. И я хотел получить от него больше информации, а не передать ее ему. "Тот список имен, который у тебя был, был просто маскировкой, не так ли?"

"Черт возьми, это было", - сказал он горячо. "Этим занимался Амедео, этим занимались два парня, которые устанавливали систему безопасности —"

"Я не говорю, что ты не можешь назвать пять человек, Макс. Я говорю, что это все равно была дымовая завеса ".

"Дымовая завеса!" Он сердито указал на свои ноги. "Ты думаешь, эти ублюдки сделали это со мной из-за какой-то дурацкой дымовой завесы?"

У меня пока не было ответа на этот вопрос.

Мое молчание подбодрило его. Он грубо оттолкнул поднос с кроватью в сторону. Блюдце с грохотом упало на пол вместе с сигарой. Пепел, смешанный с апельсиновым соком. "Это становится все более безумным с каждой секундой. Сначала ты приходишь сюда и говоришь мне, что я пытался тебя убить. Пять минут спустя ты говоришь мне, что я облажался с одной из картин Уго, а затем подделал этот Терборх —"

"Тербрюгген, Макс", - сказал я. "Тербрюгген".

Он нетерпеливо покачал головой. "Терборх, Тербрюгген. Тогда, ради бога, я должен быть замешан в какой-то афере с Майком Блашером. Через пять минут после этого ты говоришь мне, что я украл картину в своем собственном магазине и убил старика, который был мне как отец."

Он снова облизнул губы и подтянулся немного выше на кровати. "Послушай, ты сказал — я думаю, что ты сказал — я пытался убить тебя, чтобы ты не узнал о фотографии Уго. Только ты также сказал, что настоящая причина заключалась в том, чтобы не дать тебе узнать, что я украл Рубенса и убил Джампьетро. Ну, и что же это? Я что-то упускаю, или что? Здесь должна быть какая-то связь?"

"Я пока не вижу связи", - сказал я.

"Ну, что ты знаешь, ради Бога?" спросил он, переполняясь собственным праведным гневом. "Этот Амедео позвонил мне, чтобы рассказать о взломе? Он обзвонил каждого чертова галериста в Болонье! Какого черта ты придираешься к мне?"

Но я продумал это до того, как пришел. Конечно, многие люди могли воспользоваться ограблением музея и украсть Рубенса. Если уж на то пошло, множество других людей имели доступ к Uytewael'у Ugo до того, как он был отправлен на Сицилию. И, конечно, Макс был не единственным человеком в Италии, который знал Майка Блашера. И верно, были даже другие люди — впрочем, не очень многие — с умением подделывать Тербрюгген, ван Эйка, саму панель.

Но кто еще был там, к кому относились все эти вещи? Никто; только Макс.

"Послушай, ты неправильно это видишь", - сказал он, когда я перечислил ему эти моменты. "Почему—"

"Вдобавок к этому, у тебя чуть уши не отвалились, когда я вошел сюда. Этого было достаточно само по себе ".

Он открыл рот, чтобы поспорить еще немного, но, наконец, сдался, откинувшись на подушки. "Все в порядке, Крис. Что ты собираешься делать?"

"Я собираюсь позвонить Антуоно. Пока, Макс." Я направился к двери.

"Крис, подожди".

Я остановился.

"Мы прошли долгий путь назад, Крис".

Я ничего не сказал. Я предпочитал не думать об этом.

"Ты должна поверить, что я никогда не хотел причинить тебе боль", - сказал он. "Я изо всех сил пытался удержать тебя от поездки на Сицилию, помнишь это? Но ты просто не слушал . . . . Я просто не знал, что еще делать." Его глаза заблестели. "Клянусь Богом, Крис — я сказал ему, что не хотел, чтобы тебя убивали, даже причиняли боль".

"Кого ты нанял, чтобы это сделать?" Я спросил. "Кто подложил бомбу в мою сумку?"

Он криво улыбнулся мне. "Болонья похожа на любое другое место. Если у тебя есть деньги и ты знаешь нужных людей, ты можешь добиться чего угодно ".

"Что ж, похоже, ты действительно знаком с нужными людьми, Макс".

"Но то, что я хочу, чтобы ты знал — важная вещь – это то, что я просто хотел тебя напугать, просто громким шумом, по сути. По крайней мере, скажи мне, что ты в это веришь ".

"Я не знаю". Я снова направился к двери.

"Подожди, ты хотя бы позволишь мне объяснить? Тогда иди вперед и делай все, что считаешь правильным. Я не буду пытаться остановить тебя ".

Я отступил назад.

"Давай, Крис, что тут терять? Я не буду лгать тебе, я обещаю ".

"Хорошо, Макс". Но сначала я открыл дверь. Я видел слишком много фильмов, прочитал слишком много книг, где кто-то противостоит злодею, объявляет, что направляется в полицию, а затем болтается поблизости, чтобы поболтать, с неизменно печальными результатами. Я не мог представить, чтобы Макс причинил мне какой-либо вред в том состоянии, в котором он был, но я не хотел рисковать.

"Присядь, пожалуйста?" - сказал он. "Я не хочу на тебя наговаривать".

Я сидел в добрых шести футах от него. "Продолжай".

Это была бессвязная, слезливая, самооправдывающаяся история, которая заняла почти полчаса. По его словам, его трудности начались, когда у его жены развился рак яичников. Накопились счета, сначала за неудачное медицинское лечение, затем за невероятно дорогие альтернативные методы лечения. Через год у него был долг в 150 000 долларов. Его бизнес был на грани краха, кредиторы уже ссорились из-за выручки. И потребовалось больше денег на новый курс озонотерапии и иммуностимуляторы в Венесуэле.

Затем посреди ночи раздался спасительный звонок Амедео Ди Веккьо. Там были похитители произведений искусства! Кто знал, кто может стать их следующей жертвой? Как я и предполагал, Макс ухватился за неожиданный шанс, сбежав с Рубенсом Клары и убив — случайно убив, по его словам, — старого сторожа, который застал его с поличным. Девять дней спустя, когда он все еще пытался найти получателя для картины, Джулия умерла. Его непреодолимая потребность в деньгах уменьшилась. Картина была помещена в банковское хранилище в Генуе, пока он думал, что с ней делать.

У Макса была проблема. Не полиция, а мафия. Они сочли совсем не забавным, что кто-то вмешался в их тщательно выполненные ограбления, чтобы совершить собственное неуклюжее и дилетантское ограбление. Им не нравилось, когда их эксплуатировали, и они давали понять, что тот, кто несет за это ответственность, наверняка может ожидать от них слова или двух упреков. Когда они нашли его.

Итак, Макс больше года нервно хранил свой секрет, а затем представилась другая возможность, выход. Уго Скоччимарро, возвращаясь на Сицилию из Милана, попросил Макса проследить за отправкой его коллекции в его новый дом. Среди картин была одна, которую сам Уго никогда не видел: Иоахим Уйтеваэль, которую Клара Гоцци купила для него в Лондоне и которая сейчас находится в Пинакотеке на проверке подлинности. Максу, как агенту Уго, не составило труда забрать картину в музее для передачи миланским грузоотправителям.

Но он сделал это, остановившись на два дня в своей мастерской, где вырезал лицевую сторону картины из панели. Отпиленная задняя часть была заменена копией, выступающие края были скрыты толстым слоем поддельной ca ñамограсс, и деталь была переделана. Если бы были отличия от оригинала, а они, несомненно, были, Уго бы никогда не заметил. Как он мог? Он никогда не видел оригинала. Затем Uytewael'а был отправлен на Сицилию вместе с остальной коллекцией, в то время как талантливый Макс использовал саму старую панель в качестве основы для тщательно выкованного лютниста из Тербрюггена . Надпись "ван Эйк", которую он затем нарисовал поверх нее, добавила утонченности.

"Какое отношение все это имеет к Рубенсу?" Я спросил.

"Все". У меня сложилось впечатление, что он был разочарован во мне из-за того, что не видел этого сам. "Это был мой способ избавиться от этого проклятого Рубенса так, чтобы мафия не узнала, что я имею к этому какое-либо отношение. Я включил его в одну из поставок Сальваторелли для румян, вместе с поддельным Тербрюггеном ...

"Так Сальваторелли тоже был частью этого?"

Макс покачал головой. "У меня с ними много дел, я всегда рядом со складом. Ничего не стоило засунуть фотографии в одну из тех больших партий в Сиэтл. И я решил, что Сиэтл был достаточно далеко, чтобы мафия никогда не связала меня с ним, когда появится фотография ".

"Но они это сделали".

Его рука опустилась на колени. "Да".

"Я не понимаю этого, Макс. В чем был смысл? Вы никогда не пытались собрать деньги за Рубенса. Румяна подарили его музею ".

"Ах, это была самая красивая часть", - сказал он с видимой гордостью.

Он отказался от идеи получить деньги за Рубенса почти с самого начала. Продажа его нечестному получателю или передача его за страховое вознаграждение, даже через третью сторону, скорее всего, привела бы к нему мафию, о чем он не хотел думать.

Поэтому ему пришла в голову идея использовать его через румяна в качестве прически. Его появление на складе в Сиэтле привлекло бы много предварительного внимания средств массовой информации. Затем, когда награда была позже передана музею, их было бы еще больше, и любой сохраняющийся скептицизм по поводу мотивов и честности Блюшера исчез бы. Это было бы особенно полезно, если бы под вторым необъяснимым товаром в посылке был якобы "подлинный" Тербругген.

"И это история", - сказал Макс. "Я не буду вдаваться в грязные деловые подробности".

Ему не нужно было. Это была старая афера. Недавно ставший знаменитым, давно потерянный Тербрюгген теперь мог быть продан любознательному коллекционеру, который все слышал и читал о нем. Сделать несколько дополнительных копий картины (о чем Макс забыл упомянуть), а также продать их как оригинал, тоже не было чем-то новым. Хитрость заключалась в том, чтобы убедиться, что покупатели были: (а) наивны; (б) вне международного арт-мейнстрима; и (в) из далеко отстоящих друг от друга частей света — скажем, Омана, Южной Кореи и Уругвая.

Если бы Максу и Блашеру удалось продать все четыре экземпляра примерно по 400 000 долларов каждый, общая сумма составила бы 1 600 000 долларов, по сравнению с которыми пожертвование награды Рубенса было бы не более чем скромным вложением. Но, конечно, Румянец был слишком нетерпелив, слишком очевиден, слишком откровенно туп, Макс еще не знал об этом, но я подумала, что предоставлю кому-нибудь другому рассказать ему.

"И теперь, - сказал он задумчиво, - я получил то, что заслужил, Крис. Я калека на всю жизнь. У меня все еще долг в 100 000 долларов. У меня никогда не будет ни одного дня, свободного от боли. И самое ужасное из всего, Крис" - его голос дрожал, надломился; подразумевались чувства, слишком глубокие, чтобы их можно было выразить словами — "самое ужасное из всего, мне приходится жить со смертью Джампьетро ... и с тем, что я почти сделал с тобой".

Он опустил подбородок на грудь и монотонно заговорил. "Разве этого наказания недостаточно, Крис?"

Я вздохнул и встал.

Его голова поднялась. "Что ты собираешься делать?"

"Я собираюсь позвонить полковнику Антуоно", - сказал я.

Глава 21

Я бы тоже так поступил, но, когда я проходил через вестибюль отеля по пути в наш номер, один из мужчин в утреннем халате, стоявших за ним, ответил на телефонный звонок и подал мне знак поднятым указательным пальцем.

"Для вас, доктор . Он говорит "важный". Указательный палец описал элегантную дугу, направляя меня к домашнему телефону, где я мог ответить на звонок.

"Вы хотите вернуть картины?" это было поразительное приветствие. Слова были на итальянском, торопливые и неразборчивые, отчаянно наскакивающие друг на друга. Я подумал, что это тот "несколько взволнованный джентльмен", который пытался связаться со мной ранее.

Полагаю, я должен сказать, что я отреагировал с трепетом возбуждения и предвкушения, но, по правде говоря, я был раздражен. Я хотел подняться наверх и рассказать Энн о Максе. Я хотел позвонить Антуоно. Потом я захотел сесть на поезд и поехать на озеро Маджоре с Анной. Я не хотел говорить с каким-то бредящим итальянцем о каком-то безрассудном плане вернуть украденные картины.

"Какие картины?" Сказал я ворчливо. "Кто это?"

"Какие картины? Ты думаешь, я играю с тобой в игру? Ты проверяешь, как далеко ты можешь зайти? Говорю тебе, я уничтожу их!"

Его голос был тревожным. Казалось, он кричал, но заглушал звук тряпкой, закрывавшей мундштук. Результатом стало бесплотное карканье, прерывистое дыхание, тревожащее сочетание воинственности и трепета. Кожу на задней части моей шеи покалывало. Возможно ли было, что картины действительно были у него?

"Послушай, - сказал я, пытаясь звучать разумно, обнадеживающе, - если картины действительно у тебя, нет необходимости —"

"Заткнись. Покиньте отель. Быстро идите до угла улицы Виа Назарио, за фруктовым рынком. Подожди там. Сделай это немедленно. Повесьте трубку и выйдите на улицу ".

"Подожди, я не знаю, где это —"

"Выйди на улицу, затем налево, через один квартал. Другого шанса не будет, ты понимаешь?"

"Хорошо, дай мне пять минут. Я должен—"

"Ты думаешь, я сумасшедший? Нет. Никаких телефонных звонков твоим друзьям-карабинерам, никакого бегства наверх к твоей девушке. Я предупреждаю тебя—"

Он знал об Антуоно, об Энн. Это означало, что он знал меня. Он изменял свой голос. Это означало, что я знал его. Я порылся в кармане в поисках ручки и попытался привлечь внимание человека за столом. Если бы я мог нацарапать записку Энн—

"Остановись!" - зевнул голос у меня в ухе. "Я могу видеть тебя".

Я остановился как вкопанный. Я стоял в застекленном вестибюле у входа в вестибюль, отделенный от Виа Монтеграппа рядом из четырех дверей из прозрачного стекла. Через узкую улицу тянулся ряд трехэтажных зданий с магазинами на первом этаже и закрытыми ставнями окнами наверху. Я осмотрел верхние этажи, но ничего не смог увидеть. Он действительно наблюдал за мной? Комические аспекты ситуации, отмеченные до этого момента, исчезли. Одинокая дрожь пробежала по центру моей спины. У меня было неприятное чувство, что все вот-вот ускользнет от меня; уже ускользнуло от меня.

"О, да", - сказал он торжествующе, "это верно, я вижу. У меня есть бинокль. Положи свою ручку обратно в карман ". Когда я это сделала, он сказал: "Ну вот, так-то лучше", - и засмеялся, но в нем были хрупкие осколки паники. "С меня хватит", - сказал он мне. "Вот и все, все становится слишком сложным для меня. Предупреждаю тебя, я сожгу их!" Возможно, он притворялся, пытаясь заставить меня поверить, что он был на грани истерики. Если так, то он делал хорошую работу.

"Это слишком рискованно", - продолжал он лепетать. "Оно того не стоит. Если ты не хочешь этого делать, прекрасно, превосходно, к черту их. Я просто—'

"Ладно, успокойся. Но что ты имеешь в виду? Ты должен сказать мне —"

"Я ничего не должен тебе говорить! Я закончил с тобой спорить! Уходи сейчас, сию секунду, иначе все пропало. Я имею в виду то, что говорю. Фотографии на вашей совести!" И связь была прервана.

"Подожди!" Я сказал. "Ты здесь?" Я подергал телефонную трубку. "Алло?"

Я, конечно, тянул время, пытаясь выиграть время на размышления, но был только поток вопросов, беспорядочных и хаотичных. Картины действительно были у этого сумасшедшего? Что он хотел, чтобы я сделал? И почему я? И был ли это действительно кто-то, кого я знал? Кроче? Salvatorelli? Di Vecchio, even, or Benedetto Luca? Конечно, не Уго? Клара?

И, конечно, важный вопрос: был ли объект не реституцией, а чем-то другим? Макс однажды пытался убить меня. Была ли это еще одна попытка, прежде чем я добрался до Антуоно? Нет, невозможно. Я ушла от него всего десять минут назад; кроме того, откуда он мог знать, что я пойду в отель, а не в офис Антуоно? Значит, кто-то другой? Неужели я тоже попал в расстрельный список мафии? Если так, то какой лучший способ соблазнить меня, чем сказать, что возвращение — фактически продолжение существования — Беллини, Перуджино, Джорджоне, Корреджо ... все зависит от моего сотрудничества?

Но к тому времени, как я положил трубку, я принял решение уйти. Я вышел через двери и повернул налево, как было указано. Я хотел бы сказать, что я был смелым, но правда в том, что я не был никем. Я не делал сознательного выбора, я просто начал идти. Я не мог придумать, что еще можно сделать.

Mercato Ugo Bassi был огромным фермерским рынком под одной крышей. Прогулка по Виа Назарио привела меня в переулок в задней части улицы, где находился пункт доставки. Задняя часть итальянского фермерского рынка мало чем отличается от задней части американского, за исключением того, что сыры пахнут лучше или, по крайней мере, сочнее. Потные мужчины выгружали овощи из ветхих грузовиков; груды пустых ящиков; листья салата и испорченные фрукты на земле; повсюду лужи протухшей воды. День был пасмурный и душный, свежие запахи слегка отдавали гнилью.

Я стоял в центре переулка, где меня было легко разглядеть, и через несколько секунд маленькая синяя машина — не видел ли я ее где-нибудь раньше? — медленно пробралась сквозь грузовики и рабочих и остановилась передо мной, оставив двигатель включенным. Дверь распахнулась. Я вошел. Помню, что у меня была одна связная мысль: "Если меня убьют, как Энн когда-нибудь узнает, что со мной случилось?"

Как только я закрыл дверь, машина медленно поехала по Виа Монтеграппа, покачиваясь на неровных булыжниках переулка. Я узнала водителя в тот момент, когда посмотрела на него: Пьетро, головорез, похожий на гориллу, который разбил Максу лицо и с такой легкостью вышвырнул меня на улицу, всего в квартале от того места, где мы были сейчас. Почему-то я не был удивлен. И теперь я узнал машину. В последний раз, когда я видел это, меня тоже подбросило; только тогда я был снаружи, болезненно переваливаясь через вершину.

Когда мы остановились на Виа дель Индипенденца, Пьетро повернулся, чтобы изучить меня. Это был первый раз, когда я смог его хорошенько рассмотреть • бритая, компактная голова на мускулистой цилиндрической шее, тусклые, сонные глаза на бесстрастном лице с огромной, отвисшей челюстью. Фред Флинстоун без волос. Массивные руки выпирали из-под синей кожаной куртки, как сосиски, готовые лопнуть. Сквозь расстегнутую спереди куртку я мог видеть ремень наплечной кобуры. Я ответила на его взгляд так уверенно, как только могла, борясь с импульсом распахнуть дверь и убежать. Когда мы выехали на главную улицу, он что-то проворчал .

"Что?" Нервно сказал я. "Я тебя не расслышал".

Он снова посмотрел на меня. Тяжелые веки медленно опустились, затем поднялись. У него были длинные, густые ресницы. "Чао", - сказал он.

"Ох. Ciao ."

Я откинулся назад немного легче. Приятно знать, что не было никаких обид.

Глава 22

В конце Виа дель Индипенденца он обогнул Пьяцца Медалья д'Оро и въехал на парковку железнодорожного вокзала. Было 11:00 утра, Вокруг было много людей, которые успокаивали. Он указал на телефон-автомат. "Иди туда и жди звонка".

Я подошел к телефону, очень успокоенный. Если бы они планировали меня убить, я бы сейчас мчался по нехоженой проселочной дороге, а не гулял без сопровождения по общественному месту. Избавившись от этого всепоглощающего беспокойства, я начал волноваться. Возможно ли было, что картины действительно собирались вернуть? Что я собираюсь стать инструментом? Были всевозможные причины, по которым восстановление проводилось таким своеобразным образом. Возможно, человек с картинами надеялся получить вознаграждение страховой компании, но боялся иметь дело напрямую с компанией или полицией. Я был бы идеальным посредником: не вовлеченным, знающим—

Зазвонил телефон. Я схватил его.

"Норгрен?" Тот же голос, что и раньше.

"Да".

"Послушай. На картины нашелся покупатель. Но он настаивает, чтобы эксперт подтвердил, что они такие, какими мы их называем. Он хотел пригласить своего собственного консультанта, чтобы сделать это, но ему сказали "нет "."

"Почему?" Я спросил, чтобы замедлить его, как и все остальное. Его было трудно понять, и мне нужно было время, чтобы обдумать то, что он говорил. И хотя его голос все еще звучал приглушенно, я начала слышать что-то знакомое в интонации. Если бы я мог заставить его продолжать говорить . . .

"Почему?" он повторил. "Потому что я не доверяю ему и я не доверяю его эксперту, ясно? Ему сказали, что будет предоставлен надежный эксперт, уважаемый музейный куратор ".

"И это я?"

"Это ты".

"Он знает, что это я?"

"Когда ты доберешься туда, он узнает".

"И он согласился?"

"Больше никаких вопросов", - раздраженно сказал он. "Какая разница для тебя? Теперь ты будешь взят —"

"Почему я должен это делать?" Я потребовал. "Ты действительно думаешь, что я собираюсь помочь тебе избавиться от этих картин?"

Я не был особенно храбрым. Территория вокруг входа на станцию была заполнена людьми. Пьетро был в тридцати футах от меня, наблюдая за мной без интереса, безмятежный и сонный на вид, что-то жуя (свою жвачку?). Все, что мне нужно было сделать, если я хотел сбежать, это нырнуть на станцию.

"Ты сказал мне, что я могу помочь вернуть те картины", - сказал я. "Ты не сказал —"

"И поэтому ты можешь. После того, как вы подтвердите их подлинность и уйдете, вы можете сообщить своим друзьям-карабинерам о личности покупателя. Таким образом, - сказал он почти приветливо, - преступный получатель будет задержан, картины вернутся их законным владельцам, и вы получите благодарность итальянской нации".

И ты получишь свои пятьсот миллионов лир или сколько там у тебя, подумал я. "Как я должен узнать личность покупателя?" Я спросил его. "Я не думаю, что он собирается представиться".

"Ты узнаешь, не волнуйся".

"Почему ты делаешь это с ним?"

"Я же сказал тебе, я ему не доверяю, он мне не нравится. Какое мне дело— - он резко замолчал. "Хватит вопросов. Времени больше нет. Возвращайся к автомобилю".

"Послушай, мне нужно время, чтобы подготовиться к этому", - сказал я блестяще. "Это должно подождать до завтра. Я не могу просто зайти и подтвердить подлинность этих вещей без подготовки. Мне нужно—"

"Тебе ничего не нужно! Сейчас или никогда, ты понимаешь?" Уровень его возбуждения снова взлетел. "Мне жаль, что я вообще ввязался в это. Оно того не стоит — одна проблема за другой ... "

Я знал, кто это был. Было произнесено слишком много знакомых фраз в этой знакомой, измотанной манере. Бруно Сальваторелли. Я снова взглянул на шумный, манящий вход и на крупного рогатого скота Пьетро, который жевал, уставившись куда-то вдаль. Что, если бы я сейчас рванул на станцию? Я мог бы с легкостью уйти и рассказать Антуоно все, что я знал.

Но что я знал? Антуоно уже подозревал Сальваторелли. И я все еще не знал, где были фотографии. Мы бы ни к чему не пришли, и Сальваторелли нашел бы какой-нибудь другой способ избавиться от картин, возможно, навсегда.

"... если ты не хочешь этого делать, - разглагольствовал он, - просто скажи так, ты меня понимаешь? Я брошу эти чертовы штуки в "Рено" и покончу с ними!"

В этом я сомневался, но я не мог рисковать. "Хорошо, я сделаю это", - сказал я. "Но сначала я должен знать —"

"Ты должен знать дерьмо", - сказал он и повесил трубку.

Пьетро проехал несколько кварталов за станцией в район невзрачных многоквартирных домов. С невыразительными фасадами из необработанного бетона они могли быть построены десять лет назад или десять недель назад. Первые этажи были в основном заняты мелким производством светильников - электрических выключателей, картонных контейнеров - или разного рода оптовыми торговцами. Все очень функционально и банально. Трудно было поверить, что мы находились в пяти минутах ходьбы от украшенных колоннадами ренессансных улиц центра города.

Мы припарковались перед десяти- или двенадцатиэтажным зданием, которое выглядело как любое другое здание в квартале, и вошли в мраморный вестибюль, лишенный украшений или мебели. Я отложил адрес в памяти: Via dell'Abbate 18. Мы поднялись на лифте на седьмой этаж и прошли до конца затхлого коридора, которым в последнее время почти не пользовались; за ним, конечно, особо не ухаживали. Пьетро постучал в дверь без номера.

"Кто там?" - позвал кто-то с другой стороны.

"Пьетро" был невнятный ответ.

Что, никакого тайного стука, никакого зашифрованного приветствия? Что это был за способ провести крупное ограбление?

Дверь была открыта, сначала на щелочку, а затем полностью. За ним — неудивительно — стоял Этторе, покрытый шрамами, крепкий партнер Пьетро с откушенным ухом и расплющенным носом. В отличие от своего более покладистого партнера, Этторе, очевидно, не простил меня за то, что я доставил ему неудобства на прошлой неделе. Не было никакого дружелюбного "Чао", только злобное прищуривание его глаз и повелительный взмах головы, приглашающий меня войти.

В тот момент, когда я оказался внутри, волосы у меня на затылке встали дыбом. Картины были здесь, все в порядке; я чувствовал едкий, кожаный запах старой краски и древнего холста. Но все, что я мог видеть, кроме нескольких разбросанных, замусоренных предметов офисной мебели, был нервный, похожий на жука мужчина с галстуком-бабочкой в горошек, который стоял у единственного грязного окна и наблюдал за нами.

И снова без чувства удивления я увидел, что это был Филиппо Кроче. Если уж на то пошло, я почувствовал себя немного разочарованным. "Это покупатель?" Я спросил.

"Давайте приступим к работе", - сказал Этторе. "Давайте, доктор, зарабатывайте свои деньги. Чем раньше мы начнем, тем скорее закончим ".

Он предполагает, что я одна из них, поняла я. Они думают, что мне за это платят. Сальваторелли не сказал им, что происходит.

Кроче потребовалось несколько секунд, чтобы узнать меня. "Ты их эксперт?" спросил он, приближаясь. "Вы собираетесь подтвердить их подлинность?" В его тоне было отчасти недоверие, отчасти ликование.

Чему он был так рад? "Почему бы и нет?" Я ответил грубо. "Ты не доверяешь моему суждению?" Я не видел причин разубеждать кого-либо там в том, что я был одним из толпы; просто еще один мошенник. И теперь я понял, почему Кроче, как покупатель, согласился встретиться с неизвестной третьей стороной вроде меня и быть увиденным ею. Ему сказали, что я "их" эксперт, купленный, продажный консультант.

"Нет, нет, я доверяю этому безоговорочно", - сказал Кроче. "Просто я довольно удивлен. Восхищен, на самом деле. Я надеюсь, что это первый из многих —"

"Давай покончим с этим", - прорычал Этторе. "Они вон там".

Я подошла к пыльному столу, на который он указал, и невольно выдохнула. То, что я принял за неопрятную кучу мусора — свернутые старые чертежи или механические рисунки, - оказалось неопрятной кучей свернутых старых мастеров стоимостью примерно 100 000 000 долларов. Не то, чтобы Кроче платил что-то близкое к этому. Там также были две раскрашенные панели, каждая размером примерно два на полтора фута.

Я сразу узнал панели. Две мадонны на троне, одна работы фра Филиппо Липпи, которая была взята из коллекции Клары, а другая работы Джованни Беллини из Пинакотеки. На них было приятно смотреть, их подлинность буквально бросалась в глаза. Тем не менее, я подумал, что небольшой театр не повредит. Я осторожно взял их, посмотрел на них с расстояния в пару дюймов, перевернул, что-то пробормотал и аккуратно положил обратно на стол.

"Ну?" - спросил я. - Спросил Кроче.

"Они настоящие".

"Ах!" - воскликнул он. "Я понял это в ту минуту, когда увидел их".

Он бочком подошел ко мне, что-то бормоча. "Я увидел их и понял. У меня была вера, у меня была убежденность. По сути, человек оценивает от души, исходя из врожденного, духовного восприятия, которое любитель искусства смиренно привносит в произведение искусства, неподвластное времени. Вы не согласны, dottore?"

Я подумал, не так ли он оценивал своих комических абстракционистов, "Возможно", - сказал я. "Но тогда для чего я тебе нужен?"

"Вера, - сказал он, - имеет свои пределы. Это деловой вопрос ".

"Давай, пойдем, пойдем", - сказал Этторе. "Мы торопимся". Он указал на свернутые картины. "Продолжай в том же духе".

"Это, э-э, будет невозможно", - сказал я.

Кроче выглядел потрясенным. "Невозможно?"

"А?" Сказал Пьетро.

Избитое лицо Этторе посуровело так, что заставило меня отступить на шаг. "В чем проблема?" он спросил.

Проблема заключалась в состоянии холстов. Судя по их виду, они были свернуты два года назад и с тех пор ни разу не разворачивались. Вероятно, до сегодняшнего дня они были связаны бечевкой или резинками. Скатывание было сделано с осторожностью, слава Богу, но независимо от того, насколько вы осторожны, вы не можете взять толстый, жесткий кусок ткани, который веками лежал ровно, и свернуть его в цилиндр, не причинив вреда. Холст прогибается, а старая краска и лак, хрупкие, как слой лака для ногтей, трескаются и отслаиваются. Если вы затем попытаетесь развернуть его два года спустя без надлежащей подготовки, вы чрезвычайно умножите разрушения.

Добавьте это к увечьям, нанесенным, когда их вырезали из рам — все, что выступало за край рамы, обязательно было срезано насквозь, — и в результате двадцать один незаменимый шедевр был серьезно поврежден. Конечно, их всегда можно было отремонтировать с использованием современных технологий и материалов, имитирующих старые, но эта волшебная, не поддающаяся описанию красота — то, что в первую очередь сделало их шедеврами, — была недоступна формулам и рецептам двадцатого века.

"Я не могу их развернуть", - сказал я и кратко объяснил.

Лисья мордочка Кроче исказилась от подозрения. "Я не плачу за то, чего не видел".

Этторе пожал плечами. "Пожалуйста, разверните их". Он потянулся за ближайшим.

Я схватила его за руку. Он посмотрел вниз на него, затем на меня. "Не делайте этого, доктор".

Я отпускаю. Я был уверен, что ему не понадобится много поводов, чтобы продолжить с того места, где он остановился на Виа Уго Басси. Вопрос восстановления чести, я предположил. Он был на тротуаре, когда появился Пьетро и вышвырнул меня на улицу.

"Ты развернешь их, - сказал я, - и они треснут в тысяче мест. Они ни для кого ничего не будут стоить ".

Они трое посмотрели друг на друга, уже не так уверенные, что я был одним из мальчиков.

"Я не буду платить за то, что повреждено", - сказал Кроче. Он нервно пригладил свои блестящие волосы, вытер руки и потрогал край одного из брезентовых цилиндров, изящно загибая небольшой уголок. Он был жестким, как высушенная кожа.

Он прикусил губу. "Он прав", - сказал он. "Но вы должны понимать, что я не могу принять их без аутентификации. Мои инструкции ясны ".

Мы были в тупике. О том, чтобы развернуть их, не могло быть и речи — я бы отбился от Этторе и Пьетро, чтобы предотвратить это, — но я не хотел, чтобы сделка сорвалась, потому что это означало бы, что картины могут вернуться в подполье на годы, возможно, даже в реку, как угрожал Сальваторелли. Я не мог придумать, что делать. Мы все неуверенно смотрели друг на друга. Как ни странно, именно Пьетро, ненадолго выйдя из оцепенения, разрешил эту проблему.

"Ну, разве ты не можешь сказать, не разворачивая их?" - спросил он. Он взял один в свою большую ладонь — я вздрогнула, но он был нежен — и поднес его к глазу, как телескоп. "Ты можешь немного заглянуть внутрь", - с надеждой сообщил он и протянул его мне. "Может быть, с фонариком?"

"О, ну, да, конечно", - быстро сказала я, беря его. "Все, что я сказал, это то, что я бы не стал их разворачивать. Я никогда не говорил, что не могу сказать, были ли они подлинными или нет ". По крайней мере, я надеялся, что нет. Никто мне не возразил, так что, полагаю, я и не возражал. "Но синьор Кроче сказал, что должен увидеть их сам, что он не может поверить мне на слово".

Теперь, как и надеялись, Пьетро и Этторе обратили свои убеждающие взгляды в сторону Кроче. Он прочистил горло, потер виски, поправил галстук-бабочку. "Мне придется поговорить об этом с моим клиентом".

Этторе указал большим пальцем на телефон, стоящий в углу, на пыльном полу. "Позвони ему".

"Нет, нет, это невозможно. Я увижу его завтра".

Этторе покачал головой. "Сделки нет. Мы либо делаем это сейчас, либо не делаем вообще. Вы не доверяете великому доктору?"

"Ах, ты можешь доверять ему", - успокаивающе сказал Пьетро. "Давай".

Стороны снова сместились. Теперь Этторе, Пьетро и я были против нерешительного Кроче.

"Хорошо", - сказал он наконец. "Я в вашей власти, доктор" .

Таким он и был; больше, чем он знал. "Не волнуйся, - сказал я ему, - я не введу тебя в заблуждение".

Я был немного встревожен — но лишь немного — моей ранее не подозреваемой способностью к двуличию. Тони Уайтхед, я уверен, был бы поражен. И, вероятно, в восторге. Не давая Кроче времени передумать, я приступил к работе. Я не помню точно, как я пережил следующие тридцать минут, но это было виртуозное выступление. Я переходил от одного свернутого холста к другому, пристально вглядываясь в них (без фонарика, не меньше), направляя их в сторону окна и поминутно поворачивая — на градус в эту сторону, на два градуса в ту — как большие калейдоскопы. После пары одобрительных перешептываний я бы сделал свое заявление.

"Ага, Корреджо, без сомнения; мягкий, живописный, почти антилинейный стиль, сочные телесные тона. . . И это, это с его ледяной элегантностью линий может быть ничем иным, как Бронзино. . . . А это? Дай мне посмотреть — Ах! Тинторетто, никаких вопросов по этому поводу. Виртуозное использование поворота, отступающие диагонали ... "

Конечно, это было чистое лицедейство. Я ничего не мог разглядеть. Но, к счастью для меня, у них был список картин, на которые можно было ссылаться, и мне каким-то образом удалось привести его в действие. В некотором смысле я не лгал, потому что был уверен, что они подлинные, даже если мне не довелось узнать несколько тривиальных деталей, таких как, что есть что. Я знал это по их запаху, по их ощущениям, по их состоянию, по сотне маленьких подсказок. Может быть, даже посредством небольшого врожденного духовного восприятия.

"Хорошо", - сказал Этторе в тот момент, когда Кроче нерешительно кивнул, соглашаясь с последним. "Где деньги?"

"Я отвезу тебя туда", - сказал Кроче, проводя языком по губам. Его выпуклые глаза заблестели. Он выглядел чрезвычайно хитрым. Больше, чем обычно.

"Это не было договоренностью", - сказал Этторе. Его лицо напряглось, потемнело, как будто над ним с лязгом опустился затвор.

"Конечно, так оно и было. Ты сейчас пытаешься все изменить ". Голос Кроче становился все громче. "Что ты—"

"Деньги должны были быть оставлены в двух пакетах, завернутых в бумагу. Где-то поблизости."

"Это, это всего в пятнадцати минутах езды отсюда. Пойдем, я отведу тебя".

"Нет, ты расскажешь нам", - каменно сказал Этторе.

"Но—" Лоб Кроче блестел от пота. Он посмотрел на всех нас троих, но помощь не шла ниоткуда. "Тогда ладно", - сказал он. "Это в Джардини Маргерита, рядом с теннисными кортами. Прямо к востоку от них, в кустарнике, рядом с каменной стеной, есть бетонный пьедестал, что-то вроде вентиляционного отверстия с металлическими решетками по бокам. Гриль на восточной стороне, подальше от кортов, ближе к стене, он отрывается. Пакеты внутри, приклеены скотчем к обратной стороне. Хорошо, ты удовлетворен? Теперь, если тебе все равно, я заберу это и уйду ".

Он сказал это так, как будто не думал, что это сойдет ему с рук, и это не так.

Этторе проигнорировал его. "Пьетро, я съезжу туда и посмотрю, все ли в порядке".

"Уверяю вас–" - сказал Кроче.

"Если все в порядке, я позвоню, и ты сможешь отдать ему картины. Затем возвращайтесь туда, откуда мы начали. Ты понимаешь?"

Пьетро нахмурился, пока переваривал это. "Что, если ты не найдешь это?"

"Он найдет это, он найдет это", - блеял Кроче.

"Ну, я думаю, мне пора", - вставляю я. "Я сделал то, за чем пришел". Кроче лгал, и я не хотел быть там, когда они узнают. Я хотел убраться оттуда ко всем чертям и позвонить в Антуоно.

Мне это тоже не сошло с рук. "Ты тоже остаешься", - сказал Этторе.

"Для чего? Я сделал то, за что мне заплатили. Я—"

"Если я не позвоню через полчаса, - сказал Этторе Пьетро, - забирай картины и убирайся отсюда".

"Теперь вам лучше выслушать меня —" - начал Кроче.

"А как насчет этих двоих?" Спросил Пьетро.

"Возьми их с собой. Если они не хотят уходить, выбей из них все дерьмо. Если они доставляют вам слишком много хлопот, просто пристрелите их и оставьте в покое ".

Пьетро кивнул и похлопал себя по куртке, над кобурой.

Этот обмен репликами фактически заставил Кроче замолчать. Я тоже не производил много шума. Но через несколько минут после ухода Этторе я запросил у Кроче немного больше информации.

"Кто ваш покупатель?" Я спросил небрежно.

Он нахмурился, глядя на меня. Его глаза наполнились обидой. Ни один слой общества не обходится без своего этического кодекса.

"Заткнись", - сказал Пьетро. Его голос звучал раздраженно. "Я не хочу больше никаких разговоров. Садись."

Мы сидели. То же самое сделал Пьетро, сначала многозначительно расстегнув молнию на своей куртке спереди. Начался дождь. Долгое время единственными звуками были плеск воды об окно, шум уличного движения и случайный вой реактивного двигателя.

Пьетро часто поглядывал на часы. После девятого или десятого раза он сказал: "Еще десять минут".

"Не волнуйся, - сказал Кроче с неубедительным смешком, - он позвонит. Это отверстие не так-то просто найти ".

Пятнадцать минут спустя Пьетро, чувствующий себя все более неловко, в последний раз посмотрел на часы, пожевал губу и принял решение. Он встал, толкнул ногой по полу большой кожаный чемодан и указал на Кроче. "Ты".

"Я?"

"Положи эти деревянные туда". Чем больше он нервничал, тем больше скатывался в своего рода замедленную съемку.

"Эти?" Сказал Кроче. "Панели?" - спросил я.

Тяжелые веки Пьетро опустились. Крупные мышцы на его тяжелой челюсти задвигались. Он сделал тяжелый шаг вперед.

"Хорошо", - поспешно сказал Кроче. "Очень хорошо. Сначала их нужно будет завернуть. Я могу—"

"Никакой упаковки", - сказал Пьетро. "Просто вставь их".

"Но он прав", - сказал я. "Вы не можете просто бросить их в чемодан без защиты. Они будут—"

Появился пистолет: короткий, никелированный, похожий на игрушку в большой руке. Он махнул мне, чтобы я замолчал, затем направил на Кроче. "Делай, что я говорю".

"Конечно, немедленно". Кроче опустился на колени, открыл чемодан и положил в него двух мадонн рядышком, обращаясь с ними с большим почтением, чем я себе представлял, на что он способен.

Он поднял взгляд со своих колен. "По крайней мере, позволь мне—"

"Теперь ты", - сказал Пьетро. Маленький блестящий пистолет дернулся в мою сторону, показывая, с каким вами он разговаривал. "Положи остальных тоже туда, быстро".

Я не видел особого места для споров. Я поднял первый свернутый цилиндр, поместил его в чемодан так осторожно, как только мог, и потянулся за следующим.

Это было слишком методично для него. "Давай, давай, просто брось эти чертовы штуки".

"Смотри—" - сказал я.

Пьетро снова жестом призвал к тишине, затем замер неподвижно, склонив голову набок, сонные глаза внезапно насторожились. Он внимательно слушал. Все, что я мог слышать, был дождь. Он подобрался к окну, прислонившись спиной к стене, и осмотрел улицу, прикрывая свое тело за наличником. Это напомнило мне о сотне старых фильмов. Это была сцена как раз перед тем, как последний шквал пуль от копов убил всех плохих парней. Или, может быть, это были индейцы, стрелки и владельцы ранчо.

Пьетро снова повернулся к нам. "Вот и все. Мы отправляемся прямо сейчас. Ты, закрой чемодан и забери его", - сказал он Кроче. "Ты"— снова я— "хватай остальных и пошли".

"Что ты имеешь в виду, схватить их?"

"Просто собери их. Поторопись".

"Забрать их?" - Повторил я эхом. "Ты имеешь в виду просто—просто—"

Левой рукой Пьетро потянулся к боковой части ствола пистолета. Раздался щелчок, который я узнал (снова те старые фильмы), как снимаемый предохранитель. Я сглотнула, наклонилась к столу и так осторожно, как только могла, собрала их в охапку, все двадцать два этих драгоценных, незаменимых шедевра, как множество старых оконных штор, которые нужно отнести на свалку.

"Теперь, - сказал Пьетро, - за дверь".

Но в этот момент дверь, примерно в четырех футах справа от Пьетро, вылетела из стены с таким грохотом, что задребезжали стекла. Еще до того, как он упал на пол, в комнату ворвался поток людей в тяжелых жилетах и синей полицейской форме, выкрикивающих непонятные приказы и размахивающих пистолетами и винтовками. Кроче был сметен с дороги. Пьетро все еще моргал от удивления, ожидая, когда нервные импульсы, подобные нервам бронтозавра, достигнут его мозга и скажут ему, что происходит, когда пистолет был ловко выхвачен у него из руки. Двое дюжих полицейских грубо развернули его и прижали лицом к стене. Внутрь ввалилось еще больше людей; там были коричневые мундиры карабинеров наряду с синими. В комнате царили пыль и столпотворение.

Я не мог в это поверить. Я испытал такое облегчение, что захотел подбодрить. Думаю, я действительно обрадовался. Я знаю, что я смеялся. "Ты отлично выбрал время!" Я прокричал, перекрывая шум ракетки. "Мы—"

"Альт!" - закричали несколько из них. "Zitti !" Мне не нужно было объяснять, что это равносильно итальянскому эквиваленту "Заморозить!" В то же время три пистолета — тяжелое, зловещее черное оружие, совсем не похожее на блестящую крошечную игрушку Пьетро — были направлены на меня, целясь в переносицу. Всех их держали явно напряженные мужчины в классической позе стрелка: напряженно согнувшись, рука с пистолетом напряженно вытянута и поддерживается за запястье противоположной рукой. Все три оружия дрожали.

Я тоже. Мне потребовалось мгновение, чтобы обрести дар речи. "Джентльмены", - сказал я в своей самой мягкой манере и не пошевелив пальцем, - "Я... "

Я что? На самом деле я не направлялся к двери с украденными произведениями искусства на 100 000 000 долларов в руках? Это только так кажется? Я пожал плечами и закрыл рот. Все уладилось бы само собой. Худшее было позади.

Почти. Небольшая фигура приблизилась сбоку и уставилась на меня. Раздался многострадальный вздох.

"Разве ты не должен был быть в Америке?" - спросил Орел Ломбардии.

"Я могу объяснить", - сказал я, глядя прямо перед собой. "Действительно".

"Если вы поставите эти картины вон там, - тихо сказал он, - я сделаю все возможное, чтобы эти джентльмены вас не застрелили".

После его кивка и нескольких слов, произнесенных вполголоса, они опустили оружие — как мне показалось, довольно неохотно - и отвернулись. Антуоно, в своем черном костюме гробовщика, посмотрел на меня поверх своего лишенного плоти носа, когда я укладывал свернутые холсты обратно на стол.

"Полковник—"

"Тебя могли убить", - сказал он. "Хуже того, ты мог бы испортить всю операцию".

От меня не ускользнула его расстановка приоритетов в отношении возможных результатов. "Полковник—"

"Знаешь, - задумчиво сказал он, - если бы ты не появилась, шатаясь, посреди всего этого — с самыми лучшими намерениями, конечно, - я думаю, что испытал бы чувство разочарования ... незавершенности".

Он не терял времени, снова залезая мне под кожу. Я сердито посмотрела на него. "Я не должен был быть здесь, ты знаешь —"

"Действительно".

"Я рисковал своей жизнью ради этих картин. Если бы ты позволил мне, я мог бы помогать тебе все это время ".

"Без сомнения".

"Черт возьми, я говорил тебе дни назад, что Кроче был замешан, не так ли? Но нет, ты—"

Его внимание рассеялось. Он смотрел через мое плечо, медленная улыбка фактически осветила его светлые глаза. "Прекрасная работа, майор", - сказал он. "Год усилий — поздравляю!" Он потянулся ко мне, чтобы пожать руку. "Я полагаю, вы уже знакомы с доктором Норгреном?"

Я обернулся.

"Конечно, мы старые друзья", - сказал Филиппо Кроче.

Глава 23

Да, моя замечательная способность делать острые, как бритва, суждения о характере снова меня подвела. Одиозный Филиппо Кроче с явно порочащей репутацией на самом деле был Абеле Фосколо из Comando Caribinieri Tutela Patrimonio Artistico ; один из самых надежных тайных агентов Антуоно. Антуоно, в том, что я теперь признал одной из его маленьких шуток, практически описал его мне при нашей первой встрече, специально отросшие усы и все такое.

Почти год Фосколо-Кроче тщательно работал над тем, чтобы заслужить доверие к себе как к теневому дилеру, сначала создав подозрительную репутацию на Сицилии, чтобы предоставить "верительные грамоты", которые можно было проверить, когда он появится на сцене здесь. Антуоно и Фосколо быстро нацелились на Сальваторелли, но, как продолжал говорить мне Антуоно, ему были нужны картины, а не люди. Важно было вернуть снимки в целости и сохранности.

И вот, примерно в то время, когда я добрался до Болоньи, Фосколо начал применять свои маслянистые чары к Бруно (Паоло только что был убит). Две картины Pittura Metafisica, "обнаруженные" на складе в Траспорти Сальваторелли, конечно (оглядываясь назад, "конечно"), были подброшены полицией. Сальвоторелли действительно ничего о них не знал. Налет был организован, чтобы дать ему убедительное доказательство того, что Фосколо действительно был тем мошенником, которым казался, и что у него были связи в мире искусства. Что более важно, он был показан как "заслуживающий доверия преступник" — фраза принадлежала Антуоно, произнесенная с невозмутимым лицом. Он имел в виду, что, поскольку арестов произведено не было, "Кроче" продемонстрировал свою надежность в сохранении имен при себе, когда это требовалось.

В некотором смысле, все это было объяснено мне несколько дней назад самим Антуоно, когда мы возвращались в город из Траспорти Сальваторелли. Он забыл упомянуть лишь пару незначительных деталей: это был факт, а не предположение, и Кроче случайно работал на него .

И все это время я думал, что у него не так уж много чувства юмора.

"Вы должны понимать, dottore, - сказал он теперь, перегнувшись через стол и сцепив руки, - что я не мог посвятить вас в наши планы. Я должен был ввести вас в заблуждение совсем немного. Я надеюсь, ты примешь мои извинения ".

Мы были во Дворце Аккурсио, не в импровизированном кабинете Антуоно, а в большой, красивой комнате наверху, которую он реквизировал, с толстым красным ковром от стены до стены, обоями с красным рисунком и массивной старой мебелью. Я делал заявления и подписывал показания в той или иной части палаццо в течение последних трех часов, за исключением двадцатиминутного перерыва, на котором я настоял, чтобы позвонить Энн и рассказать ей, что со мной случилось.

"Я начала задаваться вопросом", - сухо сказала она, когда я подошла к ней. "Ты слышал эти истории. "Да, ну, когда я видел его в последний раз, он сказал, что спускался на угол за сигаретами. Это было в далеком 54-м, конечно. " . . . "

Но я услышал хриплую дрожь в ее голосе, и это согрело меня. И вот в течение последнего часа я грелся в тепле иного рода, которого не испытывал раньше: свободно отдаваемая благодарность расслабленного и экспансивного Орла Ломбардии. Антуоно был откровенно впечатлен информацией, которую я предоставил о Максе и Блашере. Он немедленно организовал арест Макса за убийство и покушение на убийство, и с тех пор он был — ну, дружелюбен. И если я не ослышалась, он действительно принес извинения минуту назад.

"Я принимаю это, - сказал я, - но ты ввел меня в заблуждение больше, чем просто немного. Вы также сказали мне, что Сальваторелли не был подозреваемым."

Он кивнул. "Мы были очень близки к переезду, как вы теперь знаете. Твой ... исследования угрожали хрупкому балансу, которого мы достигли. Я хотел, чтобы ты не мешал нам ". Он улыбнулся, довольный собой. "Я полагаю, это американское выражение".

"Что ж, - признал я, - Сальваторелли одурачил меня в одиночку, даже без твоей помощи. Я думал, он просто еще один измученный бизнесмен ". Я откупорил одну из маленьких зеленых бутылочек с минеральной водой, которые принес помощник, и налил ее в стакан. "И что ты знаешь, он связан с сицилийской мафией". Я жадно допил воду, свою третью бутылку.

Антуоно улыбнулся. "Ну, я бы так не сказал. Миланская мафия, да, но это все. Я сомневаюсь, что сицилийская мафия принимала в этом какое-либо непосредственное участие ".

Я поставила стакан и уставилась на него. "Но ты сказал мне ... дважды ты сказал мне ... нет, три раза, ты сказал, что сицилийская мафия была —" Смеясь, я откинулась на спинку стула. "Ты только что выдумал это, верно? Также, чтобы я не путался у тебя под ногами".

"Боюсь, что да, доктор. Это было прискорбно, но необходимо ".

"Неудивительно, что они понятия не имели, кем, черт возьми, я был там, внизу".

"Они... ?" Брови Антуоно поползли вверх, но затем он передумал, вероятно, из-за усталости, и решил не продолжать, что меня вполне устраивало.

Кое-что еще пришло мне в голову. "И поэтому ты сказал мне, что не хочешь, чтобы я выуживал для тебя информацию —"

"Правильно".

"— даже несмотря на то, что вы уже сказали ФБР, что вам нужна помощь?"

Он кивнул. "К тому времени, когда вы прибыли в Болонью, мы больше не нуждались в помощи. Мы были уверены, что картины у Сальваторелли ".

Итак, то, что Тони рассказал мне о том, что Антуоно просил меня о помощи, было правдой, а это означало, что я должен извиниться перед Тони. Я поморщился. Я ненавижу, когда я должен извиняться перед Тони.

Я несколько натянуто потянулся, впервые осознав, насколько я был измотан и неряшлив. Я сильно вспотел тем утром, и мне нужно было принять душ. И я хотел быть с Энн. "Могу ли я сейчас уйти?"

"Да, но скажите клерку, где мы можем с вами связаться".

Я встал. Антуоно, наблюдавший за мной, откинув голову на спинку старого кресла с высокой спинкой, внезапно весело залаял.

"Я сказал что-то смешное?" Я спросил.

"Я думал обо всех твоих предупреждениях мне о печально известном Филиппо Кроче. В тот момент было трудно не рассмеяться, dottore . Что ты думаешь о нем сейчас? Фосколо хорош, не так ли?"

Я рассмеялся в ответ. "Я все еще не доверяю этому парню".

Мы были в поезде почти два часа. У Энн на коленях лежала раскрытая книга "Тайна" в мягкой обложке, а я листал скудное европейское издание Time . Мы оба больше дремали, чем читали.

Это был изнурительный день. К тому времени, как я вернулся в отель и принял душ, было уже больше четырех. Энн пришла в голову идея посмотреть, есть ли поезд, который доставит нас на озеро Маджоре этим вечером, вместо того, чтобы ждать до следующего утра. Был; экспресс Рим-Женева делал двухминутную остановку в Болонье в 17:04 вечера. Мы взяли такси до вокзала, остановились у продуктового магазина, купили нарезанную мортаделлу, булочки, фрукты и литр красного вина с откручивающейся крышкой. К тому времени, когда поезд миновал северные окраины Болоньи , мы с удовольствием объедались на своих местах, и с тех пор, одурманенные едой и вином, мы сонно наблюдали за проносящейся мимо сельской местностью.

Теперь мы были в темнеющей долине По к югу от Милана; равнинной местности, где выращивают рис, с большими прямоугольными участками затопленной земли, разделенными длинными рядами тополей и ив. Линии электропередач вдоль полотна рельсов увеличивались и падали. Мои веки начали опускаться. Журнал сложился у меня на груди.

"Крис?"

"Мм?"

"Это наше соглашение — вернуться к тому, где мы были, и просто позволить событиям идти своим чередом. Означает ли это, что мы не видим других людей, или нет?"

"Ложиться в постель с другими людьми, ты имеешь в виду?" Это было мое отвращение к двусмысленности, снова заявляющей о себе.

"Ну, да".

Я опустил журнал. "Что это? Ощущаю ли я необходимость складывать вещи в красивые маленькие черно-белые коробки?"

"Да ладно, я серьезно".

"Скажи мне, что ты чувствуешь по этому поводу", - сказал я, осторожно ступая.

Она посмотрела в окно. Мы проносились через единственный перекресток крошечной деревни. Слабо зазвенели колокольчики. "Я полагаю, нам не следует устанавливать никаких правил", - медленно произнесла она. "Мы взрослые. Мы будем за тысячи миль друг от друга. Если нам хочется встречаться с другими людьми, мы должны ".

"И если нам этого не хочется, мы не должны".

"Определенно".

"Ну, - сказал я, - не думаю, что мне этого хочется".

"Хорошо", - сказала она со вздохом, - "Я рада, что это улажено". Она засунула книгу в карман на спинке сиденья перед собой, откинула подлокотник кресла, который был между нами, и положила голову мне на плечо. "Я собираюсь посмотреть, смогу ли я еще немного поспать".

"Подожди", - сказал я, отталкивая ее. "А как насчет тебя?"

"Что обо мне? Ты хочешь сказать, что только потому, что ты взял на себя обязательство, ты думаешь, что я тоже обязан его взять? Это те отношения, которые ты представляешь у нас с тобой?"

"Чертовски верно".

"Крис, такого рода контролирующие отношения прекратились в шестидесятые. Ты манипулируешь."

"Чертовски верно. Ну?"

Она посмотрела на меня, наклонив голову, поджав губы, затем с силой притянула мою руку к себе, похлопала по моему плечу, как по подушке, и снова устроилась поудобнее.

"Что ж, тебе повезло", - сказала она, уткнувшись мне в грудь. "Так получилось, что я тоже не думаю, что мне этого хочется".

Об авторе

Аарон Элкинс - автор серии романов о Гидеоне Оливере, один из которых, "Старые кости", получил премию Эдгара Аллана По как лучший детектив года. Он живет недалеко от Сиэтла, штат Вашингтон, на полуострове Олимпик. "Мерцающий свет" - вторая книга из его серии из трех книг об арт-кураторе Крисе Норгрене.

Его веб-сайт является www.aaronelkins.com

____________________________________________________________

© Элкинс Аарон. Элкинс Аарон сборник

Origin: http://samlib.ru/a/aristah_w_s/elkinsaaron-2.shtml

Создан: 02/06/2023, изменен: 02/06/2023, 9727k

Роман: Детектив, Приключения